# Движение света в воде Секс и научная фантастика, написанная в Ист-Виллидж

Сэмюэл Р Делани

Движение света в воде

Секс и научная фантастика, написанная в Ист-Виллидж

Автор:

Сэмюэл Р. Делани


Итак, если нижеследующий рассказ не кажется достаточно интересным, чтобы привлечь всеобщее внимание, пусть моим мотивом будет какой-то предлог для его публикации. Я не настолько глупо тщеславен, чтобы ожидать от него бессмертия или литературной репутации. Если это доставит какое-либо удовлетворение моим многочисленным друзьям, по просьбе которых это было написано, или хотя бы в малейшей степени будет способствовать интересам человечества, цели, ради которых это было предпринято, будут полностью достигнуты, и каждое желание моего сердца удовлетворено. Поэтому пусть помнят, что, желая избежать порицания, я не стремлюсь к похвале.


— Интересное повествование о жизни Олауды Эквиано, написанное Им самим


Хвала Сэмюэлю Р. Делани за то, что он написал


“Я считаю Делани не только одним из самых важных авторов научной фантастики нынешнего поколения, но и увлекательным писателем в целом, который изобрел новый стиль ”.


— Умберто Эко


“Сэмюэл Р. Делани - самый интересный автор научной фантастики, пишущий на английском языке на сегодняшний день.”


— Книжное обозрение "Нью-Йорк Таймс"


Далгрен


“Шедевр Далгрена "Тайный город-книжный лабиринт", который почти тридцать лет поглощал изумленных читателей живьем. Его красота и сила, кажется, все еще растут ”.


— Джонатан Летем


“Блестящий тур силы ”.


— The News & Observer (Роли)


“В Joyceian Тур де форс романа, Dhalgren ... коль[с] больше прав, чем все остальное, опубликованное в этой стране в последние четверть века (исключая только люк с электроприводом, по Omensetter удачу и Набокова "Бледное пламя" ) на постоянное место в качестве одного из прочного памятников нашей национальной литературы”.


— Либертарианский обзор


Сериал Nev èr ÿon


“Критика культуры в ее самом образном и занимательном проявлении ”.


— Ежеквартальный черный обзор книг о Невериóна


“Рассказы о Нев èр ÿон - это постмодернистский меч и колдовство … Делани ниспровергает шаблонные элементы меча и магии и на их пустой шелухе создает самосознательные метафизические произведения о социальном и сексуальном поведении, игре языка и власти, и — прежде всего — о возможностях и ограничениях повествования. Чрезвычайно утонченная литература ... в высшей степени читаемая и великолепно занимательная ”.


— The Washington Post Книжный мир


“Это фантазия, бросающая вызов интеллекту ... семиотический меч и колдовство, очень высокий уровень литературной игры. Это как если бы Умберто Эко написал о Конане-варваре ”.


— USA Today


“Сериал ”Нев èр ÿон" является крупным и неклассифицируемым достижением в современной американской литературе ".


— Фредрик Р. Джеймсон


“Вместо того, чтобы излагать обычную, утомительную смесь невероятной магии и кровавого разгрома, Делани плетет замысловатую медитацию о природе свободы и рабства, о заманчивых различиях между любовью и похотью ... проза настолько отшлифована остроумием и интеллектом, что она прямо-таки сияет ”.


— Хроника Сан-Франциско по возвращении в Невилл


“Одно из самых продолжительных наших размышлений о сложных пересечениях сексуальности, расы и субъективности в современных культурах ”.


— Констанс Пенли


Звезды в моем кармане, как песчинки


“Первый настоящий шедевр Делани ”.


— The Washington Post


“Что делает звезды в моем кармане похожими на песчинки особенно сложным — и удовлетворяющим — так это то, что сложное общество, в котором вращаются персонажи, является единым ... которое содержит более 6000 обитаемых миров и удивительно богатое сочетание культур. Обитатели этих миров — как люди, так и инопланетяне — относятся друг к другу таким образом, что, какими бы странными они ни казались поначалу, в конечном итоге обнаруживаются такие узнаваемые эмоциональные точки опоры, как любовь, потеря и тоска ”.


— Книжное обозрение "Нью-Йорк Таймс"


“Сильной стороной Делани всегда было создание сложных, причудливых, но в высшей степени правдоподобных обществ будущего; эта книга может превзойти все, что он сделал в этом направлении ”.


— День новостей


Нова


“На момент написания этой книги [Сэмюэл Р. Делани] является лучшим писателем-фантастом в мире ”.


— Галактика научной фантастики


“Масштабное межзвездное приключение с быстрым действием; [это] архетипическая мистическая аллегория ... [это] современный миф, рассказанный на языке фантастики ... и многое другое ”.


— Журнал фэнтези и научной фантастики


“[Нова ] читается как Моби Дик в шоу со стробоскопическим освещением!”


— Время


Движение света в воде


“Очень трогательная, чрезвычайно увлекательная литературная биография от выдающегося писателя. Совершенно восхитительная искренность и яркая стилистическая точность; художник в молодости и запоминающаяся картина эпохи ”.


— Уильям Гибсон


“Абсолютно центральное место в любом рассмотрении чернокожей мужественности … Видение Делани необходимости тотальной социальной и политической трансформации является революционным ”.


— Хейзел Карби


“Проза о Движении света в воде часто отличается мерцающей красотой самого названия … Эта книга - бесценная история геев ”.


— Дюймы


Предложения: Введение


МОЙ ОТЕЦ болел почти год. Ему уже удалили одно легкое. Но по прошествии времени, проведенного дома — которое он провел в основном в постели, слушая программы эклектичной классической музыки (Соната Пендерецкого, Кодали для виолончели без сопровождения) на WBAI-FM, все из которых были для него новыми и очень нравились ему, или сидя в халате и пижаме, работая над несколькими упорядоченными и геометрическими картинами городских пейзажей, на которых не было людей (он всегда хотел рисовать), — он начал слабеть. Вскоре ему стало больно. Ближе к концу сентября была вызвана скорая помощь, чтобы отвезти его в больницу. Но санитары, которые прибыли, чтобы пристегнуть его к носилкам, там, в холле квартиры, в его темном халате и светлой пижаме, были слишком грубы, стянув ремни и пряжки с его тонких ног, которые к настоящему времени не могли полностью выпрямиться. После того, как он дважды попросил их ослабить их, он начал кричать: “Прекратите! Вы делаете мне больно! Прекратите !” Сжав губы, моя мать стояла, взволнованная, смущенная и обеспокоенная одновременно, совершенно неподвижно.


Мой отец заорал на двух молодых людей в белых куртках, одного чернокожего, другого белого: “Убирайтесь!”


Час спустя мы с моим взрослым двоюродным братом (называемым братом) помогли ему спуститься по коридору, подняться на лифте, выйти к машине и отвезли его в больницу. Каждая кочка на изрытых колеями улицах Гарлема заставляла его задыхаться или стонать. День был пронизан его страхом и изнеможением. Боль заставила его заплакать, когда в своем неуклюжем белом халате ему пришлось растянуться на черном холодном рентгеновском столе. Я держала его за руку. (“Я сейчас упаду. Я падаю ...! Обними меня. Я падаю ”. “Нет, это не так, папа. Я держу тебя. Ты в порядке”. “Я падаю ...!” Слезы катились по его костлявым щекам. “Слишком холодно.”) У него возникли трудности с мочеиспусканием в эмалированное судно, когда я сидел с ним в его больничной палате, и он тихонько шептал, имитируя падение воды, чтобы вызвать падение своей собственной.


Большую часть своей жизни, если бы это возникло, я бы сказал вам: “Мой отец умер от рака легких в 1958 году, когда мне было семнадцать”.


За этим предложением скрывается мое воспоминание о разговоре с моей старшей кузиной Барбарой, которая жила у нас. Она была врачом. Я сказал: “Думаю, ему потребуется ужасно много времени, чтобы выздороветь”.


Барбара осторожно поставила свою чашку на столик со стеклянной столешницей, под которым лежала плетеная подставка. “Он не поправится”, - сказала она. Затем, очень осторожно, она сказала: “Он умрет”.


Это, конечно, было правдой; и, конечно, я это знал.


Это было также самое доброе, что она могла сказать.


“Как долго это будет продолжаться?” Я спросил.


“Ты не можешь сказать наверняка”, - сказала она. “Две или три недели. Два или три месяца”.


Позже я спустился вниз, чтобы повидать мистера Джексона.


“Джесси дома?” Я спросил его жену.


“Конечно”. Энн была маленькой женщиной в очках и с тщательно уложенной прической. “Он сзади”. Она отошла от двери. “Просто заходи”.


Сидя в комнате, которая служила ему офисом, с книжными полками от пола до потолка и иллюстрациями в рамках из написанных им молодежных романов о чернокожих детях, выросших на Среднем Западе и смотрящих на нас со стен, я рассказала ему, что сказала Барбара. Джесси был мужчиной тикового цвета с короткими седыми волосами. Каким-то образом ему удавалось быть одинаково близким и со мной, и с моим отцом, что было невероятным достижением, поскольку мы с отцом так часто ссорились.


“Да”. Джесси аккуратно положил трубку на стол, напомнив Барбару с ее чашкой. “Вероятно, это правда”.


Он позволил мне посидеть там, не сказав больше ничего, пока он возился в своем кабинете, целых двадцать минут, прежде чем я вернулась в нашу квартиру наверху.


Ранним октябрьским днем, несколько тяжелых дней спустя, утром нас вызвали на осмотр, и в затемненной больничной палате я улыбнулся и сказал: “Как ты себя чувствуешь ...?” в то время как моя младшая сестра протянула руку через пластик кислородной палатки, освещенную светом торшера, чтобы сжать длинную руку моего отца со слегка скрюченными пальцами. Его лицо было вялым и небритым. “Да”, - хрипло сказал он, - “Я чувствую себя немного лучше …” После того, как я последовал за ней в холл, ее собственное лицо медленно раскраснелось, прежде чем она закрыла его руками, чтобы заплакать, в то время как несколько моих тетушек стояли в коридоре, тихо рассказывая о доброте одной конкретной белой медсестры из Техаса.


Мы с сестрой ехали домой на автобусе вместе, одни.


Где-то около пяти, я только что вышел из гостиной, когда моя сестра вышла из своей комнаты в задней части дома, когда замок на двери в холл между нами щелкнул. Дверь открылась. Затем моя мать и тети прорвались, все сразу:


“Все кончено! Все кончено — бедный мальчик — он ушел! О, бедный мальчик!”


(Это была одна из старших сестер моего отца, Бесси. Когда объявление прорвалось сквозь женские рыдания, я задалась вопросом, почему, чувствуя отстраненность, мы обращаемся в стрессе к таким банальностям?)


“Больше никаких страданий! Все кончено!” Голос моей тети Вирджинии мог бы быть голосом дорожного полицейского, расчищающего дорогу, когда она вела мою мать, обняв ее за плечи. “У него кончилась боль”.


Четыре сестры моего отца, Бесси, Сэди, Лора и Джулия, а также моя мать были в слезах. (Только Вирджиния, сестра моей матери, не плакала.) Все шесть женщин, как я понял, уже были одеты в черное.


В тот вечер, несмотря на мамины протесты, я пошел прогуляться по парку Риверсайд. Тротуар вокруг могилы Гранта был устлан сухими листьями. По какой-то причине, сидя на одной из скамеек рядом с общественным мавзолеем, я снял обувь и носки, чтобы прогуляться босиком по холодному бетону под ртутными лампами, с блокнотом под мышкой. Я пытался написать элегию. Это начиналось так: “Они сказали мне, что тебе не было больно ...” потому что по какой-то причине именно это люди говорили мне о нем уже неделю, хотя каждое движение заставляло его задыхаться, мычать или скрежетать зубами.


Несколько дней спустя, в костюме и галстуке, я сидел рядом с матерью в первом ряду складных стульев в похоронной часовне, наблюдая, как Брат (тот самый двоюродный брат, который отвез нас в больницу и который вот уже год руководил похоронным бизнесом моего отца, поскольку папа был слишком болен, чтобы работать) подходит в конце службы к гробу, обложенному слева и справа цветами, берет руку покойного в свою и резким рывком снимает кольцо моего отца. Затем он потянулся к нижнему темному, блестящему дереву. Несколько мгновений спустя, возле похоронного бюро на Седьмой авеню, среди толпящихся родственников и друзей, он вручил мне кольцо, и я сунула его во внутренний карман своего пиджака, прежде чем сесть в серую, похожую на гнездо мягкость похоронной машины для поездки на кладбище.


Десять лет назад, в 1978 году, однажды днем, когда я сидел за пишущей машинкой в своем офисе, а пятью этажами ниже на Амстердам-авеню шумело коммерческое движение, я вскрыл конверт, указав обратный адрес: отделение английского языка колледжа штата Пенсильвания. Двое ученых готовили библиографию моих опубликованных работ за шестнадцать лет, которая должна была составить целую книгу, чтобы начать с биографического эссе объемом примерно в пятьдесят или шестьдесят страниц.1


Честность? Точность? Такт? Это проблемы всех биографов, авто- или иных. Но сама широта вопросов скрывает конкретные способы, которыми каждый из них может проявить себя. Мало у кого из нас когда-либо появлялись биографии — особенно при жизни. Никто не рождается биографическим субъектом, за исключением странного и устаревшего королевского наследника. Я никогда не видел книги о том, как быть хорошим. Но, как и все остальное, исследование своей жизни и написание о ней статей - это опыт, с особыми моментами, которые ее характеризуют, отмечают и делают такой, какая она есть.


“Мой отец умер от рака легких в 1958 году, когда мне было семнадцать”. Это просто не то предложение, которое, когда взрослый произносит его в разговоре через семь, двенадцать или двадцать лет после свершившегося факта, люди, скорее всего, оспорят.


И когда, чтобы помочь моим ученикам из Пенсильвании, я составил хронологию своей жизни, начиная с моего рождения (Первое апреля 1942 года), это предложение, среди многих, было тем, что я написал.


Я не помню конкретного письма, в котором один из них мягко указал, что, если я родился в 1942 году, в 1958 году мне никак не могло быть семнадцати. В 1958 году мне было пятнадцать до 1 апреля и шестнадцать в течение оставшихся девяти месяцев года. (Конечно, мой отец не умер, когда мне было пятнадцать или шестнадцать ...?) WBAI-FM начала транслироваться только в 1960 году. В 1958 году не было записей Пендерецкого. Последовали различные исследования, а также еще больше вопросов; обнаружилась пачка писем с соболезнованиями моей матери — одно от человека, о котором я никогда не слышала, сейчас он живет где-то в Европе, который вспоминает, как учил моего отца водить машину в Северной Каролине, когда моему отцу было семнадцать или восемнадцать — тогда мне впервые пришло в голову, что в какой-то момент он, должно быть, научился. Наконец, в старой гарлемской газете была обнаружена небольшая статья, которая подтвердила это: мой отец умер в начале октября 1960 года.


Мне было восемнадцать.


Вот довольно точная хронология, основанная на той, которую мы подготовили за полтора года, пришедшихся на мой девятнадцатый день рождения, начиная с предыдущего лета, посвященного смерти моего отца, и заканчивая годом позже.


В июне 1960 года, когда мне было восемнадцать, из-за разногласий по поводу школьной политики с администрацией я пропустил выпускной, чтобы не присутствовать на вручении школьной премии за творческое письмо. Мой отец был болен. Мои родители не понимали. Вероятно, я приложил мало усилий, чтобы объяснить им это. Но несколько дней спустя, в начале июля, с сыном моего соседа снизу Питером, талантливым игроком на банджо, на год старше меня, и с которым я ездил в летний лагерь несколько лет назад, я поехал на фольклорный фестиваль в Ньюпорте, где мы вечером посещали концерты, а ночью спали на пляжах с тысячами других молодых людей. Записная книжка, которую я заполнял в течение четырех дней, была напечатана в течение следующих недель, превратившись в восьмидесятистраничные воспоминания о поездке, название которых "Дневники Орфея" вертелось у меня на языке неделями, месяцами.


Несколько дней спустя я уехал из Нью-Йорка на "Грейхаунде" на конференцию писателей Bread-loaf в Миддлбери, штат Вермонт, где я получил рабочую стипендию по рекомендации редактора из Харкорта Брейса, благодаря одной из моих рукописей нескольких юношеских романов. (Одна называлась "Спасенные огнем" ; другая - "Цикл для Тоби".) Вместе с полудюжиной или более молодых людей, получивших аналогичные стипендии, я дополнил частичное обучение работой на конференции официантом. Моим соседом по комнате был молодой чернокожий поэт Герберт Вудворд Мартин. Ближе к вечеру, когда я вернулся в Нью-Йорк, мой отец вышел в гостиную в своей голубой пижаме и халате, чтобы посидеть и послушать вместе с мамой мои рассказы о лете с Робертом Фростом, Джоном Фредериком Нимсом, Алленом Друри и X. Дж. Кеннеди, улыбаясь моим анекдотам, время от времени отхаркивался в оцинкованное ведро , которое мама поставила у его ног в тапочках, с небольшим количеством воды и моющего средства, пока посреди чего-то, что я говорила, он не встал и не пошел обратно в спальню; и я поняла, насколько больным он стал.


В сентябре я начал занятия в колледже города Нью-Йорка: греческий, латынь и английский, а также химию, речь (обязательный курс для первокурсников) и историю искусств. Я присоединился к сотрудникам литературного журнала колледжа "Прометей". В конце того месяца мой отец попал в больницу — как я уже рассказывал. Я также возобновил еженедельные сеансы терапии с психологом, доктором Гарольдом Эстерсоном, которые должны были продолжаться с некоторыми перерывами в течение первых месяцев 1961 года.


В последние дни октября, после смерти отца, я переехала к Бобу Ааренбергу, девятнадцатилетнему другу, который жил, как и моя семья с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, в Морнингсайд-Гарденс. Он снял маленькую студенческую квартиру на третьем этаже грязного здания на Западной 113-й улице, "Сент-Маркс Армз". Боб был оператором коротковолновой радиостанции-любителем, и место было забито радиолюбительским оборудованием. Наверху в том же здании жил писатель-фантаст Рэндалл Гарретт, с которым я познакомился, с которым подружился и которому я показал некоторые из своих ранних романов (не относящихся к НФ). В тот Хэллоуин мы с Мэрилин Хэкер, одетые как Медуза и Персей, с подругой по имени Гейл (Медея) прохладным вечером на Вашингтон-сквер отправились на костюмированную вечеринку в Maison Fran çaise Нью-Йоркского университета, где праздновали несколько наших друзей, среди них Джуди (в костюме комедии / Трагедии). Наши регалии были вдохновлены пьесой Мэрилин в стихах "Персей", отрывки из которой она читала мне по телефону несколько недель назад, день за днем, по мере того как она их писала.


В тот же период (сентябрь, октябрь, ноябрь), когда я пошел в школу и умер мой отец, я подготовил переводы “Во имя спасения человечества” Брехта, “Битвы ивров” Рембо (также стилизация под его сонет “Voyelles”) и “Vivamus mea Lesbia” Катулла, а также оригинальную английскую версию “Песни песней, которая принадлежит Соломону”. и некоторые “среднеанглийские” подделки Роули Чаттертона — с использованием различных английских текстов в качестве шпаргалок, таких как международная антология Стэнли Берншоу Само стихотворение (купленное в магазине Breadloaf) или недавний перевод “Песни песней” в мягкой обложке: нет, мой французский, немецкий или латынь (не говоря уже об иврите) были неподходящими для работы без посторонней помощи.


За день до сочельника товарищ по городскому колледжу, который разделял со мной и мою речь, и мои уроки рисования и которого я прозвал “Младшим братом”, когда мы подружились в первые дни учебы в школе, пришел провести ночь со мной в квартире моей матери. Примерно в три часа ночи, через час после того, как мы перестали разговаривать и, предположительно, заснули, он внезапно сел в нижнем белье на краю своей кровати и сказал: “Я должен идти домой. …”


“Хм?” Сонно произнес я из своего. “Почему ...?”


“Потому что, если я этого не сделаю, ” сказал он, “ я попытаюсь лечь с тобой в постель”.


“Все в порядке”, - сказал я. “Давай”.


“Я не думаю, что ты понимаешь”, - мягко сказал он. “Я хочу лечь с тобой в постель”.


“Конечно, хочу”. Я откинула для него одеяло. “Я тоже хочу лечь с тобой в постель. Давай. Залезай”.


И, мгновение спустя, он опустился рядом со мной.


На следующий день, когда он ушел, я написала обо всем этом несколько дюжин довольно скучных сонетов, хотя я не видела его снова около трех или четырех лет. Когда рождественские каникулы закончились, он не вернулся в школу.


Прошло Рождество, и в ту снежную новогоднюю ночь я отправился на вечеринку молодого музыканта и композитора Джоша Рифкина, где мы вдвоем поднялись наверх и, уединившись в комнате Джоша, часами внимательно слушали и анализировали только что выпущенную запись Роберта Крафта с полным собранием сочинений Антона Веберна, пока люди праздновали внизу.


Прошла полночь.


В январе 1961 года я начал свой второй семестр в Сити, продолжая изучать латынь и греческий, опустив английский, речь и искусство и добавив историю, второе исчисление (я получил продвинутый уровень по математике, что позволило мне пропустить Первое исчисление) и обязательный курс физкультуры. Я стал редактором поэзии The Promethean.


В феврале я поставил нескольких друзей, Эрика и Эстер, и себя в фильме Мэрилин "Персей: упражнение для трех голосов". Мэрилин тогда была студенткой Нью-Йоркского университета: она была моей близкой подругой с нашего первого года совместной учебы в Высшей школе естественных наук Бронкса. Вскоре Эрика сменил Дэвид Литвин. "Персей" был исполнен в Большом бальном зале студенческого центра Городского колледжа в среду, один раз днем и еще раз вечером. Он продолжался чуть меньше пятнадцати минут.


В марте я уделял мало времени школьным занятиям; скорее, я посвящал отрывочные всплески энергии своему собственному писательству. Я почти перестал посещать занятия. То тут, то там, в разных местах Виллиджа, я играл с фолк-певческой группой, которую я собрал вокруг себя, the Harbour Singers (которые все это время регулярно репетировали по вторникам вечером в квартире матери Дэйва в "Адской кухне"), а иногда и с соседом снизу Питом. Я был неважным певцом, но сносным гитаристом. Вероятно, в том месяце толстяк Рэндалл Гарретт повел меня на вечеринку в Гринвич Виллидж, возможно, к Джону и Энн Гамильтон, на которой я познакомился с писательницей-фантастом и критиком Джудит Меррил, с творчеством которой я был знаком по ее антологиям и рассказам.


Из сентябрьского письма Меррилу шесть лет спустя, вот моя попытка вспомнить ту ночь для нас обоих:


... Рэнди, ужасно сентиментальный парень, решил пригласить меня на вечеринку в Виллидж. В то время я не думал о написании фантастики и даже не был настоящим фанатом. Однако перед нашим отъездом мне сказали, что ты там будешь. О тебе я слышал. Тебя я прочитал, и ты мне очень понравился, как рецензии, так и твои слишком немногие рассказы. (В тот год Рэнди был в своей оперной накидке и по пути на вечеринку нырнул головой вперед в сугроб и разбросал по снегу голубые бархатные завитки, когда неоновые огни бара стали коралловыми и лазурными над нашими головами.) Ты сидел в задней комнате большую часть вечеринки, мы разговаривали — тебе хотелось спать? И пошел спать. Группа ушла, вернулась около пяти утра, после чего ты проснулась. Я вызвался поехать [в город] ... с тобой.


Мы с Меррил доехали на метро до Порт-Оторити, где она села на автобус обратно в Милфорд, штат Пенсильвания (известный читателям фантастики как родина многочисленных авторов фантастики в то время).:


Мы очень серьезно говорили о фантастике в метро на Восьмой улице. Вы рассказали мне о своей дочери ... вы были очень милы, и в "Надеюсь-мы-снова-встретимся" (вы пожали мне руку обеими своими) была приятная теплота. …


Посадив Меррил в автобус (согласно письму), я пешком отправился домой через заснеженный город в алюминиевом утреннем свете, от Порт-Оторити до 113—й улицы - и зарылся в кушетку напротив магазина "Оборудование для ветчины Боба", чтобы поспать несколько часов.


Ближе к концу апреля, в кафе-Галерея, небольшой, второй этаж, художественная галерея и кафе, потом на десятой улице, между второй и Третьей авеню, я возобновил Персея — на этот раз с Даниэлем Ландау в роли голоса три. Программа была дополнена чтением Мэрилин стихотворения под названием “Елена”, десятиминутного монолога, предположительно произнесенного Еленой Троянской:


... Лютнист любит меня. Я вижу его глаза


примостились, как голуби с подрезанными крыльями, у меня на руке. …


... Молился ли я когда-нибудь о какой-либо силе, которая может


вырвать мое лоно и сделать из меня мужчину.


Итак, выбрал ли я свой пол? Какой выбор у меня был,


но вызвать смерть или я сам умру.


И когда капитаны зовут тебя, вздыхающая молодежь,


менять свои заметки на стрелки, как подобает послушному,


и когда звучит нота, жизнь превращается в умирающую правду,


Клянусь, ты не сочтешь меня красивой! …


... море - единственный любовник.


В своем длинном платье (черном), с волосами до талии, стянутыми сзади черной лентой (и накрашенная Дэниелом в крошечной комнате, в которой мы переодевались), восемнадцатилетняя поэтесса с бархатным голосом произвела ошеломляющее впечатление. В дополнение к этому я прочитал свой рассказ “Безмолвный монолог для Левши”. Теперь программа длилась чуть больше получаса.


Кофейня находилась наверху от типографии, где Диана Ди Прима и Лерой Джонс создавали Плавающего медведя. По крайней мере, однажды Диана и несколько ее друзей зашли посмотреть представление. Программа шла по выходным, в пятницу и субботу вечером, в течение пяти недель, с аудиторией от трех до пятнадцати человек.


В мае я пропустил все выпускные экзамены. Неофициально я бросил школу. (Однако мне удалось выполнить свои обязанности в журнале колледжа.) За предыдущие шесть месяцев я написал несколько коротких романов с такими названиями, как "Пламя бородавочника", "Любовники" и "Убийство". Наряду с некоторыми более ранними романами я регулярно отправлял их ряду нью-йоркских издателей, которые их регулярно отвергали.


В середине июня Мэрилин забеременела от нашего второго сексуального эксперимента.


Примерно в то время статья в три тысячи слов, которую редактор журнала Seventeen предложил мне написать о народной музыке в Гринвич-Виллидж, была отклонена как “слишком информативная".” Подруга редактора Harcourt Brace, которая помогла мне получить стипендию Breadloaf, теперь она предложила мне попробовать писать о чем-то, о чем я знал меньше, стремясь к впечатлениям, а не к фактам: джаз был чем-то, о чем я ничего не знал. Итак, в начале июля я отправился на автобусе на джазовый фестиваль в Ньюпорте, проходивший на том же месте, что и Фольклорный фестиваль. Три дневных и вечерних концерта под открытым небом включали выступления Телониуса Монка и Джона Колтрейна, Ламберта, Хендрикса и Росса, а также феерию Джуди Гарланд на всю вторую половину дня. Ночью, снова в спальном мешке на усыпанном водорослями песке, я делал заметки при свете костра, прежде чем заснуть, в то время как любители пива — более взрослая и буйная публика, чем собрался на Фольклорном фестивале, — шатались вокруг. В понедельник я поехал на автобусе обратно в город, чтобы погрузиться в свою статью, которую закончил несколько дней спустя.


Вернувшись в Нью-Йорк, после фестиваля, я поехал с Мэрилин снимать четырехкомнатную квартиру в Нижнем Ист-Сайде.


В августе, взяв взаймы у другой старой школьной подруги, Шарон Раскин (урожденная Ром), мы с Мэрилин отправились в трехдневную поездку в Детройт, штат Мичиган, где мы поженились.


В начале сентября я устроился на работу биржевым клерком в Barnes & Noble на углу Пятой авеню и Восемнадцатой улицы, как раз к сентябрьскому ажиотажу с учебниками.


В октябре, почти ровно через год после смерти моего отца, у Мэрилин случился выкидыш. Она восстанавливала силы в старой комнате моей сестры в квартире моей матери. Две или три недели спустя она устроилась продавщицей в универмаг Б. Эйрмана. Еще до Нового года, почти сразу же она получила работу помощника редактора в Ace Books.


Вероятно, в течение недели (конечно, не более десяти дней), после череды навязчиво ярких снов, я начал то, что меньше чем через год станет моим первым опубликованным романом, "Драгоценности Эптора".


Просматривая эту голую и нетекстурированную хронологию, легко прочесть довольно четкую эмоциональную историю. Смерть моего отца, мой последующий уход из школы и мой поспешный брак говорят о молодом человеке, интересующемся писательством и музыкой, но все еще находящемся в изрядном эмоциональном напряжении. С учетом того факта, что я был чернокожим, а Мэрилин белой, что я был геем, и мы оба это знали, напряжение — для нас обоих — только усиливается. История настолько ясна, что на данный момент я бы даже не подумал это отрицать.


Тем не менее, это не та история, которую я помню с того времени. Хотя все перечисленные инциденты, на мой взгляд, связаны с яркими моментами, богатыми деталями, комплексами ощущений, глубокими чувствами и текстурой реальности (настолько неотличимой от сновидения), их место в списке полностью является результатом исследований. И мое неточное утверждение “Мой отец умер, когда мне было семнадцать в 1958 году ...” является символом смещений и элиминации, совершенных в этом более объективном повествовании, если не результатом этого напряжения.


У меня сохранились четкие воспоминания о смерти моего отца.


У меня сохранились четкие воспоминания о моих первых неделях занятий в Сити-колледже, о моих новых учителях, о новых друзьях, которых я там завел, о сюрпризах, разочарованиях и большом волнении, об обедах с новыми и старыми знакомыми в кафетерии, о прогулках между классами по переполненным залам, о внеклассных мероприятиях, включая небольшую хоровую группу, с которой я пел во второй половине дня под руководством Аллана Склара (моего бывшего музыкального консультанта в лагере "Восходящее солнце"), где мы готовились к записи версии песни а капелла. Мотеты Орланды де Лассус в двух частях.


Но нет никакой связи между этими воспоминаниями и воспоминаниями о смерти моего отца в моем сознании. У меня не осталось ощущения, что одно появилось, чтобы прервать другое. Мое поступление в колледж и смерть моего отца, разделенные неделями, кажутся скорее годами. Насколько я вообще помню какой-либо контекст смерти моего отца, это какое-то смутное и неопределенное время в течение последних двух лет учебы в средней школе — возможно, потому, что я видел одного или двух друзей, с которыми был связан в тот период, прямо до или сразу после его смерти. Или потому, что именно тогда он впервые заболел. Или потому, что. …


Но я не знаю, почему память так четко отделяет это от времени, в которое, объективно, это произошло.


Год спустя, в октябре, у меня сохранились четкие — и болезненные — воспоминания о выкидыше Мэрилин.


У меня также сохранились четкие воспоминания о том дне на Пятой Восточной улице, когда, очнувшись от дремоты, я осознал повторяющиеся сны, которые день или около того спустя подтолкнули меня к написанию моего первого научно-фантастического романа. В те же месяцы, когда я писал всю зиму, Мэрилин, думая о своем выкидыше незадолго до этого, написала:


... Растущее тело набухает семенами смерти.


Разум требует меры к своему дыханию. …


Перемены не являются ни милосердными, ни справедливыми.


Говорят, Леонард из Винчи доверился


небезупречными красками: Вечеря Христова обратилась в прах ...2


Некоторые из этих строк я процитировал из романа. И все же у меня нет ощущения, что книга началась примерно через месяц после выкидыша: об этом говорит только хронология. В воспоминаниях эти двое кажутся отделенными друг от друга месяцами, многими месяцами; несколько раз, когда я рассказывал о случившемся другим людям, я говорил о них так, как будто они были на самом деле.


В обоих случаях разрыв в памяти был достаточно сильным, чтобы время от времени заставлять меня даже оспаривать факты, пока их близость не была установлена документами и дедукцией:


Внимательный и точный биограф может, то тут, то там, знать о предмете биографии больше, чем сам объект.


Мои любимые автобиографические мемуары - "Шум времени" Осипа Мандельштама, "Путешествие по моей комнате" Луизы Боган, "Женщина-воин" Максин Хонг Кингстон: воспоминания о девичестве среди призраков" , "Путешествие в Италию" Гете, "Годы огня: мысли в бесполезное время" Пола Гудмана , "Рассказ Фредерика Дугласа о жизни африканского раба" Майкла Макклюра и Фрэнка Рейнольда. Рейнольдс "Путешествие в Италию" Фредерика Дугласа. "Свободный ход" Фрэнка , отрывки из " Улицы с односторонним движением " Вальтера Беньямина и части " Барта " Барта.


Имея в виду эти бесстыдно краткие и насыщенные модели (за исключением "Гете", самая длинная - чуть более 250 страниц), я не собираюсь пытаться здесь сказать последнее слово о событии и достоверности доказательств. Я надеюсь, это ясно: несмотря на отдельные фактические ошибки, в которые, вероятно, попадет каждый из них, автобиограф (а тем более мемуарист) не может заменить формального биографа. И я даже не собираюсь пытаться. Вместо этого я надеюсь сделать набросок, настолько честный и эффективный, насколько это возможно, чего-то, что я могу признать своим, осознавая, насколько я это делаю, чтобы, даже когда я работаю честно и точно, память сделает этот вымысел единственным возможным вымыслом среди множества — многих в открытом конфликте — кто угодно мог бы написать о любом из нас, убежденный, как и любой другой, в том, что то, что он или она написал, было правдой.


Но имейте в виду два предложения:


“Мой отец умер от рака легких в 1958 году, когда мне было семнадцать”.


“Мой отец умер от рака легких в 1960 году, когда мне было восемнадцать”.


Первое неверно, второе верно.


Меня, как и любого другого, волнует истина — иначе я бы не заходил так далеко, чтобы так острить. Я никоим образом не считаю, что неправильное предложение имеет преимущество перед правильным. И все же, даже с учетом того, что я знаю сейчас, спустя десятилетие после письма из Пенсильвании, неправильное предложение все еще кажется мне более правильным, чем правильное.


Итак, биография или мемуары, содержащие только первое предложение, были бы бы некорректными. Но тот, который опустил это или, по крайней мере, не указал на его связь со вторым на нескольких неофициальных уровнях, был бы неполным.


Периферии любви


ДЕЛИКАТНОЕ ОЧИЩЕНИЕ языка


возвращение к чистилищу: парадокс


внутри более интригующего парадокса


изогнутый рот. Большие глаза с длинными


стекла отражают ритуальное насилие


висела в отдельной комнате, отдельная


яркие нити, сливающиеся в замысловатые


сплетенные узоры смерти и безмолвия,


геометрические полеты музыки, каждый


придание речи формальности:


Если ты - угол зрения, я - дополнение.


Если ты - круг, то и я ограничен.


Если мои руки лепят, то твои имеют описанную форму.


Твой голос - мой знакомый инструмент.


Я беру ноту, а ты завершаешь аккорд.


Твои глаза - надпись моей рукой


это читается по моему лицу и говорит мне, кто я такой.


Мое пение резонирует с твоими словами.


Чем больше, тем завершительнее ход; по мере того, как играется,


если я предам, то предан будешь ты.


— Мэрилин Хэкер из “Ужасных детей” (1960)


1


1. Снос квартир с видом на Виллидж еще не совсем закончен: июльские рассветы вы все еще можете бродить по маленьким улочкам (которые вскоре заменят бетонными дорожками между чахлыми лужайками и зданиями из красного кирпича) и среди опустошенных акров душным утром замечать пожары тут и там у той или иной все еще стоящей стены многоквартирного дома. За домами Джейкоба Рииса с их зеленым клочком парка маслянистые разводы Ист—Ривер растекались по гранитным набережным города или натыкались на сваи под Уильямсбургским мостом: балки, тросы и бетон поднимались из киосков delis и cuchifrito, мебельных магазинов и магазинов тканей, киосков на Деланси-стрит, чтобы покрыть ночные воды, где автомобили, метро и круизные лайнеры с наступлением темноты совершали свою изящную прогулку над голубым морем. - черное течение, усеянное огнями — впереди, над Военно-морской верфью, врезающееся в сверкающий фланг Бруклина.


Летом 1961 года никто еще не называл его Ист-Виллидж: это все еще был Нижний Ист-Сайд. Это был самый дешевый район на Манхэттене. Слухи о трех- и четырехкомнатных квартирах, которые можно было снять за тридцать пять долларов в месяц, ходили среди богемного населения города - как его тогда еще называли: молодых людей, которые по воскресеньям приходили в парк Вашингтон—Сквер поиграть на гитарах и спеть, среди которых был я и любое количество моих друзей, или тех, кто постарше, кто зависал в деревенских кофейнях.


После трех дней поисков лучшее, что мы с Мэрилин могли сделать, - это четырехкомнатная квартира за пятьдесят два доллара в месяц. Как мы гадали, будем ли мы платить за поразительную арендную плату?


1.1. Пятиэтажный многоквартирный дом за государственной школой в конце Восточной Пятой улицы был зданием, в которое домовладелец, владевший большим количеством многоквартирных домов по соседству, просто случайно поселил все межрасовые пары, которые приходили в его полутемный офис на авеню Б в поисках жилья.


На верхнем этаже жили Терри (восемнадцатилетний пухлый итальянец из северной части штата Нью-Йорк) и Билли (тридцатипятилетний чернокожий, смутно связанный со мной брачными узами). Они и их один — потом два -отпрыска жили вместе в гостиной, заставленной раскладным диваном, а на кухне стояла недавно купленная стиральная машина. Вскоре после того, как мы переехали, Билл и Терри взяли на себя управление крошечной кофейней в Гринвич-Виллидж на северной стороне Третьей улицы между Шестой авеню и Макдугал-стрит, кафе Elys ée, куда я ходил со своей гитарой, чтобы спеть в вечера и передай корзину вместе с такими людьми, как Тим Хардин, Карен Далтон, Дик Гласс, Лиза Киндред, Фред Нил, моя давняя подруга Ана Перес, дружелюбный и талантливый юноша Вик Смит, у которого я научился бесконечным гитарным рифам, и необыкновенный слепой пуэрториканский гитарист Хосе Фелисиано, который пару недель спал на кушетке в нашей гостиной, прежде чем снять квартиру наверху в том же здании со своей девушкой (а позже женой) Хильдой, сестрой Аны. Алекс, который был очень долговязым, очень чернокожим, очень обкуренным фолк-певцом, и его жена Кэрол, которая была очень блондинкой, а также очень обкуренной танцовщицей, жили на четвертом этаже. Мне было девятнадцать. Мэрилин, моей новой жене, было восемнадцать.


Ни наши родители, ни почти никто из наших друзей не знали: она была беременна.


1.2. Мы сняли четыре маленькие комнаты на втором этаже в июле 61-го. Наискосок через выложенный плиткой коридор от того, что оказалось местным “тиром” — квартиры, куда захаживали пострелять соседские наркоманы, — наша квартира была грязной, когда мы переехали: серые половицы были завалены газетами, апельсиновыми корками, огрызками яблок, консервными банками из—под тунца, рваными бумажными пакетами; раковина была усыпана спичками, огарками свечей, искореженными ложками; а на расколотом полу у раковины лежал шприц - осколки раковины. наркоманы, у которых были дом перед нами, в котором, по словам других жильцов, они прожили три месяца, ни разу не включив свет. Грязные свинцово-белые стены были покрыты примитивными рисунками, а в передней комнате зелеными, синими и красными меловыми буквами высотой в фут было написано:


ЭЙ, ЭЙ! МЫ НАШЛИ КОЕ-ЧТО, ЧТО ПОНРАВИТСЯ КОТУ!


За несколько посещений мы все вычистили и включили электричество.


1.3. Однажды душным днем, выходя из заведения, когда мы переходили Четвертую улицу, мы столкнулись со старой школьной подругой Шэрон, только что вышедшей замуж за ресторатора по имени Микки Раскин. Когда она услышала нашу историю, она отнеслась к ней с пониманием. “Знаешь, ” сказала она, откидывая назад свои темные волосы под палящим городским солнцем, “ я могла бы одолжить тебе пятьдесят долларов прямо сейчас. Почему бы тебе не позвонить мне сегодня вечером?”


Так Мэрилин и сделала.


И она это сделала.


2


2. Мой юный друг по имени Пол, близкий мне и преданный Мэрилин, яркий подросток с волосами светлее вареного желтка, руками, белыми как мыло, и очками в розовой оправе, парень, писавший сонеты на классические темы и помогавший нам всем, чем мог, выяснил, просмотрев юридическую библиотеку Колумбийского университета, что из-за разных законов о возрасте согласия для мужчин и женщин, не говоря уже о законах о смешанном рождении, в США было только два штата. союз, в котором мы могли бы законно пожениться.


Ближайшим был Мичиган.


2.1. Августовскую ночь перед тем, как мы должны были вылететь в Детройт, я провела в постели с пожилым, чувствительным мужчиной и моим наставником с семнадцатилетия. “Можешь считать это своим свадебным подарком”, - сказал он мне. “Перевернись”. В перерывах между приступами секса мы говорили о некоторых моих сомнениях по поводу всего этого. Когда огни уличного движения на Вест-Энд-авеню переместились под потолок спальни, он сказал: “Брак не так уж плох. Она очень умная девушка. На самом деле это может быть именно то, что тебе нужно. Я никогда не жалел, что сделал это — для меня это было просто замечательно. Конечно, я не так уверен, какими будут для вас дети. …”


Но, как и многие подростки, в то время как я чувствовал, что отцовство будет веселой, сложной, значимой частью, в остальном я не был так уверен.


2.2. На следующий день я отправился на нью-йоркскую автобусную станцию old Greyhound, где встретил Мэрилин. Среди этих грязных сине-желтых стен она была взволнована, довольна и часто заикалась. Вероятно, мы оба заикались. И разговаривали очень громко.


В автобусе, с блокнотами на коленях, мы обсуждали поэзию и Джейн Остин, а также то, каким был бы самый сжатый язык, который мы могли бы придумать.


Как насчет той, где каждое слово было всего лишь слогом?


Нет, как насчет того, где каждое слово было не более чем фонемой, с гласными для глаголов и согласными для других частей речи, так что отдельные слоги — руп или фним — обозначали бы целые простые предложения: “Дороти любит авокадо” или “Игуаны часто без умолку сплетничают”.


Быть или не быть, вот в чем вопрос:


Благороднее ли на уме страдать


Пращи и стрелы возмутительной фортуны …


Когда мы закончили с этим, получилось что-то вроде: “Хирниройоп. ...”


Затем мы приступили к работе над: “Общепризнанной истиной является то, что одинокий мужчина, обладающий большим состоянием, должен испытывать нужду ...”


Пока за окном автобуса мелькали листья, тянувшиеся из спортивных залов в джунглях электростанций или с задних дворов, усеянных сломанными качелями, автомобильными шинами и дверцами холодильников, мы продолжали в том же духе часами.


Наконец Мэрилин задремала у меня на плече, в то время как вечер становился все более темно-синим за дрейфующими антеннами вещания, мигая их красными маячками.


2.3. В Детройте, пережидая трехдневный период “резидентства”, мы сидели в кабинках кафе за пластиковыми столиками и писали начальные главы романа о мертвой лошади, маленькой девочке по имени Мессалина Шмидлап и женщине-таксидермистке по имени Октавия Декливити. Это начиналось так: “Однажды на окраине Детройта, на поле, засеянном колосьями, сдохла лошадь . ....” Держась за руки, мы совершали шестичасовые прогулки по городу или пересекали Виндзор; и спали ночь в разных домах - Мэрилин грустила и нервничала, когда нам приходилось расставаться даже на такой долгий срок, в то время как я был смущен и обижен — прежде чем на следующее утро мы встречались за кофе, яйцами, данишами. …


“Я пытаюсь, ” объясняла Мэрилин, “ представить, каково это - на верхнем этаже YWCA готовить барбекю из лошади. ...”


2.4. Мы поженились в мэрии Детройта, чуть позже одиннадцати часов утра, 24 августа 1961 года.


В маленьком пустом кабинете судьи рядом с пустым судом, во время пешеходной церемонии с секретарем судьи и полицейским в качестве свидетелей, Мэрилин разразилась едва сдерживаемым хихиканьем. Когда мы выходили из зала суда, отделанного бежевыми панелями, я спросила: “О чем, черт возьми, это было?”


Одной рукой она крепко держала меня, в то время как в другой все еще держала маленький пакетик с пончиками для завтрака. “Я все представляла, ” прошептала она в гулком зале, “ что, когда мы выйдем, мы найдем мертвую лошадь перед судейской скамьей!”


Возвращаясь автобусом в Нью-Йорк в конце августа, первое, что мы сделали, пройдя пешком от Тридцать восьмой улицы мимо автовокзала Порт-Ауторити, это пошли посмотреть “"Унесенные ветром", который только что возобновили в театре Харрис на Сорок второй улице: во второй части, где Вивьен Ли, Баттерфляй Маккуин и Оливия де Хэвилленд добираются на фургоне из "Пламени Атланты", внезапно их лошадь переворачивается, явно несуществующая, и Баттерфляй Маккуин плачет своим детским сопрано: "Мисс Скарлетт! Мисс Скарлетт! Лошадь мертва ...!”


Мы выли в течение десяти минут, в то время как вокруг нас в аудитории чернокожие женщины и пуэрториканские мужчины время от времени пытались нас утихомирить.


3


3. Обязательные визиты для сближения с нашими семьями?


Во время моей первой поездки домой, пока мама немного колебалась, задаваясь вопросом, с какой стати мы это сделали, моя бабушка попросила показать свидетельство о браке и, прочитав его, сдвинув очки с носа, объявила: “Ну, тогда ты замужем. И у тебя есть квартира. Хорошо, какие вещи тебе нужны?” В принципе, оба были очень рады нас видеть. Различным родственникам позвонили и сообщили. Поздравления согрели день.


Мэрилин позвонила своей матери. Затем мы доехали на метро до Бронкса. В холле многоквартирного дома мы перевели дыхание и позвонили в звонок. Дверь открыла моя новая свекровь, Хильда; и, хотя я последовал за Мэрилин в квартиру, где все чехлы были из прозрачного пластика, после небрежного приветствия Хильда со мной вообще не заговорила. Она тоже мало что сказала Мэрилин. В основном она казалась ошеломленной: но после напряженных, в основном молчаливых двадцати минут, когда мы собирались уходить, ей удалось выпалить: “Ты придешь на ужин — в пятницу?”


Хотя приглашение было адресовано только ее дочери, Мэрилин сказала: “Хорошо. Мы с Чипом будем здесь”.


И Хильда посмотрела на меня, пораженная, моргая от удивления, как будто снова забыла, что я был в комнате.


3.1. Ту первую ночь по возвращении в город, по предложению моей матери, мы провели в доме моего детства в Гарлеме, которым все еще владела моя мать, на Седьмой авеню, 2250, где брат иногда жил над старым похоронным бюро моего отца. Мы спали на диване (на самом деле это была кушетка двойной ширины с валиком вдоль спинки, на которой, когда мне еще не было трех, мне впервые разрешили подержать мою младшую сестру, только что вернувшуюся из больницы. Я заплакал, увидев мебель, среди которой я жил до пятнадцати лет, покрытую пылью и практически не тронутую с тех пор, как моя семья покинула это место, лодку ручной работы, которую мне подарили на двенадцатый день рождения, покосившуюся на подставке перед камином, ее парус порвался и свалился с кливера, те же шторы на задних окнах, отяжелевшие от четырехлетней грязи, в то время как Мэрилин пыталась меня утешить.


Мы уехали до пяти утра.


Сразу после рассвета, снова в Нижнем Ист-Сайде, мы погрузились в уборку, выпрямление и починку, следующие несколько ночей спали на полу, пока друзья, Рэнди и Донья (соседи моего друга-музыканта Дэйва и его молодой жены по комнате), которые жили недалеко от Колумбийского университета, не одолжили нам кушетку.


3.2. Один из старых бойфрендов Мэрилин, пуэрториканский аспирант Нью-Йоркского университета, на несколько лет старше меня, по имени Рик, зашел ко мне со свадебным подарком для меня: полудюжиной сушеных бутонов пейота. “Ты должен попробовать это, Чип. Я действительно думаю, что ты, в частности, получил бы что-то от этого. Ты интересный ребенок ”. Я положила их в маленьком коричневом бумажном пакете в стеклянное блюдо сбоку от одной из кухонных полок, где они пролежали нетронутыми больше года.


3.3. Днем позже Дейв и его жена устроили нам вечеринку по случаю новоселья и сдачи жилья в аренду, во время которой мы собрали около двадцати восьми долларов в цинковое ведерко, привязанное к шнуру освещения в гостиной, в счет непомерной арендной платы в пятьдесят два доллара в месяц. На той неделе я написал для Дэйва статью по английскому языку на первых трех страницах "Поминок по Финнегану"............ "Поминки по Финнегану". У него не было на это времени, поскольку он сочинял новую пьесу с участием двенадцати инструментов, которые по ходу исполнения играли все двенадцать нот гаммы одновременно — кроме одной, единственного и тихого тона, пробивающегося сквозь настойчивую какофонию, создавая отсутствующую мелодию. Премьера пьесы состоялась на концерте новой музыки в Хантер-колледже. По-моему, я несколько раз помогал на репетициях. (И эта работа принесла ему, как он позже сказал мне, единственную пятерку с плюсом в его классе английского языка.) Я не попал на концерт. Но я помню, как всю осень шел вдоль проволочной изгороди вдоль заросших участков Хьюстон-стрит, то к кортам для бочче на станции метро Second Avenue, то от них, где пожилые итальянцы (и даже несколько украинцев) в рубашках с короткими рукавами и серых фетровых шляпах били друг о друга большими деревянными (и маленькими алюминиевыми) мячами, пока я размышлял о значении этого музыкального произведения, которое, теоретически, было противоположностью музыке.


Поездка в Комиссию по аренде жилья Нью-Йорка привела к появлению строительного инспектора, который снизил нашу арендную плату до сорока восьми долларов из—за некачественной сантехники - и заслужил вечное отвращение домовладельца, а несколько недель спустя нашествие сантехников и плотников, которые проделали дыры в полу нашей кухни и ванной, через которые мы могли заглядывать в квартиру этажом ниже, и дыры в стене нашей кухни, через которые через несколько дней мы могли смотреть на новые медные трубы.


3.31. За пару недель до того, как мы сняли нашу квартиру, в один из дней в "Дейли Ньюс" появилась история о доме неподалеку от нашего, в котором крыса отгрызла голову ребенку, а на следующий - история о многоквартирном доме через дорогу, где какие-то малолетние преступники убили соседского полицейского. Они втащили бетонную брусчатку на крышу. Затем внизу, в холле, один ребенок дунул в полицейский свисток. Когда коп подбежал к дверному проему, чтобы посмотреть, что происходит, другие, выглядывая из-за края крыши, бросили в него блок.


3.32. Через пару недель после нашей свадьбы мой дядя, судья Майлз Пейдж, пригласил нас в свой летний дом на Гринвуд-Лейк, где мы провели День труда неподалеку, в доме другого дяди (судьи Хьюберта Делани), у самого озера, в компании родственников и старых друзей моей семьи, в то время как двоюродный брат уговорил нас покататься на водных лыжах.


А наши друзья, Дик и Элис, жившие тогда в отеле Van Rensselaer в Виллидж, помимо того, что водили нас в те первые месяцы по бесчисленным ресторанам (иногда я задаюсь вопросом, выжили бы мы без них), повезли нас на празднование после свадьбы в парк развлечений Palisades, где мы все катались на колесе обозрения и американских горках под музыку calliope над водами на окраине Джерси.


3.4. В апартаментах Grand Concourse, обставленных креслами в цветочек и диванами под прозрачными пластиковыми чехлами, мы начали наш ритуальный пятничный ужин с моей визгливой, блестящей, сбитой с толку свекровью. В течение первых полудюжины ужинов с прожаренным ростбифом и замороженной лимской фасолью долгие периоды молчания сменялись внезапными залпами резких оскорблений — тех, что были адресованы мне, я бы просто посмеялся. Время от времени Мэрилин разражалась слезами. Иногда они вдвоем ссорились. Часто мне казалось, что проще попытаться помириться между ними, чем пустить все на самотек, неловко и сердито, что приводило только к новым оскорблениям. Тогда Мэрилин сдерживала идеально подобранную враждебность, которую, как она чувствовала, не могла выразить ничем, кроме неприятного гнева.


Иногда Хильда огрызалась на меня, чтобы я “не вмешивался”. Но все чаще на протяжении года она заявляла, что, поскольку я пытался перевести роль матери и дочери друг для друга и как—то сблизить их, я был для нее лучшим ребенком, чем ее собственный, что я понимал больше, чем ее собственный ребенок, о том, что она чувствовала, что со мной было легче разговаривать и я любил ее больше, чем ее собственную дочь, - пока я не сказал ей, что то, что она говорила, было, во-первых, неправдой, а во-вторых, предосудительно.


Откуда-то у Хильды возникла (совершенно верная) идея, что я гомосексуалист. Но время от времени, в разгар ужина, она наклонялась к дочери и громко шептала, прикрываясь ее рукой: “Он гомосексуалист, не так ли?”


Мэрилин хмурилась и говорила: “Мама ...!”


Я бы проигнорировал это. Действительно, эти намеки были настолько беспричинными — настолько “неуместными”, как выразилось бы более позднее поколение, — что я не верю, что когда-либо чувствовал себя менее напуганным тем, что было столь явными попытками поставить в неловкое положение и оклеветать.


Часто окурок ростбифа возвращался с нами на Пятую восточную улицу.


Мы навещали мою собственную мать гораздо реже и без фиксированных интервалов. Но мы с Мэрилин оба находили визиты гораздо более приятными; и большую часть времени, когда мы уезжали, мама переводила мне двадцать, тридцать, а иногда и пятьдесят долларов — что часто означало выживание в течение следующей недели или около того.


Однажды на Пятой улице к нам в гости зашла школьная подруга, чья мать была учительницей, которая иногда работала с Хильдой, и мы услышали странную историю: Хильда рассказывала своим друзьям, что пятничные ужины - это то, что позволяет нам выживать. На самом деле, она бы даже спросила, что моя семья делает, чтобы помочь молодой, испытывающей трудности паре. В денежном выражении несколько сотен долларов, которые моя мать дала нам за первый год совместной жизни, уже превысили все, что дала нам Хильда, в тридцать или сорок раз. Но через мгновение к своему удивлению, я обнаружил, что меня захлестнула волна сочувствия к ней, осознав, что ей позволили выжить. Хильда действительно надеялась сохранить открытой если не линию общения (поскольку разговор на тех ужинах меньше походил на общение, чем в любой другой социальной ситуации, в которой я когда-либо оказывался), то, по крайней мере, возможность для такой линии. И теперь я, который был на грани того, чтобы предложить прекратить эти неловкие и неприятные пятничные вечера, начал убеждать Мэрилин — которая думала в том же направлении — дать им еще несколько недель. И все же, особенно в те первые месяцы, когда ужин заканчивался и Мэрилин собиралась вернуться со мной в Нижний Ист-Сайд, снова и снова Хильда казалась трагически удивленной, как будто она наконец ожидала, что на этот раз ее дочь останется дома, где ей самое место.


3.5. Обычно в те пятничные вечера после ужина мы шли по Гранд-Конкорс через Бронкс, по мосту 149-й улицы, по Седьмой авеню, затем по Сентрал-Парк-Уэст, наконец, пересекали Сорок вторую улицу и сворачивали на Шестую авеню, вплоть до Восьмой улицы и пересекали город через парк Томпкинс-сквер, по авеню В вниз по авеню Б мимо кинотеатра RKO напротив государственной школы — древнего кинотеатра "Палас", уже предназначенного к сносу.


И однажды, через несколько дней после второй или третьей пятницы, из Хильды прибыл фургон с кучей мебели, большая часть которой была сломана и непригодна даже для нашей съемной квартиры, и ее пришлось выбросить. Но два или три предмета (красное мягкое кресло, маленький телефонный столик, несколько тарелок, дизайн которых был почти стерт стальной щеткой) присоединились к кирпичам и доскам, из которых были сделаны наши книжные полки, стол для игры в бридж от моей матери, кушетка от Доньи и Рэнди, деревянный картотечный шкаф с четырьмя выдвижными ящиками, купленный за непомерные двенадцать долларов на складе подержанной мебели на Деланси-стрит, чтобы стать частью нашей обстановки.


4


4. Я часто спрашивал себя, почему мы с Мэрилин поженились. В разное время я давал себе разные ответы. Примерно с десяти лет я знал, что мои основные сексуальные предпочтения были гомосексуальными. В подростковом возрасте, когда я исследовал эту лично сложную (как и любой секс) и социально запутанную (как и большинство видов секса) ситуацию — по крайней мере, в том виде, в каком она ожидала молодых людей в пятидесятые годы, у которых тогда было мало шансов на родительскую поддержку, — Мэрилин была одной из немногих моих наперсниц, поскольку я вскоре стал одной из ее собственных гетеросексуальных изысканий.


Но кем мы были, этим евреем из Бронкса, этим чернокожим из Гарлема?


Во многих отношениях ни один из нас не был типичным для образа, который вызывает предыдущее предложение, — и все же правда, которую оно рассказывает при двустороннем допросе, необходима для любого понимания.


Откуда мы пришли?


Как мы сошлись?


Я подозреваю, что все новые браки позволяют себе моменты ретроспективы и подведения итогов, их поздние ночные часы, их часы на раннем рассвете, когда мы рассматриваем и выбираем среди элементов прошлого, которые, скорее всего, привели нас в настоящее, — столько же, сколько и месяц, проведенный в психиатрической больнице.


5


5. Когда мне было три или четыре года, около года в комнате моей семьи жила женщина, прямо за той, где спали мы с сестрой. Она была отделена от нашей двойными дверями, которые с грохотом врезались в стены. Родственница нежного смуглокожего отца моей матери, она приехала из Вирджинии и только начинала работать медсестрой в Нью-Йорке.


Ее звали Маргарет Уайт.


В воспоминаниях она крупная, темноволосая, несколько неряшливая, с заливистым смехом, похожим на бесконечно бьющееся стекло. По воспоминаниям моей матери, она была тяжелой, отзывчивой, щедрой женщиной, которая души не чаяла во мне и моей младшей сестре. Но для меня ее приступы смеха и привязанности были символом всего иррационального и маниакального — даже в большей степени, чем вспышки гнева моего отца; действительно, эти двое работали вместе, усугубляя весь детский ужас.


Из другой комнаты, рано после полудня, мой отец звонил:


“Маргарет, что там делают эти дети?”


Мою мать тоже звали Маргарет. Она была маленькой женщиной, родившейся в Нью-Йорке, с твердым голосом, тихой и достаточно легкой, чтобы сойти за белую, как и мой худощавый отец ростом шесть футов один дюйм, хотя оба были непреклонны в том, что никогда этого не сделают.


Мой отец из соседней комнаты определенно звал мою мать; не Маргарет Уайт.


Настоящей двусмысленности не было, за исключением уровня означающего — как могла бы сказать совершенно поздняя традиция. Но возможно ли, задавался я вопросом, когда осенним вечером я засыпал, в то время как щедрое кудахтанье Маргарет Уайт доносилось из кухни и разносилось по темным комнатам, что моя мать каким-то образом действительно была Маргарет Блэк? Или что что-то столь прочное, как Маргарет или матери, могло таить в себе тайное расщепление — или удвоение - сигнализируемое этим дублированием имен?


5.1. В детстве я был очарован наукой и математикой. Как и многие дети тех лет, я делал радиоприемники на кристаллах, наматывал высокочастотные катушки и конструировал примитивные компьютерные схемы для воспроизведения nim и сложения чисел в двоичной системе счисления. Я самостоятельно просмотрел различные разделы математики и, в своей манере, попытался их изучить. Частная прогрессивная школа Далтона, которую я посещал с пяти лет, не разубеждала меня активно — и называла это отсутствие разубеждения поощрением. В восемь лет я писал пьесы и пытался писать романы и был ошеломлен, когда одноклассница, девочка по имени Габби, написала красивое письмо из больницы в форме ребуса, проиллюстрированного словами и картинками, вырезанными из журналов (... Life [колофон из журнала "Life"] здесь, в больнице [слово, вырезанное из фирменного бланка], нет кровати [изображение кровати] из роз [ изображение букета красных роз]. ...), и умерла; и научилась делать шпагат и колесо от Венди и запомнила Ворона и Бармаглот и тексты песен Гилберта и Салливана с Присциллой; и — после просмотра школьной постановки этой пьесы неделю назад, а на следующей презентации "Олд Вик" в древнем театре "Метрополитен Опера", с Робертом Хелпманном в роли Оберона и огненноволосой Мойрой Ширер в роли Титании, с невероятно богато украшенными декорациями и замечательным, непристойно гомоэротичным Паком - выучил длинные фрагменты из "Сна в летнюю ночь" с Питером; и The Waste Land и Песню о любви Дж. Альфред Пруфрок — потому что Сью-Сью из отделения средней школы сказала мне, что Элиота невозможно понять, и я им покажу — и читала научно-фантастические романы с Робертом и Джонни; и одолжила у Присциллы комикс "Безумный", чтобы почитать в "Мальчиках Джона", от корки до корки, и звонила ей по вечерам, чтобы спросить, как дела в Афганистане; и читала Роберта Э. Мы с Говардом рисовали карты воображаемых земель; и слушали пластинки Тома Лерера с моим другом Майком, который, как Джонни и Роберт, был заядлым любителем грызть ногти и еще одним ребенком из Далтона, которому предстояло вместе со мной поступить в Высшую научную школу Бронкса.


А днем, после купания, с острым от хлорки носом и влажными ушами, я вышел из десятиэтажного здания школы из красного кирпича недалеко от Парк-авеню, чтобы сесть на автобус домой, в трехэтажный частный дом, расположенный значительно выше 110-й улицы - южной границы Гарлема, — в котором похоронное бюро моего отца занимало первый этаж, слева от нас — продуктовый магазин мистера Онли, а справа - магазин чулочно-носочных изделий и красок для дома мистера Локли, как и каждое утро, когда я покидал этот дом, на южной границе Гарлема. в мои ранние годы меня возили, а позже я ждал на углу "Нет". 2 автобуса, чтобы еще раз пересечь эту границу: в социальном плане путешествие, полное почти баллистического насилия, совершаемое каждый день в более или менее равнодушной тишине.


5.2. К удивлению некоторых, у меня было сравнительно религиозное воспитание. Мой отец был приходским священником в епископальной церкви Святого Филиппа; в ее приходском доме из коричневого и черного кирпича находилась воскресная школа, в которую я ходил каждые выходные. Многие из моих друзей в квартале были католиками и ходили в церковь Св. Алоизиус живет где-то на 132-й улице, в церкви, в которую, как мои друзья, так и мои родители сказали мне, что я, как протестант, никогда не должен входить. Во время одного или другого запретного путешествия “за угол” я заглядывал в открытую дверь из зеленых досок рядом с католической школой (ее коричневый краеугольный камень, установленный выше моей головы, с датой его закладки, которая была установлена несчетное десятилетие назад, в 1940 году) и между витиеватыми спиралевидными колоннами входа в церковь, расположенными среди прямоугольных пилястр (красный кирпич, белый камень, поднимающиеся спирали из стеклянных кобальтовых листьев). Я увидел больше цветов, больше свечей, больше скульптурных украшений, все в гораздо более светлых тонах, чем можно было бы когда-либо найти в наша церковь — это здание, которое сразу казалось больше, серьезнее, с его простым фасадом, темным камнем, темно-коричневым деревом, изогнутыми латунными светильниками, все освещено косым пыльным светом из витражных и сводчатых окон вдоль стены, окон, намного более высоких, чем те, что находятся в задней части часовни моего отца на первом этаже.


Я помню, как однажды, когда мне было семь лет, я боялся или даже притворялся, что заболею от благовоний, поднимавшихся белыми струйками из курильницы, которой размахивал смуглый молодой человек в очках и стихаре, идущий по проходу между скамьями, в то время как мой галстук и тугой воротничок, казалось, душили меня, когда я сидел на жесткой скамье рядом с папой.


Я прошептал: “... Кажется, меня сейчас вырвет!”


Раздраженный, он вывел меня из церкви на холодную улицу Гарлема.


Но вскоре либо в церкви Святого Филиппа, либо в церкви Святого Мартина, куда ходила остальная семья моего отца, либо в маленькой церкви в Нью-Рошелле, которую мы посещали, когда я навещал тетю Лору и дядю Эда, та или иная форма воскресного богослужения стала частью моей жизни.


Воскресная школа имела коричневые стены и обшитые черными панелями панели, с небольшим кабинетом справа за темной голландской дверью. Две ступеньки вели сюда вниз, три ступеньки вели туда наверх — казалось, что каждая комната находится на другом уровне. По крайней мере, два года мой класс преподавал Кортни — смуглый, блестящий, социально озабоченный мужчина с лысеющей головой и большой энергией. Когда мне было восемь или девять, он смирился с моей попыткой повторить чудо Христа с хлебами и рыбами для моего несколько одурманенного воскресного класса. Я разорвал закуску из хлеба с маслом, которую нам подали в середине урока. …


“Я говорил тебе, ты не мог сделать ничего подобного. Только Иисус мог сделать это — вот почему это было чудом!”


Но то, что сказала Кортни, конечно же, было: “Никто бы даже не попытался сделать что-то подобное сегодня”, и я немедленно поднял руку:


“Я мог бы это сделать!” Я, конечно, имел в виду: я мог бы попробовать. И, даже не смутно надеясь на успех, я предпринял попытку — хотя не знаю, ясно ли я когда-нибудь изложил суть. Но попытка была для меня, а не для кого-то другого. Конечно, это было возможно пытаюсь совершить невозможное — хотя к концу моих возни с корочками и маслом, крошками на бордовом ковре и темных досках пола я понял, что даже пытаться - значит терпеть определенное непонимание, получать определенное количество смешков и вызывать насмешки коллег, сидящих в своих креслах с плетеными спинками, и любого авторитета, стоящего, скрестив руки, у черной каминной полки над камином приходского дома.


Когда мне было десять или одиннадцать, Кортни была первым человеком, который рассказал нам, гарлемским детям, о молодом чернокожем священнике, недавно окончившем Гарвардскую школу богословия (чей отец, как объяснила Кортни, тоже был священником) по имени Мартин Лютер Кинг.


Независимо от того, брал ли я ее с отцом (в то время как моя мать оставалась дома, чтобы пожарить рыбу, или приготовить креветки с беконом в соусе, или запечь в панировочных сухарях, или икру с печеньем на воскресный завтрак по возвращении), или я брал ее один, прогулка в церковь обычно прерывалась заходом в салон чистки обуви Луи. Сразу за углом на 133-й улице гостиная представляла собой крытое зеленой черепицей помещение с раздвижными дверями, расположенное примерно в пяти или шести футах от стены на каменной плите, вделанной в тротуар. Внутри, на мраморном основании, вдоль задней стены стояло высокое сиденье с четырьмя наборами красных подушек и четырьмя парами латунных подставок для ног, верхушки которых напоминали подошвы детских туфелек с небольшим углублением на каждой, чтобы зацепить каблук. Пространство внизу было заполнено множеством выдвижных ящиков и шкафов.


Чернокожий мужчина средних лет, который курил сигары и носил твидовую кепку и множество слоев фланелевых рубашек и жилетов с поношенным пиджаком поверх всего этого, Луи (непроизносимая буква “с”) начищал до блеска ваши ботинки, в то время как двое или трое других чернокожих мужчин в костюмах, галстуках и пальто стояли, в зависимости от погоды, ближе или дальше от керосинового обогревателя, пылающего за решеткой в углу, разговаривая о бейсболе, скачках или картах или пьянство, или - если бы мой отец не поехал со мной — женщины, пока кто—нибудь не вспомнил бы и Шикни на остальных: “Не говори так при мальчике!”


Пальцы на ногах ныли от давления тряпки для чистки обуви, которая дергала мою ногу влево и вправо, впиваясь в медь, я спускался и давал Луису четвертак: пятнадцать центов за чистку, десятицентовик на чаевые.


“Спасибо тебе, сэр”. Луи дотрагивался до своего сломанного козырька кепки. “Поздоровайся со своим папой”.


“Да, сэр”, - сказал я. “Спасибо, сэр”.


Один из мужчин открывал раздвижную дверь со стеклянными окнами (одно стекло треснуло, на другом приклеена наклейка с рекламой жевательного табака): “Передай от меня привет своей маме”.


И, с очередным “Да, сэр”, я выходил на тротуар и, несмотря на то, что мое собственное дыхание становилось видимым, переходил улицу к задней части церкви.


В течение многих лет я никогда не понимал, что это не было фронтом.


Я пел в хоре в течение двух сезонов, сначала как сопрано-мальчик, затем как тенор - хотя давно обещанной и бесконечно высмеиваемой подростковой ломки моего голоса так и не произошло: переключение между регистрами, которое год спустя сделало меня комфортным баритоном, было постепенным и безболезненным. В хоре я узнал, несмотря на первоначальное неверие, что люди действительно могут петь прямо по музыке — просто читая точки и флажки. Благодаря моим урокам игры на скрипке я научился в значительной степени определять вокально — или, по крайней мере, следовать — своему месту в гармонии, если не было слишком много ключевых изменений. Репетиции проходили в комнате в подвале церкви по вечерам во вторник и четверг, затем снова в субботу днем. В поношенном халате, который он надевал для практики, мистер Уизерспун объяснял: “Теперь, если в следующий раз мальчики действительно придут на полчаса раньше, то они смогут уйти на полчаса раньше. Но, пожалуйста, леди и джентльмены, работайте над своими ролями дома!” Затем он поднимал глаза к штампованным зеленым квадратам на жестяном потолке. “Ну, на сегодня это все”.


В течение сезона я был служкой при алтаре. И дважды меня выбирали для чтения урока на день — хотя я никогда не мог понять, в чем смысл урока (те несколько библейских стихов, прочитанных с кафедры перед собранием, полные дамы в шляпах с вуалями, джентльмены с длинными смуглыми шеями над синим, красным или полосатым узлом, четверо в руке или Виндзор), если никто никогда не объяснял этого.


Затем, в тринадцать лет, у меня произошел довольно жестокий (для тринадцатилетнего) разрыв с церковью. После различных встреч, на которых обсуждалась моя рушащаяся вера, то в тихой, залитой солнцем часовне с отцом Скоттом, то за ужином осенним вечером, сидя рядом с ярким, тихим музыкальным автоматом в ресторане с жареной рыбой, всего на четыре столика, на Ленокс-авеню с отцом Энтони, я отказался от конфирмации — и расстроил своих родителей, если не других служителей, которые до этого были восхищены моим умом и преданностью делу. Мой отец, в частности, считал, что это не подойдет внуку епископа Делани.


Но я объявил: я собираюсь стать индуистом — потому что индуизм признает все религии одинаково значимыми. (В шестом классе, в Далтоне, мы читали сокращенные версии Рамаяны и Махабхараты; я был впечатлен.) Хотя я придерживался своего оружия и никогда не принимал никакого причастия, это прошло, как и подобает подобным вещам. Возможно, из-за того, что это был конфликт, который так и не был разрешен по-настоящему, было легче выбросить из головы обе стороны, так что в течение многих лет самым сильным моим воспоминанием о посещении церкви было то, как я сидел в костюме и галстуке в гостиной Луиса с деревянными стенами, пока длинная тряпка волочилась по моей ноге, а мужчины со смехом обменивались воскресными утренними сплетнями.


5.3. Иногда зимой мой отец брал меня с собой на Вашингтонский рынок (на окраине города, на Вашингтон-стрит), и через огромные ангары с потолочным освещением я ходил, иногда держа его за руку, по красным плиткам, посыпанным мокрыми опилками, которые становились черными, если на улице шел снег, и смотрел на стеклянные холодильные прилавки. Пара фазанов висела за ноги позади трех деловитых мясников. На высоких крюках болтались три оленя, все еще в шкурах и с рогами. Кровь застыла у них в носу, полдюжины зайцев в твидовом костюме качнулись ровно настолько, чтобы заметить, над прилавком с дичью, принявшихся за коричневые корзиночки с перепелиными яйцами. В другом месте на вощеных веревках были подвешены салями, сосиски и болоньи. На еще одном прилавке, покрытом зеленой бумагой, лежали сыры круглой формы, тонкие и белые, желтые и толстые, воскообразные, кремовые или рассыпчатые, с темными вкраплениями плесени. Где-то еще кто-то в пурпурно-белом продавал орехи и конфеты, едва видимые между спинами покупателей. Здесь мужчины в красных шляпах продавали супы из высоких черных горшков над железными кольцами пламени. Там мы с отцом дошли до "слоппинг марбл", где мужчина в белом халате и вязаной шапочке, едва прикрывающей седые волосы, коротко подстриженные по-армейски, откалывал ножом скорлупки вишневых косточек или пирожных "литтлнек" по вашему заказу, пододвигал их к вам деревянными вилками с двумя зубцами и макал в кетчуп, приправленный из стеклянных графинов с хреном.


“Сырые моллюски ...?” - спросил мой отец. “Они мне нравятся. Но я не знаю, понравятся ли тебе...”


“Да!” Я потянула его за рукав пальто (когда мне было семь), чтобы встать на цыпочки. “Я буду!”


И сделал.


И разделила с ним вторую дюжину, пока он смеялся, а я удивлялась рыночному запаху этого места, который говорил о базарах, огромных, как Азия.


Мы ходили по зданиям, большим, как городские кварталы, казалось, то в этом, то в том, длиной с древние стадионы, под стеклянными крышами, нависающими над спортивными джунглями из балок и прогонов. Огромные колонны у стен были выкрашены в черный цвет до высоты моей головы, затем в белый до световых люков.


“На этом рынке можно купить все, что угодно в мире”, - объяснил мой отец во время нашей первой поездки вниз. “Все, что угодно. Я серьезно. Все, что угодно в мире”.


Я посмотрел на груду золотых и зеленых коробок с надписями на неизвестном алфавите с одной стороны от меня и на большой наклоненный поднос со льдом с другой, на котором розово-серая плоть осьминога вытянула свои присоски среди восьми различных видов рыб. И я поверил ему — о, я поверил ему, буквально и полностью, как молодой маг знает, что магия могущественна. Мы решительно распахнули двери из свинцового стекла с наклонным латунным засовом на них, вышли на тротуар, в запах рождественских елок, связанных и расставленных по деревянным полкам. Белые и черные мужчины в джинсах, высоких ботинках со шнуровкой и грязных куртках катили тележки, нагруженные ящиками.


“Осторожно сейчас, Сэм!” Мой отец оттащил меня в сторону. “Будь внимателен, говорю тебе — тебя убьют!”


Затем он отошел к рыночной стене, выложенной бело-голубой плиткой, где у горы белых коробок стоял продавец в длинном темно-бордовом шарфе, свисающем спереди с его коричневого пальто. Открытая, верхняя часть украшена яркими рождественскими лампочками.


И я побрел туда, где языки пламени сверкали за пушистой ржавчиной, обрамляющей отверстия в боку, — и прыгали, как оранжевые кошки над черным краем — бочки из-под масла в углу.


Рядом с ним стоял рабочий, такой же высокий, как папа, и гораздо более мускулистый, в расстегнутой куртке поверх термофутболки, желтые волосы выбивались из-под серого воротника, рука с окороком сложена рупором у рта, он звал мужчин, выгружающих ящики из кузова грузовика под шоссе. Свет костра придал бронзовый оттенок его челюсти: оранжевый играл на тамошних мышцах, двигаясь в такт его мычанию и придавая им песочно-золотой оттенок. Похож на молодого Берта Ланкастера — или, может быть, Кирка Дугласа, — позвал он снова, моргая глазами, которые даже в глубокой синеве в половине пятого за краем шоссе над головой были очень, очень светлыми - карими или зелеными — между ресницами, такими же густыми, как и его волосы, и темнее их.


Я неторопливо подошел к нему, наблюдая, не задумываясь, — когда он повернулся, наклонился, схватил меня за руку и потащил вперед: “Эй, там, малыш!”


Я потянулась, чтобы не упасть, одной рукой держась за его куртку — затвердевшую от чего—то, что сделало ее грубой, как холст, - а другой рукой наполовину касаясь его ремня и пряжки (под термоклеем, жесткой и теплой): “Осторожно, сейчас!”


Я обернулся и увидел, как этот парень — кажется, китаец — катит свою нагруженную тележку, смотрит на меня и качает головой, в то время как рабочий, который оттащил меня с дороги, поддерживает меня.


Я оглянулась назад, где он все еще держал меня за руку — достаточно сильно, чтобы причинить боль. Его пальцы были широкими, как ручки метлы, грязно-серыми, с костяшками размером с грецкий орех. Что меня поразило, хотя я не смог бы объяснить вам почему, так это то, что его ногти были так же сильно обкусаны, как у Роберта в школе. (Мое сердце бешено колотилось, но я не мог бы сказать, было ли это испугом или чем-то еще.) Он был мужчиной в четыре или пять раз крупнее меня (или Роберта), но ногти на его руках, хотя и в три или четыре раза шире, были не длиннее — от покрытой грязью кутикулы до покрытой жиром коронки - обломков Роберта, как будто у этого взрослого была привычка с младенчества, так что они никогда не могли даже приблизиться к кончикам его пальцев.


Я посмотрела на него. Он ухмыльнулся — и, как ни странно, на лице, которое казалось таким красивым, я увидела отсутствие передних зубов. Длинный и желтый, два выступающих по обе стороны от промежутка между верхними деснами, высовывающий язык, когда он говорит: “С тобой все в порядке, малыш’? Ты должен следить за тем, куда идешь!” Он ослабил хватку. “Это может быть опасно. Внимание, сейчас же!”


Он моргнул своими светлыми-предельно светлыми глазами.


Он улыбнулся своей невыразительной ухмылкой.


“Спасибо, сэр!” Выпалила я. “Со мной все в порядке — спасибо!” Затем я отстранился и помчался обратно к своему отцу, пытаясь уделять немного больше внимания спешащим людям на вечерней улице.


Снова оказавшись рядом с папой (который все еще рассматривал украшения), я оглянулся на пылающий барабан.


Рабочий снова что-то кричал мужчинам у грузовика — но теперь он опустил руку, выругался, затем соскочил с обочины, выскочил между машинами и зашагал по булыжникам, свет костра тускнел на спине его куртки.


Позже тем же вечером, в еще одном торговом здании, папа купил большую синюю банку восточной специи, о которой ему кто-то рассказал, которая просто называлась по химическому составу: глутамат натрия. (После первой недели, когда мы попробовали его со всем, что ели, я не слышал о нем еще полдюжины лет.) А на следующий год он купил консервированный сливовый пудинг, который нужно было варить сорок минут, и вкус у него был ... ну, интересный. А на другой год, когда я поехала с ним, он купил набор эллиптических рождественских украшений из перламутрового стекла, раскрашенных металлическими красными, зелеными и синими тонами, целых восемь штук, больше, чем у нас когда-либо было. Каждый из них был больше моего — нет, такого же большого, как у моего отца ... нет, такого же большого, как кулак того рабочего! И когда первая из них упала с елки и разбилась, я мог видеть в вогнутом серебре внутри, искаженном и отраженном, всю нашу рождественскую гостиную.


5.31. В бруклинском особняке моей тети Дороти и дяди Майлза на Макдоноу-стрит стояло памятное блюдо цвета умбры, на котором из белой слоновой кости были вырезаны рельефные изображения Всемирной выставки 1939 года "Трилон" и "Перисфера". В гостиной наверху, где часто пахло сигарами моего дяди, рядом с зеленым кожаным креслом на вращающемся столике для безделушек стояло блюдо. Книги, некоторые из них в кожаном переплете с отслаивающимися корешками, стояли на вращающихся полках внизу. В семь или восемь лет я стоял, глядя в тарелку, пытаясь представить, каким было “будущее” на ярмарке до моего рождения. Мой отец и дядя Майлз объяснили мне, что давно исчезнувшая ярмарка, которой они оба так наслаждались и на которой увидели так много чудес, была целиком посвящена будущему. …


5.4. С шести лет я проводил лето в лагере. В тот первый июль, в слезах от расставания с семьей, я ехал в автобусе, рыдая рядом со своим кузеном Микки. Лагерь оказался кошмарным местом, которым управляла светло-коричневая женщина с тяжелым подбородком, которая, хотя в целом была хорошей и жизнерадостной, просто не обладала темпераментом для заботы о детях; и при этом она не была способна собрать вокруг себя людей, которые заботились о детях. В десять лет, когда меня записали в новый лагерь "Вудленд", я был уверен, что меня ждет еще больше летних страданий.


Если бы это была полноценная попытка написать биографию, авто- или иную, то пять летних каникул, которые я провел в Вудленде, потребовали бы непропорционально большого количества страниц. С точки зрения общества, искусства и — да — секса, они просто содержали самые замечательные переживания в моей жизни до тех пор.


Лагерь работал над тем, чтобы привлечь детей из всех экономических слоев, рас и слоев населения страны, а затем погрузил нас во множество проектов на благо местного сообщества. Мы обслуживали фольклорный музей; и когда случился лесной пожар, с канистрами для воды и шлангами ручной помпы, привязанными к нашим спинам, мы патрулировали и мочили на пожаре вместе с местными подростками.


В мой первый день в Вудленде мы тащили наши чемоданы вверх по крутой горной дороге, по которой автобусы не могли проехать, мимо главного здания, залов отдыха и столовой, по покрытой листвой, испещренной солнечными пятнами шлаковой дороге, мимо небольшого здания-сарая, красного снаружи, серого внутри, с нелепым названием Бруклинский колледж (“Почему он так назван?” “Ну, когда Норман и Ханна впервые купили этот дом, они нашли внутри классную доску с надписью ‘БРУКЛИНСКИЙ КОЛЛЕДЖ’ поперек нее. Название прижилось.”), мимо коек девочек и через холм к палаточному городку — кругу палаток армейского образца, ежегодно устанавливаемых на постоянных деревянных платформах над обветшалыми домами два на четыре. Я втиснула футляр для скрипки на крышу своего деревянного закутка, обратно под наклонную ткань. Солнечный свет первого июля все еще проникал сквозь двойной слой, окрашивая коричневую холстину в карамельный цвет. Затем я вышел на улицу, чтобы спросить моего нового консультанта, куда мы должны были пойти в туалет.


Высокий, загорелый мужчина из Флориды, в выцветших джинсах и светло-голубой рубашке в полоску, Эван перестал руководить какими-то мальчиками, которые заносили свои чемоданы, теперь пустые, внутрь одной из неиспользуемых палаток (заполненных железными кроватями и свернутыми матрасами), и указал на темное, покрытое креозотом здание с пузатыми ширмами сбоку от семидесятипятифутовой поляны. “Это туалет”, - сказал Эван. “Вы также принимаете там душ”.


“Если я сделаю номер два, - спросил я, - хочешь, я принесу тебе туалетную бумагу, когда закончу?”


“Твоя туалетная бумага?” Он непонимающе нахмурился на меня. “Ради всего святого, для чего?”


“Чтобы вы могли видеть, сделал я что-нибудь или нет”.


Эван рассмеялся. “Я действительно думаю, что "делаешь ты что—нибудь или нет", должно быть полностью твоим делом - не так ли?”


Когда я подбежала к туалету, он крикнул мне вслед: “Возвращайся в палатку, когда закончишь”. (Я снова взглянула на него.) “Мы собираемся всех представить и выучить имена друг друга”. Затем он повернулся, чтобы помочь толстому желтоволосому мальчику, которого, как я уже знала, звали Расти, втащить его чемодан на платформу.


Я толкнул сетчатую дверь, ступил на потрескавшийся бетон и вошел в деревянную кабинку. Сидя на белом унитазном кольце — водонагреватель, за которым еще больше дров, как раз тогда начал гудеть — я смотрел на граффити, сохранившиеся с прежних лет. Красной шариковой ручкой над нижней планкой был нарисован выпуклый нос маленького Килроя времен Второй мировой войны. Вспоминая правила отсева и жесткость моего бывшего лагеря (я говорил вам, что это было кошмарно), я задался вопросом, действительно ли эта невероятная и поразительная свобода — вы действительно можете ходить в туалет здесь, когда захотите, — действительно указывает на грядущее лето.


Это было.


Музыка была чрезвычайно важной нитью, проходящей через нашу жизнь в Вудленде. Тем летом я играл на скрипке в лагерном оркестре при постановке кантаты Герберта Хауфрехта "Мы пришли из города" о группе молодых горожан, которые приезжают в Катскиллс для работы на плотине Даунсвилла. В том же году в кузове пикапа с магнитофоном Норман Касден и полдюжины других отдыхающих объезжали сельскую местность, чтобы собрать песни и рассказы местных жителей, которых вскоре должны были выселить из их аккуратных домов (лиственный свет над серыми верандами и сетчатыми дверями в белых рамах уже наводнял мысль о воде, которая вскоре покроет их участки на глубину сорока футов) у водохранилища Лакавак.


Весь вечер, собравшись в каменном амфитеатре за залом отдыха, мы сидели, подавшись вперед, на наших скалистых сиденьях, в то время как внизу, на бетонной платформе, у края которой горел камин, Пит Сигер наигрывал на своем банджо “The Cumberland Mountain Bear Chase”. На заключительном звенящем аккорде он так сильно ударил пальцами по струнам, что две его нержавеющие зубочистки отлетели и, сверкая, закружились среди первых рядов слушателей. В тот же момент капелька воды во влажном цементе под камином, которая горела уже час, взорвалась подобно пушечному выстрелу, опрокинув бревно и разбросав кусочки цемента со щелчком и яростные искры на двадцать пять футов вверх, закружившись над Питом (теперь он повернулся, чтобы посмотреть вверх), над сценой, над деревьями и в темно-синий вечер.


Мы все ахнули, а затем зааплодировали. И рассмеялись.


Я знал, что попал в волшебное место.


На втором курсе, на праздновании Четвертого июля на лыжном склоне, спускающемся с холма по эстакадному мосту через каменистую и пенящуюся реку Эзопус, я наблюдал, как наш новый музыкальный консультант Боб Декормье стоял перед хором вожатых, столпившихся вместе со своей музыкой на досках помоста для выступлений. Соединив колени, соприкоснув большие и указательные пальцы, Боб начал дирижировать. Над отдыхающими и горожанами из Элленвилля, Кингстона, Беарсвилла, Вудстока и Финикии, которые собрались вместе на день рождения Америки, они пели:


Сердцу нужен мозг,


И мозгу нужно сердце;


И в целом это больше


Чем любая другая часть. …


Тем же летом под его руководством хор отдыхающих исполнил премьеру глубокой и лирической кантаты Декормье о жизни и высказываниях Sojourner Truth.


А на третьем курсе я спел и станцевал главную партию в другой кантате Хауфрехта, Boney Quillan , основанной на местной легенде о лесорубе, который съел цветы своей девушки, когда она ушла с другим мужчиной, который обманул своих боссов и танцевал ночи напролет, а по утрам ходил с топором в Кэтскилле.


Тем летом моим любимым консультантом была стройная светло-загорелая женщина по имени Мэри. У нее был мужской голос, и когда нам распределили наши партии в хоре, ее произнесли — к некоторому удивлению — тенором, а не сопрано или альтом.


Она сидела рядом со мной во время репетиций хора все лето.


Мэри обычно приходила на светские танцы по средам в джинсах с короткими рукавами. Когда кто-то сделал какое-то замечание, и она, наконец, согласилась надеть юбку, я помню, как она, когда мы стояли у деревянной стены, сказала мне: “У меня такое чувство, что я очень смешно выгляжу в этой штуке”.


Она это сделала.


Моя семья знала семью Мэри; и в день посещений, когда пришли мама с папой, мой отец удивленно спросил ее: “Какого черта ты вот так остригла все свои волосы, юная леди?”


Мэри в шутку ответила: “О, когда я в последний раз была у парикмахера, я заснула в кресле. Когда я проснулась, он просто продолжал стричь — и это было вот так”. Это был отрепетированный ответ на неприятный вопрос. Но оба моих родителя выглядели грустными. Тем не менее, Мэри терпеливо выслушивала, снова и снова, пока мы сидели в "Олд апрайт" в Бруклинском колледже, мои неуверенные, незавершенные попытки в августе того года написать собственную кантату — и даже поощряла; боюсь, это было больше, чем эти попытки заслуживали.


Все то лето профессиональные музыканты, такие как Сигер и Луиза Биверс, приезжали, чтобы создать для нас музыку; и местные музыканты, такие как Грант Ричардс, пели нам о “Телке Бесси”, а стареющий Майк Тодд играл на губной гармошке и ритмично стучал ложками в неистовой болтовне, топая сапогами, пока мы зачарованно слушали.


Затем, на четвертом курсе, внезапно я оказался в старом рабочем лагере в Вудленде, ниже по склону. Теперь я все время входил и выходил из здания через дорогу, которое я видел только мельком в предыдущие годы и которое называлось красиво и загадочно "Коттедж бабочек".


5.41. В моменты настоящей усталости, утром или днем, мне вдруг казалось, что я удаляюсь по коридору, так что все, на что я смотрю, как бы исчезает вдалеке, как будто я наблюдаю за лестничной клеткой, задним двором или улицей через полую трубку от рулона бумажного полотенца. Это не особенно мешало мне отвечать людям или разговаривать с ними. В раннем подростковом возрасте у меня получилось — иногда — заставить это происходить; но вскоре после того, как я обрел некоторый контроль над этим, это стало происходить все реже и реже, пока, когда мне было лет шестнадцать или семнадцать, это не прекратилось.


И:


Каждую ночь, когда я засыпал, внезапно я просыпался от шока — скорее, как если бы какой-то призрак, проходя мимо, коснулся подошв моих ног. Однажды, когда мне было четыре, небольшой конвульсии, сопровождавшей это, было достаточно, чтобы заставить меня упасть с кровати. Этот ночной миоклонический тремор становился все слабее и слабее по мере того, как я становился старше, но я часто чувствовал, что не смогу заснуть, пока это не произойдет. Ибо тогда, всего через несколько минут, я снова засыпал — и в следующий раз, когда я просыпался, было утро. Это продолжалось и в мои тридцать с небольшим. Иногда это случается даже сегодня.


А также:


Ежедневно — иногда даже два или три раза в день — я испытывал мгновенную панику, от которой сжималось сердце, когда я понимал, что когда-нибудь я умру ... что, действительно, мне придется пережить последние несколько секунд своей жизни и совершить переход в постоянное бесконечное ничто. (Несмотря на все мое религиозное воспитание, небесные утешения никогда не казались мне чем-то большим, чем мифом или метафорой — возможно, как я подозревал, радикально неуместной.) В лучшем случае эта паника длилась бы от двух до пяти секунд: если бы я шел по улице, это заставило бы меня сглотнуть или, возможно, ускорить шаг. Мое сердце колотилось дважды, трижды. Мое дыхание становилось учащенным и неглубоким. Эти приступы были тотальными — и почти ослепляющими. Когда они длились всего секунду или две, я был в основном в порядке — как только они заканчивались. Однако четырех-или пятисекундный эпизод мог заставить меня остановиться и прислониться к стене здания. Возможно, мне даже пришлось бы сидеть на крыльце. В моей жизни были периоды, когда эти приступы длились десять, двенадцать или даже пятнадцать секунд. На протяжении такой продолжительности они оставляли меня физически опустошенным. Когда они задержались так надолго, я мог бы даже вскрикнуть посреди одного из них или потом лечь на полчаса. Иногда я размышлял, что, если один из них продлится хотя бы минуту, я, вероятно, не выживу. Это тоже я научился контролировать; какое-то время в юности, все ближе и ближе приближая свои мысли к реальности смерти, я мог вызвать одну из таких паник. Но поскольку они почти всегда происходили неожиданно, я редко что-либо мог сделать, чтобы предотвратить их. И все же, когда мне было чуть за тридцать, я понял, что то, что было повседневным явлением на протяжении всего моего детства, теперь происходило примерно раз в неделю. …


Наконец даже это прекратилось.


Но подумайте об этих трех вещах, вписанных снова и снова, страница за страницей, во вторую колонку шрифта, которая удваивает ту, из которой состоит эта книга, параллельную колонку, посвященную только тем элементам, которые повторяются и повторяются на протяжении любого дня, любой жизни, происшествиям, которые составляют одновременно основное и обыденное — пробуждение, завтрак, обед, ужин, умывание, устранение, засыпание — а также бесконечно повторяющимся подъемам и спадам желания.


Я почти ни о чем не буду писать — или уже писал — здесь, где речь идет более чем о четырех минутах или четырех часах (и, конечно, не более четырнадцати) из одного или, часто, всех трех.


5.5. Когда мне было лет десять или двенадцать, мой отец довольно часто водил меня в кино. Однако он всегда делал это неохотно, так что только позже мне пришло в голову, что он, вероятно, тоже получал удовольствие от таких фильмов: в течение тех лет он брал меня с собой на "Могучего Джо Янга", "День, когда Земля остановилась", это было из космоса, этот остров Земля и Форт Тикондерога (потому что, как и Космос, это было в 3D). Мои воспоминания о тех приятных временах омрачены тем фактом, что, когда он злился на меня, он наказывал меня за проступки (обычно, по крайней мере на моей памяти, довольно незначительные, вроде разговора с ним неподходящим тоном или какого-нибудь другого моего незначительного увлечения, которое он воспринимал как неуважение), не сводя меня на то, на что я хотела.


Однажды он запретил мне смотреть "Дом восковых фигур" (также в 3D) в наказание за то, чего я больше не помню. (Фильмом, который я также уже пропустил, в качестве еще одного наказания, был "Пять тысяч пальцев доктора Ти" , грядущие аттракционы которого мы с отцом смотрели в другом фильме и были ослеплены.) Когда я поехала с мамой на весенние каникулы к моим двоюродным братьям и сестрам в Нью-Джерси, Дороти (на три года старше меня) повела меня смотреть "Зови меня мадам" с Этель Мерман и Дональдом О'Коннором (в которых я мгновенно влюбился и танцевал чечетку по дому, пока мне не пришлось остановиться), и О, ты прекрасная куколка. И после того, как я пошел смотреть это с Бойдом (на пять лет старше меня), я так много рассказывал об акробатическом выступлении Берта Ланкастера в "Пламени и стреле", что, когда мой отец приехал навестить нас в Джерси, он нахмурился и сказал: “Разве я не запрещал тебе смотреть это ...?”


“Нет, папа!” Я запротестовала с внезапным холодком вины и страха, с зарождающимся чувством, которое испытывает каждый ребенок при подобном родительском обвинении в том, что они, глубоко и неосознанно, сделали что-то не так. “Это был дом из воска ...!”


“О ...” - сказал он (в то время как Дороти и Бойд неловко переглянулись, думая, что их юный кузен обманом заставил их нарушить неизвестный родительский запрет). “Ты уверен ...?” не в состоянии до конца понять, как я могла так сильно наслаждаться чем-то, если это не было нарушением его воли.


5.6. В Вудленде я прочитал несколько своих первых научно-фантастических рассказов.


Там же я начал играть на гитаре.


После полудюжины лет уроков игры на скрипке и трех лет в моем оркестре начальной школы в качестве первого скрипача, должность (и стол) Я поделился с мальчиком постарше по имени Тони Хисс, что новый инструмент был очень простым. Хотя, когда я начинал, он играл на скрипке не больше, чем я, мой отец купил набор начальных книг и первые три месяца был моим учителем — потому что он был человеком, который мог извлечь музыку практически из любого инструмента, который он брал в руки. Он играл на корнете незадолго до моего рождения и, когда был намного моложе, несколько раз выступал с группой Кэба Кэллоуэя. Он и моя мать были близкими друзьями Кэба и его жены леди Констанс, и Рождество — день рождения Кэба — они вчетвером видели на ежегодном хоккейном матче, который Кэб отмечал до своей вечеринки, позже, у себя дома, в комнате отдыха, оборудованной как точная копия Cotton Club, единственный способ, которым любой чернокожий, не работающий там артистом, мог когда-либо увидеть это, поскольку негров не пускали в качестве зрителей.


Но теперь мой отец управлял похоронным бюро на Седьмой авеню.


Он был высоким мужчиной, и несколько дальних кузин или молодых подруг семьи признались мне после его смерти, что всегда считали его потрясающе красивым. Мой отец тоже был очень нервным человеком. Сестра моей матери, Вирджиния, часто повторяла: “Если есть какой-то способ беспокоиться об этом вообще, не волнуйся, Сэм найдет его”. Его сильная тревога создавала постоянное напряжение для моей матери и, конечно же, для нас с сестрой, что в моем случае приводило к частым ссорам и общей враждебности.


На мой двенадцатый день рождения лучший друг моего отца (еще один высокий, симпатичный чернокожий мужчина), Биби, сделал мне парусную лодку ручной работы. Она была почти двух с половиной футов длиной. Бебе сам отлил киль из свинца. Палуба была испещрена прожогами от паяльника, наводящими на мысль о настиле. Руль был исправен. Под съемной кабиной, внутри, была губка для впитывания любой воды, которая попадала в нее; а на единственной мачте висели треугольные паруса, спереди и на корме, высокой шхуны. Действительно, лодка на самом деле не была закончена к апрелю, хотя меня водили посмотреть на нее, и было обещание, что, как только она будет закончена, Бебе, мой отец и я отправимся кататься на ней по озеру в Центральном парке, под стенами и минаретами замка Бельведер. Примерно месяц спустя, воскресным утром на лодке, вот где мы были.


Бебе никогда раньше не строила лодку для плавания, и даже со свинцом на киле баланс был неправильным. В тот момент, когда она погрузилась в воду, мачта накренилась на добрых двадцать градусов. Мое предложение состояло в том, чтобы положить вместе с губкой пару камней, которые я выкопал из травы на берегу озера. Это скорректировало список до тех пор, пока мачта не оказалась всего в пяти-десяти градусах от отвеса. Затем мы начали бесконечную подгонку парусов.


Повсюду вокруг нас люди плавали на других лодках — некоторые с дистанционно управляемыми моторами — легко и аккуратно. Но это была прекрасная работа по вырезанию, лодка Биби уходила, резко поворачивала, возвращалась и ударялась о берег. Или, если бы ветер был хоть немного сильнее, лодка просто перевернулась бы на бок и уронила свою мачту в воду. Бебе был покладистым парнем — такими должны были быть все близкие друзья моего отца — и сидел сложа руки, пока папа бормотал и дергал за ту или иную ниточку, и пытался затянуть другую слабину. Именно тогда я поднял глаза и увидел пожилого мужчину , стоящего в нескольких футах от меня и наблюдающего.


Он был примерно моего роста, одет в серый свитер, несколько мешковатые брюки и матерчатые ботинки. Его белые волосы торчали пучками по обе стороны головы. У него были пышные седые усы, и он стоял с трубкой, прижатой к груди в довольно тонкой руке. Я сразу узнал его по бесконечным фотографиям в "Лайф", в "Ньюсуик", в "Тайм". Теперь он сделал шаг вперед, и когда он заговорил, немецкий акцент подтвердил то, в чем я уже был уверен. “Извините меня”, - сказал он. “Возможно, я могу немного помочь вам протянуть руку?”


Не поднимая глаз, мой отец пустился в объяснения того, что, если бы он только мог достать ... эту штуку здесь, вон там ... он пытался ... сделать.


Бебе спросила: “Ты плаваешь на лодках?”


Мужчина улыбнулся и кивнул.


“Он построил это сам”, - сказал я. “Все вручную”.


“Это очень мило”, - сказал мужчина с явным удовлетворением.


“Это мой подарок на день рождения”, - продолжил я. “Но они играют с этим”.


“А!” Мужчина рассмеялся. Он посмотрел вниз через плечо моего отца. “Извините меня”, - сказал он. “Если вы ослабите задний парус там, у вас не будет такой проблемы с тем, как он наклоняется ...”


Мой отец поднял глаза.


“Могу я ...?” - сказал мужчина.


Немного взволнованный, мой отец сказал: “Ну, хорошо ... продолжай, если хочешь”.


Мужчина опустился на колени у лодки. Как только он взял ее в руки, он нахмурился. “О”, - сказал он, глядя на нас. “Ну, тут у тебя действительно есть проблема. Это действительно слишком тяжело сверху”. Он вздохнул и все равно ослабил парус.


“Это то, что я ему сказала”, - сказала Бебе, имея в виду моего отца.


“Тогда это, вероятно, не поможет”, - сказал мужчина, завязывая узел и вставая, в то время как лодка покачивалась на краю озера, - “очень. Но это, безусловно, выглядит красиво”.


“Все равно спасибо”, - сказала я и протянула руку. Я не собиралась отпускать нашего посетителя без рукопожатия. Он крепко взял мою руку в свою. “Спасибо тебе”, - сказал я снова.


Однажды ритуал начался, Биби пожала ему руку, и, наконец, встав, мой отец сделал то же самое.


Мужчина улыбнулся, кивнул, сделал жест своей трубкой и отвернулся. Я не думал, что мой отец знал, кто он такой, но я был уверен, что Биби узнала его. Но Биби снова смотрела через плечо моего отца; а папа снова сидел на корточках над лодкой. Я оглянулась на мужчину, который был теперь в тридцати ярдах от меня и почти невидим за воскресными прогулками в парке.


“Эй, - сказал я, - ты знаешь, кто это был?”


“А?” Сказал папа.


“Тот старик?” Спросила Бебе.


“Это был Альберт Эйнштейн!”


Бебе подняла глаза, сильно нахмурившись. “О, нет, это не могло ...” Затем он напрягся, чтобы разглядеть что-то сквозь толпу. “Знаешь, это действительно было похоже на него, немного”.


“Не ‘какой-то’, - сказал я. “Это был он!”


Теперь мой отец тоже нахмурился. “Что бы Альберт Эйнштейн делал в Центральном парке воскресным утром, играя с лодками?”


“Я не шучу”, - сказал я. “Я знаю, что это был он. Я видел фотографии”. А двадцать лет спустя я впервые прочитал о хобби знаменитого физика: моделировании парусных лодок.


5.7. А в летнем лагере, где ее мать также работала вожатой, у двенадцатилетней Мэрилин был роман с молодым человеком девятнадцати лет, который работал там вожатым. Внезапно и удивительно, через неделю или две он перестал с ней разговаривать. Он почти притворился, что ее не существует. Ей было очень больно. Годы спустя, рассказывая мне об этом, она поняла, что он, вероятно, считал себя каким-то извращенцем — возможно, он даже получил какое-то предупреждение. В любом случае, он наверняка понял, что ему грозит потеря работы.


5.8. Апрельским днем в день моего двенадцатилетия я сидел на качелях на заднем дворе моей тети Вирджинии в Нью-Джерси, на толстом дубе с круглой зеленой скамейкой с одной стороны, в домике для игр моих двоюродных братьев со стенами из мохнатой коры - с другой. Рядом с белым гаражом, баскетбольное кольцо на серой задней панели которого располагалось спереди, между двумя раздвижными дверями, тянулся зеленый дощатый забор. Где-то за ним отдаленно, хрипло тявкнула сойка. Зашуршали листья. И я подумал:


Это сейчас. Сегодня мой день рождения. Но это конкретное "сейчас" исчезнет через часы, минуты, секунды. Завтра мне не исполнится двенадцати лет — где я буду в свой тринадцатый? И через год, или пять, или пятнадцать лет с этого момента это будет не мой двенадцатый день рождения, больше!


Обхватив локтями цепи, мягко покачиваясь под веткой, я пыталась впитать момент во всех его чувственных деталях: вытертое место в траве под качелями, движущимися под моими кроссовками, синева пустоты, разбитая ветвями над головой, подстриженная живая изгородь, заканчивающаяся на склоне рядом с гравийной подъездной дорожкой, мерцание листьев на моих коленях цвета хаки, запах пригородного полудня.


В ночь моего тринадцатого дня рождения я нерегулярно дремал на кожаном диване у Бебе, в то время как в задней комнате Бебе и мой отец извлекали один за другим неуклюжие аккорды из джазовой гитары, которую только что купил мой отец и которую, при моей акустической чистоте, я полностью презирал. Когда я наполовину дремал или лежал, слушая, я думал:


Я был прав. Это больше не мой двенадцатый день рождения. И вот я здесь, двигаюсь по этому странному и непостижимому месту, неизвестному мне год назад, которое было — и есть — будущим: качели, сойки, трава, гравий и свет листьев, а также год между тем и этим, теперь полностью в прошлом.


Это будущее, вливающееся в настоящее, разрушает вчерашний день и превращает его в такую неразбериху?


6


6. В июне 1956 года я покинул Далтон и приготовился поступить в Высшую научную школу Бронкса, городскую государственную школу (да, в Бронксе) с мегацефальной репутацией, куда уже ходили некоторые из моих старших кузенов. Одна из них, Нэнни, за год до этого написала пару кратких размышляющих эссе, одно из которых касалось времени за много лет до этого, когда она, ее младшие братья и мои тетя (старшая сестра моего отца) и дядя жили этажом выше от нас в здании на Седьмой авеню. Эссе было опубликовано в школьном литературном журнале "Динамо" за январь 1955 года. Моя семья много писала об этом, и я сидел в темной гостиной моих двоюродных братьев на Фиш-авеню в Бронксе, перечитывая это снова и снова, теперь просматривая другие статьи в журнале, даже запоминая некоторые другие стихотворения в номере студентов, о которых я никогда не слышал.


Няня написала:


ПОХОРОННОЕ БЮРО Леви И ДЕЛАНИ было знаком, который всегда встречал меня, когда я возвращался домой из школы. Моим дядей был Делани. Леви был мертв еще до моего рождения. Это всегда напоминало мне “Скруджа и Марли”, за исключением того, что мой дядя не был Скруджем. Он был высоким, с мягкими манерами и полной противоположностью Скруджу или любому стереотипному гробовщику. Он и его семья жили на втором этаже, в то время как мы жили на третьем этаже небольшого кирпичного дома, который казался неуместным среди высотных квартир Гарлема. Временами я жалел, что живу над похоронным бюро, особенно когда мои друзья дразнили меня призраками и другими ужасными явлениями мертвых. Хотя я смеялся вместе с ними, чтобы скрыть свою неловкость, я никогда не мог понять, как труп может причинить кому-либо вред. ... Мой младший брат, мой двоюродный брат [это был я, я знал], и я ничего не думал о том, чтобы поиграть в прятки в подвале среди выставленных новых гробов. ... В здании было два входа. Дверь слева вела прямо наверх, а дверь справа - в похоронное бюро. Иногда я пользовался правой дверью. Оказавшись внутри похоронного бюро, члены семьи могли воспользоваться другой дверью, которая открывалась в коридор, ведущий к лестнице. Однажды, когда я вернулся домой из школы, я прошел через похоронное бюро к двери в коридор и увидел два больших экрана рядом с этой дверью.


Мое любопытство было возбуждено, и, поднявшись по лестнице и держась за перила, я смог заглянуть в дверной проем и поверх ширмы. У меня перехватило дыхание, потому что на белом атласе лежала прекраснейшая женщина. На ней было длинное синее платье: в ее темные волосы была вплетена красная роза. …3


Когда я читал и перечитывал рассказ моей двоюродной сестры о воспоминаниях десятилетней или более давности, в то время как я узнавал тон и тембр ее описания “маленького кирпичного здания”, где я сейчас жил (моя семья — теперь — занимала и второй, и третий этажи), я обнаружил, что мне любопытны две вещи. Во-первых, как она могла описать моего отца как “мягкотелого”? Для меня он всегда был сердитым, встревоженным человеком. Возможно, подумала я, раз он мог это прочитать, она должна была сказать что-нибудь приятное. (Ее собственный отец, мой дядя Эд, был, по моим собственным воспоминаниям о том более раннем времени, мягким и обходительным мужчиной в доме.) Кроме того (и, как ни странно, это обеспокоило меня еще больше), хотя две двери в здание, которое она упомянула в своем эссе, были именно такими, как она описала, она допустила фундаментальное искажение архитектуры.


Дверь, ведущая из одного из кабинетов на лестницу, ведущую на второй этаж (да, этот кабинет когда-то был просмотровым залом: я помнил ширмы с темно-бордовым мятым бархатом в деревянных рамах, стоявшие рядом со шкатулками), находилась слишком далеко от подножия лестницы, фута на три-четыре, чтобы вы, находясь на лестнице в холле, могли заглянуть через нее, стоя на самих ступеньках.


Няня была высокой, почти шесть футов. Но — и, вернувшись домой, я пробовал это снова и снова — нужно было быть по меньшей мере девяти или даже десяти футов ростом, чтобы встать на нижнюю ступеньку и наклониться вперед достаточно далеко, чтобы заглянуть за косяк и через дверь в другую комнату. И, конечно, с каждой ступенькой, на которую вы поднимались, вам приходилось становиться еще выше. Когда я стоял на нижней ступеньке, держась за конец перил и высунувшись наружу, чтобы проверить их, я поймал себя на том, что размышляю: Ясное воспоминание Нэнни было о красивой молодой женщине со смуглой кожей и розой в волосах, лежащей в одном из отделанных атласом гробы. Моя работа, написанная не более года назад, заключалась в том, что я в одиночку зашел в маленький морг за часовней, где на покрытом белой эмалью столе для бальзамирования лежал обнаженный смуглый, невзрачный чернокожий мужчина лет двадцати-тридцати, а дренажные канавки вели к желобу вокруг него. Я немного походил вокруг него, разглядывая его гениталии, слегка вывернутые ступни, слегка прикрытые глаза, с минуту наблюдал за ним при свете флуоресцентных ламп. Очарованный чем, я не был уверен, я протянул руку и взял прохладную и совершенно безвольную руку в свою — и обнаружил, что у меня начинается эрекция. …


Несомненно, где-то за рассказом Нэнни скрывалась реальность — рассказ, который действительно выдавал себя за реальность. Семья ужасно гордилась ее произведением, передавая его от одного к другому; и мой отец снова и снова говорил, как он тронут ее памятью. (Интересно, за целый год до поступления в школу, опубликовал бы я когда—нибудь что—нибудь в Динамо?)) Но какой бы ни была эта реальность, она была запечатана за пределами текста и посредством него. Я бы никогда не осмелилась усомниться в этом ни перед Няней, ни перед кем—либо еще - потому что я не хотела, чтобы кто-нибудь усомнился в моем. Что бы ни произошло на самом деле, это происходило в какое-то другое время и в другом месте, безопасно за пределами любого языка, который я мог заставить себя использовать, или о котором кто-либо еще даже думал.


Казалось, в этом, во всяком случае, и заключалась сила писательства — властвовать над памятью, делая ее общедоступной, сохраняя ее частной, возможно, даже в секрете от самой себя, — потому что я была уверена, что Няня чувствовала (десять лет спустя после свершившегося факта), что невозможный подвиг удлинения, который она описала у подножия лестницы, был таким же правдивым, как и то, что — много лет спустя — я приду к выводу, что мой приговор касался моего возраста на момент смерти отца.


6.01. В те годы я втайне записывал свои фантазии о мастурбации в черную папку с отрывными листами, которую хранил под нижним бельем в высоком бюро из мореного дуба у стены в моей комнате на третьем этаже. Они не имели никакого отношения ни к трупам в морге на первом этаже, ни, на самом деле, ни к какому-либо из моих детских переживаний и экспериментов с сексом. Они были, скорее, грандиозными, гомоэротичными, полными королей и воинов, кожаных доспехов, рабов, мечей и парчи, сочетая высокопарный язык и властные фантазии Роберта Э. Говарда (Конан Завоеватель ) и Фрэнка Йерби (“Сарацинский клинок ” ), книги которого я отыскал в местной библиотеке или на книжных полках третьего этажа дома моей тети Вирджинии в Монклере, с уличным языком Седьмой авеню и непристойными анекдотами, собранными братьями Джоном и Алленом Ломаксами в их пятисотстраничных научных томах, которые я нашел в доме моей тети Дороти и моего дяди Майлза, - языком, эротика которого в обоих случаях была заимствована не из какого-либо совокупность специфических сексуальных ассоциаций, но почти исключительно потому, что его “черт возьми”, его “ниггер”, его “дерьмо”, его “жид”, его “моча”, его “макаронник”, его "член", ее “трах”, ее “киска” были — в нашем доме — полностью запрещены; и я знал, что по закону специально сексуальные слова были запрещены для обычного письма.


Тем не менее, я уже обнаружил компромисс между писательством и желанием, в десять, одиннадцать, двенадцать лет. …


Фантазия, которую я еще не написал или только начал писать, могла бы занять меня надолго, на несколько дней — даже неделю или больше. Однако, если бы я записал это, дополнив описаниями места, атмосферы, мыслей, речи, одежды, случайных жестов, всего того повествовательного избытка, который мы называем “реализмом”, что сделало бы мой письменный отчет настолько полным и насыщенным повествованием, насколько я мог, моя собственная эротическая реакция была бы намного сильнее; оргазм, который это вызвало, был более сильным, более удовлетворяющим, чрезвычайно приятным. Но, как только это произошло, фантазия была исчерпана. Это стало просто словами на бумаге, со своим собственным описательным или эстетическим подтекстом, но с небольшим эротическим зарядом или вообще без него.


Мне пришлось бы создать другую.


Таким образом, желание установило два графических полюса:


На одном полюсе все старалось отложить написание, отложить начало, остановить его, прервать его, удержать слово в узде и не допустить его появления на бумаге, сохранить его как тайну в уме дольше, и дольше, и дольше, чтобы удовольствие от его внутреннего повторения продолжалось. …


На другом полюсе все силы были направлены на то, чтобы воплотить слово на бумаге, позволить немедленной обратной связи и усиливающему потенциалу письма обогатить и уточнить, прояснить и проанализировать, усилить специфику воображения, которая была едина с его проницательностью и богатством переживаний — богатством, которое заставляло петь и парить резонансы в моем молодом теле — богатством, которое только искусство придает повседневности ... и которое мистицизм иногда сочетает с экстраординарностью.


Моя мать нашла отрывной лист и, не сказав мне, отдала его моему психиатру, доктору Зиру — пухлому кубинцу, который носил очки и курил сигары, и с которым я встречался в Центре Норт-Сайд. Моя ужасная орфография и неустойчивые оценки, которые она давала, в тот момент были диагностированы как “вероятно, поведение, привлекающее внимание”, и результатом стали проводимые раз в две недели сеансы терапии на верхнем этаже Новой школы Линкольна на 110-й улице.


Мы с доктором Зиром говорили о них достаточно спокойно и разумно, хотя и без особого понимания с его стороны (или, наконец, со стороны его начальника, доктора Кеннета Кларка, который довольно подробно изложил их в статье “Предрассудки и ваш ребенок” в журнале "Harper's", а затем в книге с тем же названием) их эротической функции. Но это было моим первым указанием на то, что переход от частного к общественному посредством написания не был таким травмирующим, как желание, с сопутствующим ему ужасом тотального, социального, абсолютного и индивидуального отвержения, которое часто заставляет нас бояться.


6.1. Для поступления в Высшую школу естественных наук Бронкса требовался общегородской тест, и возникли некоторые вопросы по поводу моего балла: я не получил полного признания, но был внесен в список ожидания. Затем судья Делани, друг директора школы, предпринял кое-что, чтобы мое имя поднялось на первое место. Я был расстроен этим и — какое-то время — угрожал не ходить, решив поступить в другую городскую научную школу, Бруклинскую техническую среднюю школу, куда мои оценки честно привели меня. Были семейные ссоры; я дулась. Но каким-то образом все это было в прошлом. Я должен был учиться в Высшей школе естественных наук Бронкса. Настоял мой отец. И к настоящему времени я с нетерпением ждал этого.


6.11. В июне того года Science провела ознакомительную встречу для студентов в пристройке Science. Моя мать, которая никогда не ездила на метро, отвезла меня в школу на нескольких автобусах, и мы присоединились к двумстам пятидесяти поступающим первокурсникам в кафетерии на цокольном этаже, большом, как спортзал моей прошлой школы. (Класс для начинающих второкурсников был в несколько раз больше.) Стены были выложены грубой желтой плиткой. Окна были занавешены проволочными решетками с ромбовидным переплетением, впускающими синеву послеполуденного Бронкса.


Дети и родители сидели на скамейках в кафетерии, на столах или толпились по бокам комнаты, а ближе к передней части сидели на полу. Через несколько мест от нас я заметила поразительного парня, сидящего на углу стола, перед ним на скамейке лежали коричневые мокасины. Почти все остальные студенты пришли в брюках, многие в спортивных куртках, девушки — только каждая пятая студентка—естественница была девушкой - в джемперах, юбках и свежих блузках (это был 1956 год). Но на этом мальчике были джинсы и ярко-синяя вельветовая рубашка с несколькими расстегнутыми пуговицами на голой груди. Он был блондином, сероглазым и симпатичным. Также, когда я украдкой бросала на него взгляды, было ясно, что он приехал без родителей. Я не помню ничего из того, что говорил директор школы, доктор Моррис Мейстер. Я думаю, что главной целью “ознакомительной сессии” было дать большинству из нас знать, где находится школа, поскольку мы приехали со всех пяти районов города.


После того, как все закончилось, нам сказали подняться по лестнице, пересечь крышу и спуститься по дальним ступеням здания к выходу. Нам объяснили, что именно таким образом мы поступим в школу на следующий год. (Научный корпус на самом деле был начальной школой на первых трех этажах, и поступающие на первый курс старшеклассники занимали только два верхних этажа.) Все были аккуратно выстроены вдоль правого края лестничной клетки, гуськом, родители и дети. Продвижение было невероятно медленным, но левая сторона лестничной клетки все еще была свободна, благодаря нашему составу.


Затем ярко-голубая и светлая полоса пронеслась мимо, вверх по лестнице и на крышу: мальчик, оставшийся без родителей, решил, что с него хватит этой неэффективности во имя порядка, и воспользовался свободным пространством, чтобы пробежать вверх, вниз и наружу.


6.2. То лето было моим последним в Кэмп Вудленд - в старейшей группе “трудового лагеря”. Мои пять летних каникул, проведенных там, стали удивительным уроком человечности, терпимости и того, как устроен социальный мир, каким его пытались представить по-настоящему заботливые мужчины и женщины.


В тот конкретный год в лагере был мальчик по имени Бен. В детстве он болел туберкулезом и у него было несколько серьезных двигательных расстройств. Он носил очки, как и я. Он был несколько мясистым. Его движения были неуклюжими, а речь сильно искаженной. Тем не менее, Бен был непревзойденным гением. Он великолепно играл на пианино. Он также был молниеносным калькулятором. Вы могли задавать ему вопросы типа: “Бен, сколько будет три тысячи семьсот пятьдесят две целых семь десятых шесть раз двенадцать тысяч пятьсот семьдесят целых три десятых?"” И он отвечал: “Это сорок семь миллионов сто семьдесят три тысячи триста девятнадцать целых ноль-ноль три”, примерно за то время, которое потребовалось бы ему, чтобы назвать свое имя.


Хотя Бену было моего возраста — тринадцать, — он уже был второкурсником в научном.


С его дефектом речи и двигательными трудностями, плюс к его гигантскому интеллекту (его кругозор, конечно, не ограничивался перебором чисел), ему все еще не хватало того, что могло бы быть присуще любому другому тринадцатилетнему подростку, как чувство юмора.


В лагере он был чем-то вроде неудачника.


Тем не менее, он мне нравился.


Кроме того — и я думаю, что это, безусловно, вызвало симпатию между нами — мы оба мастурбировали одинаково, потираясь о наши матрасы, а не более социально принятым методом рук. В палатке Бена, в тридцати футах вверх по холму, это послужило поводом для некоторых подколок. (Я был в общежитии для мальчиков ниже, и как только мне был сделан первый комментарий по этому поводу, я убедился, что сделал это хорошо только после отбоя.) Бен, однако, был настолько закален в насмешках, что не прилагал особых усилий, чтобы скрыть это от других мальчиков, большинство из которых, в конце концов, преследовали те же цели с помощью ручного труда.


К тому времени я оставил начальной школе, еще в мае, я успел дать себе зачатки знаний, в значительной степени самоучкой, дифференциального исчисления; но, хотя бы потому, что он был самоучкой, были большие пробелы в моих знаниях, и хотя я бы сделал это с помощью первой половине элементарного анализа, учебник я взял на себя мастер, второй половине (от интегральное исчисление) победил меня.


Я думаю, Бен откликнулся бы любому, кто был дружелюбен с ним и терпелив. Во всяком случае, тем летом у нас было много совместных занятий, когда он пытался закрыть пробелы в моих самооценочных математических интересах. Хотя иногда он терял терпение, у него это получалось умеренно хорошо. И мне было лестно, что на меня обратил внимание признанный гений, независимо от того, хорошо или плохо я на самом деле понимал его формулы, диаграммы и еле слышные объяснения.


К концу лета я, конечно, знал намного больше, чем в начале.


Ребята в Вудленде были в целом приличной компанией. У них была своя дьявольщина. (Однажды они связали особенно надоедливого парня по имени Тим и притворились, что собираются его повесить.) Но в целом они были заботливыми и сострадательными. Тем не менее, Бен мог бы стараться для самой великодушной группы подростков. Вожатые, которые, я думаю, были в восторге от Бена (все мы знали о его необычайных музыкальных способностях, и несколько вечеров он играл для всего трудового лагеря), иногда говорили нам более или менее серьезно: “Послушайте Бена. Возможно, ты чему-нибудь научишься ”.


Однажды один из мальчиков из палатки Бена рассказал мне следующую историю. Некоторые из соседей Бена по койке прилагали согласованные усилия, чтобы уделить ему немного внимания, и Бен воспользовался возможностью, чтобы сказать им, что он собирается показать им одну из самых красивых вещей во всем мире. Все послушно замолчали, после чего Бен начал излагать какой-то особенно сложный момент из аналитической геометрии, касающийся формул генерации эндоциклоидальных кривых.


Ребята слушали около трех минут с непроницаемыми лицами. Затем, один за другим, они начали хихикать. Наконец, они разразились откровенным смехом. Бен расстроился, начал брызгать слюной, бушевать и, наконец, заплакал. Когда наконец появился консультант, Бен кричал: “Вы все идиоты! Все идиоты!" Чип - единственный человек, который меня понимает! Просто Чип! Все остальные просто идиоты! Все! Кроме Чипа ...!”


“Чип” в Вудленде было моим прозвищем.


6.21. Поскольку мне нравился Бен и я мог следить за некоторыми его математическими дискуссиями, у меня, по крайней мере, есть ощущение, что наши совместные занятия были полезными. Кроме того, будучи ученицей средней школы, в которую мне предстояло поступить, Бен дал мне некоторое представление о том, во что я ввязываюсь, за что я была благодарна. Но там, в лагере, я также чувствовала себя несколько обремененной им, и мне хотелось проводить больше времени с другими детьми. Был один рыжеволосый мальчик из Нью-Джерси по имени Джонни (чья сестра-близнец Марджи тоже была в лагере), который после отбоя звал меня из главного барака в свою кровать на веранде — была единственная кровать на двухъярусной веранде, не считая кровати консультанта (а консультант пришел только через пару часов), и мы делали теплые, дружеские и приятные вещи с телом друг друга самым невинным и добродушным образом. (В то же время у меня была официальная девушка, молодая чернокожая туристка, которая с какой-то приглушенной истерикой преследовала меня, заставляя послеобеденно обниматься и ласкаться, с чувством, гораздо более развитым, чем у меня, что, поскольку мы были двумя чернокожими туристами в этой возрастной группе, мы У нас идти вместе — идея, которая показалась мне интересной, хотя и странной.) Я очень хотел быть Джонни “лучшим другом все время”, как днем, так и ночью. Но Бен немного усложнил это. Поэтому в конце августа, когда лагерь закончился, я с некоторым облегчением отправилась домой.


6.3. В первый день учебы я сел на поезд D до 182-й улицы, прошел два квартала по Большому вестибюлю и повернул налево, через квартал перешел через ромбики солнечного света, падающего через надземные пути на Джером-авеню на бетон, и продолжал спускаться по наклонному тротуару рядом с телефонной компанией вместе с другими учениками, идущими к пристройке, и собрался с ними в кафетерии на цокольном этаже, как мы делали три месяца назад на ознакомительных занятиях. Я сразу заметила светловолосого парня, которого видела в последний раз, — сегодня он был в белой рубашке и брюках цвета хаки. Наверное, я подошел к нему и сразу что-нибудь сказал. (Бен, к тому времени уже младший, был в отъезде в главном здании.) За год до этого меня признали самым популярным ребенком в моем классе, и я представлял себя человеком, который легко заводит друзей: поэтому, как бы страшно это ни было, я решил, что собираюсь завести их. И какой бы полезной ни была дружба с бенами этого мира, я решила, что мои друзья здесь будут симпатичными, более или менее нормальными людьми.


Мальчика звали Чак. Он пришел в науку из городской католической школы Корпус-Кристи. Он вырос в Люксембурге. Его отец был карьеристом в ВВС США. (Чак даже немного говорил по-люксембургски.) Но он и его младшая сестра жили с матерью здесь, в городе. Его родители были разведены.


Нам выдали маленькие карточки, которые привели нас к нашему классу, и, к счастью, нас с Чаком определили в один класс для первокурсников. Мы вместе заняли свои места в очереди и снова поднялись по переполненной лестнице. Это было далеко не так упорядоченно, как было, когда половину группы составляли родители. Итак, сегодня у Чака не было возможности забегать вперед. Мы поговорили еще немного, но на какое-то время, вместе в давке, я помню, он, казалось, потерял интерес к тому, о чем мы говорили, и я задумалась, что бы мне сказать, чтобы снова привлечь его внимание, пока мы медленно поднимались наверх.


Снаружи, на красной черепичной крыше, с высоким проволочным забором вокруг стены высотой по грудь, скопление студентов полностью остановилось под голубыми в крапинку облаками — как это будет происходить от трех до тринадцати минут каждое утро до конца года. Наконец мы столпились на дальней лестнице.


6.31. Спустившись на пятый этаж, я вошла в класс.


Чак последовал за мной.


Я сел за один из прибитых к полу деревянных столов в передней части комнаты.


Чак сидел за столом позади моего.


Нашим классным руководителем — сейчас он стоит за столом, засунув руки в карманы, приветствует нас, говорит нам занять места, те, кто сзади, пожалуйста, поторопитесь, у нас сегодня утром много дел — был преподаватель алгебры для первокурсников мистер Танненбаум. (Теперь он повернулся, чтобы написать для нас свое имя на доске.) Худой, невзрачный мужчина, он носил мешковатые твидовые костюмы и обладал застенчивым чувством юмора. Он был удивительно мягким человеком, несмотря на его костлявый лоб и сведенные плечи. И он улыбался, если вы отпускали шутку, иногда вопреки своему желанию. Но одна из причин, по которой средний IQ Science составлял 140, заключалась в том, что учителя уважали учеников. Школа была такой же строгой при найме инструкторов, как и при приеме учеников. У всех нас было ощущение, что сами учителя были особенными, как, впрочем, и вся школа — несмотря на ее ветхое жилье.


Мистер Танненбаум начал выкрикивать имена разных детей в классе — “Пожалуйста, ответьте "присутствующий’”, — пока я оглядывалась по сторонам.


Перед концом первого сеанса я узнал, что полное имя Чака было Чарльз Эдвард Руфус Растус Максуини О'Горман Ван Пелт Абрамсон!


(“Это действительно твое полное имя ...?”


(“Да. Но Чарльз Эдвард Абрамсон - это все, что может вынести большинство людей ”, и здесь, на листке блокнота, пока я трудился за своим столом, он нарисовал монограмму, состоящую из букв С, Е и А, и даты — 56—й год, - которую в течение следующего года я обнаружил написанной на стенах ванной, вырезанной на столешницах, или, однажды, пятнадцать лет спустя, но все еще читаемой, выбитой циркулем на спинке скамьи в церкви Корпус-Кристи.)


В Далтоне двенадцатилетние и четырнадцатилетние ученики сидели на передвижных стульях за широкими столами из светлого дерева или отодвигали столы в сторону и ставили стулья в неформальный круг для обсуждения. Но здесь были сорок два студента в одной комнате, парты, прикрепленные к полу и изуродованные поколениями рисовальщиков. Даже когда я разговаривал с Чаком, до меня дошло, что это был не весь класс первокурсников, а только один класс — что, действительно, в школе было еще пять человек такого же размера.


В Далтоне весь восьмой класс был меньше, чем эта классная группа.


В течение последнего года люди говорили со мной о “переходе из начальной школы в среднюю”. Но на самом деле переход был между частной школой и государственной школой — и никто не подготовил меня к этому.


Мистер Танненбаум объявил, что мы все должны встать, покинуть занятые нами места и найти места в алфавитном порядке, начиная с первого места в первом ряду и возвращаясь к нему, затем переходя к первому месту во втором ряду и так далее.


Что ж, подумала я, выскальзывая из-за стола, это был конец сидения рядом с моим новым другом. Мы слонялись вокруг, спрашивая друг у друга наши имена, смеясь, обмениваясь замечаниями. Однако каким-то образом это получилось (как “Абрамсон”) В итоге Чак оказался первым учеником за первой партой, а после того, как мы сдали остальные пятерки, четверки и тройки, я (как “Делани”) оказалась на втором месте во второй парте. Меня не было перед ним. Но теперь я сидела на одно место по диагонали позади него.


Человек, сидевший непосредственно за Чаком и, следовательно, прямо рядом со мной, был ярким, представительным парнем из Квинса в очках по имени Дэнни. Он прокомментировал какой-то разговор между мной и Чаком и через несколько минут присоединился к нашей паре как к друзьям в трио, которое оставалось сплоченным на протяжении всего года.


“А теперь давайте по порядку”, - сказал мистер Танненбаум, и снова общий уровень студенческого шепота утих. “Похоже, следующее, что стоит у нас на повестке дня, - это избрание представителя класса в Организацию студенческого самоуправления”.


Раздался общий стон, и девушка по имени Дебби протестующе подняла руку. “Сейчас это кажется ужасно глупым. На самом деле никто из нас никого другого не знает”.


Складывая “Карточки Делани” вместе для своей картотеки (часть архаичной системы регистрации, которая лишь случайно отразила мое имя), мистер Танненбаум одарил меня одной из своих внутренних ироничных улыбок. “Я думаю, идея в том, что это поможет начать процесс познания друг друга”.


Я отчасти согласился с Дебби. Но по диагонали передо мной Чак немедленно махнул рукой. Когда мистер Танненбаум взглянул на него, Чак объявил: “Я выдвигаю Чипа Делани — этого парня прямо здесь”, поворачиваясь и указывая поднятой рукой на мою макушку.


Мгновение спустя рука Дэнни была поднята. “Я поддерживаю номинацию”.


“Тогда, полагаю, мы начинаем”. Мистер Танненбаум встал, чтобы записать номинантов на доске. “Есть еще номинации?”


Там было еще трое — один был моим другом из Вудленда по имени Джин. Но он сидел на несколько мест позади меня, так что в те первые минуты мы не сделали ничего большего, чем кивнули и улыбнулись друг другу.


Другого, золотистого, симпатичного ирландского парня, похожего на Чака, звали Майк.


Последним был парень из Бронкса по имени Лео, с невероятным количеством волос на теле и обаятельными непринужденными манерами, который в тринадцать лет выглядел на восемнадцать и старше.


Нас четверых попросили рассказать что-нибудь о себе. Я не помню, что я сказал, но Джин использовал свое время, чтобы рассказать глупую шутку, которая не понравилась. Через несколько минут после наших импровизированных предвыборных речей мистер Танненбаум велел нам выйти в коридор, где мы слонялись без дела и поглядывали друг на друга, стараясь не чувствовать себя неловко; а в классе обсудили нас четверых и проголосовали. Кто-то подошел, чтобы поманить меня через окно в двери класса, укрепленное проволокой.


Мы вернулись.


Я был избран.


“Все представители GO встречаются сегодня днем, - сказал мне мистер Танненбаум, - в номере. ...” Он дал мне номер. “Это не должно занять много времени. Это просто для того, чтобы расставить все по своим местам ”.


Чак обернулся и прошептал: “Я подожду тебя, и мы сможем пойти домой вместе”.


Позже я спросил Чака, была ли какая-нибудь дискуссия, и, если да, то что было сказано, из-за чего меня выбрали. Но он просто отмахнулся: “На самом деле никто вообще ничего не сказал”.


Однако за обедом, когда я остался с Дэнни наедине (дружба Дэнни и Чака укрепилась благодаря тому, что они оказались в одном классе немецкого языка; и к этому времени мы знали, что у всех нас троих был один и тот же учитель английского, полный джентльмен в очках, мистер Коттер, который, когда молодой человек дал ему не особенно резкий ответ, упер руки в бока тем утром и сказал: “Знаете, я не думаю, что у вас хватило бы ума облить меня грязью”). ботинка", и в этот момент мы все влюбились в него), Дэнни объяснил, что, когда мистер Танненбаум попросил прокомментировать номинантов, выяснилось, что все остальные номинанты действительно были друзьями своих номинантов в предыдущих школах, и Чак логично и хладнокровно объяснил, что ’он никогда не знал меня до сегодняшнего дня, но просто за несколько минут разговора, который у нас уже состоялся, он был поражен моим “интеллектом, уравновешенностью и проницательностью”, и это показалось ему лучшей верительной грамотой, чем просто старые друзья, выдвигающие старых друзей". Этот спор увлек большинство оставшихся студентов — возможно, это был лучший аргумент, чем то, что я был кандидатом.


Собрание представителей учащихся в тот день было простым и непривлекательным. Другая учительница математики, женщина даже выше мистера Танненбаума, кратко изложила нам все наши обязанности, которых почти не было.


За несколько минут до окончания встречи светловолосая голова Чака повернулась за окном; он помахал мне. Я вроде как кивнул в ответ. Учительница увидела, как он жестикулирует за дверью, подошла и открыла ее. “Ты что-то ищешь?” спросила она. “Я могу для тебя что-нибудь сделать?”


“Я ждал друга”, - сказал Чак.


“Тогда почему бы тебе просто не зайти, ” сказала она, “ и тихо не сесть”. Итак, вошел Чак с запасом учебников на первый день в руках и скользнул на стул рядом со мной.


Примерно через пять минут встреча закончилась.


Когда молодые представители встали, чтобы уйти, входная дверь класса снова открылась, и, довольно запыхавшись, вошла длинноволосая девушка в очках и объявила, обращаясь наполовину к учителю, наполовину ко всем остальным: “Это собрание представителей студентов, не так ли? Я альтернативный кандидат в ГО. Так что мое место здесь ”.


Учительница посмотрела на нее с улыбкой, которая стала для меня такой знакомой. Она сказала: “На самом деле, я не думаю, что ты понимаешь”.


“О, нет”, - сказала девушка. “Мое место здесь”. Она повторила: “Я заместитель в своем классе”.


“Я имею в виду, ” сказал учитель, “ что собрание закончено. Теперь мы все идем домой”.


“Что ж, я действительно принадлежу этому месту”, - снова сказала молодая женщина.


Затем, осознав, что происходит, она громко сказала: “О". ... Когда она оглядела комнату, возможно, мы увидели друг друга. Возможно, мы даже улыбнулись. Затем она повернулась и вышла из комнаты.


Позади меня Чак сказал: “Чип, эта девушка странная!”


Однако я не могла не думать о Бене, который, будучи гением, работал в Главном здании. Конечно, по сравнению с этим, она совсем не была странной.


Мы с Чаком вместе ехали домой на поезде D, идущем в центр города.


6.32. Еще одна дружба, о которой я должен рассказать, сформировалась в то же время. Ее элементы сформировались в те же минуты, что и те, о которых я уже писал. Вероятно, это было важнее, по крайней мере для меня как писателя, чем те, что были с Чаком или Дэнни. Однако, просматривая его, меня поражает то, как быстро письменное повествование закрывает его — выводит за пределы языка. Перечитывая то, что я уже написал о том первом дне, ища поля, на которых можно это вписать, внутри и вокруг того, что уже написано, я подозреваю, что это вполне могло быть напечатано в колонке, параллельной приведенной выше, а не в виде последовательного отчета — конечно, именно так я это пережил.


Затем вернитесь на минуту к тому, как мы спускались с крыши. …


Я вошел в класс.


Чак последовал за мной.


Когда я скользнула на стул за одним из деревянных столов в передней части класса, я посмотрела в сторону студентов, столпившихся в проходе рядом со мной, где я мельком увидела руку — большую руку, — на которой широкие ногти были обгрызены под полосой подростковой грязи. Рука задержалась там на секунду, две, постучала по бедру из джинсовой ткани и была заблокирована другим студентом. Я поднял глаза и увидел высокого мальчика — возможно, одного из двух или трех самых высоких ребят в классе — с темно-каштановыми волосами, выглядывающего поверх голов своих одноклассников. На нем была темно-коричневая рубашка с длинными рукавами. Теперь он вздохнул, осознав, что все места у двери уже заняты, и начал вместе с остальными обходить столы, чтобы найти, где бы присесть.


Чак сидел за столом позади моего.


Наш классный руководитель, который теперь стоял за столом, засунув руки в карманы, поприветствовал нас и велел занимать места (“Те, кто сзади, пожалуйста, поторопитесь. Сегодня утром у нас много дел”) повернулся, чтобы написать свое имя на доске.


Мистер Танненбаум начал выкрикивать имена разных детей в классе — “Пожалуйста, ответьте "присутствующий’”, — пока я оглядывалась по сторонам.


Как только имена были перебраны, позади меня Чак прошептал: “Я мог бы действительно испортить ему день и назвать свое полное имя. Чарльз Эдвард Руфус Растус Максуини О'Горман Ван Пелт Абрамсон.”


Я обернулся, смеясь. “Это действительно твое полное имя ...?”


Мистер Танненбаум взглянул на меня, и я посмотрела в ответ.


“Да”, - продолжал шептать Чак, не обращая внимания. “Но Чарльз Эдвард Абрамсон - это все, что может вынести большинство людей”. Я снова оглянулся через плечо, где на листке блокнота Чак начал рисовать свою монограмму.


Мистер Танненбаум назвал еще несколько имен.


Высокий парень сидел наискосок от меня в комнате. Я оглядел студентов, исправляя их имена во время переклички. Его звали Джозеф Торрент. (“Люди называют вас Джо?” - спросил мистер Танненбаум.


(“Да — или Джоуи. ...”Своего рода писклявость подчеркнула его преждевременный подростковый баритон, как будто его голос еще не совсем закончил меняться.)


Мгновение спустя мистер Танненбаум объявил, что теперь мы все должны встать, покинуть занятые нами места и занять их в алфавитном порядке, начиная с первого места в первом ряду и возвращаясь к нему, затем переходя к первому месту во втором ряду и так далее. Я быстро переместился в конец, на мгновение потеряв Чака (который вышел вперед, зная, что его имя выведет его вперед), и повернул к большому парню. Я почти врезался в него. С той же решимостью, которая была у меня, когда я впервые разговаривал с Чаком, я сказал: “Джо, это должно быть намного запутаннее, чем того стоит”.


“Да”, - сказал он. И ухмыльнулся. “Это точно”. Затем он снова нахмурился. “Напомни, как тебя зовут?”


“Я Чип”. Я протянул руку. Не ожидая такого приветствия в толпе студентов, он выглядел немного удивленным, а затем взял ее и пожал. Кожа была сухой, теплой и слегка шероховатой. Мне это понравилось. Кто-то впереди сказал: “Эй, там было еще несколько "Д" и "Е" — я знаю!”


“Это я”, - сказал я. И отошел назад, к передней части зала, чтобы занять свое место, понимая, что в любом случае это было всего одно место по диагонали от места Чака. “Это не так уж плохо”, - сказала я ему.


В то время как парень рядом со мной спросил: “Тебя звали Чип? Я Дэнни”.


“Привет”, - сказал я парню в очках с лицом в форме лопаты и волосами более пушистыми, чем у меня, и пожал руку. Пальцы были тонкими, ногти обычной длины и чистыми, и, на мой взгляд, совсем не интересными. “Это Чак”, - сказал я.


Чак обернулся. “Рад с вами познакомиться”.


Мистер Танненбаум сказал: “Теперь потише. Мы пытаемся сделать это как можно тише”. Он начал складывать “Карточки Делани”. “Похоже, следующим пунктом нашей повестки дня является избрание представителя класса в Организацию студенческого самоуправления. …”


Пока я ждал снаружи комнаты с Джином, Майком и Лео окончания выборов, я задавался вопросом, проголосовал ли Джоуи за меня или нет. Кто-то поманил нас внутрь через окно. Когда я вошел, после Джина и перед Майком, я взглянул на Джо. Он ухмыльнулся, и я ухмыльнулась в ответ — затем пошла занять свое место рядом с Дэнни и Чаком, когда мистер Танненбаум объявил: “Чип Делани - наш представитель GO”, и я посмотрела на доску, где было написано мое имя, призраки трех других были едва различимы на черной доске под размашистыми следами ластика. Что ж, подумал я про себя, шансы у Джо были.


В перерыве между двумя другими занятиями, в которых не участвовали ни Чак, ни Дэнни — я не хотел, чтобы кто-нибудь из других моих друзей знал об этом друге, — я еще немного поговорил с Джо. Было три перерыва на обед. В тот первый семестр у Дэнни и Чака все было не так, как у меня. Итак, я пообедал с Джо, расспрашивая его о нем самом, немного рассказывая ему о себе — и каждый раз, когда мог, не будучи навязчивым, поглядывал на его большие руки с тяжелыми пальцами, с их вечно грязными костяшками и обгрызенными ногтями.


Когда мы с Чаком спустились с собрания по ГО, когда я вошел в темное фойе школы, на солнце за витражной фрамугой я увидел Джо и еще нескольких его друзей, стоящих вокруг — очевидно, по какой-то причине они тоже остались после уроков. Они как раз поворачивались, чтобы уйти, но я подошел к стене, где висела широкая бронзовая доска (в память о том, что было в истории начальной школы, я сейчас не могу сказать) и потребовал: “Как ты думаешь, кем могли быть все эти люди?”


Чак оглянулся, подошел, и через несколько минут мы уже шутили по поводу того или иного имени — по крайней мере, минут пять ... время, чтобы Джо добежал до угла и скрылся из виду. Я даже подумывал о том, чтобы сказать, что забыл книгу наверху, и попросить Чака вернуться со мной. Но, конечно, Джоуи к этому времени уже достаточно продвинулся вперед, чтобы исключить любую возможность того, что мне придется разговаривать с обоими одновременно — бремя, которое, казалось, лежало за гранью возможного выноса.


Однако в те дни, когда я не ехал домой на метро с Дэнни или Чаком, я разыскивал Джо и ехал с ним, иногда проезжая несколько остановок мимо станции "135-я улица", где обычно я выходил, до станции "Девяносто шестая улица", где он сошел с поезда. Иногда я даже полчаса сидел с ним на скамейках у выложенной плиткой стены участка, слушая, как он рассказывает о подростковых проблемах, начиная с его трудностей в отношениях с матерью (как и у Чака, родители Джоуи были разведены) и заканчивая недоразумениями, которые у него возникали с некоторыми друзьями, с которыми время от времени он играл в баскетбол.


Средний показатель IQ по науке в 140 баллов, конечно, означал, что многие студенты были значительно выше этого показателя. (В то время я не осознавал, что некий инстинкт заставлял меня искать более сообразительных детей.) Но это также означало, что было много людей ниже этого уровня — студентов с хорошим или даже обычным интеллектом, которые приобрели хорошие привычки к учебе, которые по темпераменту были трудолюбивыми и которые были готовы вкладывать настоящую энергию в любые задачи, которые им ставили.


Чак и Дэнни были блестящими студентами. Независимо от того, хорошо они учились или плохо, во что бы они ни были вовлечены, это всегда было интересно. Джо, с другой стороны, полностью принадлежал ко второй группе. (На вступительных экзаменах он справился лучше меня; никому не пришлось менять его имя в списке ожидания.) Проблема, с которой сталкивались эти студенты в Bronx Science, заключалась в том, что часто, хотя бы из-за их усердия, они были самыми умными или среди самых умных учеников в любой школе, из которой они пришли. Но теперь, из-за такой концентрации настоящего блеска вокруг них — и всей сопутствующей этому эксцентричности — они были низведены до положения нормальных. Часто им это не нравилось.


И это было очень похоже на Джо.


6.321. Двойное повествование в параллельных колонках. …


(Когда тридцать три года спустя я спросил Чака о его воспоминаниях о нашем первом совместном дне в школе, он рассказал мне, что находился на большом расстоянии от Миссулы, штат Монтана, когда солнечный свет сквозь листву Амхерста пятнами падал на мои незанавешенные штормовые окна: “Что я помню о том первом дне, так это то, что мистер Танненбаум был в "космических ботинках" ... что этот человек, который, судя по тому, как он одевался, должен был носить самые консервативные темно-коричневые рваные оксфорды - он носил космические ботинки ! Раньше в газете каждые выходные появлялось маленькое объявление: "Приходите, помойте ноги ..." или что-то в этом роде? И они были у него — как у твоей матери. Я помню, как она носила их в библиотеке напротив Музея современного искусства, где она работала. ‘Космические ботинки’ — их было действительно странно видеть на ком-то тогда ”. Но из-за того, что их носила моя мать, одежда мистера Танненбаума не произвела на меня такого впечатления.)


Поскольку две (или более ...) истории напечатаны как есть, последовательно, а вовсе не параллельно, романтический кодекс иерархизирует их: второй рассказ — полный вины, молчания, желания и уловок — вытесняет первый — откровенный, позитивный, насыщенный и социальный — одновременно дискредитируя его и, предположительно, раскрывая его правду.


И все же перечитайте внимательно.


Ничто в первом никоим образом не объясняется вторым, так что эта “правда”, которую, как предполагается, обеспечивает второе, в основном является ожиданием, условностью, тропом, а не реальной объяснительной силой.


(Третья, “Космические ботинки” Чака, заключенная в скобки, косвенная, своеобразная, ироничная, просто проблематизирует первые две, открывая пространство для продолжения написания кодов, для пересмотра, для развития. ...)


Наиболее чувствительные к историческим событиям из нас помнят более старый — и консервативный - кодекс, из которого выросли романтические расспросы, недоверие и неловкость за чувства. Утверждается, что в повседневных событиях повествование, наполненное желанием и обманом, всегда развивается наряду с “социально приемлемым”. Врачи, юристы и художники имеют привилегию обсуждать это, когда это затрагивает их специализированные сферы: тело, этику, репрезентацию. Но для остальных из нас, согласно старому кодексу, это должно быть частным (а не субъективным: именно отмена частного кодекса путем активного медицинского, юридического и эстетического вмешательства создает, требует, конституирует романтическую “субъективность”). Как взрослые, мы имеем право — более того, обязанность — оставить это так.


Зачем говорить о том, о чем неудобно говорить?


Какой вред это может нанести женщинам, детям, более утонченным по темпераменту, социально невежественным, менее образованным, тем, у кого едва контролируемая склонность к извращениям?


Поскольку публикация этого в большинстве случаев мало или вообще ничего не объясняет в общественном повествовании, почему бы не позволить этому оставаться тайным, личным, привилегированным — вне языка ...?


Но если это раскол — промежутки между колонками (одна блистательная и ясная из-за писаний легитимистов, другая темная и пустая из-за голосов незаконнорожденных, и даже третья, наполненная ироничными переменами), — которые составляют предмет, то только после романтического раздувания частного в субъективное такой раскол может быть даже обнаружен. Этот локус, эта граница, этот раскол сам по себе сначала допускает, а затем требует присвоения языка — то устного, то письменного — в обоих направлениях, поверх разрыва.


6.33. На второе утро мы с Чаком почему-то не были вместе среди студентов, толкающих друг друга вверх по ступенькам. Пробки на красной черепичной крыше в сентябрьскую прохладу и солнце в тот день были особенно сильными. Пока я стоял в очереди, девушка с длинными волосами и в очках, которую я видел накануне в конце собрания GO, пробежала через просвет в толпе, в абсолютно противоположном направлении от всех остальных, ее пальто развевалось. Она остановилась передо мной и, затаив дыхание, с улыбкой заявила: “Я только что написала три стихотворения прошлой ночью!”


“Молодец!” Сказал я. “Как тебя зовут?”


“Мэрилин”, - сказала она. “Твоя...?”


“Чип”, - сказал я ей.


Затем, как только она покинула вчерашнее собрание, она побежала дальше.


“Что это было?” - спросил Чак, которому только что удалось присоединиться ко мне; он тоже узнал ее со вчерашнего дня. Я пожал плечами. Но у Чака, самого нормального парня в своей сексуальной ориентации, обычно нашелся бы комментарий о любой девушке, с которой я разговаривал — и, действительно, о любом мальчике. К счастью, большинство из них показались мне забавными.


Той ночью я размышлял о встрече на крыше. “Я написал три стихотворения ...!” Интересно, через что прошла эта молодая женщина, что было настолько захватывающим, что она выболтала это почти незнакомому человеку? В своей комнате на третьем этаже, сидя на кровати, прислонившись спиной к коричневой деревянной обшивке вплоть до желтого молдинга, я открыла новый листок бумаги из моего школьного отрывного листа и написала ... пять!


Примерно через день, когда я снова столкнулся с Мэрилин, я упомянул — очень небрежно — стихи, которые написал. Но к тому времени она написала еще больше. Она даже показала мне некоторые. И хотя я был готов к моей собственной концепции поэзии, я не был готов к тому, что ее концепция будет полна ярких слов и наэлектризована внутренней музыкой. Я не был готов найти строки вроде:


Приходит время, когда я не могу постичь ночь ...4


или для таких каскадов глоссолалии, как


... Небеса бренчат


надвигающийся шторм


и желтый


свет мягкий,


хотя туманный


доброе утро, Дейзи


скоро увядает


до полудня …


Я стремлюсь


на более высокий


диапазон мощности


на башне


в восходящем


как кулон на кровавом


шея славы …


Я сбегаю вниз


на закате


чтобы искупить


трагический мечтатель;


итак, его печали


или завтра


не прибывает


будет процветать


о смехе


рябь после.


Не сводя глаз с горизонта


он не погибнет-


заставь меня скорбеть ...5


Короче говоря, я не был готов к тому, что стихи будут — насколько может судить любой тринадцатилетний или четырнадцатилетний подросток, оценивая работу другого - хорошими, какими бы они ни были определены для молодежи. (Оскар Уайльд однажды сказал: “Единственный настоящий талант - это преждевременность”) На год раньше меня Мэрилин было тринадцать, когда я познакомился с ней и поступающей второкурсницей, хотя два месяца спустя, в ноябре, ей исполнилось четырнадцать.


Там, где я ходил в частную школу, она ходила в государственную. Она умела отлично читать в три года, и одним из ее самых ранних школьных воспоминаний было то, как ей сказали сесть в угол с книгой (обычно по выбору учителя и значительно ниже уровня того, что она уже читала самостоятельно), потому что она уже знала это произведение. “Годами, ” сказала она мне в те первые недели, - я действительно думала, что меня наказывают за то, что я умная — иди сядь в угол. Я имею в виду, это то, что ты говоришь тупицам”.


Примерно на год младше большинства людей в ее классе, даже на естественнонаучном, ее лучшие друзья, казалось, были одними из самых способных учеников в классе, опережающем ее. Благодаря этому я познакомился и услышал еще больше о целом круге студентов старшего возраста, с которыми иначе не был бы знаком.


Когда-то было шоу, которое после долгой карьеры на радио ненадолго перешло на телевидение, под названием “Дети-викторины”, на котором яркие молодые люди в шапочках и халатах отвечали на вопросы, присланные взрослыми. В течение сезона, когда Мэрилин было семь лет, она была самой младшей участницей викторины. (Надо отдать ей должное, она никогда не была хвастуньей, я даже не понял этого, пока не узнал ее по крайней мере три года.) Она была любопытной, чрезвычайно талантливой, глубоко сострадательной и удивительно щедрой; она была довольно привлекательной, хотя во многих отношениях физически неуклюжей; и у нее были эмоциональные слепые пятна, которые бросались в глаза и, я подозреваю, так же калечили, как и некоторые из ее физических ограничений. Она могла быть необычайно проницательной в отношении других людей. Она была очень возбудимой, очень забавной и очень умной. И мы очень скоро подружились.


6.331. Через пару месяцев после окончания семестра я сел, чтобы начать писать роман. Джоуи Торрент, подумал я. Конечно, в его втором имени было столько романтики, сколько можно пожелать. Но, может быть, “Джоуи” было немного заурядным. Как насчет “Эрика” Торрента? Это было более лихо. Я выписал титульный лист:


ПОТЕРЯННЫЕ ЗВЕЗДЫ


Сэмюэл Р. Делани


Затем, на следующей странице моего отрывного листа, я начал описывать, как высокий темноволосый Эрик Торрент стоял на дорожке моста Джорджа Вашингтона, наблюдая, как солнечный свет вспыхивает и мерцает на воде в сотнях футов внизу, в то время как дальше она становилась небесно-голубой полосой света, его пальцы покоились на металлических перилах.


И я подробно описала его руку.


Я годами наблюдал за такими руками у водителей автобусов, у мусорщика, у строителей, сидящих со своими обедами у кирпичных стен, у школьного друга, у кондукторов метро, у рабочего, орущего из угла рядом с пылающим барабаном, или у незнакомцев напротив меня в поезде — черных, белых и латиноамериканцев. (Их описания были одними из первых натуралистических произведений, проникших в похищенный looseleaf.) Я попытался описать его удивительные пальцы (и я уже знал, что изумление было телесной реакцией, которую такие руки могли вызвать у меня, когда я их увидел) таким образом, чтобы зафиксировать это переживание где-то вне языка (я знал, что очарование было личным и сексуальным и не смог бы рассказать об этом Чаку, или Дэнни, или Мэрилин — или, на самом деле, самому Джоуи), каким-то образом внутри него.


6.332. Поднимаясь по платформе метро на 125-й улице, со школьными учебниками в руках, сквозь толпу людей, стоящих вокруг в ожидании поезда, который отвезет их на работу, я увидел Чака, стоящего перед одним из автоматов со жвачкой, прикрепленных к колоннам на краю платформы. Его книги лежали на цементе у его ног. Немного присев на корточки, чтобы видеть себя в маленьком зеркале, которое машины прикрутили к своим лицам, он расчесывал свои светлые волосы черной карманной расческой, приглаживая их при каждом взмахе свободной рукой, слегка сдвигая в одну сторону, затем в другую.


Я слышал, как люди говорили: “Знаешь, мальчики такие же тщеславные, как и девочки”. Но я подумал, не имеет ли это в виду мальчиков-католиков; потому что, кроме Чака, единственными мальчиками, которые, как я когда-либо видел, занимались этим, были испаноязычные дети, направлявшиеся в среднюю школу Кардинала Хейса или — я просто предположил в своем подростковом самодовольстве — в различные профессиональные училища в городе.


“Привет!” Я звонил.


Подняв глаза, Чак сунул расческу в задний карман. “Эй, там! Как дела? ..!” Он присел на корточки, чтобы зажать свои книги между колен джинсов; но поезд, чьи огни теперь вспыхивали на дальних колоннах рельсов, с ревом подкатил к противоположной стороне платформы, показав букву "А", а не нашу "Д". Так что у нас было еще несколько минут, чтобы подождать, поговорить.


6.4. Много раз по утрам мы с Чаком сталкивались друг с другом, повисая на эмалированных поручнях в шумных, переполненных вагонах (которые поколение назад заменили кожаные ремни, из-за которых пассажиров нью-йоркской подземки прозвали “страпхангерами”, и которые через поколение уступят место единственной горизонтальной перекладине) с книгами подмышками. Вдоль основания здания телефонной компании, мимо которого мы прогуливались утром и днем по пути от железнодорожного вокзала к пристройке, был ряд прямоугольных окон, выходящих в офисы на цокольном этаже, через которые мы могли видеть мужчин в белых рубашках и спортивных куртках, работающих за заваленными бумагами столами. Однажды в сентябре того года мы с Чаком остановились, чтобы заглянуть в одно из окон. Чак сделал несколько замечаний молодому человеку в рубашке с короткими рукавами и очках, склонившемуся над своими бумагами внутри.


Однако, разговаривая там, мы, должно быть, заслонили ему свет, потому что он поднял на нас глаза.


Итак, Чак скорчил смешную рожицу, заплясал вверх-вниз и с воодушевлением помахал рукой. Внутри мужчина — двадцати пяти или двадцати шести лет — расхохотался, откинулся на спинку стула и помахал в ответ. Мы рассмеялись и продолжили прогулку. Но на следующий день мы остановились у окна, помахали и снова скорчили рожи — и снова молодой человек ответил тем же.


Приходя в школу, мы сделали это ежедневным занятием. Время от времени Дэнни присоединялся к нам. Но после того или иного из этих мини-комических мимов у меня состоялся серьезный разговор с Чаком.


“Знаешь, Чак, - сказал я, - ты или я могли бы вырасти по—настоящему знаменитыми - ученым, получившим Нобелевскую премию, или великим музыкантом. И все же этот парень, там, в телефонной компании, он никогда бы этого не узнал. Тем не менее, мы все сейчас по-настоящему друзья. Только он даже не знает наших имен — а мы не знаем его. Может быть, он мог бы быть одним из тех знаменитых писателей, как Элиот в " банке". И у нас не было бы никакого способа узнать ”.


“Мы видим его только сверху вниз, а он видит нас только снизу вверх”, - прокомментировал Чак. “Мы, вероятно, даже не узнали бы друг друга, если бы встретились на уровне глаз”.


И мы пошли дальше, к вестибюлю и книжному магазину Аскотта, где, когда Чак наклонился ко мне через плечо, я купил свою первую винтажную книгу Камю в мягкой обложке "Незнакомец" и "Бунтарь“ ("Блестящая мысль!” - заявил маленький лысый человечек, владелец крошечного магазинчика открыток и книг. “Блестящая работа! Вас действительно ждет удовольствие!”) и "Звук и ярость" Фолкнера с "Пока я умирал" в примыкающей к нему мраморно-зеленой обложке.


Мини-мимы продолжались. Очевидно, они стали чем-то вроде темы в телефонной компании: один или два раза, примерно через месяц, у парня было несколько других молодых мужчин и женщин, ожидавших вместе с ним за стойкой, которые все корчили рожи через стекло и смеялись вместе с нами, когда мы проходили мимо. И вот однажды весенним утром, когда занятия в школе почти закончились, когда мы проходили мимо здания, окно было открыто!


Когда мы заглянули, мужчина встал из-за стола, подошел и сказал: “Привет!” Он высунул руку из окна, и мы наклонились, чтобы пожать. “Как вас, ребята, вообще зовут ...?” - спросил он. “Я имею в виду, после всего этого времени. …”


“Мы решили, ” сказал я, немного озадаченный, - что то, что мы не знаем твоего имени, а ты не знаешь наших имен, на самом деле было частью наших отношений. Так что, может быть, будет лучше, если мы тебе не скажем”.


“И ты не рассказываешь нам свою”, - добавил Чак.


После долгих обсуждений мы действительно приняли такое решение.


Молодой человек выглядел немного удивленным, но затем поджал губы и кивнул. “Хорошо”, - сказал он. “Это прекрасно”.


С тех пор мы вернулись к нашим пантомимам, с таким же количеством грабежей и смеха. Это было не совсем то же самое. Но до школы оставалось всего несколько недель.


6.5. Школа закрыта.


Я покинул the Annex в июне 57-го, имея в среднем чуть больше девяноста.


Тем летом я отправился в новый лагерь, международный стипендиальный лагерь для мальчиков, под названием "Восходящее солнце". Хотя отдыхающие были достаточно умны и милы, казалось, что это место с его раскидистыми деревьями катальпы и прохладным водопадом, кишащим комарами, его индейскими ритуалами и бесконечными разговорами о “философии лагеря” - абстрактный жест в честь идеалов, которых Вудленд достиг без особых усилий — или, скорее, благодаря огромным человеческим усилиям его владельцев и организаторов, отраженным в кажущейся легкости его богатой и музыкальной реальности. Пока я был в отъезде, моя семья переехала из десяти комнат наверху от похоронного бюро на Седьмой авеню до новой кооперативной квартиры на четвертом этаже с двумя ванными комнатами на Ласалль-стрит. Мой отец вез нас обратно из лагерного автобуса, Элвис Пресли пел “Люби меня нежно” по радио в машине, и когда мы проезжали мимо старого кирпичного дома на Седьмой авеню, над дверью которого все еще красовались алюминиевые буквы “Леви и Делани” (вывеска, на которой когда—то приветствовала Нэнни, была украшена неоновыми буквами в виде зеленых жестяных теневых масок и свисала со здания; но ее снесли много лет назад), я поняла, что больше там не живу - и не осознавала, что два месяца назад, когда я уехала, я больше не жила там., что я не собираюсь возвращаться к этому.


Вечером или около того позже, стоя на Ласалль-стрит и глядя вниз, между дюжиной двадцатиодноэтажных многоквартирных домов, из которых состоял кооператив "Морнингсайд Гарденс" справа, и субсидируемыми городом домами "Дженерал Грант" слева, похожими на гигантскую складчатую драпировку из красного кирпича над молодыми деревьями платана по обе стороны улицы, только что разбитыми на своих участках (с направляющими столбами, опорными проводами и матерчатыми обвязками, все еще обвивающими их стволы), тысячи освещенных окон, желтых и оранжевых над ними. когда они погрузились в темно-синий цвет, я понял, что начал новую сферу своей жизни.


6.51. Я примерно неделю назад вернулся из "Восходящего солнца". Билл Куба, коротко стриженный турист из Ирака, который пробыл у нас несколько дней и поразил маму своей проницательностью в покупках, когда она водила его в "Сак" покупать маме пальто, улетел домой. Я растянулся на кровати в своей новой спальне и читал новый роман Теодора Стерджена "Космическое изнасилование". Внезапно мое радио прервало музыку, и ведущий новостей с большим волнением объявил об успешном запуске Россией спутника "Спутник", первого спутника, облетевшего Землю. Он закончил рассказом об открытии школы в Литл-Роке, штат Арканзас, в тот день, где местные ученики и их родители провели демонстрацию гнева против решения Верховного суда о том, что в школах больше не должно быть расовой сегрегации: “… стоя перед школой, выкрикивал оскорбления и даже швырял камни и пивные банки в негритянских учеников, которым приходилось проходить между ними в бывшую полностью белую школу ”.


Несколькими часами позже, тем ветреным сентябрьским днем, я написал датскому туристу Мунте, набросав текст письма на странице моей школьной тетради. “Удивительно и трагично, что все это произошло в один и тот же день”. Затем я зашел в гостиную, где номер "Таймс" лежал наполовину на пуфике, наполовину на полу. В книжном обозрении, вышедшем в ту субботу, роман на этой неделе бурно восхвалялся В дороге, новым бунтарским писателем-экспериментатором Джеком Керуаком, чье имя я уже видел на странице посвящения небольшой черно-белой брошюры стихов, которую я недавно купил, под названием "Вой" Аллена Гинзберга.


6.52. Чак переехал со своим отцом на военно-воздушную базу во Флориде, а год спустя перевелся в школу-интернат в Алабаме и занялся правозащитной деятельностью. Первое, что я сделал в нашем новом кооперативе, это организовал танцы для подростков, которые жили в Морнингсайд-Гарденс, и для тех, кто жил в домах Дженерал Грант, чтобы мы, по крайней мере, все познакомились друг с другом и, надеюсь, могли начать ослаблять любую напряженность, возникшую в ситуации, когда кооператив со средним доходом и городской жилой комплекс с низкой арендной платой живут бок о бок. Несмотря на неодобрение матери одного из наших детей — жены другого чернокожего городского судьи - это сработало, и тоже хорошо. В двух проектах более полудюжины лет между детьми не было инцидентов. И я был второкурсником в главном здании Science, которое находилось на другой стороне вестибюля, так что я больше не проходил мимо телефонной компании по утрам и после обеда.


С Эриком Торрентом мало что случилось, когда он пробирался по страницам "Потерянных звезд", за которые я снова взялся в том году. В основном он бродил по городу, размышляя о своих проблемах с матерью (для меня это было своеобразным повествовательным упражнением, поскольку моя собственная мать была оплотом здравого смысла и чувствительности; я всегда думал, что проблемы по определению связаны с отцами; что мое упражнение пришлось на десятилетнюю атаку на маму в частности и женщин в целом, которых я не трогал еще три года), или иногда с его приятелями по баскетболу. Я сделала его пятнадцатилетним, а не четырнадцатилетним — кого могли заинтересовать приключения четырнадцатилетнего подростка (моего возраста — и Джоуи — когда я начинала)? Также по прочтению не было возможности определить, ходил Эрик в школу или нет. (Кому вообще может быть интересно читать о чем-то таком скучном, как школа? Даже о такой школе, как наука.) Время от времени он сидел на станции метро, ведя глубокие и насыщенные беседы со своим блестящим, остроумным, сострадательным, но глубоко обеспокоенным (и всегда безымянным!) другом. Еще чаще, особенно по мере продолжения книги, он приходил домой, ложился в постель, погружался в дремоту и начинал видеть сны — после чего я вставлял новый короткий рассказ, возможно, пьесу, которую я писал, сочинение по английскому для седьмого класса "А +", которое обнаружилось среди каких-то старых бумаг; однажды я даже подумывал включить старый научный отчет о вирусах, получивший особенно хорошую оценку на уроке естествознания доктора Джозефа, — короче говоря, произведения о совершенно не связанных персонажах и темах.


На следующее утро, после той или иной онейрической интерполяции, Эрик просыпался и снова начинал свои скитания по городу.


Это говорило о странной концепции романа.


6.53. Однажды, когда я писал "Потерянные звезды", я откусил все свои ногти, сделав их как можно короче. Затем острием прямой булавки я поскребла под их пальцами до крови, чтобы откусить еще немного — чтобы я сама узнала, каково это - иметь такие замечательные руки. Это был эксперимент, который находился где-то между эротикой и эстетикой. Я также провела несколько часов, грызя свои кутикулы в надежде, что они станут толще (как у Роберта, как у Джонни, как у Майка, как у Джоуи). В разгар всего этого мой дядя Хьюберт зашел навестить папу и заметил мои пальцы. “Ты грызешь ногти”, - сказал он мне, хмуро глядя на меня в кабинете моего отца, стоя над настольной лампой дневного света. Я был удивлен, что кто-то заметил, и на каком-то глубинном уровне (хотя я уже понял, что большинство людей считают это предосудительной привычкой) был шокирован. “Вот что я тебе скажу”, - продолжил он. “Если ты сможешь перестать их кусать в течение месяца, я дам тебе пять долларов. Как тебе это?”


“Хорошо”, — сказал я, хотя до той недели я никогда по-настоящему не грыз ногти.


Месяц спустя я подарила ему свои руки с снова аккуратно отросшими ногтями. Это были, безусловно, самые легкие пять долларов, которые я когда-либо зарабатывала. Ибо, хотя время от времени я пытался, мне было так же невозможно выработать привычку, как, несомненно, Роберту или Джоуи было от нее избавиться.


6.54. Можно утверждать, что самым сильным фактором, способствовавшим нашей с Мэрилин дружбе, было то, что в начале моего второго курса и ее предпоследнего, когда тех из нас, кто учился в Пристройке, перевели в главное здание, нам обоим выделили светло-зеленые шкафчики для одежды в задней части одного класса (так получилось, что это был мой классный кабинет), так что теперь мы встречались каждое утро и каждый день.


Там, в первые дни занятий, мы стояли и обсуждали учебник для класса Мэрилин по творческому письму, в котором содержался рассказ под названием “Наедине с Шекспиром”, ставший предметом многочисленных шуток. Внезапно в передней части комнаты за своим столом моя классная руководительница, которая также преподавала мне обществознание, миниатюрная рыжеволосая женщина в очках, прогремела, наполнив комнату звуком, о наличии которого никто из нас не подозревал, что она обладает: “ДА, ДИКЦИЯ И ПРОЕКЦИЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖНЫ ДЛЯ ВСЕХ ТЕАТРАЛЬНЫХ ЭФФЕКТОВ!” Затем она улыбнулась и сказала: “Знаете, я раньше играла в театре.” Но пространство между поцарапанными столами и задней стеной стало местом удивления и исследования, а также дружбы.


Там я слушал, как Мэрилин с огорчением рассказывала о классе продвинутой математики, к которому ее определили и из которого она переводилась. (Я был озадачен, почему кто—то хотел уйти с такого урока - я был даже скорее неодобрителен.) Там Мэрилин рассказала мне, что ее преподаватель творческого письма, миссис Эпплбаум (которая была учительницей моей двоюродной сестры Няни, когда та писала эссе “Спящая красавица”, появившееся в "Динамо"), поручила классу приобрести специальные тетради для дневников. Несмотря на то, что до занятий подобным образом мне оставался целый год, в тот день я купил свой собственный коричневый блокнот на спирали в кондитерской на Гранд-Конкорс, куда многие из нас заходили за школьными принадлежностями и семицентовыми яичными сливками — замечательным нью-йоркским напитком, в котором вообще нет яиц. В тот вечер я начал вести дневник, который с тех пор периодически веду. И именно перед этими шкафчиками Мэрилин, смеясь, рассказала мне, как другая молодая женщина на ее уроке писательства, когда молодой человек зачитал переписанное десятистраничное стихотворение, потакающее своим слабостям, откинулась на спинку стула и, после минутного молчания, заметила: “Это нужно немного сократить. Но у вас там есть отличный материал для куплета ”. И ее друзья с ее же курса — Синди, Лью и Ричард — заглядывали туда, чтобы познакомиться с ней. И вскоре я, казалось, был поглощен и более или менее принят старшей группой.


Теперь, наряду со школьными учебниками, я повсюду носил с собой блокнот на спирали. Обычно я записывал впечатления, записи в дневнике или наброски по случайным проектам (наряду с изрядным количеством домашних заданий) в начале книги. В конце, обычно работая вперед, я бы написал больше фантазий о мастурбации — черный отрывной лист так и не был возвращен.


Две параллельные колонки ...?


Записи в конце и на лицевой стороне книги в течение четырех-шести недель сдвигались все ближе и ближе друг к другу, подобно сложным графическим скобкам, съедая с обеих сторон уменьшающийся центральный лист чистого белого с синей подкладкой — иногда они взаимопроникали.


Тогда само письмо казалось бы — посвящено ли оно реальности или фантазии, материальной жизни или похоти, будь то в начале или в конце тетради — маргинальным по отношению к огромному, пустому, невыразимому центру, называемому реальным миром, который все больше и больше вытеснялся им, в свою очередь сводя этот центр к краю, простой и непрочной щели между двумя бесконечными столбцами записей, один закончен, другой еще не начат ... когда я начал следующую тетрадь.


6.55. В школе науки еврейские праздники преобразили школу: добрых восемьдесят процентов учеников остались дома, так что по практическим соображениям занятия пришлось объединить и уплотнить. В те дни не было сделано ничего важного для педагогики. Но внезапно учащееся население, толпившееся на лестнице между классами, на семьдесят или восемьдесят процентов состояло из чернокожих. На лестничной клетке, во время одного из таких переходов, когда я смотрел на головы, толпящиеся перед окном лестничной площадки, затянутым проволокой, я увидел одного из чернокожих студентов.


Он был в моем классе физкультуры на первом курсе и всегда быстро подшучивал над учителем физкультуры, который попеременно получал от этого удовольствие и расстраивался.


Но в тот день на ступеньках произошла авария, и молодой человек, худощавый, с маленькой круглой головой, выделялся из толпы. Теперь он крикнул: “Нет, тупица, ты иди этим путем. А вы, ребята, идите в ту сторону, тогда не будет быть никакой привязки. Нет, сюда! Продолжайте, сейчас же!” - и от взмаха его длинной руки в рукаве рубашки в бело-голубую полоску пробка рассосалась.


Его имя, как я знал по физкультуре, было Стокли Кармайкл. За год до этого у Чака была возможность сделать пару замечаний в его адрес. Я думаю, их вместе отправили на отработку.


Позже в этом семестре, за какой проступок, я не помню, мне назначили трехдневное задержание (я единственный раз столкнулся с этим за четыре года учебы в школе), что означало приходить пораньше и сидеть со старшим преподавателем физкультуры мистером Рэем и восемью или девятью другими провинившимися учениками одновременно, пока не начнутся занятия.


В метро в мое первое утро, когда я сошел на 125-й улице, Стокли сидел через вагон от меня. Мы улыбнулись друг другу, и я подошла, чтобы сесть рядом с ним на желтое плетеное сиденье с зеленым металлическим бортиком. “Итак, что ты делаешь, придя в такую рань?” он спросил меня.


“Я на задержании”.


“Ты?” Стокли рассмеялся. “Наказание для меня. Я не думал, что ты занимаешься подобными вещами”.


“Ну что ж”, - сказал я. “Думаю, что да”.


“Это не так уж плохо”, - сказал он успокаивающе. Не то чтобы я действительно беспокоился об этом. “Я думаю, что они оставят меня под стражей примерно до конца года!”


Я посочувствовал. Но Стокли отмахнулся от этого.


Мы разговорились. Я помню, он рассказал мне о своей бабушке и о том, что его семья была из Вест-Индии. В то утро мы сидели вместе в камере предварительного заключения. Довольно скоро Стокли уже шутил взад-вперед с массивным мистером Рэем, который довольно хорошо держался своей позиции, только в какой-то момент заметил, пытаясь подавить собственную ухмылку, в то время как остальные из нас смеялись: “Знаешь, Кармайкл, здесь не должно быть весело. Это наказание!”


“Я знаю”, - сказал Стокли. “Но иногда нужно давать парню передышку, не так ли?”


6.56. Тем временем “роман”, состоящий то из одной мечты, то из другой, разрастался в своей агглютинативной манере, пока не занял более ста восьми страниц. Наконец, это просто ... прекратилось.


И дружба с Джоуи потеряла свою тихую сексуальную окраску.


Как только начался новый семестр, он был просто одним из моих школьных знакомых, немного менее интересным, чем некоторые, немного более дружелюбным, чем другие, — так что было трудно даже вспомнить, почему было так важно сохранить отношения, которые на самом деле никогда не были чем-то большим, чем разговор, вдали от Дэнни и Чака, от Мэрилин — да и вообще от кого бы то ни было еще; хотя, на самом деле, даже Джоуи понятия не имел, что вызвало у меня период глубокой и преданной озабоченности всем, что касалось его.


Должность “Музы”, если это подходящее слово, к тому времени заняли два новых парня.


Одним из них был высокий, загорелый, коротко подстриженный старшеклассник по имени Константин, которого все звали Гас, и за которым, поскольку я наблюдал за ним в течение нескольких дней, то как за дежурным в коридоре, то как он шутил со своими друзьями, то как флиртовал со старшеклассницами в столовой (на полторы головы выше всех остальных в школе, включая Джоуи, его ногти были обкусаны в совершенно другом порядке - деталей и отличий, которые я замечал и отмечал, было бесконечно), мне удалось поговорить с ним только, может быть, три раза. времена: будучи выпускником, к которому обратился второкурсник, он был полон доброжелательности и, в то же время, совершенно недоступен ни для чего, кроме немедленный комментарий на данный момент. В следующем семестре он собирался в Нью-Йоркский университет — пугающая возможность столкнуться с ним там, вероятно, была по меньшей мере незначительной причиной, когда год спустя я выиграла четырехлетнюю стипендию на обучение в этом заведении, я отказалась от нее в пользу Городского колледжа.


Моей второй музой в том году был другой выпускник по имени Питер. Во многих отношениях он был более компактным, более мускулистым парнем. Второкурсники и старшекурсники вместе ходили в спортзал. Мы с Питером ходили в один класс физкультуры. На первом занятии, когда учитель физкультуры проверял нас, мы с Питером (в его черных брюках чинос, белой футболке и кроссовках) были единственными учениками в нашей секции, которые могли сделать летящий шпагат. Позже, в раздевалке, шутя с ним на эту тему после урока, я поняла, что у этого мускулистого студента цвета слоновой кости и золота, на два года старше меня, был серьезный дефект речи. Он родился с парализованным язычком (сначала я подумала, что это волчья пасть; искажение, которое это придавало его речи, было почти таким же). Хотя он не грыз ногти, очарование было похоже на то, что я испытывала к Джоуи, к Гасу — и такое же сексуальное. Хотя мы не стали особыми друзьями, я начал наблюдать за ним по всей школе, следуя за ним практически незаметно, делая заметки о нем, записывая свои впечатления о нем. Хотя результатом не стал еще один роман, в конечном итоге Питер (неназванный) стал объектом неофициального эссе, которое заняло вторую премию в Национальном конкурсе школ следующего года.


6.561. Единственное, что проскользнуло между этими перечислениями, - это Джек и Джилл из Америки. "Джек и Джилл" был социальным клубом для чернокожих, в который вступали чернокожие родители из среднего класса, чтобы организовывать ежемесячные программы для своих младших детей и сезонные мероприятия для старших: послеобеденные прогулки верхом, прогулки на Медвежьей горе, дни на пляже, вечеринки на Хэллоуин, Рождество и Пасху — и танцы всю весну и лето. С тех пор я знаю чернокожих родителей, которые пошли бы на все, кроме убийства, чтобы заполучить своих детей в "Джек и Джилл". (Одним из участников был красивый, агрессивный приемный сын первого чернокожего члена кабинета Роберта Уивера. Парень безжалостно флиртовал с моей сестрой на одной из таких летних вечеринок, танцевал с ней “рыбку” и был таким же эффектным любителем грызть ногти, как Гас или Джоуи, — а полдюжины лет спустя покончил с собой.) И я встречал других, которые скорее умерли бы, чем позволили своим детям присоединиться, ненавидя все, что там говорилось о темных загородных клубах, о сети старых негров, ненавидя всю сеть социальных связей среднего класса и социальные претензии среднего класса, которые она олицетворяла.


Однако то, что уберегло это от этих страниц, было ценностью, которая все еще сохранилась во мне с юности, ценностью, которую я с энтузиазмом воспринял в науке: ценностью, которая гласила, что танцы, что свидания (и свидания с правильными детьми правильных родителей), действительно, что вся консервативная социальная машина, с помощью которой Джек и Джилл существовали и умудрялись пользоваться своей значительной социальной властью, сами по себе ниже презрения интеллектуалов. И все же, несмотря на все презрение, которое я испытывал к этому, функции Джека и Джилл все еще были заполнены мое детство, и продолжалось вплоть до первых школьных лет. Это было на одном из их весенних танцев, в украшенном гирляндами из гофрированной бумаги подвале социального центра в центре города, в комнате было так жарко, как могли быть только летние танцы до появления универсальных кондиционеров, красные и янтарные гели переливались на потолочных прожекторах, две или три матери, скрестив руки на груди и улыбаясь рядом с чашей для пунша, а ритм-энд-блюзовые пластинки стонали над медленными парами, требуя любви высшего порядка, я присел на банкетку, чтобы поговорить с Мэри.


Мэри была моего возраста и училась в моем классе в Далтоне. Ее отец был адвокатом моих родителей. И она была моей парой на выпускном вечере в восьмом классе. Мы некоторое время не виделись. “Чем ты занимался?” спросила она.


“На самом деле, - сказал я, - я написал роман”.


Однако я не имел в виду потерянные звезды — по крайней мере, в моем собственном сознании.


“Правда?” спросила она. “Как это называется?”


“Мусорщики” - название.


“Это интересно”, - сказала она. “О чем это?”


“Что ж”, — сказал я, скрещивая ноги в своем темно-синем костюме, - и начал набрасывать - кончать - придумывать сюжет книги, которую, как ни странно, я собирался написать в глубине души. Оправданием того, что я принял за простую социальную ложь, было то, что, в конце концов, я написал один роман (даже если у него действительно не было конца) — так что не показалось слишком большим преувеличением сказать, что я написал другой, который, действительно, рассматривал. Однако я был удивлен, когда в конце моего синопсиса Мэри сказала с тем, что я сразу распознал как нечто большее, чем вежливый интерес: “Звучит захватывающе! Я бы хотел это прочитать. Почему бы тебе не показать мне это?”


“Что ж, ” сказал я, “ вообще-то, мне нужно поработать еще пару недель над концом. Но я скоро отдам ее тебе. ...” Затем, когда пластинка закончилась и "Джек-энд-Джиллерс" прошли мимо нас к столику с закусками, я добавил: “Я обязательно принесу ее вам, как только она будет готова!”


На следующий день дома, в приступе вины, я сел за пишущую машинку, вставил страницу и напечатал:


МУСОРЩИКИ


Сэмюэл Р. Делани


Начиная с июня 57-го, я работал над книгой три недели, шесть недель, два месяца, три месяца. Я изложил ее в общих чертах. Я переосмыслил ее. В первой части (она была разделена на пять секций) диаметр тревожное сходство с потерянных звезд — то есть, герой (безымянный этот раз) провел первые сорок страниц бродить и наблюдать городе: наверное, это была моя тема.


(И роман всегда задумывался так, чтобы занять центр моей записной книжки, заполнить ее до обеих обложек; и в процессе написания всегда ускользал то вперед, то назад, запутанность композиционного порядка разрушала, по мере того как заметки выстраивались по порядку сами по себе, все организующие схемы.)


Но когда он решил сбежать за город, заговор взял верх, и он присоединился к нескольким другим недовольным подросткам, которые теперь пытались жить самостоятельно в лесу недалеко от маленького провинциального городка. Сюжет, который там был, был просто "Больше, чем человек" Теодора Стерджена, лишенный научно-фантастических атрибутов и с расширенным набором персонажей. Многие дети в ней были портретами нескольких моих новых друзей-пуэрториканцев, которые жили через Ласалль-стрит в домах Генерала Гранта. Некоторые из ее интенсивных кульминаций были вызваны чисто метафизическими конфликтами, настолько разреженными, что даже я через месяц после их написания не мог быть уверен, о чем они. Я никогда не показывал это Мэри. (В какой-то момент я увидел, как она прогуливается рука об руку по Морнингсайд-Гарденс с Уолли, буйным белым парнем, с которым у меня в Далтоне был годичный роман после купания в раздевалке, и решил - под каким предлогом, я не могу вам сейчас сказать, — что она, вероятно, больше не заинтересована. Но теперь я писал и другие рассказы с такими названиями, как “День выплаты жалованья в Коул-Крик Больше не наступает”, "Пассакалья со смертью в высоких голосах”, “Животное в городе” и “Голуби”. Однако об этом втором романе никто и не мечтал.) Тем не менее, я показал его Мэрилин.


В автомате "Хорн энд Хардарт" на юго-восточном углу Сорок второй улицы и Восьмой авеню мы пили чашку за чашкой жидкий кофе, пока Мэрилин критиковала мою рукопись.


Некоторые из ее комментариев были уничтожающими — особенно в отношении моего обращения с исполнительницей главной роли, которая, когда была одна, была довольно полной, некрасивой пятнадцатилетней девушкой (по мотивам одной из моих школьных подруг), но которая, всякий раз, когда сюжет требовал от нее чего-то романтического, например, поцеловать героя, удобно исчезала на пару недель, сбрасывала сорок фунтов и возвращалась на место действия восхитительной и стройной, после чего она “проскальзывала под ним”, для какого-то секс.


Но какова бы ни была ее критика, я думаю, она была впечатлена, как, собственно, и я, тем, что мне удалось напечатать более двухсот страниц подряд о более или менее одних и тех же персонажах, которые более или менее оставались в одном и том же месте и более или менее принимали участие в одной и той же истории.


В тот год мы вместе, снова и снова после школы, ехали от ее станции метро на 175-й улице до моей на 125-й улице и обратно, вплоть до десяти часов вечера; затем, дома, мы еще час продолжали разговор по телефону.


6.562. Однажды — в 57? 58? году — я рассказал Мэрилин о воспоминании, связанном с нашим старым домом на Седьмой авеню, о том, как я лежал ночью в постели в своей комнате на третьем этаже и наблюдал, как светофоры с Седьмой авеню проносятся по моему потолку. И Мэрилин написала:


Дитя чуда выглядит в постели


на голых потолках над головой.


Бесконечность пожирает небеса


как жгучие слезы прижигают


его влажные белые глаза. …


Дитя чуда не может пройти


изогнутое зеркало в стиле рококо.


Подвешенный между парой,


тело и изображение, застывшие там,


он поворачивается, чтобы посмотреть. …6


6.563. Также Мэрилин написала:


Обжигающий изгиб красоты - мысль слишком яркая, чтобы о ней рассказывать


в огне и желании. Каждый смысл - это оболочка


полиномиальное совершенство, никогда не учитываемое, не приравниваемое,


в колеблющейся фантазии о несотворенном совершенстве.


Ее кристаллизующаяся концепция, мучительный экстро-анализ,


в совершенном утверждении отрицает свое собственное совершенство.


Ее совершенство несовершенно соответствует ее собственному условию.


Осознанная реальность отказывается признаваться.7


6.57. Моей основной профессиональной склонностью с детства, как я уже говорил, была склонность к наукам. На втором курсе факультета естественных наук курс экспериментальной математики, на который я записался, вместо обычных двух терминов геометрии и тригонометрии охватывал теорию групп, теорию поля, теорию функций как упорядоченных пар и элементарную математическую логику. В конце геометрия и тригонометрия были бы сжаты в несколько недель — и нам пришлось бы сдавать государственные регентские экзамены по обеим предметам, хотя мы сдавали их за несколько дней.


Курс был замечательным.


Наш учитель с мягким голосом и коротко подстриженными седыми волосами, мистер Каплан, был так же взволнован всем этим, как и мы, ученики. В последние дни, когда мы пытались сократить семестр до двух недель, его терпению не было предела. Мои оценки и за класс, и за регентов были в середине-начале девяностых. Я возобновила свою дружбу с Беном, посещая его дом, приглашая его к себе. Я регулярно посещал математический клуб после школы (где я наблюдал, как очень светловолосый мальчик по имени Марк чуть не лишился пальца в результате кровавой аварии с шестифутовой деревянной логарифмической линейкой, вывешенной над доской в демонстрационных целях, когда его рыжеволосый партнер Майк в неподходящий момент просунул слишком большой слайд через направляющую) и Клуб научной фантастики бессистемно — с Мэрилин. Я перестал посещать последнюю, когда мой рассказ, прочитанный группе и основанный на том, что я считал бесконечно умной вариацией идеи, взятой из классического романа Ваймана Гуина За пределами бедлама, столкнулся с общим непониманием. На Научной ярмарке я получил почетное упоминание за самодельный компьютер (на самом деле сконструированный в подвале Дэнни с помощью впечатляющего набора электроинструментов его отца) и, что еще важнее, подружился с девушкой, у которой была выставка рядом с моей, чрезвычайно яркой, несколько грузноватой пуэрториканкой Аной, чей проект по электрофорезу белков получил заслуженный второй приз — модель для героини того второго романа.


В том же семестре, да, я написал рассказы и скрипичный концерт для молодого скрипача по имени Питер Солафф, с которым я познакомился на вечеринке старых лесных друзей в Кротоне, Барбары и Грега Фингеров; и я сочинил и записал камерную симфонию, и соединил электронную музыку, и (опять же, с поразительным количеством Hi-fi и звукозаписывающего оборудования Ampex у Дэнни) создал еще электронные композиции, и фотографировал, и работал над "Динамо", школьным литературным журналом, который казался таким далеким от меня два года назад. много лет назад. Но все это, как мне казалось, было вторичным по отношению к моим научным интересам — способ, Журнал Life заверил нас всех, что Эйнштейн в Принстонском центре перспективных исследований играл на скрипке, чтобы расслабиться. Я каждый месяц читал Scientific American и запоминал названия каждого нового мезона и антимезона, каждого лептона, гиперона (моих любимых) и бозона в том виде, в каком они были открыты (насколько я помню, тогда было пятьдесят шесть элементарных частиц), а также их заряд, спин и продукты распада.


Взятые все вместе, это то, что сделало жизнь ученого интересной, не так ли?


В конце первого семестра нам рассказали о другом экспериментальном курсе, который начнется осенью, на этот раз по физике, с программой, разработанной некоторыми преподавателями Массачусетского технологического института для средних школ. Они хотели попробовать это в науке. Многие из нас с математического курса записались на курс экспериментальной физики, надеясь получить такой же широкий и захватывающий опыт, какой только что получил курс математики.


После рождественских каникул школа переместилась на три остановки метро к северу, чуть западнее большой выемки для железнодорожных путей под эстакадой деко, с водопроводным сооружением в конце улицы, в новое здание стоимостью в десять миллионов долларов — к каскаду коррупционных скандалов: в то время как аудитория старого здания могла вместить всех учеников и их родителей, новая аудитория могла вместить лишь часть всего контингента учащихся. Было закуплено огромное количество дорогостоящего оборудования, которое не функционировало. Лестничные клетки, вдвое меньшие по ширине, чем в старом полуразрушенном здании мы только что уехали, не могли вместить поток студентов между занятиями. Огромная, уродливая и дорогая мозаичная фреска была установлена так, чтобы ее никто не мог видеть. Бассейна не было. (В старом здании был хороший, хотя и захудалый фильм.) И наша команда по плаванию, занявшая призовые места, столкнулась с роспуском. В дождливые дни в кафетерии (внизу под широкой мощеной дорожкой, ведущей в здание) постоянно происходила утечка. Доктор Мейстер ушел на пенсию. Наш новый директор впервые в истории школы хотел ввести дресс-код в пиджаке и галстуке. К счастью, ему это не удалось.


Курс физики был катастрофой.


Это было спланировано настолько плохо, насколько это было возможно для такого курса. Огромное количество мимеографированных страниц описывали бы деревянной, лишенной грамматики прозой бессмысленно простые общие понятия, сопровождаемые формулами, предположительно выведенными из них, но переменные и константы которых часто оставались совершенно неопределенными. Далее следовали задачи, для решения которых часто требовалась совершенно не связанная информация (а также другие формулы). Исправления приходили еженедельно из Массачусетского технологического института, обычно для заполнения абсолютно необходимых пробелов, обнаруженных разработчиками курса в материале, который мы предположительно закончили три недели или три месяца назад. Учитель был так же незнаком с предметами (в основном, с волновой механикой), как и мы, и часто проходило два-три урока, на которых большую часть времени просто чесали в затылке и недоуменно молчали.


“Экспериментальный” курс физики?


Мне никогда не приходило в голову, что эксперимент может пойти так катастрофически наперекосяк.


Да, нам все равно пришлось сдавать обычный экзамен по физике. Но, в отличие от курса математики, на изучение традиционного материала не было выделено времени.


Я получил семьдесят пять.


Но, что гораздо важнее, я ушел с чувством, что у меня украли семестр изучения естественных наук. Я чувствовал себя полностью обманутым и неподготовленным продолжать изучение естественных наук. Физика - это все, ради чего я пришел в среднюю школу. За тот же период, чтобы отойти от этого ошеломляющего фиаско, я все больше и больше погружался в написание художественной литературы (я также посещал курсы творческого письма), больше в свой дневник (с которым я теперь никогда не расставался), в заметки, рассказы, пьесы и, при случае, стихи.


Теперь я часто шел домой от станции метро 125-я стрит с девушкой по имени Джуди, которая тоже жила в Морнингсайд-Гарденс, которая тоже занималась наукой, играла на альте и пела в квартете народных песен со мной, Аной и Дэйвом (когда Чак встречал ее во время своих случайных поездок на север, чтобы повидаться со своей матерью, он был с ней совершенно дружелюбен лично, но, как только она оказывалась вне пределов слышимости, приводил меня в ужас, сказав, совершенно несправедливо: “Она выглядит как дипломированный специалист в тренировка!” Но потом Чак не смог устоять перед тем, что, по его мнению, было хорошей репликой), и кто указал мне на наклонную кирпичную стену напротив пожарной части и заправочной станции на наклонное таинственное граффити, написанное буквами высотой в фут под кирпичом:


АНГЕЛЛЕТТЕР


Позже она написала об этом рассказ, который появился в Динамо. И в конце нашего младшего курса она получила досрочное зачисление в Рэдклифф.


Но каждый раз, когда я возвращался к матери или уезжал через генерала Гранта, таинственный символ висел там, нечитаемый практически ни на каком уровне, кроме уровня euphony (к которому десять лет спустя присоединился a misty KNIGHTS), до тех пор, пока мне не исполнилось тридцать, пока пожарную часть не закрыли, пока бензоколонка не превратилась всего лишь в треугольную брусчатку посреди улицы, пока больница Сайденхэм на углу не была закрыта, заброшена и открыта снова — и кто-то серо-голубой краской написал: наконец-то распылил его.


6.58. В 1958 году, когда ей было пятнадцать и в конце ее собственного выпускного класса, после победы в серии литературных призов как на городских, так и на общенациональных школьных конкурсах, Мэрилин досрочно поступила в Нью-Йоркский университет вместе с четырехлетней стипендией.


Однако на протяжении моего первого года обучения в средней школе и первого года обучения Мэрилин в колледже мы становились все лучшими друзьями.


Отец Мэрилин, Альберт, был изобретателем и инженером без ученой степени. Он умер от рака поджелудочной железы в конце ее первого курса в науке, через три месяца после ее четырнадцатилетия, через несколько месяцев после того, как мы встретились на школьной крыше. Ее мать, Хильда, была маленькой, нервной женщиной, которая преподавала в начальной школе, а позже стала помощником директора, заняв первое место в городе на экзамене помощника директора социальной службы. Много лет назад она получила докторскую степень по психологии, которой никогда не пользовалась профессионально. Мнение большинства ее коллег на протяжении многих, многих лет, пока она преподавала во втором классе (она начала готовиться к должности заместителя директора только через два или три года после того, как мы с Мэрилин поженились), заключалось в том, что она работала намного ниже своих интеллектуальных возможностей. Отношения Мэрилин с матерью были — единственное слово, которое я могу использовать — катастрофическими. Ее мать страдала диабетом и была склонна к инсулиновому шоку с частотой, близкой к самоубийству.


Теперь мы с Мэрилин совершали долгие прогулки по Виллидж, где бесконечно шутили друг с другом о четырнадцатилетних поэтах — какими мы были, когда начали шутить. Это было всего несколько месяцев назад?


6.6. Когда мне было шестнадцать, я попросил отца сводить меня на "Седьмую печать" Бергмана, где недавно состоялась премьера в тогда еще сравнительно новом театре "Нью-Йоркер". Мы оба ожидали увидеть что—то вроде средневековой костюмированной фантазии - в конце концов, в "Санди Таймс" была напечатана фотография рыцаря, играющего в шахматы со смертью на пустынном пляже. И фрагмент того же эпизода был показан в телевизионной программе. Но налет интеллектуальности фильма обеспокоил, возможно, даже оскорбил и, вероятно, исключил моего отца.


Я нашел это захватывающим.


Папа сказал, что он этого не понимает. Также он не мог понять, почему мне это понравилось. Он скорее отмахнулся и даже посмеялся над тем, что я так явно был тронут фильмом.


У нас не было по-настоящему серьезного спора по этому поводу. Но это означало, что еще одна нить связи между нами (а их было очень мало) оборвалась — так как теперь казалось, что мне нравился один вид фильмов, а ему - другой.


6.61. И Мэрилин, и я теперь хотели быть писателями, по крайней мере, в рамках того, чем еще мы могли бы заниматься. А мне было сейчас шестнадцать, и я приступил к третьему роману. Она называлась "Те, кого пощадил огонь", и это был первый раз, когда я попытался напрямую обратиться к персонажам и учреждениям вокруг меня — моей школе, общественному центру, куда я ходил по вечерам, детям, которые были моими друзьями в домах Генерала Гранта.


В ней также было много нелинейного повествования. Я начал читать Фолкнера и Джойса, и на меня оказали такое влияние — всеми предсказуемыми и неловкими способами, — какое только возможно.


Наш сосед снизу, Джесси, автор детских книг, перечитал это и написал мне записку, в которой заявил: “Если ты будешь продолжать в том же духе, тебя, вероятно, напечатают до того, как ты достигнешь возраста для голосования”. Подруга, которую я приобрел через Мэрилин, поэтесса Мари Понсо, нашла для меня машинистку в Квинсе (и дала мне "Найтвуд" Джуны Барнс в твердом переплете). После нескольких глубоких и напряженных бесед с Джесси мой отец решил, что заплатит шестьдесят восемь долларов домохозяйке из Квинса, которая работала на своей кухне (тридцать пять центов за страницу) со старым "Ремингтоном" на пластиковом столе, чтобы она перепечатала книгу для меня.


Эта родительская поддержка настолько не соответствовала его обычному пренебрежительному отношению ко всем моим внеклассным проектам, что после моей первоначальной благодарности я действительно понятия не имела, как реагировать.


Теплым субботним утром в конце лета папа отвез меня в Квинс, чтобы доставить готовую рукопись. Я сидела рядом с ним в бежевом салоне машины, держа во влажных руках синюю коробку с печатной бумагой, лежащую у меня на коленях. На желтой кухне седовласой домохозяйки папа даже заплатил ей вперед — чеком. И две или три недели спустя, с моим другом Иэном, миниатюрным парнем из моего класса по творческому письму, который носил очки с толстыми стеклами и любил бороться, я поехал на метро, чтобы забрать законченную работу. Медный солнечный свет уже приобрел осенний оттенок; первые листья усеяли тротуар Куинса. Мы ехали домой на поезде E, неся коробку — с двумя нынешними конвертами из манильской бумаги — с оригиналом, перепечаткой и двумя копиями. И я начал отправлять свой третий роман то тут, то там — и получил первые отказы. Меня заинтриговало то, что я не помню, каким издателям были отправлены те ранние заявки. Но они были довольно механическими, и я уже был вовлечен в другие писательские проекты.


6.611. ... и мне показалось, что я удаляюсь по коридору, так что все стало отдаленным, как будто я наблюдаю за происходящим через пустотелую картонную трубку от рулона бумажного полотенца. Только когда я осознал, что, опять же, происходит, я вынырнул с другого конца трубы. Моргая, я огляделся вокруг, на траву, на одеяло, на котором я сидел. Было удивительно солнечно, а сам свет походил на туман или дымку. По другую сторону одеяла от меня сидел мальчик в джинсах, скрестив ноги. Он был босиком. Его клетчатая рубашка была слишком большой. Один закатанный рукав свисал до середины руки. И пуговицы были расстегнуты на его смуглой груди. Он был на год старше меня — мы принадлежали к одной расе.


“Привет”, - сказал я.


Его губы слегка шевелились, но слов не было.


“Ты не можешь говорить ...?” Спросила я, лишь немного удивленная.


Он коснулся своего горла и улыбнулся мне с удовольствием от того, что ему не нужно ничего объяснять.


“Все в порядке. Я могу тебя понять”. Я придвинулась ближе; он придвинулся ближе. Он взял одну из моих рук в обе свои и подошел еще ближе. Мы склонили головы друг к другу, и теперь пальцы его ног касались верха моей кроссовки. Его щека рядом с моей была теплой. Я чувствовала его дыхание на своей шее. Без слов он сказал мне, что его зовут Снейк. Плохие люди отрезали ему язык, и он боялся, что никто никогда больше не поймет, что он говорит. Он пытался выучить какой-нибудь язык жестов, но его знали немногие. Он провел пальцами по моей ладони, чтобы я почувствовала формы, которые они создавали, как будто мы оба были слепы в этом светящемся тумане. ... От того, что он нашел кого-то, кто мог его понять, ему захотелось плакать от облегчения. Так что мы обнимали друг друга — и иногда плакали.


Когда я проснулся на следующее утро в своей постели, я вспомнил удивительно приятный сон — было ли это только прошлой ночью? Или это продолжалось в течение нескольких ночей? Говорили ли мы со Снейком в других снах — безмолвно — о других вещах?


Но еще до того, как я отложил распространение, я знал, что этот странный, нежный юноша, лишенный языка и переименованный в свое имя, был некой версией меня, которая одновременно удваивала меня и что-то отколола от меня, как будто мое "я" (само по себе) само по себе было разделено поразительной пропастью. За моими окнами щебетали птицы, и солнце ослепляло на деревьях Морнингсайд-Гарденс.


6.62. И по утрам в субботу, с рыжеволосая, полногрудая Эллен и высокий испанец Рубен, я пошел в Хантер колледж драматический мастер-класс для молодежи, и драмы уроки и писал пьесы для них (которые, так или иначе, я никогда не получил вокруг, чтобы показать им, но некоторые из которых, по факту, стал еще более “мечты” в потерянные звезды ), и разговаривал с Мэрилин подруга Джуди для часов из аптеки телефонной будке на Амстердам-авеню и прошел босиком вниз по ул. Маркс Черч в Бауэри, через Девятую улицу, чтобы навестить свою подругу Гейл, и устроилась на свою первую работу, пажом в библиотеке филиала "Сент-Агнесс" на Амстердам-авеню на Восемьдесят первой улице, и по четвергам после обеда посещала балетный класс в театре "Балет" (по предложению Джуди), и даже прошла прослушивание в танцевальную труппу Дональда Маккайла, только для того, чтобы ей любезно, но твердо сказали взять уроки еще на несколько лет, и присоединилась к небольшой группе под названием "Камерный театр" и нью-Йоркскому репертуару Компания на ул. Маркс Плейс, и я провел две недели на Мартас-Виньярд со своей семьей, читая "Атлант расправил плечи" в машине до Новой Англии и на пароме через Вудс-Хоул. Когда я вернулся, я погрузился в цикл коротких рассказов о море под названием "Цикл для Тоби", затем в другой роман о богемной жизни в Гринвич-Виллидж под названием "Афтерлон".


Большую часть моей энергии на дружбу в то время забрала Ана — участница эксперимента по электрофорезу и героиня "Мусорщиков".


Она бросила науку и теперь была пациенткой больницы Хиллсайд, в подростковых павильонах которой находилось несколько представительных молодых людей с более или менее серьезными эмоциональными расстройствами. У Аны был чистый и приятный певческий голос. Я вновь созвал фолк-группу, на этот раз с Аной, Дейвом и молодой чернокожей женщиной, которая жила по соседству со мной, когда мы жили над похоронным бюро, Лаурой. Мы даже зашли так далеко, что сделали демонстрационную запись "Дома восходящего солнца" (найденную на страницах какой-то антологии Ломакса) примерно после трех месяцев репетиций в начале лета 60-го. Наша с Анной дружба действительно была достаточно напряженной, чтобы заполнить романы. В то время я был склонен завязывать тесные дружеские отношения с любым количеством молодых женщин (Фрэнсис, прекрасная пианистка, делящая свое время между наукой и музыкальной школой Джульярд; Ана; и Джуди, одна из ближайших подруг Мэрилин по колледжу), дружеские отношения, в которых иногда проявлялся сексуальный интерес со стороны девушек, чему я обычно пытался препятствовать.


6.63. Где-то в первые два года учебы в Нью-Йоркском университете Мэрилин написала пьесу в стихах "Персей: упражнение для трех голосов", которая сильно изменила наши отношения. Когда в пятнадцать лет Мэрилин поступила в Нью-Йоркский университет, на ее уроке математики был молодой человек по имени Бартолом é. Затем, во время ее второго семестра, он исчез. Где-то на третьем курсе она снова столкнулась с ним в школьном коридоре. “Что с тобой случилось?” - спросила она.


Бартолом é хладнокровно ответил: “У меня был нервный срыв. Я провел семь месяцев, глядя на стену в психиатрической больнице”.


Инцидент поразил ее (“... Почему он смотрел на стену? Почему он смотрел на стену так долго ...?”), и в течение следующих недель она начала писать свою пьесу:


Бартолом é


в течение одного месяца на побелевшей штукатурке видели


серьезная конфигурация закона. …


Она звонила, чтобы прочитать мне отрывки (“... второй месяц он ждал в облике камня со странными словами, выбитыми в его глазах ...”), или мы встречались на разных платформах метро между Морнингсайд-Хайтс и Виллидж, и она показывала мне другой отрывок:


Пятый месяц, с ветром за спиной,


его тошнило от холода свободы ...8


6.64. Когда мне было семнадцать, однажды зимним вечером ко мне пришли дядя Майлз и тетя Дороти. Смех и энтузиазм моего дяди затмевали все и вся в нашем доме. “Ты должна это увидеть, Маргарет! Ты не поверишь. Сэм, — он имел в виду моего отца, - это прямо там, в "Аполлоне"! Они подражают женщинам! Но на самом деле, это самая умная вещь, которую вы когда-либо видели!”


Шурин моей матери Майлз, еще один судья, просто обычно не был таким шумным по поводу таких вещей — по крайней мере, когда я видел его раньше.


“Это рецензия на ”Шкатулку для драгоценностей", - сказала моя мать. “Да, я читала об этом”.


“Мужчины, одетые как женщины?” - прокомментировал один или другой из моих кузенов. “Я думаю, это звучит отвратительно. В любом случае, они, наверное, все феи!”


Моя тетя говорила, ее голос заглушал крикливый голос ее мужа: “Знаешь, Маргарет, представление в первых десяти рядах театра было еще более странным, чем то, что происходило на сцене”.


“Я могу в это поверить”, - сказала мать своей старшей сестре.


“Ну... ” дядя Майлз пожал плечами: “Я не знаю об этом. Но это, безусловно, интересно. В нем все поют и танцуют. В начале церемониймейстер, этот симпатичный молодой парень по имени Сторми — я думаю, он тоже цветной; и у него настоящий, прекрасный тенор — говорит вам, что компания состоит из двадцати пяти мужчин и одной настоящей женщины. Затем выходят имитаторы, поют, танцуют и исполняют свои номера — некоторые из них тоже хороши! И не только потому, что они похожи на женщин — хотя некоторых, клянусь, никто не мог сказать. Затем ты должен посмотреть, сможешь ли ты определить, какая из них настоящая. О, я думал, это самая умная вещь! ” Он снова повернулся к моему отцу. “И потом, конечно, в конце оказывается—”


“Теперь не рассказывай”, - сказала тетя Дороти. “Они могут пойти посмотреть”.


“О!” Дядя Майлз рассмеялся. “Сэм и Маргарет ничего подобного не увидят! Но в конце выходит Сторми, церемониймейстер, и спрашивает аудиторию, кто из исполнительниц, по вашему мнению, настоящая девушка. И пока люди называют то или иное имя, — он снова засмеялся, — и все думают, что знают, что это то или иное, Сторми откидывает назад эту штуку, которая удерживала его волосы, и встряхивает их - и вы понимаете, что он был тем самым … Я имею в виду, она все это время была настоящей женщиной! И это прямо там, в ”Аполлоне ". "


“Это у них там не совсем обычно, не так ли?” - спросил мой отец. “Это то, чем они там сейчас занимаются?”


“Мне не нравится туда ходить”, - сказала тетя Дороти. “Шутки, которые рассказывают комики, всегда такие грязные!”


“Полагаю, компания путешествует повсюду”, - сказал дядя Майлз. “Это как раз то место, где они играют, пока находятся в Нью-Йорке”.


Мой отец сказал: “Зачем им понадобилось привозить туда что-то подобное?”


“Нет!” - запротестовал мой дядя, снова смеясь. “Это действительно вкусно!”


Я стоял в гостиной, словно кто-то, ставший невидимым, слушал, удивляясь, озадаченный тем, что дядя Майлз, обычно такой уравновешенный, мог одобрить, даже с энтузиазмом одобрить что-то настолько анархичное. В то же время я жаждал увидеть эту трансвестиальную феерию с желанием, приближающимся к электрическому. Возможно, я бы что-то заметил, встретил кого-то, узнал что-то в одном из тех странных людей, которые явно были отмечены как чужие и чуждые всему, что я знал, что в некотором роде просветило бы меня относительно моей собственной сексуальности.


Я решила посмотреть сериал с тем же отчаянием, с каким искала “Коридон" Гида и "Имморалиста " (увидев меня читающей его за книгой за моей партой на уроке английского для первокурсников, мистер Коттер начал громыхать: "И что такого важного, что ты читаешь это здесь . … О... — и, узнав название и автора, получившего Нобелевскую премию, вернулся к своему обычному разговорному тону: - ну, это, вероятно, важнее всего, что я сейчас говорю. Ты продолжай ”), "Сумеречные люди" Телье. , Город и колонна Видаля, Комната Джованни Болдуина.


В следующую субботу я прогулялся по 125-й улице и легендарному театру Гарлема, где обычные фильмы днем и вечером чередовались с живой развлекательной программой. Шоу этого месяца, названное the marquee, действительно было обзором "Шкатулки драгоценностей". Я заплатил пять долларов за билет (половину моих месячных карманных денег), вошел и сел как можно ближе к оркестру, насколько осмелился, смотря последние полчаса ничем не примечательного вестерна. Аудитория была в основном черной, но пришло несколько белых людей, как будто каким-то образом это конкретное шоу выходило за рамки узких расовых интересов.


В конце фильма на сцене зажегся свет, первый занавес отодвинулся, и чернокожая женщина-комик средних лет в фиолетовых блестках вышла, чтобы порадовать публику шквалом шуток, гораздо более сексуально наводящих на размышления, чем я думал — в те дни — было законно рассказывать с публичной сцены.


Ближе к концу ее номера — который, каким бы вульгарным он ни был, был очень забавным — музыканты оркестра потянулись в маленькую яму. Затем музыка оборвалась. Другой занавес откинулся. И усиленный голос объявил на многочисленные балконы в темноте: “А теперь, дамы и господа, то, чего вы все ждали: обзор "сказочной шкатулки с драгоценностями”!"


Зачем дополнять описание моего дяди описаниями блеска, перьев и размашистых шлейфов, в которых женщины-имитаторы танцевали со своими партнерами—“мужчинами” - мужественность, внезапно взятая в кавычки искусственными грудями, затянутыми талиями и париками вокруг них, ибо здесь любая мужественность казалась такой же сомнительной, как и любая женственность напоказ. Одетый в смокинг и черный галстук, Сторми представил “Мистера Альберто Павлова,” которая в балетной пачке, туфлях на высоких каблуках и серебристом парике начала танцевать Умирающего лебедя — только для того, чтобы исполнить что-то горячее и пикантное, с внезапным переходом музыки к джазу. Теперь, с другой стороны сцены, Сторми представила “мистера Джорджи Брауна”, здоровенного чернокожего трансвестита, который в парике и на высоких каблуках, с малиновыми ногтями длиной в дюйм, прижимал к груди кусочек марли с блестками и пел “Изо дня в день” вулканическим контральто, от которого у меня мурашки пробежали по лопаткам. Раз или два кто-то из первого ряда выбегал к рампе, чтобы вручить букет роз той или иной величественной королеве. И, в конце, Сторми распустила волосы, чтобы они упали на атласный воротник смокинга, когда вся компания вышла, чтобы спеть: “Мы двадцать пять мужчин и девушка ...!”


И все же, когда занавес наконец опустился над мишурой, перьями и ламбо é, и в зале зажегся свет (ненадолго, перед тем как фильм начался снова), казалось, у меня не было возможности пробиться сквозь удвоенную искусственность этого развлечения, которое только что заставило меня смеяться, трепетать и безумно аплодировать его фальсификациям, то искусной, то жалкой, но все же настаивающей на всем диапазоне искусственности, который был искусством.


На улице было темно, когда, засунув руки в карманы армейской куртки, я вышел из-под яркого навеса, чтобы идти домой. Я даже никогда никому в своей семье не говорил, что я ушел.


Несколько лет спустя, когда Шкатулка с драгоценностями снова совершила свое ежегодное путешествие по северо-востоку, появившись на свет в "Аполлоне", я случайно услышала, как моя мама и сосед снизу разговаривали у нас на кухне.


“Конечно, мне было любопытно, но ... ну, я не могла пойти посмотреть на это”, - сказала мама, отставляя кофейную чашку. “Ты знаешь, как к этому относится ее мать. На самом деле, она бы никогда больше не заговорила со мной, если бы узнала ”.


“Так вот, это тот, о ком я читал, кто играет церемониймейстера. ...” Голос соседа одновременно повторил и подтвердил. “Тот, кого они называют ‘Сторми’ ...?”


“Да, это Мэри”.


“Кто раньше был вожатым у Сэма и Пегги в лагере, примерно шесть или семь лет назад?”


Моя мать кивнула. “Это верно”.


И на мгновение (и только на мгновение) это было так, как будто разрыв между двумя абсолютными и бесспорно разделенными колоннами или лагерями мира внезапно оказался иллюзорным; то, что я принял за два, на самом деле было одним; и что ледяная прочность границы, которая, я был уверен, существовала между ними, была проницаемой, как мерцающая вода, как меняющийся свет.


6.641. В мой восемнадцатый день рождения, когда мы гуляли по парку Вашингтон-сквер и смотрели на арку Вашингтона, Мэрилин сказала: “В следующем году давай встретимся в твой день рождения под Триумфальной аркой в Париже”.


“Конечно”, - сказал я. “Почему бы и нет?”


6.65. “Наука Бронкса - очень важная школа”, — сказал ученикам наш новый директор, мистер Таффл, с трибуны на сцене старого здания - в попытке впервые ввести в школе дресс-код. Сидя на большой изогнутой галерее балкона, среди других студентов, недалеко от киностудии (в то время как еще два или три студента стояли за ней, болтая), я слушал вместе с остальными. “На данный момент вы должны понять, что то, как вы выглядите, даже важнее того, чему вы учитесь”. Все мы единодушно начали освистывать, громко и сердито. Но то, что вполне разумные педагоги могли делать такие заявления, убежденные, что в них радикальная правда соединена со здравым смыслом, было, пожалуй, самым большим осуждением того безумного десятилетия — пятидесятых — которое сейчас подходит к концу.


В аудитории нового здания не было балкона. Пространство первого этажа также не могло вместить более половины студентов. Общее чувство деморализации было сильным, и с различными новыми политиками, новой неэффективностью и еще несколькими несвоевременными — или, возможно, неправильно истолкованными — заявлениями администрации оно только усилилось.


Большая часть моей внеклассной работы за последние три года была связана со школьным литературным журналом yes, Dynamo. Но мисс Баскинд была преподавательским консультантом как в этом, так и в школьной газете, The Science Observer. Между двумя публикациями было довольно много активности. В тот год, помимо курса математики в колледже, я посещал факультатив по журналистике для старших курсов и курс английского языка в колледже. Я решил написать статью об общем недовольстве учащихся этими попытками так откровенно ориентировать школу на демонстрацию в ущерб обучению. На встрече в газете было неофициально решено, что я буду вести ежемесячную колонку Скотта “Из галереи” для одного зимнего выпуска. (“В конце концов, - прокомментировал Скотт, - у нас больше нет галереи.”) Мой друг Джефф принес свой фотоаппарат "Полароид"; я пришел в школу в пиджаке и галстуке, и в коридоре первого этажа, чтобы было как можно больше света, он сделал мою фотографию.


“Это действительно похоже на меня?” Спросила я, заглядывая через его плечо, когда черно-белое изображение прояснилось.


“Мы просто используем голову. И она уменьшается дюйм за дюймом”, - напомнил мне Джефф. “Я не думаю, что это действительно имеет значение, но я все равно собираюсь взять еще парочку”.


Я был очень горд статьей, которую написал, хотя мисс Баскинд посоветовала — твердо — мне опустить предложение, которое, по ее словам, показалось “неразумно критичным” по отношению к школе. Даже отредактированное таким образом, оно было довольно сильным. Она вышла в февральском номере The Science Observer за 1960 год, сразу после зимних каникул.


По какой-то причине — возможно, потому, что этот номер был напечатан в праздничные дни — принтер выпустил значительно меньше копий, чем обычно. Пачки бумаг, оставленные перед кабинетом для студентов, чтобы они могли взять их с собой, разбирались лист за листом особенно быстро. Люди действительно обсуждали то, что я написал, так что я чувствовал себя очень хорошо.


На этой неделе "Динамо" встречи, Мисс Baskind упомянула, что ей говорить с директором.


Я спросила: “Он говорил что-нибудь о моей статье?”


“Ну—” Она взглянула на меня; мисс Баскинд была женщиной с короткой стрижкой, молодой и довольно энергичной. “Я не думаю, что он был этому очень рад. Но ....” Она пожала плечами.


Примерно через неделю после выхода газеты обычно одна или две нераспечатанные пачки все еще валялись в углу редакции. Но после прочтения и перечитывания двух или трех моих собственных экземпляров до изнеможения, когда я пошел к мисс Баскинд попросить еще два или три нетронутых выпуска, чтобы забрать домой и сохранить, она сказала мне: “У нас все кончено. Я не знаю, что с ними случилось. Мы думали, что принтер доставит еще одну пачку, но этого так и не произошло. У нас даже нет ни одного файла с копиями этого выпуска!”


Окончание факультета естественных наук в тот год стало событием, связанным с остальной частью моей жизни. Я должен был получить школьную премию за творческое письмо, и, как и полдюжины других лауреатов премии, я отказался присутствовать на выпускном собрании, чтобы меня вызвали на сцену — и показали — принимая мою мемориальную доску.


По той же причине моей фотографии не было в школьном ежегоднике. Хотя я по-прежнему серьезно относился к своему обучению, после года такого отношения со стороны администрации школы стало трудно воспринимать всерьез все, что школа официально говорила или делала об этом обучении.


Я пришел в школу в день выпуска, но как только начались слушания, я и несколько других школьных друзей, которые чувствовали то же самое — среди них мой друг—музыкант Дэйв и Йен - ушли и сели на один из поросших травой берегов игрового поля напротив школы, чтобы проговорить весь день.


В конце концов, несколько мальчиков зашли выпить пива. Они были из средней школы Де Витт Клинтон на другой стороне огромного поля, которое было слишком заросшим, чтобы кто-нибудь мог на нем играть. Они тоже пропускали выпускной.


Они спросили, откуда мы.


Когда мы сказали "Наука", они вылили нам на головы пиво и без особого энтузиазма попытались затеять драку — без какого-либо чувства злорадного веселья, а всего лишь с робкой скукой людей, выполняющих ритуал, цель которого была забыта, происхождение которого неясно. На самом деле, я думаю, это как-то связано с тем фактом, что команда Science по плаванию, которая в среднем на полтора месяца моложе и на полголовы ниже их команды, все еще неизменно побеждала их. И теперь им пришлось пережить дополнительный позор: с момента открытия нашего нового здания стоимостью в десять миллионов долларов нашей команде пришлось тренироваться в бассейне Де Витта Клинтона.


Мы накричали на них, и нас пихнули, и отпихнули их назад, и сказали им прекратить это.


Они сделали это — и ушли.


Результатом дня стало то, что я узнал, что пиво становится липким, когда высыхает на волосах.


6.66. Одной из первых вещей, которые я сделал во время моего второго семестра в городском колледже, была постановка "Персея" с некоторыми из наших друзей: Дейвом, Эстер и мной в январе или феврале. В Большом бальном зале Студенческого союза состоялись два дневных представления.


Остаток дня, после показа первого дня, я обсуждал метр Сафо с одним из старших учеников моего класса греческого языка, и мы перекатывали звукоподражательное воскрешение моря Катуллом во рту (... litus ut longe resonante eoa / tunditur unda ...), громко декламируя его в почти пустом бальном зале под его старинными люстрами, сравнивая его с произведением Гомера.


6.67. Перед своей смертью мой отец уже почти год болел и проводил много времени дома. Поскольку все, что мы, казалось, делали, это спорили, на протяжении большей части моего выпускного класса в средней школе я чувствовал, что лучшее, что я мог сделать, это держаться как можно дальше от квартиры. Большую часть того времени я провел в квартире нескольких старых друзей Мэрилин — Виктора (молодого человека из Англии, с которым Мэрилин довольно приятно начала свое взрослое сексуальное исследование примерно год назад), Ллойда, Стива, Стьюи и Пола — на Семьдесят четвертой улице. Позже, после того, как он умер, а у меня были проблемы с поступлением в колледж, я тусовался со своим другом Бобом, на год старше меня, в его квартире на 113-й улице, со всем его радиолюбительским оборудованием. Он жил в Морнингсайд-Гарденс, и мы дружили с тех пор, как моя семья переехала туда в 55’м. Боб некоторое время очень хотел, чтобы я переехала к нему в качестве соседки по комнате. Увы, ничто из этого не успокоило мою мать.


Дружба между Мэрилин и мной продолжалась, включая некоторые поцелуи и ласки, обычно начинавшиеся с нее. Мои собственные чувства по этому поводу были неопределенными. Я знал, что это не то место, куда, по склонности, направлялись мои порывы. Но я был польщен ее интересом. Мне также было любопытно, смогу ли я вести гетеросексуальную жизнь.


После моего возвращения из Бредлоафа, после начала занятий в школе, после смерти моего отца и месяц спустя, когда я наконец переехал к Бобу, Мэрилин зашла ко мне однажды днем, когда я был там, а Боба не было дома, и дала понять, что мы должны лечь в постель.


Я хотел бы знать, как насчет контроля над рождаемостью. У меня не было никаких презервативов.


У меня есть диафрагма, объяснила она. За последний год или около того у нее было несколько романов с “мужчинами постарше” (двадцати трех, двадцати одного, двадцати восьми), что делало ее, на мой взгляд, довольно искушенной.


Хорошо, я сказал, я попробую. Но я ничего не обещаю.


В задней комнате Боба я обнаружил (и, признаюсь, был рад этому) Я мог выступать гетеросексуально — но, хотя я наслаждался смехом и игрой, а также оргазмами и лаской, я знал, что это просто не то, что меня интересовало, кроме как интеллектуально. В этом не было ничего особенно неприятного. Но был целый положительный аспект, где-то в трудно определяемой области между эмоциями и физическим, который, как я знала по своему опыту с другими мужчинами, отсутствовал. (У меня, конечно, не было ощущения, что этот опыт каким-либо образом “вылечил” меня.) Как я объяснила Мэрилин, мужчина мог физически возбудить меня на расстоянии. Мне казалось, что мне нужен реальный контакт с женщиной— чтобы возбудиться, и мне приходилось думать о мужчинах, чтобы достичь кульминации.


Казалось, она нашла это интересным.


Но я был рад, что мы вышли из этого по-прежнему друзьями. И я выбросил это из головы, время от времени осознавая, что Мэрилин все еще хотела физического контакта, и не особенно обижаясь — время от времени — на то, что я его даю. Но ее основные сексуальные интересы, казалось, все равно были связаны с другими людьми. Я был тем, с кем можно было поговорить о них, хотя иногда ее интерес к тому, что я делал, казался почти угнетающим. Мы все еще обнимались и ласкались. Время от времени я задавалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь завязать дружбу с мужчиной, такую же интересную, как моя дружба с Мэрилин, и которая также включала бы секс.


6.671. На мой девятнадцатый день рождения Мэрилин подарила мне сонет под названием “Под триумфальной аркой, 1 апреля 1961 года” о двух людях, которым не удалось встретиться в Париже в тот год.


6.68. Весной я возобновил Персей для второго этажа сочетание кафе и художественная галерея на десятой улице к востоку от Третьей авеню н., конечно, кофе на галерее. Роль Дейва сыграл молодой актер Дэнни (еще один выпускник факультета естественных наук, он). Вечернее представление было дополнено презентацией Мэрилин поэтического портрета в стиле Браунинга под названием “Хелен” и моим чтением короткого рассказа “Безмолвный монолог для Левши", который появился в "Динамо" еще на первом курсе.” Каждый вечер выходного дня (это продолжалось в течение пяти недель) мы декламировали наши реплики среди маленьких столиков (большинство из которых были пусты), с мерцающими в полутьме приземистыми свечами, накладывали или снимали макияж в крошечной задней комнате галереи (в основном под присмотром Дэнни). И пока мы шли в галерею на Десятой улице или обратно, мы с Мэрилин говорили о литературе, поэзии и искусстве.


6.7. Однажды июньским вечером 61-го Мэрилин появилась с царапинами на лице и синяками. Они с матерью снова поссорились. Она не хотела идти домой. Итак, мы провели вечер, бродя вместе по городу, обсуждая ее проблемы, ее романы (в то время она жонглировала парой парней постарше, с которыми у нее были сексуальные отношения; возможно, ссора произошла из-за одного из них), ее стихи.


К часу, двум, трем часам ночи я предпринял несколько попыток довести вечер до конца, указав, что в конце концов ей нужно идти домой — что я действительно отсутствовал гораздо дольше того времени, которое мне было удобно. Но ее лицо вытянулось. Однажды она заплакала. Она не хотела оставаться одна. И она не хотела возвращаться к своей матери. Я обнял ее за плечи, и мы прогулялись по Центральному парку, то внутри по заросшим травой дорожкам, то снаружи вдоль каменной стены у скамеек под деревьями, то вдоль Западного Центрального парка, а час спустя по Пятой авеню, пока наконец не достигли садов-консерваторий с их увитыми виноградниками аркадами напротив белого вогнутого фасада старой больницы на Пятой авеню. Мы могли бы пойти в парк, предложила она, и заняться любовью.


Я предложил, что мы могли бы также отправиться домой.


Она выглядела испуганной и несчастной. Мы еще немного погуляли. Она снова сделала предложение.


“У тебя нет никаких противозачаточных средств”, - сказал я.


“У меня только вчера закончились месячные”, - объяснила она. По ее словам, она никак не могла забеременеть сейчас.


Мне стало жаль ее. Ее ситуация с матерью показалась мне одновременно ужасной и невозможной. Мы свернули в парк. К этому времени уже всходило солнце. В чаще она обняла меня, и мы начали целоваться.


Пока солнце порывисто пробивалось сквозь летнюю облачность, мы занимались сексом.


После этого она была намного счастливее.


“Знаешь, ” сказал я, когда мы снова собрали нашу одежду, “ тебе действительно нужно идти домой”.


Она вздохнула и кивнула.


В конце концов, однако, мы отправились в дом ее подруги Джуди, откуда она позвонила своей матери. (“Привет, мам ...? Прошлой ночью я остался у Джуди. Прости, что я не позвонил тебе. ...”) Затем я проводил ее до метро и проводил на поезд. Пятнадцать минут спустя я вернулся в парк, сидел на одной из скамеек, наклонившись вперед и уперев локти в колени джинсов. Я был измотан. Я задавался вопросом, не выходит ли дружба из-под контроля. Это был второй раз, когда мы действительно оказались в постели за год, но это было не то, чего я хотел, чтобы дружба продолжалась.


Что я делал?


Прошлым летом, незадолго до смерти отца, на конференции писателей ’Бредлоаф" я начал то, что с тех пор задумал как огромный роман. Почему я не работал над этим? Просто кем я был? Куда я шел? Сквозь мою усталость замелькали вопросы.


Я был молодым чернокожим мужчиной, достаточно светлокожим, чтобы четверо из пяти встречавшихся со мной людей, независимо от расы, приняли меня за белого. (Некоторые полагали, что я итальянец или, возможно, испанец.) Я был гомосексуалистом, который теперь знал, что может вести себя гетеросексуально.


И я был молодым писателем, чьи ранние попытки уже принесли ему несколько призов, несколько стипендий — призов и стипендий, большинство из которых Мэрилин уже получила за свои собственные работы за год до меня.


Я раскидываю руки на спинке скамейки.


Итак, я подумал, что ты ни черный, ни белый.


Ты ни мужчина, ни женщина.


И вы самый неоднозначный из граждан, писатель.


Было что-то одновременно очень приятное и очень грустное в том, что я оказался в этом поворотном моменте. В парке на рассвете это казалось своего рода откровением — своего рода центром, сформированным из игры двусмысленностей, от которого я мог двигаться в любом направлении.


Несколько недель спустя Мэрилин сказала мне, что пропустила очередную менструацию. “Тебе нужно сделать тест на беременность?” Обеспокоенно спросила я ее.


“О, возможно”, - сказала она.


6.8. Она пошла на тест.


Днем позже на платформе подземки на 125-й улице она встретила меня. “Ну что ж”, - сказала она. “Я беременна”. Мы проговорили час, пока мимо с грохотом проносились то одно, то другое метро. (Год назад, сидя на скамейке на платформе метро на Сорок второй улице, она впервые прочитала мне стихотворение, две строфы из десяти строк которого я использовал для заголовков всего этого, когда мы вышли из очередного подросткового приключения целомудренными по отношению друг к другу и крепкими в нашей дружбе.) Аборты были незаконными и обычно считались опасными. Я все равно предложила один, хотя ни один из нас не знал, куда пойти, чтобы его купить, или как за него заплатить. По разным причинам она выглядела испуганной и несчастной, и я чувствовал себя испуганным и несчастным — убежденным, что не должен показывать этого.


Прошло еще несколько поездов.


Тогда я жил у Боба и знал, что Мэрилин отчаянно хотела уехать из собственного дома. (Она дважды уходила в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет, однажды получив квартиру в Нижнем Ист-Сайде и работу клерка на полставки в Нью-Йоркском университете. Полиция вернула ее матери, ее банковский счет был заморожен, а стипендию аннулировали. В 1961 году за такое преступное поведение девочки могли находиться под опекой суда до достижения двадцати одного года.) Мы могли бы пожениться, предложил я, и ты могла бы родить ребенка.


Ей понравилась идея.


Но послушай, сказал я. Ты знаешь, что я педик. Это не изменится, я объяснил.


Я была бы очень глупа, если бы ожидала этого, сказала она.


Ты действительно хочешь завязать отношения с кем-то вроде меня?


Я уже довольно сильно увлечен тобой.


Ты действительно не будешь возражать, что я собираюсь спать с мужчинами — вероятно, со многими.


До сих пор я не возражала против этого, сказала она.


Итак, мы обсуждали это еще полчаса.


К тому времени, когда мы расстались в тот день, мы решили пожениться. Мой образ будущего был чем-то вроде квартиры с отдельными спальнями; комната для каждого из нас, чтобы писать, с общей работой по дому; и будущий ребенок …


Как фантазия, это вызвало обеспокоенную улыбку. Но ощущение было в основном приятным.


Однако, как только мы вернулись в Нью-Йорк после нашей свадьбы в мэрии Детройта, реальность оказалась такой, что мы спали вместе в одной кровати, занимались сексом два раза в неделю или чаще; большая часть работы по дому и приготовление пищи легли на меня; а писать Мэрилин становилось все труднее и, по мере того, как это становилось областью все большего и большего негодования.


6.9. У Мэрилин были две очень близкие молодые подруги, Джуди и Гейл. Джуди была детской актрисой на Бродвее и уже танцевала в авангардной труппе Джеймса Уоринга. Гейл была итальянкой из Нью-Джерси, с бесконечным энтузиазмом относившейся к Камю, Кафке и Гессе. Они познакомились в первые дни занятий Мэрилин по французскому языку в Нью-Йоркском университете. Умные и предприимчивые, они временами были так же близки к раннему творчеству Мэрилин, как и я. Эти трое были вместе все годы ее учебы в колледже и, время от времени с длительными перерывами, на протяжении всей их юной женственности.


Двадцать лет спустя, когда я случайно встретил Джуди и вспоминал некоторые из тех ранних дней, она сказала: “Чип, когда тебе было семнадцать-восемнадцать, ты был просто блюдом. Ты был умен. И ты был милым. Мы знали, что ты странный — ты часто твердил мне об этом, — но что это значило тогда? Когда нам было по семнадцать, мы втроем часами обсуждали, как затащим тебя в постель. Мэрилин только что победила ”.


7


7. Через три недели после нашей свадьбы мать Мэрилин, должно быть, собралась с духом, чтобы приехать и забрать дочь домой. То, что Мэрилин жила в каком-то многоквартирном доме в Нижнем Ист-Сайде, было нелепо. Хильде нужно было что-то с этим делать. Поэтому она завербовала своего брата. Они вдвоем приехали в Нижний Ист-Сайд.


Должно быть, она была очень расстроена, и хотя у меня нет возможности узнать наверняка, я подозреваю, что она, возможно, была даже встревожена настолько, что беспокоила флегматичного пожилого Эйба, который вместе со своей женой Мэрион владел небольшой фабрикой по производству спортивной одежды.


Мэрилин ушла повидаться с друзьями; я в тот вечер был дома, убирался. С ведром посреди кухни я мыла голый деревянный пол, когда громко повернулся ключ в дверном звонке.


Со шваброй в руке я открыла дверь. “Хильда”, - сказала я. Это был первый раз, когда моя свекровь спустилась вниз. “Заходи”.


“Где Мэрилин?” спросила она.


Дядя Эйб остался в холле.


“Ее здесь нет”, - сказал я. “Заходи. Я просто мыл пол —”


“Я не хочу входить!” - сказала она. “Я хочу Мэрилин!”


“Ее сейчас здесь нет”, - сказал я. “Ты уверен, что не хочешь —”


“Я думаю, нам лучше зайти внутрь”, - сказал Эйб позади своей сестры.


Несколько взволнованная, вмешалась Хильда. “Где Мэрилин?” она повторила. Эйб тоже вмешался.


“Ее нет дома”, - сказал я. “Она с друзьями. Я бы предположил, что она вернется примерно через час. Не хотели бы вы посидеть —?”


“Я бы ни на что не села в этом грязном доме!”


“Хильда”, - сказал Эйб.


“Ты скрываешь от меня Мэрилин?”


“Давай, Хильда. Он сказал, что она ушла”.


“Вы можете подождать ее, если хотите”, - сказал я. Я только начинал понимать дрожащее отчаяние Хильды. И я также начинал чувствовать себя захваченным и несколько обескураженным.


“Я не хочу ждать”, - сказала она. “Я не хочу ждать здесь”.


“Хильда”, - сказал Эйб, как будто он мог сказать это раньше, - “ты знаешь, что дети женаты. Ты сказала, что у них обоих есть работа — ”


“О, я не верю, что у него есть работа”, - огрызнулась Хильда, поворачиваясь в своем матерчатом пальто на мокром кухонном полу.


Поскольку я весь день работал в Barnes & Noble, я рассмеялся.


“Ну, по крайней мере, он моет пол”, - сказал Эйб.


“Почему Мэрилин здесь нет?” Хильда потребовала еще раз. “Я хочу забрать Мэрилин. И я хочу домой!” Она была близка к слезам.


Так продолжалось еще десять минут. Они вошли внутрь.


Но после того, как Хильда отвергла еще две или три мои попытки проявить вежливость (одна из них, которая остается, - это ее отказ сесть в красное кресло, которое она прислала нам всего несколько дней назад. “Это слишком грязно! Я не буду на это садиться! Здесь все слишком грязно!” В гостиной, засунув руки в карманы, она плотнее запахнула пальто. "Лондонский туман" Эйба широко развевался над его галстуком и клетчатым пиджаком), я предоставил Эйбу разбираться с этим. Затем они ушли так же стремительно, как и пришли. “Спокойной ночи”, - сказал я. “Я скажу Мэрилин, что ты был здесь”. Покачав головой, я закрыл дверь и вернулся к мытью.


Позже я узнала, что Эйб был довольно впечатлен тем, что я убирала в доме, и стал чем-то вроде защитника, если не меня, то, по крайней мере, здравомыслия в решении того, с чем приходилось иметь дело. Семья, приехавшая в эту страну иммигрантами, знала, что значит быть бедным и жить в трущобах.


И я был вежливым ребенком.


Но по мере того, как Хильда медленно и всегда более или менее безрадостно приспосабливалась к тому, что у нее замужняя дочь, меня часто больше смущали отношения между Мэрилин и ее матерью (в которых, исключительно из вежливости, я все больше становился посредником), чем какие-либо трения между Мэрилин и мной.


А пятничные ужины в Бронксе продолжались, как будто ничего не произошло.


7.01. Чтобы вернуться на Пятую улицу, по крайней мере, с запада, нужно было пройти на восток по Четвертой улице треть пути вдоль квартала за авеню Б, затем свернуть в переулок между гандбольной площадкой на заднем дворе школы и красной кирпичной стеной фабрики по производству оконных рам. “D.T.K.L.A.M.F.” было единственным граффити, нацарапанным черной краской на стене гандбольной площадки в те дни. Необычайно красивый пятнадцатилетний пуэрториканец по имени Расти, чья мать управляла вышеупомянутым тиром, объяснил нам, что часть “D.L.A.M.F.” означает “лежать, как ублюдок".”Т и К, однако, оставались загадкой.9


Возможно, это были письма ангела.


7.1. Самый тревожный инцидент в те первые дни брака — для меня — произошел в мои первые дни работы в Barnes & Noble. Я не помню, откуда я узнал, что B & N нанимает сотрудников для сентябрьского конкурса учебников, или почему я вообще рассматривал возможность работы там. Думаю, я хотел получить любую работу, какую только мог. Я помню, как зашел заполнить предварительную заявку, мне сказали вернуться на следующий день в десять; и когда я это сделал, вместе с дюжиной других претендентов меня проводили наверх, в кабинет с полом, выложенным черно-белой плиткой, с несколькими заполненными до отказа алюминиевыми пепельницами на подставках, вроде тех, которые вы иногда видели в приемных врачей, где мы заполняли более сложную заявку на склеивание. Если бы ни у кого из нас не оказалось судимостей или они не оказались бы неприемлемыми для компании, связывающей нас узами брака, мы бы начинали работу в среду в девять и восемь тридцать каждый последующий день.


Вернувшись домой, я сказал Мэрилин, что у меня есть работа. Она казалась довольной. И, полагаю, я колебался между вопросом, почему она сама не подала заявление в B & N, и решением, что это даже к лучшему, что мы не работаем в одном и том же месте. Я уверен, что высказал оба мнения очень громко. Но теперь, Мэрилин прокомментировала достаточно разумно, поскольку одна из нас работала, она могла бы потратить несколько дней, чтобы просмотреть в Times рекламу чего-нибудь более существенного. Для меня это звучало разумно. Вероятно, в тот вечер мы прогулялись до Виллидж, где заглянули в "Толстую черную кошечку" или зашли в кафе "Финджон", чтобы выпить чашечку эспрессо по завышенной цене, и, наконец, вернулись пешком в Нижний Ист-Сайд.


В среду утром я встал, сварил кофе, спросил сонную Мэрилин, не хочет ли она позавтракать — “Хорошо”, — сказала она, - и я поджарил бекон и яичницу-болтунью. Сидя на краю кровати, Мэрилин в оранжевом халате, я в слаксах и футболке, мы ели вместе. Я вслух задумался, стоит ли в первый день работы книжным клерком надевать галстук.


“Я так не думаю”, - сказала Мэрилин.


Мы съели еще яиц.


“Как ты думаешь, ты могла бы прибраться в доме, пока я на работе?” Спросила я, когда мы заканчивали. “Здесь не так уж много дел. Вы знаете — расстелить постель, вымыть посуду после завтрака, вытащить некоторые вещи из стены и спрятаться за ними, когда подметаешь пол? Я не думаю, что это может занять у вас максимум два часа ”. Оглядев гостиную, я решила, что это займет больше сорока минут работы. “Я куплю что-нибудь на ужин по дороге домой. У нас будет что-нибудь вкусненькое ”.


“Хорошо”, - сказала она.


Я натянул туфли, рубашку. Накануне вечером Мэрилин начала первую главу "Мидлмарча". Когда я уходил, она взяла толстый том "Современной библиотеки" и пересела в мягкое кресло. “Увидимся позже”, - сказал я у двери.


Мэрилин перевернула другую страницу и подняла глаза. “Пока”.


Я дошел до Восемнадцатой улицы и Пятой авеню. В отделе учебников в задней части старого, тогда довольно унылого магазина нам показали скопище стопок с учебниками; как заполнять различные квитанции; как помогать клиентам заполнять квитанции о звонках; нам рассказали о вещах, которые мы никогда не должны говорить, показали, к кому нам следует обратиться за помощью, и что делать с чеками, и т.д. Некоторые клерки задавали глупые вопросы, другие - умные. Это была молодая, дружелюбная группа, и, в конечном счете, это было скорее интересно, чем нет.


В тот вечер, когда я протиснулась плечом в кухонную дверь, я заметила, что посуда для завтрака все еще стоит в раковине, куда я поставила ее перед уходом. Что ж, подумала я, я тоже не люблю мыть посуду. Возможно, Мэрилин еще не добралась до этого. Это просто означало бы — хотя я поймал себя на том, что хмурюсь, выкладывая продукты на прилавок, — что потребуется еще десять или пятнадцать минут, чтобы приступить к приготовлению ужина.


Когда я заглянул в гостиную, я увидел, что кровать была в том же смятом состоянии, вплоть до морщин, что и когда я уходил. “Привет”, - позвал я.


“Привет”, - раздался жизнерадостный голос Мэрилин.


Я вошел внутрь.


Мэрилин, все еще одетая в халат, все еще сидела в мягком кресле. На коленях у нее лежал раскрытый "Мидлмарч". Казалось, что ей осталось прочитать около тридцати страниц. В комнате создавалось ошеломляющее впечатление, что ни один предмет не двигался с тех пор, как я ушел этим утром.


Я был немного встревожен. Но я также подумал, что поднимать шум из-за этого было глупо. Я упомянул, что я принес на ужин.


“Звучит заманчиво”, - сказала Мэрилин.


“Как Мидлмарч?” Я спросил.


После чего Мэрилин, встав со своего стула, пустилась в удивительно подробный рассказ о деяниях Доротеи Брук, мистера Кейсобона, Уилла Ладислава и доктора Лидгейта. Она последовала за мной на кухню, рассказывая мне об истории, пока я мыл посуду и готовил ужин. Конечно, мне было интересно, когда она скажет: “О, прости, я не добралась до работы по дому. Я слишком увлекся романом”, но этого так же не было в том, о чем она говорила, как и любых вопросов о том, что случилось со мной в мой первый рабочий день.


На следующее утро я снова приготовила завтрак. Когда мы снова ели на кровати, я сказала: “Вчера ты не добралась до работы по дому. Как ты думаешь, ты смогла бы заняться этим сегодня?”


“О”, - сказала она. “Конечно”. Хотя у нее было довольно смущенное выражение лица.


Я откусил еще кусочек бекона. Затем посмотрел на нее и ухмыльнулся. “Ты когда-нибудь раньше убиралась в доме?”


По-моему, она засмеялась. “Нет”, - сказала она. “Не думаю, что видела”.


“На самом деле, ” сказал я, “ это не так уж сложно. Давай. Когда мы закончим есть, я тебе покажу”.


Когда мы закончили, я отнес посуду в раковину. “Я знаю, что ты умеешь мыть посуду”, - сказал я. “Я не обязан показывать тебе, как это делается”. Я взял метлу и совок для мусора из-за раковины. Мэрилин последовала за мной обратно в гостиную. “Ты отодвигаешь мебель от стены”, - сказал я, выдвигая кровать, книжную полку, телефонный столик, стул. “Подмети за ними”, - объяснила я; и через минуту я подняла небольшую кучку пыли на середину пола. “Ты просто подмети это своим совком для мусора и отодвинь мебель. Не сложно, да?”


Она покачала головой.


Я прислонил метлу к стене гостиной и поставил совок для мусора рядом с ней. “Вы когда-нибудь убирали больничные уголки?”


“Нет”, - сказала она.


Я подошел к кровати, откинул простыни с изножья и продел процедуру летнего лагеря. “Подверни ногу. Подними под углом сорок пять градусов. Подверни снова. Попробуй это на этом углу ”.


С поджатыми губами, сосредоточенная, по другую сторону изножья кровати, Мэрилин устроилась в своем первом больничном уголке. “Вам не обязательно делать это с верхней простыней в изголовье. Только дно. Остальное просто распространяется вверх ”.


Моей моделью для всего этого была моя мать или одна из ее сестер, показывающая новой уборщице, как делаются дела в этом доме. Поэтому я уверен, что это было сделано с невыносимым высокомерием. Тем не менее, много лет назад мама потратила немало времени, обучая меня тому, как убираться. “Тебе, вероятно, придется научить свою жену всему этому”, - сказала она тогда. “С таким же успехом ты мог бы научиться этому сейчас”. И вот это случилось, как и было предсказано. Все это казалось очень забавным и ужасно забавным.


“Хорошо”, - сказал я. “Если это займет у вас полчаса, я буду удивлен. Вчера я сказал два часа только потому, что подумал, что вы будете приятно удивлены, насколько это быстрее”. Я поцеловал ее в нос. “Ну, мне пора идти. Вчера вечером мы ели стейк”, - я открыл дверь, чтобы уйти. “Что ты хочешь сегодня вечером? Курицу или отбивные?”


“О”, - сказала она, стоя посреди гостиной в халате. “Цыпленок. Если только ты не хочешь отбивные.”


“Это будет цыпленок”, - сказал я. “Увидимся вечером”.


В тот вечер, после работы, я вернулся в квартиру с нарезанным цыпленком для жарки, несколькими спагетти и замороженной фасолью в коричневом бумажном пакете. Входя в квартиру, я бросил взгляд на гостиную.


Метла была прислонена к стене, где я оставила ее тем утром, совок для мусора стоял на полу рядом с ней. Когда я сделала шаг в сторону гостиной, я увидела, что пыль, которую я смела тем утром, все еще была посередине пола. Кровать с двумя больничными уголками в изножье была нетронута.


Я сказал: “Алло ...?”


Из гостиной Мэрилин ответила, снова весело: “Привет”.


Я повернулась обратно к раковине, чтобы положить продукты на эмалированную стойку, где все еще стояла посуда. Я пошла в гостиную. Мэрилин, в халате, сидела в кресле. Она почти дочитала очередную толстую книгу — прошлой ночью, как я теперь вспомнил, она упомянула, что думает о том, чтобы перечитать Дэниела Деронду. К настоящему времени она почти закончила с этим.


Я почесал в затылке. “Я думаю, ты увлекся своим романом, - сказал я, - и не добрался до работы по дому”.


Она подняла глаза, слегка нахмурившись. “Хм?”


“Ты только что решила, что не хочешь этим заниматься?” Я спросил.


“Нет”, - сказала она с каким-то озадаченным видом, как будто я только что задал ей очень глупый вопрос.


“Тогда почему ты этого не сделал?” Я уверен, что моя воинственность начала выходить наружу.


“Я не знаю”, - ответила она с раздражением, как будто я каким-то образом принял ее за Бена и только что задал ей какую-то невыполнимую математическую задачу.


(Десять лет спустя, когда мы случайно снова обсуждали это, Мэрилин разбила мне сердце, описывая, как, восемнадцатилетняя, беременная и очень напуганная, она сидела в первые дни, когда я уходил в B & N, уверенная, что кто—то вот-вот ворвется и сделает то, что она даже представить себе не могла, боясь пошевелиться, вздрагивая от каждого звука снаружи на лестнице, отказываясь от еды, изо всех сил стараясь обратить внимание на книгу в ее руках, гадая, сколько времени пройдет до моего возвращения , ее сердце бешено колотилось, когда она слышала, наконец, как кто-то толкает в дверь - с нахлынувшим облегчением мгновением позже, на осознание того, что это был всего лишь я. Но за тридцать лет, что я ее знаю, я никогда не слышал, чтобы Мэрилин говорила в качестве немедленной реакции на какую-либо ситуацию: “Я напугана” или “Мне страшно”. Искать убежища в собственных страхах никогда не было ее стилем. Это означает, что, как это часто бывает с непонятными действиями, в том, что она делала, была определенная храбрость, даже если я тогда этого не заметил.


(Однако в ту ночь я ничего об этом не знал. И это стало аргументом:)


“Если ты не хотел этим заниматься, ” сказал я, “ не мог бы ты просто сказать об этом? ‘Мне этого не хочется. Я бы лучше почитал книгу”.


“Дело не в этом”, - настаивала она. “Почему работа по дому так важна? Ты сам сказал, что это заняло всего полчаса работы”.


“Я был неприятен, когда попросил тебя сделать это? Я имею в виду, после того, как я ушел, ты сказал: ‘Пошел он, будь я проклят, если собираюсь это сделать’? На самом деле, я бы это понял. В этом было бы больше смысла!”


“Конечно, я этого не делала”, - сказала она. “Я вообще не думала об этом. Почему подметание пола так важно?”


Но результатом стало то, что с тех пор — по крайней мере, в течение следующих нескольких месяцев — я выполняла работу по дому. Что было пугающим, по крайней мере для меня, так это то, что теперь я знал (было ли это из-за отказа Мэрилин озвучивать свои собственные страхи или ее неспособности признать мои), что в наших отношениях будут обширные области, о которых просто “не думали”, о которых не собирались говорить. И любая попытка сформулировать их была бы встречена полным непониманием, которое, если на него надавить, привело бы только к гневу, обиде и негодованию.


7.2. Сентябрь 1961 года был жарким. Снаружи, среди игр в домино на покосившихся столиках для бриджа у края тротуара, неряшливые ребята без рубашек, в шортах и кроссовках открывали пустые пивные банки с обоих концов (это было до появления poptop; это было, когда некоторые женщины носили “церковный ключ” [карманный консервный нож], чтобы перерезать шеи грабителям или сексуальным агрессорам) и использовали их, чтобы отклонять дуги от брызжущих струй воды гидрантов вверх в резком фиолетовом свете недавно установленных паровых уличных фонарей, достаточно высоко, чтобы их можно было разглядеть. забрызгал окна нашего второго этажа яркими каплями, в то время как я присел на корточки на кушетка в гостиной, работа в моем блокноте в ред болл пойнте над одноактной пьесой "Ночь в одиночестве", вдохновленной романом Джеймса Рэмси Уллмана "День в огне" , который, хотя и содержал лучшие, хотя и фрагментарные, переводы стихотворений Рембо в прозе, которые еще не появлялись на английском языке, казался (мне) совершенно непонятным для психологии молодого поэта.


Мэрилин сидела в мягком кресле, читая роман Дизраэли.


Время от времени я вставала, чтобы сходить на кухню и размешать в сковороде соус для спагетти, который я приготовила по рецепту на обратной стороне маленькой бело-зеленой картонной коробки с листьями орегано, на столешнице все еще лежали кусочки лука и три уцелевших кусочка помидора. Или я забредал в переднюю спальню — как раз в тот момент, когда еще одна дуга от гидранта внизу прорывалась между черными рейками пожарной лестницы, чтобы петь по стеклу, и пятьсот фиолетовых полумесяцев заливали стекло драгоценными камнями и пускали слюни, пока я стоял, наблюдая за движением света в воде.


“Мэрилин, зайди и взгляни на это ...”


Потом мы возвращались в гостиную, я опускался на колени на кровать и писал еще что—нибудь.


7.21. Моя пьеса была посвящена убийству Рембо Верленом, подстрекаемым — в моей версии — его женой Матильдой, расстроенной тем, что ее держали в викторианском плену, сначала ее родители, затем ее двадцативосьмилетний муж, когда сама Матильда была всего на несколько месяцев старше восемнадцатилетнего поэта-бродяги.


7.3. Из этой дружной троицы подруг — Гейл, Джуди и Мэрилин — Мэрилин вышла замуж не первой. Почти за шесть месяцев до того, как мы сбежали в Детройт, Гейл вышла замуж за тридцатипятилетнего итальянца, уроженца Виллидж, по имени Майк. Майк был приветливым, хотя и легковозбудимым персонажем, чем-то вроде бездельника, и чья связь с наркотиками выходила далеко за допустимые рамки перехода от марихуаны к героину и спиду. Я подозреваю, что он был довольно ослеплен, когда его несколько шутливое предложение руки и сердца получило восторженное "да" от привлекательной, живой и умной двадцатилетней студентки, родившейся в Нью-Джерси.


Однако в их отношениях довольно быстро возникли некоторые довольно серьезные проблемы. Я помню приятный ужин с ними, на который Мэрилин пригласила меня с собой, в их квартире в центре города за несколько недель до того, как мы отправились в Детройт. Но вскоре другие друзья сообщили о ссорах и в целом непростой атмосфере вокруг них двоих.


В промежутках между моими сексуальными приключениями и писательскими занятиями я всегда считал себя довольно искушенным молодым человеком. Но прежде чем наступила теплая погода, произошел случай, который напомнил мне, насколько наивным я был в отношении реального мира.


Однажды вечером, через несколько минут после того, как мы с Мэрилин закончили есть, раздался громкий стук в дверь. Ключ в звонке с силой повернули три раза. Затем стук повторился.


Мы с Мэрилин хмуро посмотрели друг на друга; затем я встал и направился к двери.


“Да?” Сказал я, глядя в глазок. Небритое лицо мужчины лет тридцати пяти, которое я сначала не узнал. “Кто это?”


“Чип?” - позвал мужчина снаружи. “Мэрилин?”


Я открыла дверь, когда поняла, что это был сердитый Майк, который переступал с ноги на ногу. “Где Гейл?” - требовательно спросил он. “Она там?”


“Нет”, - ответила я ему, удивленная. “С чего бы—?”


“Потому что, если ты прячешь ее от меня — ”


“Майк?” Сказала Мэрилин, подходя ко мне сзади.


“Где Гейл?” - спросил он через мое плечо.


“Ее здесь нет”, - сказала Мэрилин.


“Заходи”, - сказал я. “Почему бы тебе не зайти и не присесть на...”


“Ну, если ее здесь нет”, - сказал Майк, - “скажи ей, когда увидишь ее, что я собираюсь — ” Он сжал кулак, поднял его передо мной, но, как будто его посетила другая идея, резко развернулся от нашего дверного проема и помчался вниз по лестнице.


Я закрыл дверь, повернулся к Мэрилин, которая снова нахмурилась, и покачал головой.


“Как ты думаешь, о чем все это было?” - спросила она.


“Одному Богу известно”, - сказал я. Мы вернулись в гостиную, чтобы поразмышлять о причудах Майка и Гейл, в то время как с улицы время от времени в тупике раздавался крик, который, как поняла Мэрилин, в третий раз, вероятно, принадлежал Майку, выкрикивающему проклятия в адрес своей временно исчезнувшей супруги.


Пять минут спустя — наверняка не больше десяти — раздался еще один стук. Снова очень громкий.


Я вздохнул, встал и пошел обратно к двери, предполагая, что Майк вернулся.


Однако, когда я открыла его, там стояли двое полицейских, Майк между ними, руки скованы перед ним наручниками, поведение полностью изменилось по сравнению с поведением разгневанного мужа, каким он был несколько минут назад.


Его синяя рабочая рубашка была покрыта темными пятнами пота. Между расстегнутыми пуговицами его грудь и волосы блестели от пота. Его заросшее щетиной лицо было покрыто яркими каплями. Он повалился на одного из полицейских — сначала я подумал, что его избили дубинкой Билли, которая, очевидно, только что постучалась в мою дверь. Глаза Майка были широко раскрыты.


Полицейский справа поднял свою палку и сказал мне: “Ты знаешь этого парня?”


Секунды, которые я стоял там, наблюдая за полицейскими, пока Майк тяжело дышал под светом в холле, остаются четкими, как изображение. То, что происходило в моем сознании в то же время, навсегда останется непрозрачным. Должно быть, я думал о том, сколько фильмов о полицейских и грабителях. Должно быть, я думал о криминальной карьере Майка, которой часто хвастались. Я знаю, мне было интересно, что бы он хотел, чтобы я сказал. Наконец, я сделал выбор и сказал с вопросительным видом: “Нет, я не ...?”


Майк откинулся еще дальше, молитвенно сложил руки и бросился вперед. “О, Иисус Христос, Чип! Давай !”


Вопиюще, я сказал что-то не то. “Да”, - сказал я сейчас. “Я знаю его”. Я назвал им имя Майка. “Он был здесь, чтобы увидеть нас всего несколько минут назад”. В тот момент я испугалась; но, вероятно, это прозвучало смехотворно кощунственно é.


“Хорошо”, - сказал полицейский.


Они отвернулись от Майка, стоявшего у двери. Когда я вошел внутрь, возвращаясь к Мэрилин, я знал, что по самым наивным причинам я был близок к тому, чтобы втянуть Майка в еще более серьезные неприятности, чем у него уже были. И при всей моей хваленой девятнадцатилетней искушенности в обычаях маргинального мира, я даже не знал, что делать, столкнувшись с обычной проверкой личности.


7.4. Затем была еще одна вечеринка, на этот раз празднование свадьбы моей высокой двоюродной сестры Нэнни, которая всего через месяц после нас вышла замуж за энергичного музыканта / инструктора по каратэ / чернокожего радикала с нежной улыбкой и чувством юмора, которое могло скользить, как тончайшая наждачная бумага. Это была тихая буддийская церемония в маленьком храме в центре города. Мои пожилые незамужние тети, которые, как все боялись, будут шокированы, чопорно сидели на полу вместе со всеми остальными. Эти две стройные чернокожие леди, старшая, Сэди, учительница домоводства (я помню ее фотографию девочки в классной комнате колледжа у доски, в то время как профессор Бойер указкой показывал склонение λελυχα, λελυχας, λελυχε...), младшая, доктор Бесси, дантист (которая с возрастом становилась все больше и больше похожей на более зрелого близнеца Сэди), которые вместе, тридцать пять лет назад, при переиздании Рождение нации когда пикеты и протесты снаружи, казалось, мало что дали, купил билеты в очереди (они были достаточно светлыми, чтобы их можно было принять за белые), вошел в театр, пробежал по проходу, запрыгнул на сцену, снес экран и устроил беспорядки. Много лет спустя оба серьезно займутся изучением йоги.


Затем молодые гости отправились в нашу квартиру на Восточной Пятой, где мы с Мэрилин приготовили много фунтов желтого риса и паэлью (на которые моя мать внесла тридцать долларов), меня смутно беспокоило, додумается ли кто—нибудь спросить, были ли хвосты омара импортированы из Южной Африки, как это действительно было - факт, который я обнаружил только внизу одной этикетки после того, как я привез две дюжины из супермаркета домой и достал из красной, белой и прозрачной пластиковой упаковки обертки.


7.5. На входной двери нашего здания не было замка. Саму дверь обычно оставляли открытой. Днем и ночью, особенно в холодную погоду, из холла мы слышали цокот когтей двух, трех — иногда полудюжины — бесхозных собак, бегающих по нашей лестнице. Ежедневно мы находили их экскременты на плиточных площадках.


Напротив нас была фабрика, где изготавливали алюминиевые оконные рамы. В первые три недели, когда мы жили там, сестра владельца однажды позвонила Мэрилин и попросила ее не переодеваться перед окном, “... потому что все мужчины сбегаются посмотреть на тебя. Они опускают свои молотки, и они не работают!”


В течение многих лет Мэрилин смеялась над этим. Это стало одним из ее стандартных анекдотов о ее жизни в Нижнем Ист-Сайде. Казалось, она всегда этим гордилась.


Но у нас есть тени.


Кабинет врача находился на первом этаже здания прямо напротив. Вдоль квартала располагались различные винные погребки (где можно было взять кредит примерно на неделю; время от времени мы так и делали), ботанические сады, гаражи, другие многоквартирные дома — большинство из них были такими же убогими, как наш собственный. Одна из них, по соседству, под названием "Милдред", находилась в удивительно приличном состоянии во главе ряда трущоб.


7.6. Однажды субботним днем, когда Мэрилин отсутствовала, начался кошачий дождь. Внезапно дверь кухни распахнулась, и вошла Мэрилин, ее руки были полны промокших пакетов из оберточной бумаги. Я взял пакеты из ее рук и поставил их на стойку, в то время как она стояла посреди комнаты, волосы прядями падали на лоб, выглядела растрепанной и несчастной.


Я протянул ей бумажное полотенце, чтобы она вытерла очки — “Подожди секунду” — и выскользнул из комнаты, чтобы через минуту вернуться. “Вот”. Я протянул ей пару своих джинсов.


В то время мы оба носили брюки 28/28 размера.


“Спасибо”. Посреди растущей лужи на кухонном полу Мэрилин разделась, вытерлась зеленым полотенцем, которое я принес ей из ванной, и скользнула в мои штаны. Она застегнула их, повернулась и засунула руки в карманы.


“В чем дело?” Я спросил.


У нее появилось самое странное выражение лица. “Карманы...” - воскликнула она. “Они такие большие!”


Затем она показала мне карманы в джинсах для девочек, которые она купила несколько недель назад. И карманы в ее пальто. И в ее юбках. Ни одна из них не была достаточно большой, чтобы вместить пачку сигарет без того, чтобы ее верхушка не торчала наружу. (Помните: это было до "Битлз"; предварительно оберните юбки. И такие фразы, как “освобождение женщин” или даже “права женщин”, никогда не произносились.) Идея о том, что карманы в мужской одежде функциональны, никогда не приходила ей в голову. Мысль о том, что карманы в женской одежде в основном декоративные, никогда не приходила мне в голову.


Мы поговорили об этом, и вскоре я понял, что, хотя мы ходили в одну и ту же среднюю школу, виделись почти ежедневно в течение четырех лет, вели тысячи интимных бесед, каким-то образом, даже не подозревая о существовании друг друга, мы выросли в двух совершенно разных культурах — хотя это была часть диалога, о котором Мэрилин осознавала, по крайней мере, еще со времен наших бесед в автомате на Сорок второй улице.


7.7. В первые недели, когда мы жили на Пятой улице, я пошел с несколькими соседскими знакомыми очистить (читай: разграбить) квартиру примерно в квартале от нас, принадлежавшую двадцатипятилетнему танцору, который умер от гепатита в городской больнице. Единственное, что я смогла заставить себя забрать, была пробка для ванны. Я помню, как смотрел на огромную пару теннисных кроссовок, лежащих на залитом краской полу в ванной комнате, и задавался вопросом, какого же роста была мертвая танцовщица.


Дома время от времени квартирная крыса запрыгивала на кухонную раковину, пока кто-то из нас чистил зубы, — потрясенная параличом, на мгновение переходящим от человека к грызуну, прежде чем один из нас взвизгивал, а другой убегал; или она выскакивала из-под ванны, мчалась к унитазу и прыгала на край, чтобы попить, — останавливаясь только потому, что я сидел там!


На следующий день, когда Мэрилин выходила из квартиры, в холле она встретила польку средних лет из соседней квартиры. “Я слышала, у вас крысы”, - сказала женщина.


Мэрилин была удивлена. “Э ... да”, - ответила она. “Но как ты узнал?”


Женщина засмеялась. “Я слышала, как ваш муж кричал прошлой ночью!”


Мы назвали его Грегор, в честь гигантского водяного жука Кафки.


7.8. Однажды октябрьским утром я проснулся до восхода солнца и, полежав несколько минут в постели, понял, что совершенно не сплю. Я встал. На третьем месяце беременности Мэрилин резко подняла глаза, чтобы спросить: “В чем дело?”


“Ничего”, - сказал я. “Я просто проснулся”.


Я прошлепал на нашу кухню и в ванную, вернулся, решил одеться.


Я думаю, Мэрилин, возможно, снова спросила: “В чем дело? Что не так?”


“Ничего”, - повторил я. “Со мной все в порядке”.


Я думал немного поиграть на своей гитаре. Я решил взять ее с собой на крышу. С тех пор, как мы переехали, шторы все еще не были занавешены, но в заднем окне, выходящем на вентиляционную шахту, впервые появился глубокий синий цвет. Я надел ботинки и взял футляр для гитары. “Я ненадолго поднимусь на крышу. Я скоро спущусь”.


Мэрилин приподнялась на одном локте. “О, пожалуйста! Не надо. ...”


Я открыла кухонную дверь, вышла и тихо закрыла ее за собой — сделала глубокий вдох и втянула воздух сквозь зубы.


7.801. С тех пор я знал многих людей, чья автоматическая реакция на беспокойство заключалась в том, чтобы обездвижить другого: “Не уходи!” “Не двигайся!” “Не говори!” Но Мэрилин была первой, с кем я когда-либо имел дело. Моей собственной, столь же автоматической реакцией на беспокойство было обездвиживание.


Когда тревог много и они разделяются, это очень несчастливое сочетание. Если бы мне пришлось назвать хоть одну причину, по которой мы оставались женатыми, вместе и порознь, в течение девятнадцати лет, то, вероятно, это она.


Тем не менее, после всего лишь месяца клаустрофобного брака я нашла стратегию выживания в такой ситуации. Когда вы не беспокоитесь, более или менее игнорируйте другого человека и делайте то, что хотите. И в то утро я чувствовал себя довольно хорошо.


Что касается стратегий, то они очень жестокие.


7.81. Я пронес свой гитарный футляр вверх по лестнице, миновал пятый этаж, поднялся на последний пролет на крышу, открыл железный крюк, толкнул старую металлическую дверь — безрезультатно выкрашенную в бледно-голубой цвет, как и весь остальной холл (ее скрип и грохот, когда тяжелая цепь продевалась сквозь рым-болт, потряс утро) — и перешагнул через подоконник на покрытую слюдой рубероидную бумагу.


Небо уже было светлее, чем я ожидал. Я прислонил футляр к стене у входа, открыл защелки и достал свой Martin с новыми механизмами Granger, перенес его к световому люку у телевизионной антенны, сел на край светового люка, некоторое время смотрел на крыши вокруг меня — и поиграл.


После нескольких минут усиленных и уменьшенных арпеджио, падающих до седьмых и девятых, шестых и тринадцатых, я поднял глаза.


В пятнадцати футах от меня стоял молодой человек лет двадцати пяти с короткими рыжими волосами. Его руки были в карманах джинсов. Ноги были босы. Его рубашка была распахнута на костлявой груди. Его рукава были закатаны на веснушчатых предплечьях. Я не была уверена, то ли он только что поднялся (вероятно, нет, потому что дверь на крыше была довольно громкой, и я бы услышала, как она открылась), то ли он все это время был там, за одним из устоев.


Я кивнул ему и продолжил играть.


Он кивнул в ответ.


Позже я остановился и сказал: “Привет”.


Он подошел. “Привет”.


“Вы живете в этом здании?”


Он покачал головой. “Нет”.


“Тогда откуда ты?”


“Я только что вернулся, ” сказал он, “ из Греции. Вчера. Я остаюсь здесь с другом. Внизу.”


“О”, - сказал я. “Греция. Тебе понравилось?”


“Да”, - сказал он как ни в чем не бывало. “Это было замечательно”.


“Как долго ты там был?”


“Два года”.


Разговор продолжался, во многом похожий на этот, проникнутый спокойствием октябрьского утра, в то время как солнце взошло, чтобы окрасить индиго лососем и медью. Его звали Тони. Большую часть своего времени за границей он провел на Крите, где, как и на всех греческих островах, по его словам, жить было невероятно дешево.


Я хотел бы знать,насколько дешево.


Ну, он и несколько друзей сняли дом за шесть долларов в месяц — только после первого месяца его домовладелец больше не взимал арендную плату. Время от времени жители деревни, зная, что в полуразрушенной лачуге живут какие-то обедневшие иностранцы, оставляли корзины с едой перед их дверью. Горячей воды не было. Но готовили из чего-то под названием “Петрогаз”. Правда, он не был уверен, что это такое. Во всяком случае, большую часть времени, по его оценке, они выживали вообще без денег.


“Похоже, это хорошее место, чтобы пойти писать”.


“Думаю, да”, - сказал он. “Конечно, вы не можете просто пойти в магазин и купить такие вещи, как ленты для пишущей машинки. Или бумагу для машинописи. Или шариковые ручки. О, я полагаю, в Афинах вы могли бы. Но не на островах. ...”


Вскоре я спустился обратно вниз.


Я больше никогда не видел Тони — и даже не узнал друга, у которого он останавливался. Его пребывание в здании, должно быть, закончилось очень скоро после этого. Но теперь, снова погрузившись в многоквартирные дома и тенистые улицы, я сохранил, смешанный с воспоминаниями о Белой богине Грейвса и греческих мифах, Александрийском квартете Даррелла, страстное желание, которое теперь ярко ассоциируется с музыкой и утром.


7.82. Конечно, были часы, большая часть которых была связана с интеллектуальными удовольствиями, когда мы с Мэрилин по-настоящему наслаждались друг другом. Учитывая, какими настойчиво интеллектуальными молодыми людьми мы могли бы быть, было бы неверно пренебрегать ими.


Тем не менее, взятая в целом, связь переходила от одного аспекта сдержанного кошмара к другому — подозреваю, даже в большей степени для нее, чем для меня. Одним из аспектов пытки было то, что, как только мы поженились, Мэрилин, которая в подростковом возрасте была чрезвычайно плодовитой, обнаружила, что у нее все меньше и меньше возможностей писать.


Наблюдать за тем, как появляются ее стихи, быть ее доверенным лицом и ее критиком, до тех пор было самым эстетическим опытом в моей жизни. Но мы оба чувствовали, хотя и не часто говорили об этом, страх, что если Мэрилин совсем перестанет писать, нас ничто не будет связывать. И мы оба знали, что Мэрилин пострадает от этого больше всех. С его колеблющимся сочетанием вины и смятения, этот страх был одинаково реален для нас обоих, каким бы неодинаковым в любой момент он ни был по своей интенсивности.


7.83. В следующие дни октября внезапно и на удивление похолодало. Мэрилин писала о жизни в наших трущобах на втором этаже:


В эти ночи старые сумасшедшие распевают на улицах


оплакивание их смерти в октябрьских сумерках.


Преждевременный холод пачкает наши студенистые простыни.


Наши руки желтеют и покрываются липкой коркой.


дьяволы пробуждают наши веки. …


Крысы набираются смелости, не имея достаточно еды.10


7.84. Некоторое время спустя, возможно, через несколько дней, когда с приходом бабьего лета температура снова поднялась до шестидесяти градусов, Мэрилин, возвращаясь домой по аллее, поняла, что у нее начинается кровотечение. Она позвонила своему акушеру, который посоветовал ей, что, если ей придется лечь в больницу, ей лучше пройти через отделение неотложной помощи и не говорить, что у нее частный врач.


Примерно час спустя, держась за край нашей заляпанной краской ванны в нашей грязной, узкой ванной, у нее случился выкидыш.


Я вернулся домой примерно через час после этого. Хотя она попыталась прибраться, ее колени снова были перепачканы кровью. Она открыла мне дверь и начала что-то говорить, но тут же разрыдалась.


Это был день страха, бесконечного разочарования и, наконец, бесплодной ярости: в отделениях неотложной помощи в то время просто предполагалось, что любая восемнадцатилетняя девушка, у которой случился выкидыш, замужняя или незамужняя, должно быть, страдает от последствий незаконного аборта, и больницы и их персонал относились к ней как к преступнице. Наконец, когда в больнице возникла необходимость позвонить врачу, он заявил, что никогда о ней не слышал, думая, что делает ей одолжение. И, поскольку у Мэрилин все еще продолжалось кровотечение и она испытывала сильную боль, нас просто отослали.


Когда полдня спустя Мэрилин наконец удалось пройти необходимую процедуру D & C, мы оба были эмоционально истощены, а Мэрилин была физически истощена трагедией, бюрократической бесчеловечностью и общим уровнем фиаско, которое приобрело кафкианские сложности, прежде чем все окончательно разрешилось.


В разгар событий я наконец позвонил своей матери, которая появилась двадцать минут спустя с большим сочувствием и большой деловитостью. Мама перевезла Мэрилин в свою квартиру на следующие несколько дней, чтобы она восстановила силы в старой комнате моей сестры. Мы обсуждали целесообразность рассказать об этом Хильде, пока мама не вышла из спора. “Это должно зависеть от вас двоих — и на самом деле решение за Мэрилин”.


Мэрилин решила не делать этого. И я думаю, что это было правильное решение для того времени.


Как только Мэрилин поправилась, она проконсультировалась со своим врачом по поводу контроля рождаемости, снова используя диафрагму, а позже и таблетки.


7.85. Однажды днем, оставшись один в квартире на Ист-Пятой, я выглянул в узкое заднее окно нашей гостиной, которое выходило на грязную крышу небольшого флигеля между стенами вентиляционной шахты. Платформа была завалена дефенестрированным мусором с верхних этажей. На нем лежал крысиный труп, что заставило меня задуматься — поскольку всего за день до этого я видел еще одну мертвую крысу в канаве выше по улице, — не ожидается ли, по крайней мере для соседей, вспышки чумы. С такими мыслями я повернулась, чтобы лечь на кушетку в затененной гостиной, погрузиться в воду, ощущая покалывание с гиперосознанием (снова) на светящуюся вечернюю набережную примитивного города, чтобы, истекая потом, выбраться из реки на разрушенные улицы заброшенного футуристического мегаполиса, пробираться сквозь мерцающие джунгли, наполненные фиолетовыми закатами, красными жуками и вурдалаками, над которыми парили вампиры из слоновой кости и оникса и в реках которых обитала скользкая водная раса, джунгли, где я наблюдал, как человек превращается в волка, пока я брел мимо замшелых храмов к подножию вулкана за границей ночью, и где было совершено большое насилие над четырехруким ребенком, которое разбудило меня (снова), резко и шокирующе, в тусклом многоквартирном доме —


В темной гостиной на втором этаже я сидел на краю кровати, чувствуя покалывание в ладонях и босых ступнях, между писательством и сном, в то время как снаружи, в один из октябрьских дней или другой, кто-то выбросил старый календарь встреч в переулок. Неделями разбитые булыжники мостовой покрывались белыми прямоугольниками, которые разносило ветром тут и там, некоторые из них долетали до сточной канавы Четвертой улицы, все они были помечены черными цифрами, обозначающими день уходящего года, — пока дождливые ноябрьские выходные не превратили их в серую мульчу.


7.851. Примерно в то же время Мэрилин написала:


Вечное давление сжимает конечную землю.


Растущее тело набухает семенами смерти.


Разум требует меры к своему дыханию


и в своих извилинах постигает


бесконечность, в которой это содержится,


изменение, которое является ее необходимой целью.


Перемены не являются ни милосердными, ни справедливыми.


Говорят, Леонард из Винчи доверился


небезупречными красками: Вечеря Христова обратилась в прах.


Зима высушивает траву, замораживает росу. ...11


7.86. Моей собственной реакцией на потерю потенциального отцовства было своего рода оцепенение. Время от времени я задавался вопросом, что я должен чувствовать. Оцепенение было напряженным равновесием между тремя эмоциями. Я был зол, потому что вся ситуация казалась такой, в которой я просто не должен был разбираться: она возникла из-за того, что я делал вещи, которые, если бы кто-нибудь спросил меня, я мог бы честно сказать, что все равно не хотел делать. Но я также испытывал не менее искреннее сострадание к тому, через что прошла Мэрилин. Кроме того, где-то во всем этом присутствовала очень существенная потеря, связанная с моментами, когда, как бы ни было тревожно, я пытался представить себя отцом, если не мужем. Конфликт между этими тремя не побуждал говорить о ком-либо из них.


Однажды холодным днем, когда я убиралась, я внезапно остановилась, сняла свою армейскую куртку со спинки красного стула и пошла на кухню. “Я ненадолго ухожу”, - крикнул я туда, где Мэрилин лежала на кушетке.


Она подняла глаза, затем нахмурилась. “На тебе даже нет обуви ...!”


“Я знаю”. Я вышла из кухонной двери и закрыла ее за собой.


Стоя босиком по кафелю в холле, я просунула одну руку, а другую засунула в рукава куртки. Мои джинсы достались мне от двоюродного брата и были немного длинноваты. Спускаясь по лестнице, когда я остановилась на мраморной площадке, у меня под ногами оказались задники, между пятками и серо-белым камнем — в одном из истертых углублений, под сетчатым стеклом в окне холла, мерцала амеба из желтой воды шириной в фут с тремя плавающими окурками.


Моя клетчатая рубашка (без пуговиц на рукаве и с большой дырой на локте) была расстегнута. Я не стала застегивать ее сейчас, а просто застегнула потрепанную серую молнию наполовину спереди. Выйдя через вестибюль, я спустился по холодному крыльцу.


Воздух был неподвижен.


Небо было серым.


Между двумя машинами я перешагнул через разбитую пивную бутылку на более гладкий щебень улицы и перешел в переулок. На дальнем тротуаре я оглянулся на окно нашего второго этажа за пожарной лестницей, чтобы посмотреть, ушла ли Мэрилин присматривать за мной.


Но она этого не сделала.


Механически поглядывая на тротуар в поисках стекла, как босоногий житель Нью-Йорка, я вышел через переулок и направился к авеню Б. Я даже не взял с собой блокнот, что было необычно. Пройдя мимо аптеки, я прошел еще один квартал. На углу я достал из кармана немного мелочи. Монеты скользнули мимо моих пальцев. На моей ладони лежали две пятицентовки.


Хотя метро только что открылось, паром на Стейтен-Айленд по-прежнему стоил никель в одну сторону.


Среди прочих монет была стоимость проезда на метро до лодки и обратно. Я начал зигзагообразно подниматься к остановке "Астор Плейс".


Внутри турникета, пока я стоял рядом с потертой красной стойкой киоска новостей, я начал просматривать заголовки различных газет, сложенных там. Я переходил от одного к другому, засунув руки в карманы, читая любой текст, который был на странице. Через минуту мужчина, который складывал бумаги рядом со мной, вошел, втянул воздух зубами и опустил кулаки за зеленую и желтую коробки с жевательной резинкой. “Хочешь что’нибудь купить?”


Я взглянула на него.


“Я спросил тебя, ты хочешь что-нибудь купить?”


Я снова просмотрел бумаги.


“Эй, я с тобой разговариваю! Хочешь что-нибудь купить? Не хочешь что-нибудь покупать, отойди от гребаных газет, а?”


Я снова посмотрела на него.


“Эй, я с тобой разговариваю! Хочешь что-нибудь купить? Просто скажи мне: да или нет?”


Я вопросительно нахмурилась.


Он выглядел смущенным. Наконец он сказал: “Иисус Христос, отойди от этих гребаных газет, ладно?”


Я моргнул.


“Убирайся!”


Я отступил назад, отвернулся в сторону. Я не побрился в то утро. Может быть, подумал я, мне следует снова отрастить бороду.


Оттуда, где она стояла на краю платформы у одной из колонн, молодая женщина на низких каблуках, с короткими волосами и в черном пальто, очень серьезно посмотрела на меня.


В метро я сидела на пятках в проходе, руки в карманах, носки подняты вверх, глядя на людей, демонстративно не смотревших на меня. Было около трех и не очень многолюдно. Где-то перед Саут-Ферри я вспомнил свой сон о § 6.611. Кажется, я рассмеялся. Я поднялся по лестнице, вышел со станции и продолжил путь к паромному терминалу, чтобы просунуть свой пятицентовик между стальными выступами зеленой переборки; и протиснулся внутрь.


Я думал задержаться в зале ожидания, разглядывая сувениры вдоль стен (открытки, журналы, шоколадные батончики ...), наблюдая за пассажирами; но у дальней стены длинные металлические двери уже откатывались на маленьких колесиках на высоких направляющих. И огни над дверью говорили о том, что лодка была на месте. Дюжина людей, стоявших там, начали продвигаться вперед. Я прошел между деревянными скамейками, чтобы последовать за ними.


Несколько мгновений спустя, благодаря колесам, цепям и шкивам, когда я спускался по трапу на верхнюю палубу, усилился гул двигателя. Я прошел через каюту возле закусочной с хот-догами и гамбургерами и вышел на заднюю палубу. Еще через минуту лодка отчалила от причала, начав свое невероятно плавное, замедленное движение. Над крышей хижины я увидел, как город соскользнул в сторону. Мы выплыли между просевшими сваями, а затем один раз врезались в них.


Холодный воздух проникал мне под воротник, как рожок для обуви. На что я надеялся — осознал, на самом деле, что надеялся на это в течение нескольких дней, — так это на то, что кто-то, возможно, не слишком отличающийся от меня, может просто начать говорить со мной, тепло, с пониманием.


Я бы не стал отвечать.


Но мне не пришлось бы.


Если бы на встрече было что-то сексуальное, об этом было бы молчаливо и всем известно. Но когда я взглянул на пожилую женщину слева от меня у ворот высотой по пояс перед цепочкой, затем на двух бизнесменов — один держит свою серую шляпу и в наброшенном пальто поворачивается, чтобы вернуться в каюту, — я понял, что здесь этого не найду. Вернувшись внутрь, я спустился по шершавым ступенькам, глядя через поцарапанные и запятнанные окна на серую воду без каких-либо признаков, чтобы побродить по маслянистым плитам между припаркованными машинами на нижнем уровне лодки.


Прежде чем мы въехали на дальний слип, я снова поднялся на пассажирскую палубу.


Нужно было выйти, обойти вокруг, заплатить еще один никель, затем зайти снова. В зале ожидания терминала Стейтен-Айленд я немного посидел на скамейках. Потом я немного походил.


Среди уступок в одном углу была цветочная будка. Она была сделана из зеленого дерева — как салон для чистки обуви. Внутри была холодильная установка со стеклянными дверцами. Снаружи, на зеленой деревянной ступеньке, стояло несколько картонных ваз, похожих на те, в которых моему отцу иногда дарили особенно дешевые цветы для похорон. Одна была полна каких-то тощих оранжевых цветов. На выступе в верхней части будки было закреплено несколько маленьких прожекторов. Лучи желтого света падали вниз, один из них падал на несколько роз, свисающих с края глиняного горшка. В высоком зале терминала, темного и пыльного оттенка облупившейся краски старого сарая, их примятые лепестки были угрожающе красивы.


За прилавком внутри деловито хлопотал парень лет пятидесяти, приземистый, лысеющий и, вероятно, ирландец. Из-под его темно-бордового кардигана на локтях виднелась грязная полосатая рубашка. Двухдюймовый карандаш был засунут за ухо, и он выглядел так, как будто должен был жевать окурок сигары — но это было не так. На нем были серые рабочие брюки и новые баскетбольные кроссовки с высокими голенищами, с полосатой резиной вокруг пальцев ног и резиновыми кругами на черной ткани лодыжек, что наводило на мысль о самых болезненных ступнях или еще худшем ортопедическом заболевании —


Потому что кроссовки на взрослом человеке (в то время, когда строители ездили на работу в метро в пиджаках и галстуках — какими бы потрепанными они ни были — возможно, в рабочих ботинках, возможно, в вязаной шапочке, только чтобы переодеться в комбинезон на стройке) были почти такой же редкостью, как и отсутствие у меня обуви.


Действительно, полдюжины лет спустя босоножки городских детей расцветали бы так же часто, как пудели весной на Парк-авеню. Но пока я стояла, наблюдая за мужчиной, ларьком, цветами, я поняла, что всего дважды в жизни видела людей босиком на улицах Нью-Йорка. Однажды, когда я выходила со станции метро "135-я улица", я наблюдала, как очень высокий чернокожий мужчина в черном костюме с воротничком священника спускался по ступенькам, за ним следовали две такие же высокие чернокожие женщины в монашеских нарядах. Огромные ступни мужчины были обнажены. Когда они проходили мимо меня, при каждом шаге длинные пальцы выскальзывали из-под по краям одежды я понял, что улыбающиеся женщины тоже были босиком. У той, что стояла ближе всех ко мне, на ее темной ноге был бугорок на мизинце размером и цветом с неочищенный миндаль. Болтая друг с другом на иностранном языке (были ли они какими-то африканскими миссионерами наоборот?), эти трое прошли мимо, когда я обернулся, чтобы посмотреть. Следующий раз это произошло ночью в Виллидж, возможно, пару лет спустя, когда какой-то семнадцатилетний парень с копной вьющихся рыжих волос, в синей клетчатой рубашке, с укороченной и деформированной врожденным дефектом кистью сбежал по ступенькам кофейни на восточной стороне Ист-Виллидж. Макдугал-стрит, чтобы пробежать мимо нас с Мэрилин и — когда я с удивлением обернулся, чтобы посмотреть — исчезнуть за углом Бликера, так что последнее, что я увидел от него, был уличный фонарь на одной, затем на другой его голой пятке, с ромбиком асфальтовой грязи в центре. Такие неподобающие инциденты были достаточно редки, так что, задаваясь вопросом, что люди могли бы подумать обо мне, я вспомнил оба сейчас.


Когда я оторвала взгляд от цветов, мужчина — все еще работающий с проволокой и синей папиросной бумагой внутри — наблюдал за мной. Я посмотрела на него — и он вернулся к работе, время от времени поднимая глаза. Примерно через три минуты он внезапно подошел к двери, вышел, оглядел пустой терминал, затем посмотрел на меня. Его взгляд переместился с моих ног на мое лицо и обратно — пару раз.


Я отошла от цветов, задаваясь вопросом, должна ли я уйти.


“Ты смотришь на цветы?” Он покачал головой. “Я не думаю, что ты ничего из этого не купишь, не так ли? Но ты можешь зайти внутрь и посмотреть — как тебя зовут?” Он отступил в маленькую деревянную кабинку. Мне стало любопытно, и я вошла вслед за ним. “Как тебя зовут?”


Я ничего не сказал.


“Как тебя зовут?” он спросил в третий раз.


Внезапно я протянула руку и взяла карандаш у него за ухом. Он нахмурился. На краю куска оберточной бумаги, лежащего на прилавке, я написала:


Змея.


Теперь он нахмурился на меня, затем на то, что я написала. “Солли ...?” - сказал он. “Сэмми...?” Затем: “Я не могу это прочесть!” (Потому что я была удивлена, как близко он случайно подошел к моему настоящему имени, только позже я поняла, что он говорил, что на самом деле вообще не умеет читать.) Мой почерк был очень четким, и я напечатала это. “В чем дело, ты тупица?” Он произнес это слово так, как кто-то другой мог бы сказать “умственно отсталый”. Или “глухой”.


Я все еще ничего не сказал.


“Ты один из этих глупых детей, да? Вот, подойди и посмотри на это. Это красивые цветы, не так ли?” Он положил руку мне на плечо и повел меня дальше вдоль короткого прилавка, чтобы показать мне горшок, в котором была просто зелень из цветочного магазина. Затем, после того, как он снова выглянул за дверь, он сунул руку под стойку, просунул руку мне между ног и сильно потер меня. “Это приятно, да?”


Я была удивлена, осознав, что его интерес был сексуальным. Я посмотрела на него, и не думаю, что улыбнулась или нахмурилась. Мне было больше всего любопытно. И онемело.


“Тебе это нравится”, - сказал он. “Хорошо. Давай. Это приятно, не так ли?”


За холодильной установкой было восемнадцатидюймовое пространство для хранения, в которое он довольно грубо втолкнул меня. “Спусти штаны!” - хрипло прошептал он. Он начал тянуть меня за пояс, отталкивая меня дальше назад, среди воткнутых туда метел и досок, а затем втискиваясь сам. Он расстегнул ширинку и высвободился. Он был не очень крупным и немного коренастым. “Давай, снимай их”. Он стянул мои джинсы до бедер. “Господи Иисусе”, - сказал он. “Давай. Поторопись. Обернись!”


Я не была действительно уверена, хочу ли я это делать. Но ему удалось поставить меня спиной к себе в небольшом пространстве и подтолкнуть вперед. Хотя у него и не получилось, он толкнул достаточно сильно, чтобы причинить боль. Я не была уверена, что мне следует делать. Но меньше чем за минуту, зажатый в складке между моими ягодицами, он намок. Он глубоко вздохнул и, пятясь, вышел из заведения, уже застегивая молнию на своих серых брюках. “Давай — давай! Натягивай штаны и убирайся отсюда, сейчас же. Пока тебя никто не увидел”.


Я подтянул джинсы и вышел из узкого пространства.


“Нет, закрой их. Закрой их. Господи Иисусе, глупый ребенок!” Интонация была какой-то неправильной, с большим акцентом на глупый, чем на ребенок. “Давай, сейчас. Поторопись”. Я застегнула верхнюю пуговицу на ширинке. Он снова положил руку мне на плечо. “Давай, сейчас же. Убирайся отсюда. Пока мой босс не вернулся — я просто помогаю, понимаешь?” Почти толкнув меня, он вывел меня за дверь. “Пока тебя кто-нибудь не увидел. Давай, сейчас”.


Казалось, это не заняло много времени.


Я отошла от двери, затем повернулась, чтобы снова посмотреть на него. Он вернулся к стойке, начал что-то делать, затем изнутри посмотрел на меня. Через мгновение он сказал: “Чего ты хочешь?”


Я просто стоял там.


Внезапно он вздохнул и двинулся вперед. Я слегка вздрогнула, задаваясь вопросом, не сердится ли он. Но он повернулся к выступу рядом с дверью, наклонился и взял одну из роз. “Здесь — нет. … Они дорогие”. Он положил его обратно и взял вместо него несколько оранжевых цветов. “Возьми это”. Он сунул маленький букетик мне. “Вы глупые дети, вам должны нравиться эти вещи — цветы и все такое, верно? А теперь давайте ”. В его голосе звучала мольба. “Убирайтесь отсюда сейчас же, ладно?”


С цветами я прошла через зал ожидания к скамейкам.


Прошло совсем немного времени, прежде чем причалил паром, и над большой дверью зажегся свет. Когда я снова поднялся на борт, я подумал, не происходит ли это с немыми или простодушными бродягами из Нью-Йорка.


Цветы были довольно старыми, а стебли немного вялыми. Когда я стоял на верхней палубе, и мы плелись обратно к батарее, цветок отвалился и косо опустился мимо чайки, взлетевшей с нижних палубных перил, а затем несколько мгновений кружился над водой, как черное стекло.


Когда я вошла, я положила оставшийся пучок в банку из-под желе на заднюю стенку кухонной стойки.


“Где ты это взял?” Спросила Мэрилин, выходя из ванной.


“Когда меня не было дома”, - сказал я. “Кто-то дал их мне”.


7.9. Во всяком случае, выкидыш скорее оживил Мэрилин — я думаю, это подходящее слово. Вскоре после этого, с помощью подруги моей матери из отдела персонала универмага, Мэрилин устроилась на работу в B. Altman's, чтобы подготовиться к рождественской суете. Когда она работала, ей было гораздо приятнее делить работу по дому. Она всегда охотно готовила — и теперь делала это все лучше и лучше, так что в распределении практических обязанностей по дому мы вскоре сравнялись поровну — не то чтобы это сильно снимало напряжение.


Приготовление пищи, например, было проблемой. Мэрилин делала это хорошо, и ей нравилось это делать — более того, она охотно этим занималась. Мы обе узнавали все больше и больше нового на кухне. Но мне тоже нравилось этим заниматься. Моя логика выглядела примерно так: поскольку я подметала и заправляла постель, я должна, по крайней мере, заниматься домашними делами, которые мне нравились. Поэтому я готовил, когда мог, и отодвигал ее от плиты, когда это удавалось. Всякий раз, когда ей требовалась помощь, открывая застрявшую дверцу духовки или снимая крышку с банки, если бы я мог использовать это как предлог, чтобы взять верх, я бы это сделал.


И независимо от того, мог я или нет, я ходил, думая о себе как о том, кто все это сделал. Также я хотел привилегии кормить, кого хотел:


Мы с одним из биржевых клерков Barnes & Noble стали хорошими друзьями. Застенчивый, красивый сын чикагского священника, он жил в меблированной комнате в Виллидж на Уэйверли-Плейс. Поскольку ему негде было готовить, почему он не пришел и не поел с нами? Через неделю Мэрилин возразила. Она не чувствовала, что ей хочется … готовлю на троих каждый вечер — прекрасно, я сказал, что всю готовку буду делать я. И делала это всякий раз, когда он приходил. Мэрилин все еще была обижена, поскольку дело было не в этом. Суть была в том, что я была по-настоящему влюблена в него — хотя и не думала, что был хоть малейший шанс на взаимность этого чувства. Почему она не привела домой своих друзей? Это сделала она: молодая чернокожая женщина, с которой она работала в магазине. С большой — если не сказать несколько натянутой — любезностью я приготовил ужин и попытался быть идеальным хозяином. На самом деле это не улучшило ситуацию.


7.91. Другим клерком в Barnes & Noble была молодая женщина на несколько лет старше Мэрилин и меня. Ее звали Роуз. У нее были ярко-рыжие волосы, и она любила прозрачные голубые платья. Она жила в квартале к северо-востоку от нас в здании, состояние которого на несколько градусов превосходило наше. После того, как однажды вечером я пригласил ее на ужин, она стала относиться к нам по-матерински.


Роуз посещала занятия по Шекспиру, которые проводились по вечерам в Новой школе социальных исследований. Ничего не оставалось, как посетить следующие шестинедельные занятия. Преподаватель, профессор Льюис, был джентльменом-театралом и энтузиастом с репутацией человека, оживляющего “мертвые темы”. Не то чтобы Шекспир был особенно мертв ни для Мэрилин, ни для меня. Но на этом сеансе будут прочитаны пьесы, которые вам понравятся: "Кориолан", "Буря" и "Король Лир". И я прочитал две комедии, но не трагедии.


На первом вечернем собрании в ноябре того года на третьем этаже здания на Тринадцатой улице профессор Льюис провел поистине захватывающую дискуссию о "Кориолане" — пьесе о сыне с сильной матерью, в которой призраки хлебных бунтов, потрясших Англию пятнадцатого века, проявляются в строках "древних римлян" Шекспира.


Две недели спустя наше первое занятие по Лиру началось с того, что профессор Льюис, сидя на углу своего стола, зачитал нам вступительную сцену, перефразируя по ходу.


В его объяснении сцены первой ссоры между Лиром и Кентом, как раз в тот момент, когда Лир готовится проклясть Корделию, я понял, когда профессор Льюис остановился, чтобы дать объяснение то этой строчке, то той, что он интерпретировал прерывание Лиром петиции Кента в строке 144 (“Лук согнут и натянут. Сделай из древка”) как “Ты говорил слишком долго. Переходи к сути”, то есть “Твой лук натянут, Кент. Пусть летит твоя стрела”, как будто на самом деле эта строчка была другой версией наставления Гертруды Полониусу в "Гамлете“: "Больше материи, меньше искусства”.


В последовавшей дискуссии я выбрал то, что, по моему мнению, было самым мягким исключением, и предположил, что эту строчку лучше интерпретировать так: “Мой гнев готов перейти в действие. Если ты не отойдешь от этого, оно поразит и тебя ”, то есть “Мой лук натянут, Кент. Отойди от стрелы”. Я указал, что он смешал значения “лук” и “древко” (то есть “лук” и “стрела”).


Я думал, что указываю на наиболее очевидные ошибки, и ожидал, что профессор Льюис скажет что-то вроде “О, конечно”, и был весьма удивлен, когда он заявил, что здесь “древко” означает “любой кусок дерева” (я уверен, что он имел в виду “посох”) и что это слово здесь, на самом деле, означает “лук”! Мое чтение было, как он объяснил, явно неправильным. Спор разгорелся, и мы с Мэрилин стали главными представителями моего чтения, а остальные ученики класса были на стороне Льюиса.


В какой-то момент он действительно проголосовал — как будто вопрос можно было решить таким образом!


В этот момент я решил, что пришло время прекратить это. И сделал — чтобы не прерывать урок дальше. Но бедняжка Роуз, сидящая в нескольких креслах от нас и интуитивно понимающая, что мы были правы, а Льюис ошибался (“Я прекрасно знаю разницу между ‘шахтой’ и ‘посохом’. А ‘шафт’ означает ‘лук’!” - заявил он. “Меня не волнует, что написано в вашем словаре!”), был самым расстроенным человеком в классе.


7.92. Два или три вечера мы с Мэрилин осматривали старое здание на Джеймс—стрит - один из тех деревянных многоквартирных домов девятнадцатого века с высоким каменным крыльцом, которые тогда еще можно было найти занятыми, то тут, то там на Манхэттене. В задней квартире с металлической раковиной и поцарапанными стенами другой биржевой клерк Barnes & Noble, Билли (“Только не путайте это с Сент-Джеймс-стрит”, - тщательно объяснил он. “Они сразу убегают друг от друга”.) пригласил нас на ужин. Не то чтобы это была особенно эгалитарная эпоха — тем не менее, и Мэрилин , и я были немного удивлены молодой темноволосой женщиной (“Это моя девушка, Бобби”.), деловито готовящей спагетти и салат в "холостяцкой берлоге Билли". В другой раз я помню, как Билли и Бобби приходили в нашу квартиру на Пятой улице, где я готовила спагетти однажды вечером или чили на другой.


7.93. Однажды зимним днем, когда эмалированная поверхность раковины была покрыта тем, что должно было стать ужином, я взял зеленый перец странной формы, примерно вдвое длиннее большинства и довольно тонкий, с мягко фаллическим изгибом — он больше походил на огурец, — Мэрилин подошла ко мне и положила руку мне на плечо.


“Что это?” - спросила она.


“Зеленый перец”, - сказал я. Затем я кивнул в сторону плиты, где на дне жаровни-жаровни, в смазанном беконом масле, обжаривались кусочки лука, похожие на россыпь полупрозрачных прямоугольных жемчужин. “Тушеная говядина”.


Она кивнула на перец. “Похоже на твой”, - сказала она.


Я нахмурился, глядя на это. “Так и есть”, - сказал я. “Ну что ж”, — я поднял кухонный нож, — “давайте кастрируем ублюдка”, - и отщелкнул кончик перца на маленькой разделочной доске. Затем я отщелкнул еще два кусочка —


И взглянул на Мэрилин, которая сказала: “О ...!”


Я увидел, что она начала плакать. “О, привет!” Сказал я и обнял ее. “Я просто пошутил! Прости —”


“Я знаю”, - сказала она, сама немного смеясь, в то время как слезы не унимались. “Но это было так мило —”


К тому времени, как остальная часть тушеного мяса была доведена до кипения, я думаю, мы оказались в постели, ее тонкие руки крепко обхватили мою шею, наше дыхание слегка пахло зеленым перцем.


7.94. Билли не любил много еды. Когда я пригласила его в первый раз, я рассказывала о той или иной своей кулинарной экстравагантности, но высокий молодой еврей с впалой грудью, квадратным лицом, вьющимися волосами и в очках, сказал: “А теперь приготовь для меня что-нибудь простое. Если я собираюсь кончить, я просто хочу чего-нибудь простого ”.


7.95. Мелкие измены? Однажды прохладной октябрьской ночью, прогуливаясь по дорожке Уильямсбургского моста, я познакомился с высоким жителем Среднего Запада в джинсах и темно-синей шерстяной рубашке. Когда мы шли по Деланси к его лофту-студии, он сказал мне, что его зовут Джек Смит. Я поняла, что он был режиссером-экспериментатором, чьи работы, как я прочитала, хвалила Сьюзен Зонтаг в Village Voice.


Внутри маломощная лампочка над угловой раскладушкой освещала только половину грязного постельного белья и круг темных досок пола. Мы разделись, и после ночи насыщенного сна я проснулся — один — от серого света, падающего через высокие окна, оставшиеся с тех пор, как это место было промышленным складом.


Я вынырнула из-под армейских одеял, оглядываясь по сторонам. Это было в шесть раз больше, чем показалось, когда мы вошли в темноте.


Все еще сонный, но уже бодрый и одетый, Смит расхаживал по комнате, практически не обращая на меня внимания.


В другом углу, среди декораций, реквизита и балочных стеллажей, прислоненных к стенам или образующих импровизированные перегородки, альков частично занавешен оранжевым и красным рисунком с кисточками. Из-за косой вешалки вышел насмешливый пуэрториканский трансвестит в коралловой блузке, поношенном коричневом свитере и сине-розовой косынке на голове. Сидя на краю койки, я подняла с пола свои трусы и носки, и мы начали разговаривать. “Привет, я Рен é”. Придерживая свои трусы, я встала, чтобы пожать его протянутую оливковую руку с маникюром. “Рен é Ривера. Джек позволяет мне остаться здесь, между частями.", я звезда.” Он показал мне свою “гримерную” с кроватью, отделанной латунью, туалетным столиком и зеркалом в ярком световом обрамлении, расположенным у стойки с “костюмами”, за висящей шалью. “Совсем как в ”Это случилось однажды ночью“. Он работал под именем Марио Монтес: ”И я подумываю о том, чтобы продолжить с этим". За много лет до того, как я увидел "Женщину-кобру , со своей тезкой женского пола, на дневном телевидении Пятого канала и ухмыльнулся остроумию. Очевидно, он был доволен, что я узнала отсылку. “Я исполняю главную роль в следующем фильме Джека. Может быть, ты уже видела меня в кино, дорогая ...?” Он снялся во многих проектах Смита. “Я удивлен, как много людей, проходящих здесь, имеют”. Рен é / Монтес был приветливым, болтливым и настолько внимательным для девятнадцатилетнего парня, который к следующему утру был несколько одурманен, насколько это было возможно. На угловой плите, он кипятил воду для декораций white crock кружки с растворимым кофе, позвякивающие полужидкие ложечки в ободках, пока я одеваюсь. Он предложил мне консервированное сгущенное молоко, сахар (“Хотя это сгущенное молоко такое сладкое, на самом деле оно тебе не нужно”) и поддерживал приятную утреннюю светскую беседу, в целом демонстрируя человеческий уровень заботы — в то время как Смит, на которого я положил три порции к рассвету и у которого я вытащил две, бродил между наклоняющимися плоскостями и папье-маше, занятый тем, что творческая проблема, о которой я никогда бы не узнал. В конце концов, он свернул утренний косяк и из дальнего угла студии рассеянно спросил, не хочу ли я чего-нибудь. Как только я сказал "нет, спасибо", Смит притворился, что меня там нет.


Итак, оставив полчашки кофе на белой эмалированной столешнице, я поблагодарила вас и попрощалась с Марио и ушла.


Когда я вернулся в квартиру на Пятой улице и рассказал Мэрилин, она казалась вполне довольной тем, что, как мне кажется, она восприняла как большее завоевание, чем это было на самом деле. “Почему бы тебе не вернуться и добровольно не помочь ему с его следующим кинопроектом?” Это звучало интересно. Но я так и не сделал этого.


7.96. Дик и Элис, с которыми мы ужинали в тот вечер, упомянули, что в предыдущие выходные они занимались любовью дюжину раз. Вернувшись на Пятую улицу, мы поговорили об этом. Затем, с субботнего утра до воскресной ночи, мы занимались любовью тринадцать раз. Это было весело.


7.971. Я уже говорил, что моя двоюродная сестра Нэнни и Уолтер поженились всего через несколько недель после нас с Мэрилин.


Первый год или около того они жили в просторном лофте над узким тротуаром на Спрюс-стрит, 20, значительно ниже Хьюстона. Уолтер был миниатюрным чернокожим трубачом с щедрым сердцем, точной дикцией и острым чувством юмора. Когда мы с Мэрилин впервые встретились с ним, с няней, примерно за неделю до их свадьбы, он разразился двадцатиминутным монологом о веснушках Джеки Кеннеди, которым могли бы гордиться любой Морт Сал или Шелли Берман. Как раз перед различными публичными выступлениями на лице миссис Лицо Кеннеди, которое повергло персонал Белого дома в волнение: они боялись, что если появится достаточно много людей, люди начнут верить, что Первая леди тайно “цветная”. (Это было за два года до убийства.) Были пресс-конференции, отрицавшие значение маленьких коричневых пятнышек; были заседания Объединенного комитета начальников штабов и Кабинета министров. (“Джентльмены, был еще один … как бы это тактично выразиться ... веснушка”.) В тот день это уложило нас на пол.


Мы смеялись над этим целую неделю.


Одним из планов Нэнни и Уолтера было открывать свой лофт на одну ночь в месяц для джазовой вечеринки. Друзья-музыканты Уолтера заглядывали к ним на джем. Няня готовила огромную кастрюлю черноглазого горошка и риса. Вход был за доллар у двери. Музыканты, которые играли, получали деньги бесплатно — как и, у меня такое чувство, почти все, кому не хватало денег.


7.972. Они, должно быть, продолжали это довольно долго. (Пару раз они останавливались и начинали снова.) Мы с Мэрилин спустились на полдюжины ночей. Но почему-то это никогда не получалось так, как предполагалось. Иногда просто не было подходящего сочетания музыкантов — трех барабанщиков, двух контрабасистов и Уолтера. Иногда там было слишком много людей и недостаточно гороха. Однажды ночью, когда они снова открылись после непродолжительного перерыва, их реклама, должно быть, была особенно хороша. Вместо тридцати или сорока человек, они получили сотню, которые не смогли войти — так и не вернулись. На другом пришли всего пятнадцать или двадцать человек — и если вы не набрали солидных тридцати пяти или сорока, приготовление пищи просто не стоило того.


7.973. Тем не менее, это было очень весело.


Откуда-то Билли знал Уолтера — я так и не выяснил, откуда именно. Но однажды вечером, когда мы с Мэрилин пришли на лофт, в толпе чернокожих был Билли из Barnes & Noble. Билли обладал некой напористостью, которая поначалу щекотала Нэнни, но в конце концов стала действовать ей на нервы. В конце концов она начала называть его “твой друг Билли”, приподнимая брови при слове “твой”. Она рассказала мне, что однажды он зашел, когда они были не устраивали одну из своих ежемесячных вечеринок, болтались (по словам няни) “ужасно долго” и, казалось, не осознавали того факта, что это также их дом и что у них есть чем заняться. Но все это — джазовые вечеринки, чернокожие друзья, Нижний Ист-Сайд, писатели и поэты — было тем, ради чего Билли оставил своих родителей на Лонг-Айленде и приехал в город. Он казался очень счастливым во всем этом.


7.98. В ноябре я совершил свою первую серьезную измену. Вы помните биржевого клерка, которого я каждый вечер приводил домой на ужин? Однажды вечером, когда я провожала его домой, он остановился на прохладном углу авеню Б. Он хотел признаться мне в чем-то, что, как он знал, разрушит нашу дружбу; но он больше не мог этого терпеть. Он был гомосексуалистом. Он хотел лечь со мной в постель. …


В ходе всего этого, в ночь на день рождения Мэрилин, он ворвался в нашу квартиру и фактически заявил нам обоим: “Мы не можем так дальше продолжаться!”


Однако несчастье, царившее вокруг нас в течение примерно десяти дней, окончательно установило то, что стало своего рода домашним правилом в отношении секса вне дома: “Мне все равно, что ты делаешь, когда тебя здесь нет”, - наконец сказала мне Мэрилин. “Я возражаю против того, как это заставляет тебя вести себя, когда ты находишься здесь!”


Мне это показалось разумным. Но с годами мне было легче придерживаться предложенных параметров поведения, чем Мэрилин.


7.981. Мой роман остановил мое собственное творчество (на неделю) и вызвал внезапный творческий всплеск в творчестве Мэрилин: большинство фрагментов стали ее стихотворением “Призма и линза”.


8


8. Холодным неподвижным вечером, во время полуночной ноябрьской прогулки, через окно в переулке, примыкающем к зданию "Виллидж Вью", Мэрилин мельком увидела двух, четырех или шесть обнаженных людей — умноженных или сбитых с толку, в момент изумленного внимания, каким-то зеркалом на задней стене, поскольку само окно придавало призматический эффект телам внутри, позолоченным светом свечей или какой-нибудь горчичной лампочки, — прежде чем они переместились за косяк, или она вышла за пределы прямой видимости, изображение предполагало, что распространение возможностей, рассказов об этих возможностях, образов в гармония, антифон или чудесная взаимодополняемость. Однажды, когда я ушел на ночь, она пошла гулять — и была остановлена двумя полицейскими в патрульной машине, любопытствующими, что женщина могла делать в этом по большей части гомосексуальном месте — на Уильямсбургском мосту. Это было время напряженных дискуссий в гостиной нашего многоквартирного дома, в разгар которых кусочек штукатурки с недавно покрашенного потолка падал и разбивался о подлокотник красного кресла из красного дерева.


9


9. Сразу после Рождества Мэрилин уволили из Airman's. Она была подавлена этим. Меня оставили в Barnes & Noble, как только закончился ажиотаж вокруг учебников. Она надеялась остаться в магазине до нового года.


Однако через день или два она начала просматривать газеты в поисках другой работы. Очень близко к Новому году она прошла собеседование в Ace Books на должность помощника редактора.


Она сказала им, что ей двадцать один год, чтобы получить эту должность. Когда я разговаривал с ней вечером после интервью, она сказала несколько задумчиво: “Главный редактор — его зовут Волльхайм — сказал мне, что я, вероятно, получу эту работу ... потому что я еврейка. Он сказал, что евреям трудно попасть в издательство, и поэтому он всегда отдает предпочтение кандидатам-евреям ”.


9.1. Мы оба были взволнованы этой перспективой. Эйс опубликовал большую часть научной фантастики, которую мы оба любили читать. Кроме того, они опубликовали чисто и элегантно написанный роман под названием “Наркоман" некоего Уильяма Ли. Среди тех, кто проводил время в окрестностях Виллидж, не было секретом, что “Ли” - это псевдоним Уильяма Берроуза. На нас обоих произвели впечатление фрагменты "Обеда голышом" Берроу, которые мы прочитали в "Большом столе". Хотя книга все еще не была опубликована полностью, на нее много раз ссылались как на гениальную в печати.


И человек по имени Карл Соломон также работал в Ace (он был племянником издателя, и его титул назывался Idea Man), который занимал видное место в энергичном и страстном стихотворении, опубликованном пару лет назад в маленькой черно-белой брошюре Аллена Гинзберга - Howl.


Это казалось захватывающим местом.


9.11. “Там работает парень, — сказала мне Мэрилин после своего первого рабочего дня, - ему двадцать пять, — который раньше был читателем в Scribner's. Сегодня днем он сказал мне, что отверг "Лолиту" Набокова, когда был там. Он сказал, что все еще не считает это хорошей книгой. Она покачала головой. “Он все еще хвастается этим. И он еврей”.


Мы оба рассмеялись.


Что ж, один удар по ним.


9.2. Сны (кошмары, как я называю их с тех пор, хотя они врезались в память, мрачные, завораживающие и столь же приятные, сколь и тревожные) вернулись в шестой или седьмой раз за пять или шесть недель, и я решил: да, я попытаюсь передать их сверхжизненность словами. Я бы сплел какой-нибудь научно-фантастический роман с использованием этих освещенных мест, такой, который мог бы даже смягчить жалобы Мэрилин на книги, которые она сейчас редактирует.


И с началом года моя собственная работа сократилась до неполного рабочего дня.


9.3. Мэрилин проработала около двух недель, когда узнала, что молодой человек по имени Эд (дружелюбный блондин и, кстати— протестант), нанятый помощником редактора в то же время, что и она, зарабатывает восемьдесят пять долларов в неделю - на двадцать долларов в неделю больше, чем шестьдесят пять Мэрилин. Из любопытства она спросила офис-менеджера, почему. Это была и первая работа Эда в издательстве. Согласно записи, Мэрилин и Эд были одного возраста: двадцать один. Офис-менеджер, довольно дерзкая пожилая женщина (кстати, еврейка), объяснила, что просто принято нанимать мужчин с значительно более высокой зарплатой.


Вскоре в офисе, который делили Эд и Мэрилин, был установлен телефон — на столе Эда. К этому времени Мэрилин занималась правами и разрешениями, что означало, что она почти постоянно разговаривала по телефону с другими издателями. Эд в основном читал рукописи, составлял читательские отчеты и редактировал копии. Поэтому Мэрилин приходилось вставать из-за стола и пользоваться телефоном Эда всякий раз, когда ей нужно было позвонить в отдел прав другого издательства. Через пару недель она упомянула об этом офис-менеджеру. “О, ” сказала женщина, “ мы никогда не даем телефонов сотрудницам. Они делают слишком много личных звонков”.


В 1961 году никто даже не счел такое заявление оскорбительным — или, возможно, его нужно было скрыть просто ради приличий.


Примерно через неделю после этого Мэрилин пришла домой расстроенная из-за встречи, которая произошла у нее в тот день с Эдом. Как я уже сказал, Мэрилин нужен был телефон для работы. Однако большинство звонков, которые поступали в их офис, были (личными) звонками Эду. В первую неделю, просто потому, что ее работа требовала, чтобы она часто звонила по телефону, она стала отвечать на звонки — откладывала бумаги, которыми занималась, вставала из-за стола, направлялась к Эду. Но теперь, когда стало ясно, что это за телефонный шаблон, она поняла, что Эд все еще ожидает от нее того же. Он был вполне готов сидеть и читать, в то время как телефон звонил семь или восемь раз у его локтя, пока Мэрилин не встала, не подошла, не сняла трубку и не сказала: “Минутку. Я достану его ... это для тебя, Эд ”.


В тот день после обеда Мэрилин, которая исправляла галлеи, просто решила, что больше не будет отвечать на телефонные звонки. В следующий раз, когда телефон зазвонил, она не стала отвечать, пока Эд не поднял глаза и не спросил: “Ты собираешься ответить?”


“Нет”. И Мэрилин продолжила свои галеры.


Взрыва не было. Эд ответил на телефонный звонок, который предназначался ему. Однако позже он спросил Мэрилин, будет ли она хотя бы отвечать на телефонные звонки, когда в офисе или поблизости будут писатели или другие редакторы. Далее он объяснил, что не возражает отвечать на телефонные звонки, поскольку большинство звонков были ему. Но ему было бы неловко, если бы кто-нибудь увидел, как он отвечает по телефону, и оказалось, что это ей. Короче говоря, Мэрилин поняла, что он хотел, чтобы она притворилась его секретаршей. Но его смущала мысль о том, что кто-то может принять его за нее.


Это обеспокоило ее настолько, что мы говорили об этом целый вечер.


Тем не менее, Мэрилин была популярна на своей работе. Угрюмый лифтер, который поднимал редакторов в грязные кабинеты в старом лифте с дощатыми дверями (полы в лифте и вестибюле офиса были покрыты темно-бордовым линолеумом цвета "линкор"), был знаменит тем, что ни с кем не разговаривал, разве что ворчал. Приятное “Доброе утро” Мэрилин вызвало у него первое “Доброе утро, мэм”, которое кто-либо помнил.


Когда несколько раз я заходил за ней после работы в мрачный древний офисный комплекс, казалось, что никто из персонала не мог говорить только об этом.


9.31. В среду утром в Ace проходили редакционные собрания, на которые помощников редактора не приглашали. Мэрилин уже поняла, что единственный способ выжить на работе - это как можно быстрее продвинуться по службе. Она была вундеркиндом.


За несколько вечеров она составила шестимесячную издательскую программу для образовательных переизданий общедоступной классики, пользующейся спросом в школьных программах, поскольку Эйс уже пробовала себя на образовательном рынке. Она показала программу главному редактору Уоллхейму, который показал ее издателю А. А. Вин, который решил, что Мэрилин, должно быть, “довольно умная девушка”. На следующей неделе Мэрилин и Эд были приглашены на редакционную конференцию в среду.


Нет, Эд не имел никакого отношения к программе, к ее составлению или к ее презентации. Но было принято (офис-менеджер сказал Мэрилин) приглашать мужчин-помощников редактора на редакционную встречу после того, как они проработали в компании шесть месяцев, как само собой разумеющееся.


Нет, женщин-помощниц редактора вообще не приглашали на редакционные конференции.


Но поскольку в случае Мэрилин было сделано исключение, было решено перенести приглашение Эда на четыре месяца, чтобы не заставлять его чувствовать себя плохо из-за того, что Мэрилин была приглашена раньше него.


В то же время у меня были свои проблемы на работе в Barnes & Noble. Магазин погрузился в своеобразную музыку, где огромные 16-оборотные пластинки весь день воспроизводили из громкоговорителей самую скучную полупопулярную мелодию, какую только можно себе представить. Под руководством молодой женщины-клерка по имени Сью, которая также была аспиранткой Колумбийского университета, мы собрались вместе и прослушали дивертисмент Моцарта на 16 оборотов в минуту (оригинальная музыка, но исполненная намного лучше!). Кто-то сказал нам, что менеджер магазина на самом деле имел степень в области музыки в западном университете. Делегация из нас отправилась к ней и спросила, не будем ли мы все счастливее, если она поменяет Моцарта на Музак.


Ее ответ?


“Я терпеть не могу Моцарта”.


Так вот что это было.


Вскоре после этого я уволился.


10


10. Без него многие из нас никогда бы не появились.


— Карл Шапиро, “Оден”12


Мой старый школьный друг Джонни пришел на нашу вечеринку по поводу новоселья, закончившуюся арендой жилья. Отец Джонни, Луис, сотрудничал с У. Х. Оденом над Оксфордской книгой афоризмов. Наряду с рассказами о том, как Честер Каллман подражал Диане Триллинг на последнем рождественском празднике родителей Джонни, Джонни дал нам адрес Оден и заверил нас, что поэт был добродушным и доступным человеком, проявляющим искренний интерес к молодым писателям. Впервые я отправился на Сент-Маркс-Плейс, 77, где жили два поэта, в конце августа 1961 года (бар в подвале по одну сторону лестницы, ведущей ко входу, типография - по другую), через несколько дней после нашего возвращения из Детройта, чтобы представиться Оден и упомянуть, что моя жена недели - поэтесса, которая никогда не была моей женой. уже получила ряд писательских премий и стипендий — но от стройных золотистых юношей из колледжа, сдающих это место в субаренду, которые, когда я нажала кнопку звонка, спустились вниз, чтобы открыть дверь, я узнала, что Оден и Каллман вернутся из Австрии не раньше сентября. Некоторое время спустя, ближе к концу октября, Мэрилин принесла несколько стихотворений к ним домой, где ее принял Каллман, который, стоя на лестничной площадке первого этажа, в синем кимоно, спросил ее, чего она хочет, и несколько сварливо отнес ее стихи Оден. Однажды в ноябре Мэрилин взбежала по лестнице, взволнованная, с конвертом, в котором была белая открытка с написанным от руки приглашением от Оден прийти на чай. День или два спустя в нашей квартире зазвонил телефон. Я поднял трубку. “Алло?”


“Здравствуйте”, - ответил смутно английский голос, акцент был несколько смягчен механической передачей. “Могу я поговорить с Мэрилин Хэкер?” Кажется, я помню Мэрилин с выражением лица, которое говорило о том, что прямо тогда она не хотела, чтобы ее кто-то беспокоил.


“Кто, я должен сказать, звонит?”


“Это Уистан Оден”.


Когда я прикрыл мундштук, меня охватили нарастающее волнение и удивление, возможно, немного сродни страху, которые приходят в такое время. “Это Оден ...!” Я сказал ей.


Она открыла глаза, выглядя такой же удивленной, как и я, затем взяла телефон.


“Да. ... Да. ... Да. … Конечно. … Спасибо. ... Да. До свидания ”. Она положила трубку и повернулась к маленькому полированному деревянному телефонному столику (который вместе с мягким креслом достался ей от матери). “Он хочет, чтобы я пришла на чай через две недели ...!”


10.1. Вот рассказ Мэрилин о своем чаепитии (менее чем через неделю после ее дня рождения), взятый из интервью двадцать пять лет спустя и получивший Национальную книжную премию за поэзию позже:


“В тот день я передвигала мебель и выглядела как девятнадцатилетняя девушка, которая передвигала мебель в заляпанных краской рабочих брюках цвета хаки и трех клетчатых фланелевых рубашках. [За чаем Оден] сказал, что сестина, которую я ему послала, на самом деле не была сестиной, потому что шесть повторяющихся слов были повторены не в том порядке. Но в остальном он был обнадеживающим ”.


10.2. Одним из стихотворений, которые она дала ему, была “Песнь Лиадан”, источником которой была "Белая богиня" Грейвса (которая, наряду с "азбукой чтения" Паунда, в те годы была просто обязательной пищей для подростков, склонных к литературе). Оден признала это на их ноябрьской встрече. После того, как они поговорили о некоторых других стихотворениях, он спросил ее, считает ли она, что у Марианны Мур жестяное ухо — за несколько лет до этого он бросил


Четверостишие “... неделя / ... телосложение” из знаменитой элегии Йейтса, потому что он нашел свою собственную рифму жестяной. Пока они разговаривали, Оден вспоминал о своем детском интересе к инженерному делу — о котором Мэрилин, хотя и не упоминала об этом, вспомнила, что читала об этом в какой-то рекламе учебника об Одене в одной из наших старых школьных поэтических антологий.


10.21. Когда она вернулась домой после сеанса критики, она написала фрагмент из девяти строк и сонет об этом визите. В первой рассказывалось о том, как она ждала, когда Оден выйдет из задней комнаты и присоединится к ней:


В холодных комнатах чужих домов,


женские перестановки или мужские расстройства,


когда ничего не остается делать, кроме как ждать,


растирание холодных ладоней между коленями,


иногда смотрящая в угол потолка,


иногда наблюдаю за маленьким назойливым пауком


скелетируй шелковый многогранник


из более отдаленного угла потолка,


[еще один порядок, наведенный в хаосе;


очередной хаос вытесняет порядок.]


Кто-то ждет в другой комнате ...13


Если “женские перестановки” были собственным обобщением Мэрилин, помещенным, по какой-то причине, по месту жительства Оден / Каллман, паук был там — в верхнем углу комнаты. (Строки, которые я заключил в скобки, были год спустя вырезаны.) И это было, да, холодно.


10.22. Оден вошла в гостиную, чтобы поговорить с ней. И результатом стало следующее, написанное сразу после:


Мы сидим в холодной комнате. А. наливает чай.


Безвкусные сумерки помогают нам спрятаться.


Я пытаюсь читать названия на полках


и жонглирую чашкой и блюдцем на колене.


А. рассказывает мне анекдоты, которые я прочитал.


Я уравновешиваю изученную двусмысленность.


А. интересно, поверну ли я голову и увижу


скомканное синее кимоно на кровати.


Я беру хрустальную пепельницу, чтобы посмотреть


его медленное вращение разбивает водопад


переливающиеся конечности на стене,


возится с сигаретами. А. чиркает спичкой


по мере того, как разрастается чудовищность тьмы


вверх в какофонии колоколов.14


... звон с башни церкви Святого Марка в нескольких кварталах к северу — или из одной из ближайших украинских церквей.


10.23. Если это был ее серьезный ответ, то более легким было несколько отрывков болтовни, сочиненной, возможно, даже за несколько недель до ее визита:


Критик, не бей себя в грудь.


Хотя Честер Каллман - вредитель,


должно быть, он делал странные вещи, чтобы расширить


отношение Уистана Одена.15


Это была ее личная месть Каллману за то, что она была такой бесцеремонной во время своего первого визита, чтобы принести Оден стихи в первую очередь. Совершенно не связанная с визитом, но в течение того же дня или двух Мэрилин также написала на синей облупившейся стене коридора за пределами нашей квартиры тяжелой шариковой ручкой:


Дерево может вырасти из любого комка,


но только евреи могли создать Бога.16


10.24. Я не поэт. И я никогда не думал о себе как о таковом. (Любовь к чтению стихов, которая у меня есть, - это не то же самое, что талант к их написанию, которого у меня нет.) Но, как и все молодые писатели, время от времени я пробовал в этом свои силы — ничего из этого, несмотря на то, как усердно я над этим работал, не было очень хорошим. Примерно в то же время Мэрилин отреагировала на одну из моих ранних попыток (и это заставило меня хихикать в наших четырех темных комнатах в течение часа) так:


Жил-был молодой человек по имени Делани


чьи стихи не были слишком умными.


Когда ты начинаешь заводить с ним,


он полностью отбрасывает концепцию ритма


и через некоторое время даже не утруждает себя рифмой.17


С тех пор я никогда не считал себя кем-то вроде поэта. Трудностей прозы вполне достаточно.


10.3. Мебель, которую мы передвигали в тот ноябрьский день — и причина, по которой Мэрилин была в заляпанных краской брюках цвета хаки (кажется, моих), — заключалась в том, чтобы позволить нам, наконец, закончить покраску нашей квартиры: я притащил банки с краской из магазина на авеню Б; Мэрилин принесла лестницу из подвала; мы купили лотки и валики и начали тем утром, покрывая мертвенно-свинцовую белизну безобидным бежевым.


Весь проект начался со спора. Обязательно ли нам было красить дом в эти самые выходные, прямо тогда и там? Я писал роман, и я хотел поработать над ним.


Да, мы писали. Мэрилин была несчастна. Мы жили в этом месте, некрашеные, ладили больше двух месяцев, обещая, что будем заниматься этим каждую неделю. И один только новый слой краски, объяснила она, взбодрил бы ее.


И несчастная Мэрилин может быть довольно пугающей.


Итак, мы нарисовали — Мэрилин взяла отгул на несколько часов в тот день, чтобы пойти к Оден.


Когда она вернулась, она с головой ушла в работу, а также в свой отчет о том, что произошло днем.


Я не думаю, что в тот вечер было много споров, поскольку до глубокой ночи мы покрывали бежевым потолок и стены.


Единственный момент разногласий, который я помню, был, когда я стоял на стремянке, отделывая угол гостиной, а Мэрилин стояла на коленях, подравнивая лепнину к плинтусу, в какой-то момент я сказал что-то, против чего она возразила. Она сердито ответила: “О, ради Бога, мать —”


В этом не было иронии. Но мгновение спустя, когда она услышала, что сказала, мы оба начали смеяться.


10.31. Мэрилин была очень логичной и аналитичной молодой женщиной. Хотя ее страдания могли быть сильными, у нее было замечательное чувство юмора и широкая, хрипловатая жилка глупости. Я упоминал, что она увлекалась викторинами. Она также, как и я, была заядлой читательницей фантастики к тому времени, когда мы встретились в Высшей школе естественных наук Бронкса. Будучи признанным вундеркиндом, она с некоторой опаской относилась к знакомству с новыми областями информации. Поскольку ей всегда удавалось показать довольно впечатляющее интеллектуальное представление практически в любой области, которую она пробовала, перспектива снова стать новичком не прельщала ее. Но новый жизненный опыт, напротив, она искала с поразительным удовольствием, учитывая, что была физически такой хрупкой. А для Мэрилин поэзия — и все, что с ней связано, от критики до материала для стихотворений — была задолго до того, как стала областью знаний, сферой жизни.


В годы, непосредственно предшествовавшие и сразу после нашей женитьбы, наблюдать за тем, как эта худощавая молодая женщина в очках с толстыми стеклами пишет свои ранние стихи, находиться рядом с ней, когда обломки повседневной жизни превращались в строки головокружительной музыкальности, не говоря уже о том, что я был первым читателем стихов, было невыразимо волнующе.


Это превратило всю мою юность и раннюю зрелость в приключение — приключение, на краю которого я был взволнован и рад находиться.


Однако в подростковом возрасте нас преследовала социальная ситуация, которая до сих пор ускользала от этих страниц. По темпераменту я была более общительной и покладистой, чем Мэрилин. Большинству людей легче долго говорить о прозе, чем о поэзии. И просто существует больше социальных моделей как для того, чтобы быть художниками-мужчинами, так и для того, чтобы иметь с ними дело, чем для того, чтобы быть художницами и иметь с ними дело. Несколько раз Мэрилин находила новые группы друзей, которые приходили в ужасный восторг от ее работы, ее остроумия и сообразительности. Мэрилин представляла меня им. И в течение нескольких дней, недель, месяцев происходило явное смещение интереса от нее ко мне. Сначала я наслаждался этим; и Мэрилин беспокоилась по этому поводу.


Тогда мы оба волновались.


Мэрилин, как правило, беспокоилась о том, что это означало. Означало ли это, что с ее работой что-то не так? Означало ли это, что с ней что-то не так?


Я волновался, потому что ненавидел эффект, который это производило на Мэрилин. Каким бы приятным это ни было для меня, это была ситуация, которая, повторяясь за повторением, причиняла ей боль и неуверенность. То, что я полностью верил в силу и искусство ее письма, означало, что за поддержкой ей приходилось снова и снова обращаться к источнику боли. Это была не та ситуация, которая могла бы сделать любого художника счастливым и расслабленным. Справедливо или ошибочно, но мне показалось, что все наши давние друзья почувствовали эту социальную ситуацию и — Хорошие друзья — распределяя свое внимание между нами и между нашей работой, пытались компенсировать это. И я был ужасно благодарен, что они это сделали. Но если это было правдой, задавалась вопросом Мэрилин, не означало ли это, что, когда они говорили о ее работе, они не были действительно заинтересованы в ней? Означало ли это, что они предпочли бы поговорить со мной о моем? Для меня это не было проблемой: для подростка из моего множественного мира такой компенсацией было то, что, по правилам хорошего тона, ты делал для всех. Почему кто-то, кто вам нравится, любим и уважаем, должен быть исключением? Однако для Мэрилин, молодой женщины из культуры, где “хорошие манеры” и искренность всегда воспринимались как нечто противоречивое, даже то, что я говорил об этом в таких выражениях, только открывало для нее возможности молчаливого обмана, невысказанного презрения (было ли что-то не так с ее манерами …?), "Тайные суждения": это просто повторялось по кругу, углубления становились грубыми и болезненными.


Сам брак был способом избежать некоторых из этих социальных и художественных тревог — хотя, поскольку мы брали с собой раствор и кирпич, из которых они были построены, практически везде, куда бы мы ни пошли (в то время как общество разрабатывало чертежи для их строительства), они не рассеивались. Мы знали, что Оден и Каллман были гомосексуалистами. Разве они, скорее всего, не заинтересовались бы ярким и привлекательным молодым человеком больше, чем поддержанием интереса к молодой женщине-поэтессе, какой бы талантливой она ни была ...?


10.32. Помимо стихов и понтов, Мэрилин также написала, по моей просьбе, Одену записку, в которой поблагодарила его за уделенное время и спросила, могут ли они с Каллманом прийти на ужин.


Оден вернула дружескую записку, в которой говорилось, что они действительно придут, но что они заняты весь рождественский сезон, а на самом деле и весь январь. Они не будут свободны до конца первой недели февраля. Мэрилин ответила запиской, в которой предложила им выбрать понедельник, восьмое февраля, или пятницу, двенадцатое февраля.


Оден позвонила, чтобы согласиться на восьмое.


10.4. В то время все, что я знал о творчестве Одена, было в основном его полудюжиной сверхантологизированных боевых коней. Несколько лет назад я видел, как он читал в воскресном утреннем телешоу “Третья камера” (и благодаря этому чтению стал поклонником его стихотворения “Щит Ахиллеса”). И я смотрел оперную постановку Волшебной флейты на 4 канале NBC с молодой Леонидой Прайс в роли королевы ночи, более или менее не подозревая, что Оден и Каллман перевели (и переделали) либретто Шиканедера. Лет до этого, во время работы на работу странице в Санкт-Агнес филиал Нью-Йоркской публичной библиотеке, когда мне было пятнадцать, я бы провел часок в подвале со счетом в повесы, где я нарисовал, между Стравинского шесты из неоклассических мелодий, Оден и Каллман словесных изобретений для Тома, тени, Энн, и бородатая баба-к-Тюрк. И всего несколько месяцев назад, в подвале Barnes & Noble, где я получил ту первую работу после замужества, я украл несколько часов за несколько дней и, вернувшись в подвальные стеллажи, примостившись на верхушке лестницы, уткнувшись головой в покрытые асбестом трубы, с фиолетовыми кругами света, падающими на страницу с грязных стеклянных плиток тротуара наверху, время от времени загораживаемая ногами прохожих, я читал Одена "Пока": Рождественская оратория (а также Море и зеркало, с которыми она была опубликована). Я почувствовал, как, подозреваю, и многие из читателей сороковых и пятидесятых годов, что это было более амбициозное, целенаправленное и, наконец, лучшее стихотворение, чем "Бесплодная земля", некоторые темы которого оно разделяло. Тот факт, что стихи Оден были написаны через двадцать лет после стихов Элиота, на самом деле не был принят во внимание. В конце концов, эти два имени всегда фигурировали в одних и тех же предложениях во введениях к различным школьным поэтическим сборникам, где я впервые с ними познакомился. Для меня, девятнадцатилетнего, усилия Оден и Элиота были просто “модернистскими произведениями”.


10.41. Предвкушая визит на ужин, мы с Мэрилин достали из библиотеки на Томпкинс-сквер (названной в честь вице—президента Томпкинса, похороненного на кладбище церкви Святого Марка в Бауэри) “Ноны”, “Дань уважения Клио” и “Щит Ахиллеса” (и тщетно искали "Бурю в Касл-Франко" Каллмана), быстро прочитали их (остановившись на "Простых числах", на "Во славу Лаймстоуна", на "Шортах"). ), и вернул их за несколько дней до приезда поэтов - чтобы они не валялись где попало.


И все же, если бы вы спросили меня непосредственно перед тем вечером, я бы сказал, что гораздо лучше знаком с любым количеством других поэтов — Элиотом, Паундом, Диланом Томасом, Хартом Крейном, Э.э. каммингсом, Джорджем Старбаком (“Оскар Уильямс удовлетворяет потребность, но каталог "Обезьяньего прихода" мягче, и вам есть что почитать. ...” — Язвительный акростих Старбака был интеллектуальным секретом каждого способного пятнадцатилетнего подростка с поэтическими наклонностями во второй половине пятидесятых), Х. Дж. Кеннеди, Аллена Гинзберга, Джона Кроу Рэнсома или Грегори Корсо.


10.5. Утром восьмого числа я несколько часов работал над своим научно-фантастическим романом, который теперь называется "Драгоценности Эптора", прервавшись, когда прибыли плотники домовладельца, чтобы начать работу над нашей ванной, встроенной в кухонный угол, чтобы сходить в открытый рыбный магазин на авеню С. Бродя по опилкам среди работающих там мужчин покрупнее, с сигарами и грубым языком, Джонни, рыжеволосый торговец рыбой, почти карлик, отмерил мне полтора фунта креветок. Молодой человек, вероятно, не старше меня, в окровавленном белом фартуке, оранжевых рабочих ботинках, толстом сером свитере на локтях с закатанным воротником из шали, на его маленьких, покрытых густыми венами руках виднелись отчаянно обкусанные ногти, пальцы были полупрозрачными от филе и льда.


Вернувшись домой, приготовив рис, консервированные помидоры, немного вина, лук и порошок карри, я приступила к приготовлению ужина, когда зимние окна потемнели до синего, а затем и до черного. Незадолго до шести Мэрилин вернулась домой с работы. Я выскользнул из джинсов и фланелевой рубашки, чтобы одеться.


10.6. Снаружи стояла морозная ночь. В квартире было невыносимо жарко. Пар от риса с шафраном, который я готовила, поднимался под синими кухонными шкафчиками с закрашенными разбитыми стеклами.


В моем темно-коричневом костюме и ярко-красном галстуке я, по собственному выбору, должен был быть всего лишь поваром и создателем материала для разговоров. Хотя я был, безусловно, так же взволнован, как и она, это был, конечно, вечер Мэрилин. Ее бронзовые волосы длиной в два с половиной фута были собраны в пучок; на ней было зеленое шерстяное зимнее платье, на плече бронзовая заколка в стиле деко, с которой свисала медная бахрома. Бегая взад и вперед по нашей крошечной ванной рядом с кухней, мы были взволнованы настолько, насколько может быть взволнована девятнадцатилетняя пара, ожидающая таких гостей, и продолжали отпускать тревожные колкости друг другу в том смысле, что мы надеялись, что они модно опоздают, чтобы дать нам время собраться. В некотором исступлении мы перешли от споров о том, как сделать то или иное, к истерическому смеху, а затем обратно, минута за минутой.


Время от времени я поглядывал на дыру на уровне глаз в синей, покрытой волдырями стене кухни, внутри которой потели медные трубы.


10.61. Примерно за десять минут до восьмичасового ужина кто-то повернул ключ снаружи в нашем древнем дверном звонке. Я повернулась, чтобы открыть. Расстегивая пальто поверх серых костюмов в елочку и мрачных галстуков, сначала Каллман, затем Оден вошли. После того, как я поприветствовал их на нашей тесной кухне, а Мэрилин стояла позади меня в некотором замешательстве (не думаю, что она действительно верила, что они придут), я сказал им: “Если бы у нас было расписание, которого у нас нет, мы бы опоздали минут на двадцать”.


“Тогда, возможно”, — сказал Каллман (когда Мэрилин наконец произнесла свое “Привет”, свою улыбку, свою руку ...), доставая бумажный пакет из-под его руки, “нам всем следует выпить немного этого”, - и открыл маленькую бутылочку джина (в тот вечер не водки), — “если вы не подаете что-то другое ...?”


В пакете также была маленькая бутылочка Noilly Prat.


10.611. Когда я пожимала Одену руку, я заметила, что он серьезно грызет ногти, и, думаю, немного влюбилась в него.


10.62. Я взяла их пальто и отнесла в заднюю спальню. Оставшиеся после новоселья (а у нас было всего два настоящих стакана) бумажные стаканчики годились для мартини.


Оден и Каллман оба были крупными мужчинами, а наша квартира внезапно стала очень маленькой. Под несколько длинными седеющими волосами лицо Одена уже начало покрываться удивительными морщинами от синдрома Турен-Соленте-Гола é, которым он страдал, — хотя они еще не были такими глубокими, как показывают более поздние фотографии, и его увеличивающаяся полнота еще не была так ярко выражена. На данный момент, действительно, до его пятьдесят пятого дня рождения оставалось пятьдесят четыре дня, хотя мы этого не знали.


Во время вступительной беседы оба мужчины отзывались о нашей квартире как можно более лестно. Они хотели знать, сколько мы заплатили за это, и сказали нам, что платят, по-моему, 148 долларов в месяц за собственную квартиру на Сент-Маркс-Плейс, что нашептывало нам о роскошной жизни, которую могли бы вести по-настоящему успешные писатели.


10.63. У Гейл, я полагаю, мы с Мэрилин позаимствовали копию перевода Нотр-Дам де Флер Жене 1949 года, выпущенного в Париже издательством Editions Morihen, под довольно вызывающим английским названием "Желоб в небе". Титульный лист в черном твердом переплете был странно иллюстрирован на двух разворотах, на котором был изображен французский парик семнадцатого века в маленьком кружочке в правом верхнем углу прямой кишки. В самом тексте каждый новый персонаж мужского пола вводился с отступом в скобках, например, “(Перрюк, девять с четвертью дюймов.)” или “(Перрюк, семь с половиной дюймов.)”: perruque по-французски означает “парик”, а также на арго означает “член”. (По-видимому, Жене опустил эти фрагменты из издания Gallimard 1952 года, с которого Бернард Фрехтман сделал текущий перевод, появившийся в 1963 году, — если только они не были с самого начала внесудебными вставками, вставленными для придания остроты тексту, который, несмотря на мрачность изображаемой социальной среды, по текстуре был практически неэротичным.) В гостиной книга лежала на столике для игры в бридж, который подарила нам мама и на котором мы должны были есть. То ли Оден, то ли Каллман подобрали ее; кто-то из них на самом деле не видел перевод раньше, но я не помню, кто именно. Над перрюками должным образом посмеялись. Насколько я помню, Жене не стал задерживаться в разговоре.


10.64. Они одобрили нашего черного котенка Тамуза и приласкали его.


“Он чудесный кот, ” сказала им Мэрилин, “ за исключением четырех часов утра, когда он решает изобразить шестерку ломовых лошадей, тянущих повозку с пивом по полу гостиной”.


“Ломовые лошади!” Со смехом заявила Оден. И, обращаясь к Честеру: “Этот кот может имитировать ломовую лошадь!”


Оден рассказал историю об их кошке на Искье, которая переступила через свою пишущую машинку и уселась на свои бумаги, и я была уверена, что узнала ее по его стихам как “Люцину, / голубоглазую королеву белых кошек ...” Всего несколько дней назад мы с Мэрилин идентифицировали ее инициалы “Л. К.-А.” как “Люцину Каллман-Оден”. Немного погодя Каллман предложил нам, троим мужчинам, снять куртки в натопленной гостиной. Мы так и сделали — и открыли несколько окон.


10.65. На ужин подавали очень нежирное карри с креветками — и я отмечаю, что мартини Noilly Prat, вероятно, были хорошей идеей, поскольку мы с Мэрилин, все еще юные хозяева, додумались приготовить (на четверых!) только одну пятую красного вина.


Разговор варьировался от приготовления улиток с Честером (“На самом деле, лучшее, что можно сделать в этой стране, - это консервировать их; скорлупа поставляется отдельно, и вы всегда можете использовать ее повторно ...”) до того факта, что Оден также одно время преподавал Шекспира в Новой школе - так же, как и в Суортморе.


Мы обрисовали природу спора с профессором Льюисом.


Оден объяснила, что “конечно” мое прочтение было правильным, а Льюис - “нелепым”.


10.66. За несколько лет до этого из "АЗБУКИ чтения" Паунда я выучил наизусть два стихотворения соответственно Уолтера Сэвиджа Лэндора и Артура Хью Клафа.


Один из них был:


Черт возьми


Встаньте поближе, вы, стигийское окружение,


Пока Дирс на одной барке передавал,


или Харон, увидев, может забыть


Что он старый, а она тень.


Другой был:


Увидев прядь


Волосы Лукреции Борджиа


Борджиа, все, что остается тебе, эти листы окутывают:


Спокойные волосы, отливающие прозрачным золотом.


Сегодня, не просмотрев их, я не смог бы сказать вам, какое стихотворение принадлежит какому поэту. Но я помню, как в тот вечер я процитировал одну из них и спросил Одена: “Как вы произносите ‘Клаф’ — ‘Артур Хью Клаф’? Я имею в виду, это ‘Клоу’ или ‘Клафф’? Лично я бы выбрал “Клафф”.


С удивлением взрослого, осознающего, столкнувшись с детьми, что история заканчивается, Оден ответила: “Это ‘Клоу’. О, это совершенно определенно ‘Клоу’. Не ‘Клафф’. Артур Хью Клаф. ”18


10.661. Биографы Оден рассказывают об Оден, которая к шестидесятым годам скорее проповедовала, чем беседовала. Если бы в тот вечер он был склонен к разглагольствованиям, у него была бы желанная аудитория в лице Мэрилин и меня. Однако в тот вечер и он, и Каллман были веселы. Оден подалась вперед на нашей кушетке, которая одновременно служила диваном, насторожившись и задавая вопросы обо всем. Каллман большую часть времени сидел, более расслабленный, прислонившись спиной к бежевой стене. В какую школу мы ходили? они хотели знать. Они спрашивали о науке в Бронксе. (В те дни это знали почти все.) Большая часть разговора была, конечно, адресована Мэрилин, Оден беседовала с ней, в то время как Каллман говорил — в основном о кулинарии — со мной. Однако в какой-то момент, когда Каллман вернулся из ванной и сел на кушетку рядом с Мэрилин, оставив Оден между нами, Оден повернулась ко мне и спросила: “А чем ты занимаешься?”


“О, - сказал я, - я пишу научную фантастику, чтобы выжить”. Мне сразу стало неловко.


Научно-фантастический роман, который я обдумывал еще в октябре, к настоящему времени разросся до нескольких глав. После пары недель колебаний я показал, что я сделал, Мэрилин, которая, как я надеялся, предложила, чтобы я отправил это в Ace, когда все будет закончено. Но пока никто, кроме нее, в Ace Books даже не слышал об этом, не говоря уже о том, чтобы видеть это; выживание, то есть деньги, даже не было вопросом.


В этот момент Каллман оглянулся. “Что это было?”


“Он пишет научную фантастику, - сказала Оден, - чтобы выжить”.


“О”, - сказал Каллман совсем не недоброжелательно.


Но слышать, как мои слова возвращаются ко мне подобным образом, звучало ужасно! Что я намеревался, конечно, так это сохранять надлежащую скромность в отношении предприятия, к которому я относился так же серьезно, как ко всему, что я когда-либо делал. Но то, что я на самом деле умудрился выпалить, было неправдивым хвастовством, приправленным — я мог слышать это, когда Оден повторяла эти слова Каллману — самым искренним презрением к себе. Беседа продолжалась, в то время как я, покраснев до корней волос, поклялся быть более осмотрительным в том, что я говорю в будущем относительно моего написания научной фантастики.


10.662. Это лишь слабое утешение, хотя я обнаружил это только годы спустя, но сам Оден уже заметил, где-то в эпоху Беспокойства, что люди - это существа, которые никогда не смогут кем-то стать, не притворившись сначала этим — например, писателем-фантастом, публикующимся в издательстве. Мне удалось уловить момент притворства; затем я потел ради этого остаток ночи.


10.67. Не успел вечер закончиться, как в бумажном пакете для мусора на кухне вспыхнул пожар от одной из несколько раз опорожненных и вновь наполненных сигаретниц Оден (у нас не было подходящей пепельницы). Мы узнали об этом от наших пожилых соседей-филиппинцев с верхнего этажа, которые почувствовали запах дыма раньше нас: он сочился из мешка для мусора и засасывался в дыру в стене, откуда его затягивало сквозняком рядом с новыми медными трубами в их комнаты наверху.


Когда я открыла кухонную дверь на их настойчивый звонок, они выпалили: “У вас огонь! У вас огонь!”


“О, я так не думаю”, - сказал Каллман, подходя ко мне сзади. “Здесь нет огня”.


“О, да! Да! В тебе есть огонь”, - настаивал высохший муж, в то время как его жена тянула его за руку, а Оден и Мэрилин присоединились к нам, все мы переводили взгляд друг с друга.


Затем Мэрилин или Оден заметили дым, поднимающийся от свернутого края бумажного мешка для мусора у стены возле раковины. …


Когда она закончилась, и пара ушла, а мы снова сидели и разговаривали, наверное, минут двадцать, ключ от дверного звонка был повернут еще раз. Я снова пошел открывать ее и обнаружил, что смотрю на старого школьного друга в черной кожаной куртке, который, как только его неловко ввели и представили (“Кэри, это Честер Каллман и Уистан Оден. …”), поздоровался, широко раскрыв глаза, и, узнав посетителей, к которым он вторгся, снял пиджак достаточно быстро, чтобы казалось, будто он исчез, обнажив галстук и голубую рубашку на пуговицах - единственный раз, когда Мэрилин или я видели его в чем-то подобном. Он оставался достаточно долго, чтобы выкурить половину очень тонкой кубинской сигары. (Не хотели бы Оден или Каллман по одной ...? Нет; они бы отказались.) Наконец нервозность взяла верх над ним, и он сбежал — как и наши почтенные гости вежливо десятью минутами позже.


Нам с Мэрилин оставалось гадать, удался ли ужин, несмотря на ночные приключения, или нет. Но мы были очень довольны собой.


10.671. Есть процесс, хорошо известный политикам: пожатие руки - голосование обеспечено. Причина просто в том, что, как только к кому-то прикоснулись, вся последующая информация о политике политика приобретает характер сплетен о человеке, которого знали недолго; и в той мере, в какой за этой политикой вообще стоит какая-то информация, внимание, которое мы уделяем сплетням, с большей вероятностью выведает их, чем внимание, которое большинство из нас (по крайней мере, американцы) уделяет политике как таковой. Аналогичный процесс наблюдается и в искусстве, благодаря которому великий писатель, однажды встреченный, пусть и мимолетно, перестает быть преходящим, пассивным интересом и становится активным объектом изучения. Вскоре после нашего ужина в нашу квартиру попал экземпляр старого "Рэндом Хаус", Сборник стихов У. Х. Одена, который мы перечитывали практически стихотворение за стихотворением. Затем на наших полках начали появляться издания пьес Одена / Ишервуда от Faber. В какой-то момент у меня даже была ксерокопия рифмованной порнографии Одена “Платонический удар” о гей-свидании между рассказчиком и механиком. В последующие годы я всегда стремился быть на краю социального круга, который знал Одена, хотя я никогда не разговаривал с ним после той ночи. Друг-библиотекарь из Сан-Франциско утверждал, что был подобран им на Вашингтон-сквер в пятидесятые годы. И весной 1966 года в Афинах, в момент солнечного, пропитанного пивом Gemütlichkeit, возле кафе "Плака" Грегори Корсо пригласил меня на ланч в элегантный дом Алана Ансена в Колонаки с его теплыми серыми стенами и оригинальными рисунками Кокто. В тот день Грегори приготовил запеканку со слишком большим количеством острого перца, над которой мы с Ансеном вспотели, но все равно съели. (Грегори сказал, что нам не нужно этого делать, и сам ничего не ел, кроме первого кусочка.) Но из разговора в тот день о книге, над которой я работал, Сказочная, бесформенная тьма Грегори, все еще раздраженный своей кулинарной неудачей, сделал комментарий, который я взяла в качестве эпиграфа к одной из своих глав.


Девять лет спустя, во время посещения Ансена в том же доме, примерно через пятнадцать месяцев после смерти Оден, Честер Каллман умер.


А в 1982 году я оказался в центре неразберихи по поводу местонахождения примерно сорока страниц писем Оден к Каллману, найденных на Сент-Маркс-Плейс, 77 другом друга, когда после смерти Оден и Каллмана квартира оставалась открытой почти год.


10.672. Сегодня Оден, безусловно, поэт-модернист, чьи работы я знаю лучше всего. Время имеет тенденцию менять нашу привязанность к встреченным богам. Полагаю, все это поднимает очевидный, хотя и напыщенный вопрос: какое влияние оказал Оден на мое собственное творчество? Ну, несколько страниц в одном из моих романов в жанре НФ начинались как стилизация под “Калибан для зрителей”, а другой рассказ в жанре НФ начинался как комментарий к собственному поэтическому комментарию Оден, "Море и зеркало" ; но это скорее аллюзия, чем влияние. Оден, безусловно, доставил мне огромное удовольствие как читателю по многим направлениям. Но что касается писательства, я не думаю, что здесь есть влияние как таковое. Причина в том, что очень скоро я слишком хорошо узнал его творчество. Писатели, которые влияют на нас, по крайней мере, когда мы молоды (Пейс Гарольд Блум), обычно не те, кого мы внимательно читаем и которым уделяем все свое внимание, а скорее плохо или частично прочитанные авторы, к которым мы начинаем, часто в тревожном трепете, только для того, чтобы закрыть книгу после страниц или глав, когда наше собственное воображение разыгрывается настолько, что мы можем продолжать подчинять их своим фантазиям.


10.673. Я думаю, разумно предположить, что, будучи поэтами, Каллман и Оден широко и щедро интересовались тем, чем могли бы заниматься молодые писатели.


Вот почему они приняли приглашение Мэрилин.


Но родительский перенос работает так, как работает, что визит был более важен для нас, чем для них, однако он мог бы удовлетворить их любопытство: под пристальным взглядом старшего писателя самокритичные способности молодежи поднимаются на еще одну тревожную ступеньку. Независимо от того, насколько бесстрастен или непредвзят старший на самом деле, младший может воспринять это только как ужасный взгляд истории.


Это не так уж плохо.


10.7. На следующий день, работая над "Драгоценностями Эптора", я вернулся назад и запечатлел в памяти то, что я называл дебатами Новой школы Льюиса и Одена по поводу интерпретации линии Лира в анаграмме.


11


11. Мое самое ясное воспоминание о Билли относится к тому времени, когда прошло не более одного-двух дней после визита Оден и Каллмана. На работе Билли сказал мне, что его родители подарили ему и Бобби два билета на новый мюзикл, премьера которого состоялась в тот вечер на Бродвее, под названием "Оливер! Статья в театральном разделе "Санди Таймс" объясняла, почему шоу, имевшее успех в Англии, теперь выходит в Нью-Йорке. На протяжении всей моей юности я жил по "Радуге Финиана", "Вестсайдской истории", "Самому счастливому парню". Но этот фильм был основан на Диккенсе; он был английским; и, как я подозревал во время нашего разговора, хотя Билли считал мюзиклы в целом не очень интересными, этот, возможно, чего-то стоил.


“Мне будет любопытно, - сказал я ему, - услышать, что ты думаешь об этом завтра”.


В тот вечер, около половины десятого, когда мы с Мэрилин доедали приготовленный мной ужин, снаружи, в холле, кто-то повернул ключ в нашем звонке. Я подошел к двери и открыл ее, передо мной был Билли в пальто, костюме и галстуке. Позади него, в черном пальто с белым корсажем, стояла хорошенькая, тихая Бобби. “Привет”, - сказал Билли. “Ты не возражаешь, если мы зайдем всего на минутку?”


“Нет”, - сказал я. “Заходи внутрь”.


И Мэрилин, которая меньше, чем я, терпела людей, приходящих без предупреждения, подняла глаза от шестисотстраничной викторианской книги, которую она дочитала до середины, и нахмурилась.


Бобби вошла вслед за Билли. Они не задержались достаточно долго, чтобы снять пальто. Но история, которую испуганно рассказал Билли, была следующей. Они с Бобби ушли ужинать. Потом они пошли в театр. Шоу началось с того, что кучка голодающих сирот запела: “Еда! Великолепная еда!” Билли сказал, что ему от этого стало очень неуютно. Затем дети продолжили (по словам Билли), петь и танцевать о том, какой прекрасной была жизнь для бедных и голодающих. Примерно через двадцать минут Билли внезапно встал со своего места в партере, схватил Бобби за руку и объявил достаточно громко, чтобы услышал весь театр: “Это о голодающих детях, ради Бога! Это в ужасном вкусе; это самая отвратительная вещь, которую я когда-либо видел!” Это было достаточно разрушительно, чтобы вызвать реакцию со сцены. Билли вышел из кинотеатра, Бобби следовала за ним. Затем они вернулись в Нижний Ист-Сайд — где, это правда, по улицам бродило множество голодных на вид детей всех размеров и цветов — и решили зайти и поздороваться.


Думаю, я высказал мнение, что, если бы это было в таком безвкусице, у меня возникло бы искушение досмотреть до конца, просто чтобы посмотреть, что они с этим сделают, особенно если билеты уже были оплачены.


“На самом деле, - сказал Билли, - я думал о том, чтобы попросить свои деньги обратно”.


“Но я остановила его”, - сказала Бобби. “Я имею в виду, что, в конце концов, мы за них не платили”.


“Вероятно, мне все равно следовало это сделать”, - мрачно сказал Билли. “Это было действительно ужасно!”


Билли и Бобби ушли.


Оливер! взлетел до ошеломляющего успеха на Бродвее.


Мое наименее отчетливое воспоминание о Билли - это мимолетный взгляд на него после представления "Травиаты", когда в своем черном свитере, через очки и поверх голов толпы он широко улыбнулся мне. Они с Бобби работали за кулисами крошечной оперной труппы в центре города — некоторые из ее певцов были лишь немногим далеки от любительских. Они, действительно, достали нам с Мэрилин билеты. Но это была моя первая живая опера, и по моим щекам все еще текли слезы от совершенно неожиданного эмоционального натиска, с которым музыка Верди — знакомая по множеству записей и передач из Метрополитен, прослушанных каким-то непривычным детским субботним днем с моей бабушкой — захлестнула меня.


Воспоминание, яркое, как внезапный свет на сцене, - это представление!


Несколько лет спустя я получил объявление о браке Билли и Бобби где-то на острове: я не смог поехать. Тем не менее, я помню, как вспоминал вечер после Оливера! Хотя выйти из дома мне просто не позволило бы любопытство, я все еще был поражен моральным рвением Билли.


12


12. Двадцать пять лет спустя я подошел к двери вестибюля внизу из своей квартиры, а солнце пробивалось сквозь белую занавеску вокруг тени высокого мужчины. Я открыла дверь, чтобы увидеть Билли впервые более чем за два десятилетия: на нем была выцветшая темно-синяя футболка и выцветшие черные шорты. У него были те же вьющиеся темно-русые волосы; те же круглые очки на дружелюбном квадратном лице. “Билли!” Сказал я. “Как дела?" Мама сказала мне, что ты звонил и что ты придешь ... ” В то время как я выделяла знакомые черты, которых у меня не было его видели с тех пор, как ему исполнилось двадцать пять, а теперь он предстал перед лицом мужчины, которому под пятьдесят. Напористость все еще присутствовала, хотя поверх нее чувствовалась мягкость, которая, хотя и не была чем-то новым, была своего рода переоценкой старых личностных факторов — как будто за последнюю четверть века он понял, что ему лучше дождаться знаков, говорящих, что все в порядке, если относиться ко всему с таким энтузиазмом, с каким он, естественно, хотел. Во время визита солнечным субботним утром мы вспоминали Джеймс-стрит, Барнс и Ноубл, Нижний Ист-Сайд. Они с Бобби поженились, родили двух мальчиков, развелись. “Ты знаешь, ” сказала я ему, “ одно из моих самых сильных воспоминаний о тебе - это ночь, когда вы с Бобби ушли от Оливера!”


В ответ на его несколько любопытный хмурый взгляд я пересказал инцидент так, как я его вспомнил.


Когда я закончила, он тихо усмехнулся: “Вероятно, это одна из причин, по которой мы с Бобби сегодня не вместе. У меня была склонность устанавливать закон о том, что мы будем и чего не будем делать, слишком жестко и быстро ”.


Мы сидели, улыбаясь друг другу, в залитой солнцем гостиной (были ли мы когда-нибудь раньше вместе в такой большой комнате? Конечно, не в его квартире в Нижнем Ист-Сайде или в моей), пересматривая наши представления друг о друге на протяжении десятилетий.


Со временем происшествия раскрывают ранее скрытую грань. В Гарлеме старый приходской дом Святого Филипса, где я ходил в воскресную школу, давно снесен и заменен зданием из стекла и кирпича в квартале к северу. Внизу, в Ист-Сайде, Джеймс-стрит и Сент-Джеймс-стрит теперь были переулками между двадцатиэтажными жилыми домами из розового кирпича. И все, что осталось от салона чистки обуви Луиса, - это половина отколовшейся мраморной плиты высотой в дюйм или два, выступающей из стены здания на несколько футов на тротуар, и несколько пятен и выцветаний на старом кирпиче, которые наводят на мысль о деревянном укрытии только тому, кто уже знает, что там было. Время от времени, пусть и редко, нам предоставляется возможность оглянуться назад и оценить, было ли то, что мы считали столь характерным для места, человека, вечного на суд, в конце концов, таким красноречивым.


13


13. Несколько зимних дней спустя работа над "Драгоценностями Эптора" снова приостановилась, так как в нашей квартире полностью отключилось тепло. В то же время у меня на челюсти появились вросшие волосы, которые заразились. После недели, проведенной за сидением целыми днями, прижавшись к Мэрилин под одеялами, у меня на левой стороне лица образовалась опухоль размером с императорскую виноградину. Поездка в отделение неотложной помощи Бельвью одним холодным серым днем привела меня к довольно нервному интерну, который предположил, что это может быть абсцесс зуба и, прежде чем они что-либо предпримут, мне следует вернуться в их стоматологическую клинику — просто чтобы убедиться.


Это было в пятницу.


Стоматологическая клиника была открыта только в следующую среду.


13.1. В воскресенье у меня был озноб и лихорадка. Опухоль уменьшилась с виноградины до размера сливы. В понедельник вечером, в моей старой армейской куртке, с полотенцем на шее вместо шарфа, я, разгоряченный и дрожащий, отправился в аптеку на углу Восточной Четвертой улицы и авеню Б: невероятно переполненный прилавок, маленький кафельный пол и три деревянные телефонные будки вдоль одной стороны, куда мы часто заходили, чтобы позвонить, когда только переехали. Аптекарем был крупный круглолицый лысеющий мужчина, который управлял магазином вместе со своим маленьким седовласым отцом. В таком бедном районе он служил кем-то вроде врача первого уровня, в рамках закона. Той ночью он поговорил со мной минуту, услышал, как у меня стучат зубы, увидел мои сгорбленные плечи и раздувшуюся щеку, и позвонил в маленькую клинику чуть ниже Хьюстон-стрит. Да, я должна немедленно отправиться туда. До девяти часов дежурил врач.


Клиника находилась на втором этаже над витриной магазина. Я помню лампы дневного света, голубые стены, белые эмалированные кастрюли на столе, стеклянный шкаф и очень высокого седовласого врача в рубашке с короткими рукавами, который, когда я сказал что-то о предположении интерна из Бельвью о возможном повреждении зуба, пробормотал: “... идиоты!” затем сделал анестезию и вскрыл опухоль, чтобы слить добрых полстакана кровавого гноя из моей челюсти. Затем он обернул рану марлей и перевязал ее.


В офисе у меня спала температура.


Промокший и замерзший, я шел обратно ветреной февральской ночью, мои зубы стучали, уличные фонари казались невероятно четкими в темноте, время от времени двоясь в отражении на моих очках. Я поднялся наверх в темноте (свет в холле снова был разбит) и забрался в постель к Мэрилин.


14


14. А Оден? Через два года после нашего ужина мы с Мэрилин посетили чтение с нашими друзьями Диком и Элис, которое Оден читала в Новой школе социальных исследований. Хотя иногда он мог вдохновенно читать свои стихи, Оден иногда читал свои собственные стихи хуже, чем Делмор Шварц - свои. (Шварц был крупным и взъерошенным мужчиной, с которым мы несколько раз встречались, когда гуляли по парку Вашингтон-сквер с Диком — одним из друзей Шварца по шахматам. Он был патологически застенчив и имел небольшой дефект речи, который вы сразу же не заметили при личной встрече, но который бросился в глаза с трибуны аудитории Колумбийского университета, куда мы с Мэрилин однажды вечером пришли послушать его.) На вечернем чтении в Новой школе Оден не был вдохновлен.


Однако после Мэрилин подошла к остальным, кто собрался вокруг него в передней части аудитории, чтобы высказать свои добрые пожелания и поздравления.


Когда она вернулась к нам через давку, Дик спросил: “Он тебя запомнил?”


Мэрилин рассмеялась. “Конечно, нет!”


Мы вчетвером вернулись через Четырнадцатую улицу в сторону Нижнего Ист-Сайда.


15


Драгоценности Эптора 15. потребовалось несколько стихотворений. Когда я начинал роман, я сказал Мэрилин, что сюжет потребует некоторых магических заклинаний. Также требовались различные версии гимна, идентичность аутентичной версии которого более или менее включала весь сюжет.


Стала бы она их писать?


В первый же день, когда я предложил это, она с энтузиазмом сочинила заклинание для успокоения разъяренного медведя: “Спокойно, братец медведь ....” Я подумал, что это ритмично и мило.


Но больше ничего не вышло. Книга была близка к завершению. Даже в конце марта, когда был готов первый набросок, я все еще лелеял мысль о том, что Мэрилин будет работать вместе со мной.


Рядом с гостиной была небольшая каморка, пристроенная к комнате. Наш первый план состоял в том, чтобы превратить ее в офисное помещение. Туда перенесли стол, пишущую машинку, стул. Да, это мог бы быть кабинет Мэрилин. (На самом деле мне он не был нужен. Казалось, я мог писать, сидя в мягком кресле или растянувшись на любой кровати.) Помнится, около недели Мэрилин даже не вдавалась в подробности.


Однажды я спросил ее, подходит ли ей это место, и получил только рычание и пожатие плечами, чтобы оставить ее в покое.


Я продолжал писать в гостиной, сидя в ванной, в углу спальни. Однажды днем я решил, что с таким же успехом могу зайти просто немного поработать на пишущей машинке. Я печатал там в тот вечер, когда она пришла домой.


Я услышал, как она вошла, закончил предложение и встал, чтобы поприветствовать ее. Когда я вышел за дверь в гостиную, я увидел, что она расстроена.


“Привет ...” Сказал я.


“Почему ты пользуешься моим кабинетом?” спросила она, а затем ушла в подсобку.


“Я просто кое-что печатал”, - начал объяснять я.


Но я также понял, что все шансы на нужные стихи для романа исчезли. На следующий день я написал свои собственные жалкие версии, не упомянув о них ей. Я вставлял их только в последнюю минуту — что я и сделал пару недель спустя. И пока Мэрилин не прочитала всю рукопись, не решила, что она ей понравилась, и не захотела отправить ее в Ace, а я не начал перепечатывать, мы оба не заходили в маленькую офисную комнату с пишущей машинкой, блокнотом и стаканом, полным неиспользованных карандашей и ручек.


15.1. В последние два дня февраля я дописал последнюю главу от руки и поставил дату на черновике "Драгоценностей". Затем, в течение следующих трех недель, в марте, я занимался тем, что считал необходимым переписывать, — так что, возможно, точнее будет сказать, что книга была по-настоящему завершена только в конце марта, за четыре или пять дней до моего двадцатилетия. (Впрочем, я всегда оставляю февральскую дату в силе.) Я закончил перепечатывать текст к середине апреля, три недели спустя.


Мэрилин отнесла рукопись в офис Ace. Он носил псевдоним “Бруно Каллабро” (позаимствованный у меланхоличного персонажа из более раннего, подросткового романа "Спасенные огнем" ). Главный редактор Ace Books Дональд Воллхайм прочитал книгу, она ему понравилась, и он принял ее в конце мая с несколькими восторженными комментариями об “эпическом размахе” и сравнениями с "Одиссеей", которые даже в то время показались мне преувеличенными, когда Мэрилин передала их мне. Как только книга была принята и был подан заказ на заключение контрактов, Мэрилин упомянула, что “Бруно Каллабро” - это ее муж Чип.


“Хорошо”, - сказал Воллхайм. “Тогда он может вернуться к своему собственному имени. Я ненавижу имя Бруно Каллабро”.


Сэмюэл Р. Делани подписал и вернул контракты на свой первый опубликованный роман в первые дни июня.


15.2. Дон, за своим столом, объяснил:


“Это нужно вырезать — посмотрим, сможешь ли ты убрать из этого семьсот двадцать строк. Это немного. И я не думаю, что это сильно повредит. Это может выдержать небольшое напряжение ”.


“А?” Сказал я. “Да, конечно. Но почему? Было ли какое-то конкретное место, которое показалось тебе слишком ... свободным?”


“О, нет”, - сказал Дон. “Но это должно уместиться на ста сорока шести страницах. И это слишком длинно - семьсот двадцать строк. Я сделаю это для тебя, если ты предпочитаешь, чтобы я ...


“О, нет!” Сказал я. “Все в порядке! Я сделаю это”. Я взял у него рукопись, перетянутую резинкой.


В течение одной ночи, несколько дней спустя, стоя на коленях на кушетке в гостиной с потертым покрывалом цвета грязного пепто-бисмола, скомканным у стены "мадрасским пледом", я сокращал рукопись на семьсот двадцать строк.


(“Эпический размах ...” Я подумал. “Одиссея ....”)


Семьсот двадцать строк - это чуть больше двадцати страниц, и они взяты из рукописи, которая занимала 206 страниц машинописного текста.


Перепечатка уже включала в себя тщательное сокращение от строки к строке, в ходе которого я постарался убрать как можно больше лишних выражений.


Это было странное чувство - снова взяться за рукопись в попытке сделать то, что я уже считал сделанным.


Тем не менее, я это сделал.


Это было самое болезненное членовредительство, которое я могу себе представить. Раз или два, когда казалось, что больше ничего разумного не может получиться, я в оцепенении с кислым видом просто вытаскивал случайную страницу, бросал ее на почерневший деревянный пол и писал концы предложений на странице до и после вместе.


15.3. На следующий день я проснулся — Мэрилин уже ушла на работу — и некоторое время лежал на кровати, наблюдая, как мышь выбегает из-под мягкого кресла, танцует у ножки кресла, подпрыгивает вверх-вниз, поворачивается, носится туда-сюда, затем еще немного танцует. Наконец я встал, пошел в офис, посмотрел в деревянном картотечном шкафу на один из двух неразрезанных ксероксов, достал его, пролистал, затем положил обратно.


16


16. Хотя те первые месяцы брака не были самым эмоционально удовлетворяющим временем, для меня они все равно вызвали шквал писательства. Я упомянул пьесу, законченную за несколько дней; также была закончена несколькими днями позже сказка “Призматика”, опубликованная только двадцать лет спустя. И помимо "Драгоценностей Эптора", я также написал еще около сотни страниц о том, что я тогда считал своим главным проектом: об огромном романе, задуманном в Breadloaf, о поэтах, преступниках и фолк-певцах, разгуливающих по улицам Нью-Йорка, Путешествуй, Орест! В ней молодой поэт по имени Гео написал стихотворение размером с книгу под названием "Падение башен", которое я представлял себе чем-то средним между "Пустошью" Элиота и "Мостом" Крейна.


16.1. Перед концом зимы Мэрилин начала посещать уроки рисования в Лиге студентов-искусствоведов. Всегда было очень трудно сказать, насколько серьезно Мэрилин относилась к своей живописи. Любой комплимент, независимо от того, насколько искренний или от кого, вызывал у нее удивленное хмурое выражение лица, если не откровенный рык — отчасти, я подозреваю, потому, что ее собственные стандарты были настолько высоки, а отчасти потому, что комплименты представляли собой своего рода социальный обмен, от которого ей было просто в принципе некомфортно. Ее собственные сомнения по поводу ее работы, по поводу ее жизни были бесчисленными, навязчивыми, интенсивными и причиняющими страдания — и она имела тенденцию передвигаться по миру в полной уверенности, что ее собственные бесконечные упреки в свой адрес разделяют практически все, кого она встречает на улице, и являются основой любого случайного приветствия или комментария о погоде. Точно так же, когда настоящая критика, пусть и уважительная, высказывалась практически кем угодно, кроме меня, это было неожиданностью, шоком и часто разрушительным. Но ни талант, ни интеллект не обязательно зависят от социальной непринужденности или уверенности в себе.


И все же талант и интеллект были налицо — и я всегда чувствовал, была ли она удовлетворена результатами или нет, яростно работала.


Однажды темнеющим днем, когда Мэрилин выходила из здания Лиги на Пятьдесят седьмой улице, к ней подошли интервьюер и несколько операторов, делавших репортаж для десятичасовых телевизионных новостей того вечера. “Почему в наш век науки, ” спросил он ее вместе с полудюжиной других, возвращавшихся домой, “ ты хочешь быть художницей?”


“На самом деле я не вижу такой уж большой разницы между ними”, - ответила Мэрилин, глядя в их объективы через свой. “Оба основаны на тонком наблюдении за миром”.


В то время это было довольно ясным выражением ее эстетики — и я был счастлив воспринять это как свое собственное.


17


17. Возможность продавать художественную литературу была захватывающей.


Чек на пятьсот долларов, который пришел ко мне через несколько недель после подписания контракта (с обещанными еще пятью сотнями после публикации), фактически оплатил аренду за пару месяцев, счета за свет, телефонные счета!


И я уже начал вторую научную фантазию — набор из пяти коротких рассказов разной длины, которые, как я предполагал, можно было бы опубликовать вместе в виде романа. Из таких названий, как “Они летят на Кирон”, “Объявление о Стешобовне” и “В руинах”, только два были хотя бы смутно читаемы — и связь между ними всеми была слабой. Что касается создания связной книги, то они были лишь слеплены воедино.


Тем не менее, я был удивлен, когда ближе к концу месяца Дон отверг их. (“Я не думаю, что из них вполне получится книга, Чип. Так что я откажусь от них ”). Но это принесло домой урок, который должен усвоить каждый молодой писатель: только потому, что была опубликована одна книга, один рассказ или одно стихотворение, это не значит, что ты “внутри” — на самом деле, состояние “внутри” само по себе является лишь иллюзией людей, которые находятся вне.


Разве в феврале сам Оден не упоминал мимоходом какое-то свое стихотворение, которое недавно было отвергнуто?


Спускаясь из нового офиса Ace — вскоре после того, как Мэрилин оставила там работу, они переехали в светлое современное здание на пересечении Шестой авеню и Сорок третьей улицы, — я обдумывал сокращение и отказ.


Результатом стало то, что я решил создать насыщенный и серьезный научно-фантастический проект.


17.1. Какие изменения произошли между первой осенью нашего брака и первой весной?


После краткого периода постоянной работы в детском отделе Barnes & Noble под руководством энергичного блондина с красивым, ястребиным лицом, покрасневшим и буйным из-за прыщей у взрослых, я уволилась вскоре после дня Святого Валентина.


Однако самым большим изменением стало то, что мы получили двуспальную кровать (примерно в то же время, когда я ушел из B & N: это был подарок, но от кого, я не помню), что означало, что теперь мы спали в передней спальне.


Одна из причин, по которой кровать так прочно запомнилась, заключается в том, что ее пружины были ослаблены. В один из последних дней Мэрилин в "Эйс" я смутно помню, как она вставала и одевалась на работу, пока я время от времени дремал. Я проснулся, когда Мэрилин подошла к кровати и наклонилась. “Ладно”, - сказала она, “Пока-пока”, и наклонилась, чтобы поцеловать меня.


“Пока...” Сказал я.


Когда она встала, я почувствовал ослепляющую боль. Это было полное, тотальное и чистое, как белый свет смерти. Это лишило меня возможности двигаться, моргать или издавать звуки. Сквозь это, как сквозь завесу магниевого огня, я увидел, как Мэрилин поспешила из комнаты, услышал, как она прошла через гостиную на кухню и мгновение спустя закрыла за собой дверь.


Где-то на этом этапе мне удалось выдохнуть на одном дыхании, вдохнуть на другом, попробовать какое-то движение, которое — в этот момент — заставило меня сжать челюсти и зажмурить глаза.


Что произошло (и как я это понял или как я освободился от этого, остается на данный момент неясным), так это то, что одна из пружин в кровати внезапно ослабла; острый, как шило, виток проник сквозь тонкий наматрасник, простыню и вонзился на полтора дюйма в мою левую ягодицу!


К тому времени, когда Мэрилин вернулась домой в тот вечер, я был подлатан; и пружина была подключена.


В гостиной кушетка продолжала служить диваном, пока ее наконец не вернули (пронесли на наших головах по авеню Б) Рэнди и Донье, которые теперь тоже переехали в Ист-Сайд.


17.2. Однажды вечером я должен был встретиться с Мэрилин в квартире ее матери за нашим ритуальным пятничным ужином. По пути в Бронкс, когда я вышел на станции "175-я улица", я решил зайти и посмотреть, какого рода сексуальная активность происходит в тамошнем метро john. Я никогда раньше не заходил на это, возможно, потому, что обычно приходил туда с Мэрилин.


Я протиснулся в выложенное желтой плиткой помещение с тусклыми лампочками в клетках. У писсуара был только один парень, высокий рабочий в зеленом и потертых оранжевых строительных ботинках, которые только за последний год или около того стали стандартной одеждой для рабочих страны. Я стояла в кабинке поодаль от него, и мы посмотрели друг на друга. Когда я улыбнулась, он повернулся ко мне.


Я потянулась к его пенису.


Держа ее в руках, я понял, что с ней что-то не так, но в тот момент не мог понять, что именно. Для своей толщины и твердости она была слишком короткой. Это заканчивалось чем-то вроде плоского обрубка, похожего на отпиленный штифт, без воротничка или конуса головки, что заставляло меня думать, что он был необрезанным. Только там не было кожаной манжеты.


Именно тогда он сказал, немного хрипло: “Это то, что есть. Если ты этого хочешь, это твое. Но это все ”. И я понял, что, либо в результате медицинской процедуры, либо по какой-то другой причине, первый дюйм или около того был ампутирован.


Он пришел очень быстро.


Я хотела поговорить с ним позже, но он застегнул молнию, как только мы закончили, и поспешил прочь. Я больше никогда его не видела, хотя искала его. Но изображение осталось, тревожное, на некоторое время.


17.3. Это произошло в конце июня:


Различные фрагменты собирались в моей голове уже несколько дней. Я сделала несколько заметок в блокноте на спирали, который всегда носила с собой.


Волна тепла последовала за не по сезону весенней прохладой. По мере того, как мы приближались к концу нашего первого года брака, напряженность первых месяцев уступила место своего рода спокойствию. Спускаясь по Бауэри к узким каменным ступеням, ведущим к центральной деревянной дорожке Бруклинского моста, мы с Мэрилин обсуждали границы американского “романа о приятелях” как шаблона для приключенческой литературы с тех пор, как вышли из дома. (Писательство было тем, о чем мы всегда могли поговорить; часто мы находили в нем убежище, когда наши более эмоциональные проблемы угрожали захлестнуть нас. В разгар сильного гнева или глубокой депрессии просьба “Расскажи мне о литературе” от любого из нас всегда была знаком перемирия; и другой обычно пытался продолжить тему.) Когда первый фиолетовый свет позднего вечера приглушил облака над звуками за пересечениями наклонных и вертикальных тросов, мы отправились через мост, обсуждая проблемы создания “романа социальной хроники” таким же захватывающим, как “приключенческий роман”, и беспокоясь, можно ли это сделать в научной фантастике.


Среди выводов, к которым мы пришли в тот вечер, прогуливаясь или останавливаясь у перил, когда под нами проносились вагоны, или снова прогуливаясь, сцепив пальцы, с тросами, перекатывающимися над головой, было то, что роман, фантастический или иной, чтобы продемонстрировать какую-либо эстетическую оригинальность в современной американской литературе, он должен изображать, среди многих других видов отношений, по крайней мере, одну крепкую дружбу между двумя женскими персонажами. Кроме того, основные гетеросексуальные отношения должны были бы включать женщину, столь же активную, как и мужчина. (Лесли Фидлер вскоре объявила, что подходящей темой для романа были “зрелые гетеросексуальные отношения”; и мы были слишком молоды, чтобы понять, что сама фраза может быть — в нашей культуре — противоречием в терминах.) Мы решили, что оба персонажа должны развиваться как человеческие существа, прежде чем они сойдутся.


Вы помните инцидент с карманами?


У подруг, которые в тот год заглядывали к нам в квартиру в Нижнем Ист-Сайде, казалось, была только одна тема для разговора. Большинство из них были университетскими друзьями Мэрилин, и все они переезжали из мира университета и дома в мир работы и самодостаточности. Самой частой темой разговоров было:


Что вы делаете с вакансиями, которые рекламируются как “редакторы”, “турагенты” или “биржевые маклеры” в разделе "Секретно для женщин" Times и заканчиваются фразой: “Требуется немного печатать”. Включение этой фразы, как выяснили все эти молодые женщины, означало, что, независимо от названия должности, вы собирались стать чьим-то секретарем.


Они не хотели быть секретаршами.


Они только что закончили университет.


Они хотели быть редакторами, турагентами, биржевыми маклерами.


Должно быть, я сидела и слушала сотни часов разговоров, в которых эти молодые женщины пытались выработать стратегии, как с этим справиться. Некоторые просто отказывались учиться печатать. Некоторые отказывались признать, что они уже знали. Одна из стратегий, которая, по крайней мере для меня, поначалу выглядела неплохо, заключалась в том, чтобы отвечать на такое объявление словами: “Я могу напечатать достаточно для моей собственной корреспонденции”, что, казалось, ставило все под удар: ты лжешь мне, я буду лгать тебе, и мы оба знаем, о чем говорим. Единственная проблема с этой тактикой заключалась в том, что люди, занимающиеся наймом, не были заинтересованы в найме людей, которые могли — или которые даже хотели — обойти их стратегии.


Им нужны были секретарши, прошедшие обучение в колледже, которым они могли бы платить две трети или меньше зарплаты, которую им пришлось бы платить выпускнику школы секретарей без диплома колледжа. И в основном они их получали.


И все же это был женский разговор — и как таковой был так же вне официальных языковых рамок, как и секс, которому я предавалась.


То, что было на языке, появилось в Times: нужны объявления для женщин-редакторов, женщин-биржевых маклеров.


Но я не больше думал писать о том, о чем говорили женщины, которые приходили ко мне домой, чем я бы подумал о том, чтобы обсуждать со своей свекровью за пережаренным ростбифом в пятницу вечером изуродованный член в мужском туалете.


17.31. За несколько недель до того дня мы обсуждали, что необходимо в художественной литературе для точного изображения персонажей обоих полов: как мужские, так и женские персонажи должны быть представлены целенаправленными, привычными и безвозмездными действиями. Как с мужчинами, так и с женщинами, экономические привязки персонажа к миру сказки должны были быть четко показаны. И я уже выяснил в одном романе, как трудно, начав с этих принципов, было применять их уравнительно.


Это был прохладный материал перед лицом анализа, который примерно шесть лет спустя женское движение должно было представить в виде четко сформулированной критики. Но к 1962 году это занимало значительную часть наших мыслей и разговоров — около восьмидесяти процентов, если я правильно помню.


Опыт огранки драгоценностей Эптора под формат оригинальной книги Ace Books в мягкой обложке объемом шестьдесят тысяч слов на 146 страницах по-прежнему впечатлял. Я знал, что серии фантастики часто пользуются популярностью. Мы говорили о значительной работе. Идея сделать из этого трилогию романов в жанре НФ возникла еще до того, как мы дошли до первой части. ‘Любой может написать трехтомный роман ...” - сказал я.


“... Все, что для этого нужно, - это полное незнание искусства и жизни’, ” закончила Мэрилин. “Не забывай, что сказал Оскар Уайльд”.


Я рассмеялся. “Может быть, я просто сделаю вид, что не помню”.


Но, скорее всего, то, о чем я думал в тот момент, когда мы поднимались по металлическим ступенькам, ведущим на более высокую платформу, где бетонная башня моста собирала кабели в течение всего дня, было воспоминанием о тех ночах много лет назад, когда Чак в своей квартире и я в своей слушали Джин Шепард в час, два, три часа ночи и он обсуждал “Я, распутник" Фредерика Р. Юинг” (мимолетный псевдоним моего любимого писателя-фантаста Теодора Стерджена), первый том задуманной трилогии — как часто я проходил мимо, вертя на языке слова “задуманная трилогия”. (Да, я читал трилогию Азимова "Основание", когда мне было тринадцать.) И вот я осмелился подумать о том, чтобы написать ее.


Моей учительницей английского языка в старших классах средней школы была замечательная женщина, доктор Изобель Горден, и большая поклонница книги Конрада Рихтера "Деревья, поля и город". (Тридцать лет спустя, когда я столкнулся с ней с ее мужем в автобусе на Бродвее, она сказала с характерной откровенностью: “О, да, я очень хорошо тебя помню, Чип. Ты никогда не мог усидеть на месте. Ты всегда бегал вокруг и был вовлечен во все. ” По крайней мере, одна пробежка, которую я совершил по ее заданию, застала меня в читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки, где я изучал латинские упражнения пятнадцатилетней Марии, королевы Шотландии, на поцарапанных столах из темного дерева под лампами из зеленого стекла, в поисках какого-нибудь ключа к пониманию чести взрослой королевы.) Один случай от доктора Однако описание романов Рихтера, данное Горденом, всегда оставалось со мной: похищение индейцами младшей сестры героини в первом томе. “Но затем, ” с энтузиазмом объясняла она нашему классу английского языка продвинутого уровня, “ она возвращается взрослой, воспитанной индейцами, в более позднем томе ...!” Когда трилогия Рихтера вышла в мягкой обложке, я купил все три тома и погрузился в первый. Но, боюсь, после сорока страниц она показалась мне нечитабельно грязной. Я даже попробовал короткую пародию, где героиня, Сейворд Лаккетт, превратилась в раскачивающуюся чокнутую. Но все же, кто-то должен был написать трилогию с таким захватывающим эффектом — например, похищение принца Лета в лесу в моей первой книге и его возвращение на трон во второй.


“Это могло бы сработать”, - сказала Мэрилин.


Рядом с нами, толстый, как старый дуб, и гладкий, как зимнее небо, основной подвесной трос моста на несколько ярдов опускался ниже края прохода, прежде чем подняться к дальней стойке, увлекая за собой свою паутину из намотанной стали. К северу от нас стены Манхэттена и стены Куинса смыкались над зеленой водой.


Но оставался вопрос, как превратить это в искусство?


Формально параллели и контрасты между тремя томами должны были бы вызвать наибольший эстетический резонанс. Первая глава первой книги будет касаться всех социальных классов, с которыми будет иметь дело остальная часть истории. В заключительной главе третьей книги будут рассмотрены те же места, но в обратном порядке. (Идея о том, чтобы каждый том сопровождался другим слоганом, возникла только тогда, когда я начал писать вторую книгу.) Темой будет свобода. История началась бы с побега главного героя из тюрьмы — нет, лучше, сразу после его побега. Сам побег будет рассказан в каждом томе, но каждый раз с другой точки зрения. Побег из тюрьмы в первой книге был бы “объективным” повествованием; вторая книга пересказывала бы побег с точки зрения тюремного охранника, что углубило бы его смысл. Однако полный смысл не прояснялся до тех пор, пока в последней книге это не было пересказано одним из оставшихся заключенных.


Лично я всегда чувствовал, что истории, которые мы рассказываем себе о книгах, о которых знаем лишь слегка и мимолетно, по слухам или инфляционным отчетам, в конечном итоге оказываются даже более “влиятельными”, чем произведения, с которыми мы сталкиваемся полностью, впитываем, судим и приходим к какому-то сбалансированному отношению. Из хорошо прочитанных книг мы впитываем неоспоримые законы жанра, привычное для читателя знакомство с риторическими фигурами, повествовательными тропами, общепринятыми установками и ожиданиями. Однако из других мы извлекаем мечты о возможностях, вариациях, о том, что можно было бы сделать за пределами жанра, который другие уже сделали частью нашего читательского языка.


17.32. Когда в тот вечер мы шли по мосту перед городским пейзажем, над которым еще не доминировал Всемирный торговый центр, Соединенные Штаты уже переживали первые годы аморальной и изнурительной войны во Вьетнаме. Прославляющий войну как жизнеспособное поле для личностного роста, "Звездный десант" Роберта Хайнлайна недавно получил премию Хьюго за лучший научно-фантастический роман своего года. По настоянию Аны, которая часто подталкивала меня к НФ-книгам, я прочитал ее чуть больше года назад, находясь в доме моих родителей, и моя реакция была сложной.


Многое в книге меня очаровало.


Но многое в ней потрясло.


Я хотел сделать свою работу ответом на то, что я считал (и все еще чувствую) ложным в аргументации Хайнлайна.


В тот вечер на мосту мы говорили о войне и мире (я прочитал это в том же месяце, что и серию "Основание"), с точки зрения пропорций истории, которая должна быть посвящена войне и гражданской жизни.


Я очень хотел написать рассказ, в котором рассказывалось бы о реальном воздействии войны на то, что несколько лет спустя в своем прекрасном фантастическом романе "Концентрация в лагере" Томас Диш назовет “тканью повседневности”. Если бы прямое изображение военных действий занимало больше определенного процента от целого, то по определению этот портрет был бы искажен — по крайней мере, если бы его целью была социальная полнота. Я решил использовать только альтернативные главы среднего тома, чтобы рассказать “военную историю”, которая критиковала бы отношение солдат к тому, что происходит в обществе в целом.


17.33. За ночь или две до той вечерней прогулки на Бруклин-Хайтс мне приснился еще один чрезвычайно яркий сон, который должен был стать убийством премьер-министра Чарджила на рассветном балу, с которого начинается вторая книга "Башни Торона". И был еще один сон, о солдатах в туманном пейзаже, сжимающих в ладонях галлюцинаторные ракушки, и пылающих женщинах в их грязных ладонях — образ, который я впоследствии проследил по иллюстрации Дона П. Крейна из "Детской жизни" Гете, которую я читал мальчиком. Этот образ должен был появиться в военной новелле, из которой состоит второй том. Однако в тот конкретный вечер на мосту, хотя я знал, что оба сна в конечном итоге послужат сюжетами для книг, я понятия не имел, где и как.


17.34. Я уже упоминал, что читал Одена, как до, так и после его и Каллмана зимнего визита. Когда мы поднимались по ступенькам the stanchion, чтобы пройти под каменной аркой с кабелями, я знала, что хочу, чтобы мои книги передавали ту же атмосферу абстрактной актуальности и сострадательного анализа, что и более длинные стихи Оден. Я даже подумывал назвать этот проект, и в настоящее время в течение нескольких минут — "дань уважения оратории Одена".


Для меня в двадцать лет сама художественная литература была серией ошеломляющих эффектов от произведений, которые я читал в подростковом возрасте: сцена пыток в “Заливе” Хайнлайна; сцена в “Гроздьях гнева” Стейнбека, где после бесконечных и изнурительных походов семья Джоуд натыкается на мир, чистоту и сообщество правительственного трудового лагеря для мигрантов; монолог доктора О'Коннора "Сторож, что с ночью?" в "Найтвуде" Барнса. В тот вечер на мосту я решил, примерно настолько хладнокровно, насколько это возможно для любого двадцатилетнего парня, который внезапно осознал, что по во многом нелепой случайности часть его скудных средств к существованию теперь может быть получена от написания романов, что в своей научной фантастике я попытаюсь добиться научно-фантастических эффектов, сравнимых с теми, которые так поразили меня в моем другом чтении.


Допрос королевы-матери Альтера в первой книге был моим эссе по воспроизведению Хайнлайна.


Прибытие Джона и Алтера в Город тысячи Солнц в третьей книге было моей попыткой повторить Стейнбека.


И заключительный монолог Волонека был моей попыткой воссоздать Барнса.


Что еще я читал? Помимо "Сточной канавы в небе", мне также очень понравилась трилогия Беккет, поскольку каждый том вышел в издательстве Grove Press в мягкой обложке. Вот уже четыре или пять лет я следил за каждой новой работой Камю, выходившей в винтажной мягкой обложке. За три года до этого Джуди повела меня посмотреть возрождение "Танцев перед стеной" Джеймса Уоринга в театре на Генри-стрит, где после этого она отвела меня за кулисы и познакомила с танцорами Фредом Херко и Винсентом Уорреном. Я следил за рассказами Джона Речи, в конечном итоге собранными воедино в "Город ночи", после их первоначальной публикации в "The Evergreen Review“, чтение разделов ”Винни" и “Свадьба мисс судьбы” вслух Чаку во время его последней поездки в город, в любое время суток. Во втором номере Evergreen я впервые прочитал Роберта Дункана, Чарльза Олсона, Аллена Гинзберга, Джека Спайсера. Книга Каина Александра Трокки была моей личной номинацией на самый успешный роман 1960 года. Но только несколько лет спустя я начал вспоминать об этом в поисках новых эстетических моделей. На данный момент внутреннее воздействие Хайнлайна и Стейнбека казалось более достоверным. Тогда я подумал, что лучше всего попробовать воздействие на кишечник — несмотря на сострадательный анализ.


Фрагментарный и эпизодический метод, который Стерджен использовала в "Космическом изнасиловании", чтобы изобразить реализацию сложных сюжетов и схем, всегда казался мне эффективным, наводящим на размышления и экономичным способом противопоставить общий сюжет "обнимашкам", которых, я был уверен, в моих книгах будет предостаточно. Очень хорошо, тогда я бы перенял метод Стерджен для себя.


Что еще ушло на подготовку?


Вскоре после моего семнадцатилетия я впервые прочитал Моби Дика. От “Послесловия” до книги в мягкой обложке "Перстень классики" в позолоченной обложке я уловил идею - или, во всяком случае, впервые увидел, как она сформулирована, — что величие романа зависит от формы: богатства рисунка эмоциональных контрастов между различными разделами, ритма и расположения тех строк или метафор, которые вызывают у читателя целые сцены или разделы, расположенные ранее в тексте, — короче говоря, от всего спектра внутритекстовой механики, с помощью которой роман вызывает резонансы и отдается эхом внутри самого себя. Уже тогда, борясь с юношескими попытками написать собственные романы, я записал тридцать пять “нехудожественных” глав из "Моби Дика" и отметил, где они фигурируют в собственно повествовании, а также где Мелвилл решил разместить свои рапсодические “безмолвные монологи” или несколько пьес, которыми была украшена его книга.


Один из членов команды Pequod был геем в заголовке.


В течение моего семнадцатого лета моя семья провела несколько недель на Мартас-Виньярд в черной части Оук-Блаффс. Находясь там, мы отправились на разноцветные глиняные скалы в Гей-Хед. Во время нашей поездки на машине по острову шел дождь; к вечеру воздух был затянут желтым туманом. Когда я вышел из машины и пошел посмотреть вниз со скал, все, что я мог видеть в лучах заката, было единственное оранжево-белое пятно океана у кромки песка, похожее на брызги стекла и серебра в тумане в пятидесяти ярдах внизу.


С таким же успехом это могло быть озеро, как и море. …


С таким же успехом это мог быть туманный рассвет, как и вечер. …


17.35. Лето, которое я провела, обслуживая столики в "Бредлоафе", наряду с моими воспоминаниями о пятне воды под утесами Гей-Хед и еще более давним воспоминанием о дневном патрулировании во время лесного пожара, который опустошил близлежащие горы, когда я была в Кэмп Вудленд, породили повесть, которую я назвала "Пламя бородавочника" , по строчке из стихотворения Джона Чиарди (в то время директора "Бредлоафа"). История была о молодом официанте на летнем курорте, который внезапно перестает говорить, увольняется с работы и отправляется жить в лес, где его приютил добрый, знающий лес отшельник. С помощью отшельника молодой человек возвращается к языку.


Центральная часть "Бородавочника", где переписано около трети страниц, станет "Принц, давай поживем в лесу с лесным стражем Кворлом" —

## глава 8 "Из мертвого города". И на первой тренировке для команды первокурсников по гимнастике моей средней школы, которая недолго просуществовала, я разучил свои первые три трюка в руках нашего тренера по гимнастике точно так же, как Тэл разучивает свои в руках Алтера в главе 5.


17.36. Когда я учился в старших классах, признанной звездой нашей школьной программы по творчеству (в которую входили будущие журналисты Тодд Гитлин, Шелдон Новик, Стюарт Байрон и Майкл Гудвин; поэты Льюис Уорш и, конечно же, Мэрилин; и писатели-фантасты Питер Бигл и Норман Спинрад) был яркий, худощавый юноша по имени Кэри.


(Да, вы видели его, в его черной кожаной куртке, в конце ужина Оден / Каллман.)


Кэри был марксистом и на два года опередил меня в науке. Его темные волосы были очень жидкими. Обычно он говорил мягко, напряженно и мог быть очень забавным, когда хотел. В течение полудюжины лет, начиная с моего первого года в средней школе, его мрачная лирическая проза, то в письмах, то в коротких рассказах или личных эссе, часто распространявшаяся во все более и более потрепанных рукописях среди благоговеющих студентов, была образцом искусства - по крайней мере, в том, что касалось меня.


Кэри тоже рисовал.


В младшем или выпускном классе он написал серию из примерно семи рисунков, которые назвал "Падение башен". Это были многочисленные портретные этюды, от трех до пяти голов на листе: множество детей и стариков, мужчин и женщин, мальчиков и девочек, некоторые явно принадлежали к среднему классу, некоторые явно из рабочего класса, отреагировавшие на катастрофический инцидент вне кадра и никогда не показанные — этот с любопытством, тот с выражением недоверия, другой с возбужденным взглядом, но большинство с ошеломленным восхищением, едва отличимым от безразличия. Впервые он показал их мне на углу улицы Бронкс одним ветреным ноябрьским днем. На мой взгляд, в них была вся мощь и целеустремленность Кэти Кольвиц (художницы, которой мы все восхищались) в сочетании с деликатностью Вирджила Финли (о котором знали только те из нас, кто знаком с журналами научной фантастики). И, как и все остальное, что Кэри написал, нарисовал или даже сказал, для меня они были искусством!


Сегодня я подозреваю, что с точки зрения фигуративных рисунков они были довольно хороши. Но я был ошеломлен ими — по крайней мере, тем, что я принял за концепцию, стоящую за ними.


Но мы снова говорим о пятидесятых годах, десятилетии, в котором наши родители, реагируя на трудности Великой депрессии и дезориентацию военных лет — вторую мировую войну с ужасами Освенцима и Хиросимы, затем Корейскую войну - наряду с ударом периода Маккартизма по левым и либеральным взглядам, сделали “безопасность” лозунгом нашей страны. люди, которые жили в Гринвич-Виллидж, или люди, подобные Кэри, которые проводили время там, сидя в кафе, разговаривая или читая, люди, которые были членами YPSL (Молодежной народной социалистической лиги) или YSA (Союза молодых социалистов), как и почти все мои друзья-подростки, люди, которые рано ушли из дома, чтобы жить самостоятельно (и во время одной из моих подростковых попыток сбежать, я спал на полу в "Кэри", кишащем тараканами Восточная Четырнадцатая улица меблировала комнату на неделю и ходила с ним на встречи и вечеринки в офис на Сент-Маркс-Плейс Воинственные , газета коммунистической партии Нью—Йорка, где я сворачивал рекламные проспекты и набивал конверты для почтовых отправлений, и где сочувствующие пожилые работники-волонтеры покупали мне изрядное количество еды, и где я ходил на лекции Герберта Аптекера в школе Джефферсона (здание более темное и обветшалое, чем старое здание Science), люди, которые играли в го и шахматы в кофейне Лиз над газовым фонарем на Макдугал-стрит, ожидая возможности выиграть пакетик травки у чернокожего дилера по имени Ронни Мау-Мау: такие люди все еще были “богемой".” И даже у тех странных людей, которые на самом деле были “битниками”, еще не было длинных волос.


Через несколько недель после нашей свадьбы в Детройте в конце августа 61-го Кэри зашел в нашу квартиру на Пятой Восточной улице в своих черных джинсах и черном свитере. Что случилось с падением башен, спросила я. Сам я был убежден, что со временем они окажутся на какой-нибудь музейной стене между портретами Модильяни и небольшими этюдами обнаженной натуры Жерико.


Кэри объяснил, что в одной из своих периодических попыток выбросить из его головы всю эту “художественную” чушь и убедиться, что он сделал что-то с некоторой “безопасностью”, его мать уничтожила столько его рукописей, сколько смогла найти, а также столько его записных книжек, писем и рисунков, сколько ей удалось втиснуть в мусоросжигательную печь. Падение башен превратилось в дым в подвальной печи где-то в Бронксе.


Если бы я посетил Музей современного искусства и обнаружил, что Герника Пикассо или Прятки Челичева были уничтожены, я не мог бы быть более опустошен.


Должен был быть способ каким-то образом подчеркнуть тот факт, что рисунки существовали, восхищали, внушали благоговейный трепет. И пока я размышлял о том, как, бродя с Мэрилин по теням от кабелей, отбрасываемых на дощатую дорожку, оглядываясь назад на Манхэттен, глядя вперед на Бруклин, я решил, что так, должно быть, называется моя трилогия в целом.


17.361. Когда я прогуливался в начале лета с Мэрилин между берегами двух островов, стараясь не смотреть вниз на зеленый блеск между деревянными перекладинами мостков, в ста тридцати трех футах ниже (я безнадежный акрофоб), небо за сторожевой башней Свидетелей Иеговы стало желтым, затем голубым. Мы остановились, чтобы, как обычно, порассуждать о том, могло ли какое-нибудь из видимых нами окон быть тем самым, через которое Харт Крейн и его любовник, безымянный корабельный печатник, зимой смотрели на мостик, прислушиваясь к “... долгим, усталым звукам — изолированным от тумана шумам: / Гонги в белых стихарях, окутанные завесами вопли, / далекое бренчание туманных рожков ... сигналы, рассеянные пеленой. // А потом мимо причалов проедет грузовик, / Когда на какой-нибудь палубе начнут пульсировать двигатели лебедок; / Или вой и глухой стук пьяного грузчика внизу / эхом разнесутся по переулку вверх. ... ”


17.37. Но не все, что я почувствовал во время прогулки по мосту, было таким восхитительным. Среди прочего, чего я хотел в тот июньский вечер — просто, без обиняков и с абсолютной завистью — написать в двадцать лет роман, который был бы более амбициозным и лучше проработанным, чем "Другие голоса, другие комнаты" Трумена Капоте, который я читал несколькими годами ранее и знал, что он написал в том же возрасте. Я хотел написать роман получше, чем "Сердце одинокого охотника", который Карсон Маккаллерс закончил в двадцать три.


Пятьсот долларов, которые я получил после подписания контракта на мой первый роман в жанре НФ (с обещанием еще пятисот при публикации, до которой оставалось целых три безнадежных и неисчислимых месяца), наряду с не менее реальным предупреждением об отказе от моего второго, убедили меня, что художественная литература — и, да, научная фантастика — это серьезный бизнес.


К тому времени, как мы спустились по металлическим ступенькам второй опоры моста, мы прошли путь от Толстого до Бальзака: роман, современный или классический, всегда казался наиболее оживленным, когда персонаж учился занимать социальное положение, более высокое или более низкое по сравнению с тем, к которому он (или она) привык. Тогда мы решили извлечь урок: убедиться, что сюжет вытеснил различных персонажей из социальных слоев, в которых они начинали. Сработало ли это и для научно-фантастического романа? Это, безусловно, послужило основой для всей энергии в романе Альфреда БестераРазрушенный человек и, тем более, Звезды - мое предназначение. Если это сработало у Бальзака и Бестера, то это может сработать и у меня.


17.4. Давайте на мгновение остановимся на изображении двух молодых писателей у второй опоры моста, неторопливо направляющихся в Бруклин, для другой маргинальной истории, значимость которой определяется контрастом со всеми этими позитивными моментами.


Оставьте их, подвешенных, рука об руку, над озаренными светом водами, и немного вернитесь назад во времени.


Пока мы сохраняем разделение между тем, что мы рассказали, и тем, что грядет (или было, или сейчас проходит рядом), мы можем вернуться.


Для ряда историков 1956 год, когда Мэрилин и я поступили в среднюю школу, знаменует переход от “индустриального периода” Америки к “постиндустриальному периоду”: это был год, когда количество белых воротничков в стране наконец превысило численность рабочих, вместе взятых, и сельскохозяйственных рабочих. Как точка перехода, это несколько условно. Какие бы последствия ни можно было приписать этой смене места работы, они уже давно произошли в крупных городах страны, где эта смена происходила десятилетиями: три года назад, в В 1953 году стоимость проезда в городском метро, которая задолго до Первой мировой войны оставалась на уровне пятицентовика, удвоилась — к возмущению, ужасу и недоумению всего многонационального городского населения. И цена на молоко, которая в течение многих лет была более или менее стабильной, между 21 и 24 центами за кварту, недавно поднялась на четверть, до 27 центов, и, за очень короткое время, до 35 центов за кварту, познакомив нас с постоянной и неумолимой инфляцией, которая с тех пор стала национальным состоянием — состоянием, сильно отличающимся по ощущению, причине и форме от нерегулярных скачков цен, с которыми США жили со времен Депрессии.


Четыре года спустя, в конце лета 1960 года, всего через несколько лет после этого постиндустриального этапа (всего за несколько недель до или после того, как я вернулся из "Бредлоафа", чтобы угостить свою мать и умирающего отца летними литературными анекдотами), Аллан Капроу впервые представил новую работу, Восемнадцать событий в шести частях. Это повторялось несколько вечеров в квартире-студии на Второй авеню. Это был первый раз, когда слово “хэппенинг” было использовано в таком контексте исполнения; и, хотя конкретная работа так и не достигла ошеломляющей популярности, в течение следующих десяти лет, благодаря более поздним работам Капроу “хэппенинг” и использованию этого слова многими другими исполнителями, термин вошел в общеамериканский лексикон (не без прогрессирующей банализации, которая достигла своего пика в семидесятых, когда Дайана Росс записала миллионный хит поп-музыки “The Happening”). в этот момент понятие искусства было полностью заменено понятием желания). Уже много раз произведение Капроу (сегодня мы бы назвали его “искусство перформанса”) цитировалось историками искусства как (столь же произвольный) переход между модерном и постмодерном в развитии культуры. Но я не думаю, что я еще читал рассказ о нем из первых рук от кого-либо из его первоначальной аудитории. Я записываю здесь, по своим собственным причинам, то, что помню, спустя двадцать пять лет после того первого представления:


Прогуливаясь где-то по Восьмой улице, на боку армейского зеленого почтового ящика для сбора почты я заметил черно-белый мимеографированный плакат, заклеенный клейкой лентой, объявляющий: “Восемнадцать событий в шести частях, автор Аллан Капроу”, с указанием дат выходных (“Пятница, суббота и воскресенье”), времени (“19:30 вечера”), цены (“Пожертвования, $ 3,00”) и места.


Такие плакаты были довольно распространены в Виллидж, рекламируя недавно открывающиеся галереи на Девятой и десятой улицах или рассказывая о чтении стихов в том или ином кафе на периферии туристического района. (Другой такой плакат навел меня на мысль о группе под названием "Камерный театр", которой руководит энергичная и дальновидная женщина по имени Риса, и это занятие занимало меня большую часть лета. Другой познакомил меня с Нью-Йоркской репертуарной компанией, которая арендовала театр Сент-Маркс на летний сезон, и где я выступал в течение нескольких месяцы на месте того, что сейчас является магазином винтажной одежды, между отелем "Валенсия" и закрытым корпусом ванн Святого Марка.) В данном случае меня заинтриговало слово “хэппенинг”. Идея была распространена — и она так пропитала "Таймс", что даже способный восемнадцатилетний парень мог откликнуться на ее модернистский замысел, если не на вагнеровские слитки, стоящие за ним, — что искусство должно каким-то образом подняться с печатной страницы, должно сойти со стены галереи. Люминаторы и терменвоксы были передним краем визуального и слухового искусства — тогда еще не было световых шоу и синтезаторов. И слово “хэппенинг” — с его отсутствием фанфар на плакате — говорило как раз о таком моменте, когда искусство может выйти из своих нынешних рамок в более масштабную и театральную концепцию и контекст.


Я записал даты, время и место в свой блокнот.


И я потратил много времени, размышляя о том, какими восемнадцать событий в шести частях могли бы быть на самом деле, — однако совершенно уверен, что нашел бы их захватывающими, какими бы они ни были.


В выходные, когда произошли восемнадцать событий, мой двоюродный брат Бойд, на пять лет старше меня, окончил медицинскую школу. Почему он не поехал со мной?


Бойд был поклонником Тома Джонса Филдинга и талантливым художником-фигуративистом, а также студентом-медиком. Я думаю, он был заинтригован — если не художественными перспективами, то самим понятием “Деревня” с его романтическим блеском. Кроме того, ему было немного любопытно, чем может заниматься его младший кузен, который уже завоевал в семье репутацию интеллектуала-эксцентрика. И вот мы сели в метро (с маленькими новыми медными жетонами, ярче чистых пенни, чуть меньше десятицентовиков) и поехали в Виллидж, чтобы побродить по городу мимо Cooper Union, успев к выступлению.


Под звонком в узком белом вестибюле многоквартирного дома к стене был приклеен тот же плакат, который я видела на почтовом ящике.


Когда мы вошли наверх, большую часть пространства занимали временно возведенные полиэтиленовые стены на неокрашенных деревянных рамах. Эти стены разделяли зону представления на то, что я предположил на таком расстоянии, было шестью квадратными помещениями, каждое примерно восемь на восемь футов, в каждое из которых можно было попасть через пространство шириной с дверь снаружи, но отделенные друг от друга, и сквозь полупрозрачные колеблющиеся стены вы могли разглядеть только призрак того, что происходило в комнатах рядом или напротив вашей.


Возможно, из-за того, что мы с Бойдом пришли рано, никто, казалось, не был настроен принимать наши вклады.


Две или три молодые женщины прогуливались в черных трико, очевидно, участвуя в процессе — одна из них была пухленькой. Там был по крайней мере один ассистент-мужчина в джинсах и футболке, с широкими плечами, скулами и глубоко посаженными глазами, который имел какое-то отношение к маленькому, резкому верхнему освещению. Долговязый мужчина лет тридцати с небольшим, в брюках цвета хаки и рубашке с короткими рукавами, с короткой стрижкой, которая, тем не менее, торчала спереди — прототип пятидесятых для множества современных более консервативных панк-причесок, — по-видимому, был Капроу. Остальная аудитория (где-то между двадцатью и тридцатью пятью из нас) заходила в течение следующих получаса. Кто-то в конце концов взял наши деньги, выглядя довольно удивленным тем, что мы действительно платили.


Очевидно, что большая часть аудитории была приглашена.


В каждой из комнат с полиэтиленовыми стенами стояло около полудюжины складных стульев из светлого дерева. Стало ясно, что нас распределят между шестью временными комнатами — я не помню, была ли какая-то лотерея, чтобы разделить нас. Но в какой-то момент я предложил Бойду: “Почему бы тебе не посидеть в другой комнате, чтобы мы могли увидеть как можно больше, а потом сравнить заметки?”


“Все в порядке”, - прошептал мне Бойд. “Я останусь здесь, с тобой”.


В нашей конкретной комнате было шесть человек?


Было ли там шесть комнат?


Единственное по-настоящему четкое воспоминание, которое у меня осталось о самом представлении, заключалось в том, что я не был уверен, когда именно оно началось. Пришел один из ассистентов и заставил маленькую механическую заводную игрушку болтать и щелкать по полу, которая работала быстрее, чем ожидалось, и поэтому ее пришлось заводить и запускать снова, несколько раз, в течение примерно двадцати минут работы. Я также помню миску с водой, стоящую на полу, и моток бечевки на маленьком столике — но они, возможно, были в других комнатах, кроме нашей, входы в которые мы с Бойдом заглядывали, пока обходили, жду начала пьесы. Во время краткого представления, пока мы сидели в нашей комнате, время от времени из одной из других комнат мы могли слышать звук одиночного барабана или бубна — или, в какой-то момент, смех одной из изолированных групп, когда что-то в другой комнате шло (предположительно) не совсем по плану. А чуть выше уровня пола, через сероватый пластик справа от нас, пробивался колеблющийся маслянистый свет от свечи, которая была установлена в качестве или как часть хэппенинга в соседнем помещении.


Царила общая тишина, общее внимание: мы были очень сосредоточены на том, что происходило в нашей собственной изолированной “части”; и было много ощутимого и беспокойного любопытства по поводу того, что происходило в других пространствах, отгороженных полупрозрачными простынями, сквозь которые проникало лишь немного звука, немного света или тени, чтобы говорить о невидимой целостности произведения.


В какой-то момент другая помощница бесшумно принесла в нашу комнату еще одну детскую игрушку — на этот раз синюю жестяную шумовку с двумя маленькими шариками, которые, когда их крутят взад-вперед, издают детский гул; но, сделав два шага, она поняла, что выбрала не то место, и нырнула.


Через некоторое время вошла молодая женщина в трико с широкой улыбкой и сказала: “Вот и все”. На мгновение мы засомневались, было ли это частью работы или сигналом о том, что она закончена. Но затем Капроу подошел к двери и сказал: “Хорошо, теперь все кончено”, и мы с Бойдом встали и вышли из нашей кабинки с пластиковыми стенами.


“Вы это поняли?” Тихо спросил Бойд, пока мы ждали своей очереди в толпе у дверей, чтобы спуститься вниз. “Я имею в виду, не могли бы вы объяснить мне, о чем это должно было быть?”


“Я не думаю, что это о чем-то в том смысле, о котором вы спрашиваете”, - сказал я своим лучшим тоном эстетической нейтральности. “Вы просто должны это испытать”.


Рядом с нами стояла женщина, одетая в какой-то просторный кафтан с зеленым принтом.


“Это было своего рода весело”, - сказал я ей, чтобы избавиться от того, что я принял за смущение — или превосходство, — вызвавшее вопрос моей кузины.


“О, ” сказала она, “ ты так думал? Как ты сюда попал?”


“Я видел рекламу этого на плакате, приклеенном сбоку от почтового ящика. Это звучало интересно. Так что мы просто зашли”.


“Ты сделал это?” спросила она немного недоверчиво. Я уже отметил, что Бойд и я, вероятно, были единственными чернокожими людьми в аудитории. Сегодня я также подозреваю, что мы были двумя из очень немногих присутствовавших в тот вечер, которых остальные не знали, по крайней мере, в лицо. “Тебе понравилось?” И она улыбнулась. “Как необычно”.


Это было, помните, в 1960 году.


Затем мы спускались по лестнице.


Бойд продолжал расспрашивать меня о “значении” того, что мы только что видели, всю дорогу до центра города. А я продолжала сопротивляться объяснениям. Но его, очевидно, все это забавляло. И, очевидно, это что-то значило, хотя я была готова прояснить это для себя только после того, как несколько удивленное внимание Бойда было отвлечено от меня, и он мог рассказать остальным членам семьи о странном художественном собрании, на которое я привела его в Виллидж.


Выясняя это для себя, я начал с пересмотра своих ожиданий от названия: Восемнадцать событий в шести частях.


Я предполагал, что произведение, независимо от его содержания, будет богатым, дионисийским и красочным; я думал, что сами события будут гораздо более сложными, плотными и, вероятно, словесно ограниченными: кто-то может прийти и надеть или снять костюм; кто-то может прийти и разрушить детскую коляску. Кто-то другой может прийти, пуская пузыри под цветными огнями. Я также думал, что восемнадцать событий, несмотря на их разделенность, будут накладываться друг на друга, будут врезаться в мое восприятие одно за другим, что они сформируют богатый, взаимосвязанный гобелен событий и ассоциации. Короче говоря, хотя я и не предполагал, что они будут иметь тот особый, поддающийся обобщению смысл, о котором просил Бойд, я, тем не менее, думал, что они будут богаты смыслами и смысловыми фрагментами, полны резонансов и накладывающихся ассоциаций, что в них будет полно готовых предложений, игривых, сентиментальных и обнадеживающих - как в супер стихотворении Э.Э. каммингса; более того, я предположил из названия, что они будут очень похожи на то, что многие “хэппенинги”, как другие художники использовали этот термин , фактически должны были появиться в ближайшие десятилетия (начиная с банализации, которая привела к появлению хита Дайаны Росс).


Работа, с которой я столкнулся, была, однако, скромной, трудной, минимальной, состоящей в основном из отсутствия, изоляции, даже отвлечения внимания. Несмотря на все огромные рамки из дерева и полиэтилена, саму работу было даже трудно определить по ее началу, содержанию, стилю или концу. (Кроме “болтающей игрушки”, мы с Бойдом были очень неуверенны, какие из "наших" событий происходили на самом деле, а какие просто способствовали им.) Однако часом позже, дома, я уже размышлял про себя, что небольшая арифметика, возможно, разуверила меня в некоторых моих ожиданиях содержательной насыщенности: восемнадцать событий в шести частях обычно предполагают около трех событий в каждой части, что, в свою очередь, предполагает аполлоническую сосредоточенность, разреженность и анализ, а не дионисийскую полноту.


Но что именно произошло с нами тремя? Или в нашей комнате произошло только одно событие, в то время как в одной из других произошло четыре или пять? Или, возможно, название просто солгало о работе: случайно или преднамеренно, в камерах могло быть несколько или много событий, более (или менее) восемнадцати. В наших изолированных группах не было способа узнать наверняка.


Действительно ли там было шесть камер?


Я, конечно, ожидал, что “шесть частей” будут хронологически последовательными, как действия в пьесе или части в романе, а не пространственно развернутыми, отдельными и одновременными, как комнаты в отеле или галереи в музее. Я ожидал увидеть объединенную театральную аудиторию, а не какое-то ограниченное во времени театральное целое. Но именно в этом подрыве ожиданий относительно “правильного” эстетического использования времени, пространства, присутствия, отсутствия, целостности и фрагментации, а также общей локализации “того, что происходит”, работа Капроу приобрела значение: его события — щелкающие игрушки, горящие свечи, стук барабанов или что угодно — были организованы в этой первоначальной работе очень похоже на исторические события.


Не было двух групп, которые видели бы одно и то же. Ни одна группа даже не была уверена, что видели другие группы. Ни у кого из зрителей — ни, возможно, у художника или кого—либо из его помощников - не может быть ничего, кроме намека (в лучшем случае теории) на связь текстурированного и специфичного фрагмента опыта с каким-либо тотальным целым. Аудитория также не могла быть уверена, что какое-либо авторитетное утверждение об этом, от названия художника до объявления о завершении работы, было правдой.


Начиная с отдельных камер, единство аудитории было разрушено так же сильно, как и любой другой аспект работы.


И, конечно, в течение следующих нескольких дней передо мной все еще оставался вопрос: как в нашем обостренном состоянии внимания мы могли различить, что представляет собой отдельное событие? Что составляло особенность, позволившую перечислить восемнадцать? Было ли представление нашей заводной игрушки одним из событий? Или происходило то, что заканчивалось, продолжалось секунду, а заканчивалось еще на треть? И как мы должны были отличать облегчение от содержания — то есть, как мы должны были отличать “информацию” от “шума”? Конечно, шум мог фигурировать в интерпретации смысла конкретного представления. (Ранее той весной я до изнеможения прокручивал запись балета Джорджа Антей "М éканик".) Но это предполагает, что шум может быть идентифицирован как таковой.


И все же, было ли кратковременное появление этой ошибочной ассистентки с ее беззвучным шумоподавителем одним из восемнадцати событий или нет?


Впечатляющий трехмерный кадр, который содержал не только произведение, но и аудиторию, и который разделял произведение и аудиторию, а также содержал их, действительно разрушил пространство внимания и, следовательно, поставил под сомнение столько или больше таких различий, с которыми я был готов иметь дело. И в произведении, название, организация и происшествия которого, казалось, ставили под сомнение именно такие различия, как можно было подогнать их внезапную проблематизацию к интерпретации?


Было бы неискренне сказать, что заинтересованный восемнадцатилетний парень, только что вернувшийся с конференции писателей Breadloaf тем летом или только собирающийся отправиться на нее, проделал весь этот анализ в часы и дни после статьи Капроу. Через что именно я тогда прошел, я не могу сказать с такого расстояния. “Тема”, “проблематизация” и “интерпретация” тогда не были частью моего критического словаря; но “человек”, “вопрос” и “значение” были. И они были адекватны большей части этого. Конечно, у меня не было особых трудностей с восприятием этого как искусства или с верой в то, что в соответствии с тем, что я только что набросал, произведение поддается расшифровке. Я также не увлекся поиском необычности повествования — на любом уровне аллегории, — чего, как я подозреваю, хотел Бойд.


И все же, признаюсь сейчас (в чем я не хотел признаваться Бойду в то время), я был разочарован в нем: Бойд хотел, чтобы его повествование имело особый смысл. И я все еще хотел, чтобы мой материал был наполнен смыслом. Но я также могу сказать, на таком расстоянии, что я разочаровался в той поздней романтической чувствительности, которую мы называем модернизмом, представленной в условиях постмодерна. И работа, которую я видел, была гораздо более интересной, напряженной и эстетически энергичной, чем буйство звука, цвета и света, сосредоточенное вокруг актерских сюжетов, контролирующих бесконечный изобилие фрагментарных смыслов, которых я с нетерпением ждал. Кроме того, это было гораздо важнее: я не думаю, что работа Капроу могла быть улучшена как репрезентация и анализ ситуации с предметом в истории. И в этом смысле Восемнадцать событий в шести частях были настолько характерным произведением, насколько можно было выбрать, чтобы пережить столкновение, с которого начинается наше чтение чрезвычайно произвольного постмодерна.


Важнее то, что это представление об истории почти отсутствует в "Падении башен" — в фантастической трилогии, которую я задумал на мосту два года спустя, — хотя я столкнулся с этим понятием в его наиболее ярком художественном воплощении и даже немного понял его. Если это проявляется в определенных образах книг (многокамерный компьютер, макросоциальная структура, фрагментарный социальный портрет), это случайно, поверхностно — не психологически, не эстетически, но … историческая.


17.5. И два писателя, поэт и автор научно-фантастических романов, спустились по ступеням на деревянную дорожку, продолжая свой путь по бетонному пандусу в Бруклин.


Сегодня, наблюдая за ними, единственное, что я могу оглянуться на полное сочувствие к вечеру (и даже сочувствия, что заставляет меня улыбаться) это серьезность, с которой мы перескочили от “залива”, чтобы "война и мир" , чтобы Звездный десант , чтобы Гроздья гнева в космическое изнасилование В Пèре Goriot на звезды моего назначения на Nightwood , чтобы ... ну, чтобы все имел меня поразило, как эффективные, все, что казалось полезным.


Проверенная поэзия имеет свою традицию dompna soisebuda, или “одолженной леди” — идеальной женщины с глазами Джудит, цветом лица Сьюзен, голосом Линды, грудью Роксаны. … Какими бы ни были амбиции, “Падение башен” было самым "заимствованным" из произведений научной фантастики. Возможно, все, что можно сказать в ее пользу, это то, что, учитывая возраст и опыт автора, это не могло быть чем-то другим.


Ни о чем таком не думая, но захваченные этим, как слепые мотыльки его мерцанием и жаром, мы продолжили путь сквозь июньскую жару в Бруклин-Хайтс, чтобы присоединиться к Дику и Элис за ужином, где они теперь жили в маленьком особняке из коричневого камня.


По-моему, я не говорил: Дик был драматургом. Некоторое время спустя Элис должна была стать психотерапевтом.


Разговор в тот вечер был в основном о пьесе, которую Дик писал, Тиран, чрезвычайно концентрированном и замысловато проработанном произведении о революции в воображаемой стране Центральной Америки. В основном мы спорили о том, как представить его одинокую женскую героиню, хотя время от времени разговор переходил на Стендаля, Флобера, Паунда, Элиота, Одена или провансальскую поэзию. …


На следующий день, вернувшись на Пятую Восточную улицу, я сел за пишущую машинку, провел листом бумаги по узкому черному валику и напечатал:


THE


ОСЕНЬ


ИЗ


THE


БАШНИ


Затем я свернул лист бумаги, передвинул его влево и напечатал:


трилогия романов:


1) Из мертвого города


2) Башни Торона


3) Город тысячи солнц


Я свернул бумагу поглубже и передвинул ее вправо:


Автор:


Сэмюэл Р. Делани


Пятая восточная улица, 629


Нью-Йорк 9, Нью-Йорк


(Да, это было до появления почтовых индексов.) Я вынул страницу из пишущей машинки, сунул ее в свой блокнот, где уже начал делать заметки об организации первой главы первой книги и последней главы третьей книги, и продолжил то, что начал от руки в главе 1.


18


18. Понятно, что Хильда хотела, чтобы ее дочь вернулась в школу и получила степень. Она поощряла все, что намекало на это: и это включало занятия в Лиге студентов-искусствоведов. В колледже Мехико-Сити была школа изящных искусств.


Мэрилин подумывала о том, чтобы уехать в Мексику изучать искусство, куда несколько лет назад уехала подруга. В какой-то момент Хильда предложила выделить деньги на поездку.


Когда Мэрилин было шестнадцать, она поехала со своей матерью в Мехико примерно на неделю. Время было приятным, и Мэрилин вернулась из той первой поездки, чтобы посетить мое представление в нью-Йоркском репертуарном театре на Сент-Маркс-Плейс, а потом, в каком-то кафе, показала мне среди стихотворений, которые она написала в той ранней поездке, лукавый монолог под названием “Джереми Бентам в Гуанахуато”, куда, вдохновленные знаменитым рассказом Рэя Брэдбери, они с матерью отправились в гости. В сочетании с анекдотом о послепохоронных инструкциях английского прагматика, это породило memento mori.


Но это было гораздо более длительное путешествие: шесть недель занятий искусством, две недели путешествия, пособие на проживание, новые люди в другой стране. Несомненно, Мэрилин решила бы бросить это убожество Нижнего Ист-Сайда и заняться чем-нибудь ... разумным.


Это была такая же голая и неуклюжая попытка, как и любая попытка ее матери оттащить Мэрилин от меня. Хильда не скрывала своих намерений; и немедленной реакцией Мэрилин, когда она рассказала мне об этом после встречи со своей матерью, были гнев и понятное негодование. Но в нашей собственной ситуации изо дня в день развивались все напряжения, столь похожие во всех отношениях, которые не работают — открытые, как у нас, или закрытые, — и которые поддаются описанию только тогда, когда из них можно извлечь общие закономерности.


Однажды вечером, когда мы лежали в постели, я сказал: “Я не знаю, хочет ли кто-то из нас, чтобы эти отношения продолжались. Но я точно знаю одно: если мы не проведем какое-то время порознь, это продлится не больше пары месяцев ”.


“Почему ты всегда угрожаешь мне уходом?”


“Я тебе ничем не угрожаю”, - сказал я. “Но ты знаешь, через что мы прошли. Как тебе это кажется?”


Пару дней спустя Мэрилин сказала Хильде, что проведет лето в Мексике.


Не думаю, что я когда-либо угрожал Мэрилин уходом, на самом деле. Очень рано я решил, что говорить об этом, когда я не был уверен, что собираюсь это сделать, было бы просто мучительно. Но большую часть нашего первого года я ежедневно жила с мыслью: может быть, я смогу выдержать это еще три дня — тогда с этим нужно покончить! Может быть, я смогу пережить это еще две недели. Конечно, тогда мне придется сказать ей, что я выхожу из этого — это не ее вина или моя, просто мы оба такие. Ну, может быть, до конца недели. …


Невысказанные, такие мысли, должно быть, сделали атмосферу гораздо более угрожающей, чем это было бы, если бы они были высказаны, обсуждены, разрешены.


18.1. “Ты не очень рад, что уезжаешь”, - сказал пухлый Терри с верхнего этажа. “Я могу сказать”.


“Конечно, она счастлива!” Заявил Билли. “Кто бы не был рад провести лето в Мехико? Я бы точно был счастлив!”


“Она несчастлива”, - сказал Терри. “Посмотри на нее — о ...!”


Потому что Мэрилин, сидя в своем кресле, начала плакать.


“Билли, ты всегда должен говорить что-то подобное! Видишь, что ты взял и наделал?” Терри в домашнем платье откинула назад свои черные волосы, ставшие влажными от первой летней жары. “Он делает это со мной постоянно!”


“Мне жаль”, - сказала Мэрилин. “Правда”. Чего она не могла сказать, так это того, что понятия не имела, вернется ли она через восемь недель вообще к каким-либо отношениям. Она постучала костяшками пальцев по одному глазу.


Терри рассмеялся.


“Ты уезжаешь из Чипа; ты уезжаешь из Нью-Йорка. Я уверен, что ты просто до смерти обо всем беспокоишься. Если бы я уходила от него, ” Терри ткнула большим пальцем в сторону своего старшего, смуглокожего мужа, - я бы до смерти боялась, что он попадет в какую-нибудь ужасную беду! Что ж, я скажу тебе — тебе не нужно беспокоиться о Чипе. Он может подняться и поесть с нами.” Терри повернулся ко мне. “Ты даешь мне десять долларов в неделю — если это не покажется тебе слишком большим — и я просто включу тебя в покупки. Ты можешь прийти и поужинать с нами, пока Мэрилин нет”. Терри кивнул Мэрилин. “Таким образом, я смогу присматривать за ним, ради тебя”.


“О, Господи, Терри, - сказал я, - я умею готовить!”


“Я знаю”, - сказал Терри. “Но мне нужно готовить, так что я мог бы также включить тебя в это. Кроме того, мы можем поговорить о научной фантастике. Билли никогда ее не читает. И если ты чувствуешь себя виноватым, ты всегда можешь время от времени посидеть с нами ”.


Итак, за десять долларов в неделю Терри приготовил для меня местечко за ужином; и в половине седьмого я поднимался на верхний этаж, стучал в дверь квартиры наискосок через холл от нашей, расположенной на втором этаже, и заходил в маленькую, заполненную людьми кухню, где в стиральной машине стиралась одежда, или маленький Билли, дьявольски красивый ребенок с идеальным средним цветом лица между лицом его матери-итальянки и чернокожего отца, чуть больше одного, ползал под ногами.


“Кроме того, я подумал”, - сказала Терри, наш первый совместный ужин, маленький Билли на высоком стульчике рядом с ней, в то время как Большой Билл открыл еще одну бутылку пива, на этот раз для меня (белье превратилось в подобие бело-голубого лабиринта под веревками на потолке), “ты работал над своей книгой. Должно быть, было бы проще, если бы тебе не приходилось беспокоиться о приготовлении еды — даже если ты готовишь как Сам Бог! Я хочу это прочитать. Я подумал, что так ты сможешь закончить быстрее ”. Затем Терри вздохнул и сказал: “Я надеюсь, Мэрилин напишет много-много стихов в Мексике. Она такая хорошая. Может быть, она так и сделает, как только уйдет от тебя! При том, как ты все время работаешь, я бы сам ничего не смог сделать рядом с тобой!” Терри прочитал стихи Мэрилин — и получил отказ от ее комплиментов. Но, хотя это никоим образом не помешало ее дружбе (это была последняя неделя июня; Мэрилин уехала в тот день), она была достаточно чувствительна, чтобы понять, что лучше не упоминать о писательстве в присутствии Мэрилин — или моем Мэрилин.


К настоящему времени тема была слишком деликатной.


19


19. За несколько месяцев до этого художник по имени Саймон рассказал мне о грузовиках, припаркованных под шоссе у доков в конце Кристофер-стрит у реки, как о месте, куда можно пойти ночью для мгновенного секса. (Яркие и точные полотна Саймона казались мне более яркими, чем любое искусство со времен Кэри. Однажды какой-то бизнесмен нанял его соседку снизу, другую художницу по имени Ширли, скопировать несколько работ Вермеера. Часто я, а иногда и Мэрилин, сидели в крошечной квартирке Саймона на четвертом этаже, с замысловатыми железными перилами, висящими вертикально вместо ворот в окнах, с плавником и латунью колокольчики на подоконниках, пока Саймон работал за мольбертом, а за столом с открытым артбуком рядом с ней Ширли работала над своими копиями - и время от времени Саймон указывал ей на решение какой-нибудь технической проблемы, например, как Вермеер использовал текстуру холста, чтобы изобразить плетение за куском осыпавшейся штукатурки, или как линия между двумя слегка отличающимися серыми оттенками создавала пространство между ними для хранения света.) То, что Саймон тоже гей, стало для меня неприятным сюрпризом после того, как я знала его почти месяц.


Однажды я пошел в доки, простоял на другой стороне улицы под уличным фонарем, наблюдая за грузовиками почти двадцать минут — и ничего не увидел из массовых оргий, описанных Саймоном. Время от времени одинокий мужчина в джинсах переходил дорогу и исчезал среди припаркованных машин — какой-нибудь водитель проверял свой фургон?


Но это было все.


“Нет, ” сказал мне Саймон на следующий день днем, “ тебе придется перейти дорогу и обойти их. И ты все равно, вероятно, мало что увидишь”.


“Разве это не страшно?” Спросил я.


“У тебя получилось”, - сказал Саймон.


Несколько ночей спустя я вернулся. И перешел на другую сторону. И обнаружил, что примерно с девяти вечера от тридцати пяти до ста пятидесяти (по выходным) мужчин проскальзывали между трейлерами, входили и выходили из них, некоторые, чтобы посмотреть, но большинство, чтобы поучаствовать в бесчисленных молчаливых сексуальных актах, пока утро не начало стирать ночь с Гудзона, затмевать звезды, окрашивать маслянистую воду в голубой цвет.


Я оставался там, возможно, шесть часов, занимался сексом семь или восемь раз и ушел, наконец, измотанный.


19.1. Теперь, когда Мэрилин ушла, план состоял в том, чтобы закончить "Из мертвого города" в течение восьми недель. Я надеялся поработать над книгой днем, поужинать с Билли и Терри вечером и, возможно, немного погодя прогуляться до доков Вест—Сайда - но всего через несколько дней я обнаружил, что меня все больше тянет к путешествию, Орест! Время от времени я пытался вернуться к трилогии. Но я редко писал о ней больше одной-двух страниц. Однажды я даже наметил альтернативную фантастическую новеллу, "Баллада о Бета-2". Я интенсивно работал над ней в течение четырех дней; но на три четверти я увяз в отрывочном рассказе. На следующий день я снова был в путешествии, Орест! Однако походы к причалу превратились почти в ночные экскурсии. Все чаще и чаще я пропускал ужин с Терри и Биллом. Потому что в то лето, когда Мэрилин была в отъезде, происходило гораздо больше, чем просто писательство.


19.2. В один из первых июньских вечеров, когда я отправилась куда-нибудь, на обратном пути я встретила парня лет двадцати четырех—пяти. Его звали Эл, и теплым вечером он надел неуместную кепку с часами. Разговаривая в каком-то подъезде на Гринвич-авеню, он казался милым, хотя и несколько озабоченным. Я взяла его с собой на Пятую улицу. Секс был очень хорош. По его словам, он работал у продавца овощей на углу Гринвич и Шестой. Секс с мужчинами был для него довольно новым — у него была девушка, и он не совсем знал, что делать, поскольку его собственные пристрастия все больше и больше подталкивали его к гомосексуализму. Я рассказала ему немного о своей собственной ситуации. Он сказал, что ему нравится разговаривать со мной. Нам следует снова встретиться. Я была довольна. То, что он был, да, еще один любитель погрызть ногти, не повредило.


Возможно, подумал я, мы могли бы даже начать регулярное мероприятие, которое выдержало бы продолжительность поездки Мэрилин.


Однако два дня спустя, когда я подошел к овощному киоску и спросил, работает ли там Эл — тот, что носил кепку, — мне сказали, да, он там был. Но он всего на несколько дней занял чье-то место. Он жил в Бруклине, и никто из итальянских мужчин из Виллидж, работающих там сейчас, не был уверен, где именно.


19.21. Всего через год я снова увидел его за работой в киоске; затем, еще раз, он ушел.


19.3. Через ночь или две после встречи с Элом, когда я возвращался домой из доков через парк Томпкинс-сквер в час или два ночи, я увидел парня в нехарактерном (для этого района) костюме и галстуке, стоящего возле общественного туалета, — приятного на вид тридцатипятилетнего мужчину в очках. Он все еще наблюдал за мной, когда я оглянулась. Я развернулась, вернулась, чтобы поздороваться.


Здравствуйте. Его звали Гарри.


Моя фишка. Я шла домой на Пятую улицу. Хотел ли он прийти?


Это очень мило с вашей стороны. Конечно.


Секс был достаточно удовлетворительным. Но позже, когда мы лежали без сна и разговаривали до рассвета, я узнала, что Гарри работал в банке на окраине города и что он был страстно влюблен в двадцатичетырехлетнего жулика по имени Эдди, работающего неполный рабочий день, который жил по соседству. Этот в основном безответный роман (я думаю, что они занимались сексом, как он сказал мне, всего полдюжины раз) продолжался уже пять лет. Гарри искал Эдди той ночью — и пошел со мной только тогда, когда не смог его найти.


В течение следующих часов, пока я иногда засыпал, я слушал энциклопедии истории Эдди, его отношений с приемными родителями, его различных приключений в исправительном доме для мальчиков, где он провел три года, его проблем с девушкой, рассказов о других его партнерах, его пристрастиях к наркотикам — все это сегодня потускнело. Из того утреннего досье "Биографии люмпена" осталось одно изображение — потому что несколько лет спустя я использовал его версию в рассказе.


Однажды Эдди пришел навестить Гарри в его квартире на окраине города и явился пьяный с ящиком лимонов, который стоял возле бакалейной лавки в соседнем квартале и который Эдди решил стащить. Гарри открыл дверь. Эдди вошел, ухмыляясь, и заявил: “Хочешь лимонов?” — в этот момент одна из планок на дне ящика внезапно подломилась, и лимоны каскадом рассыпались по всему полу гостиной Гарри.


В начале вечера на меня произвело впечатление в целом цивилизованное поведение Гарри. Но когда в семь утра я увидела его с портфелем в руке, галстуком в кармане и расстегнутым воротником рубашки, выходящим из моей двери, после трех часов увлекательных историй я просто попрощалась, улыбнулась и не потрудилась пригласить его вернуться.


19.4. Вскоре после этого я привел домой худощавого парня лет под тридцать, который оказался умным и проницательным актером и тренером по актерскому мастерству по имени Клод. Когда он вошел в квартиру и увидел беспорядок, который я позволила собрать в те первые жаркие дни, он сказал: “Боже мой, неужели ты так о себе думаешь?” Я была удивлена его прямотой. Но, хотя секс в наших отношениях длился не более двух-трех встреч (то у него в деревенской квартире, то у меня), мы оставались друзьями на долгие годы.


19.5. Дождливым утром первого июля, возвращаясь домой из доков, я подобрал тридцатилетнего канадца весом 240 фунтов, бывшего заключенного (он был невысокого роста) по имени Сонни, который задержался напротив аптеки Уилана на углу Восьмой улицы и Шестой авеню. В итоге он остался у меня на пару недель, его незаконная деятельность привела ко мне только к одному вторжению полиции. Помимо своего более или менее случайного секса с мужчинами, Сонни (я узнала об этом на вторую ночь, когда он был со мной) питал склонность к пожилым женщинам, часто изгоям и дамам с сумками, которых он приводил в квартира, обливаться самыми дешевыми духами, флакон которых он держал специально для этой цели, и трахаться — нежно, заботливо и почти с такой же любовью, юмором и учетом их возраста, немощей и удовольствия, с каким до того, как он нашел их, и после того, как они ушли, он занимался со мной сексом — что было значительно. Я помню, как на следующее утро мы пили кофе с одной из его шестидесятисемилетних подружек, во время которого мы долго сидели рядом, пытаясь разобраться в каком-то сложном сне, который она видела ночью, с плавающими младенцами в длинных кружевных платьях. Мой подход был психоаналитическим, хотя Сонни был уверен, что это как-то связано с числом того дня.


В то четвертое июля я планировал поехать на фольклорный фестиваль в Ньюпорте; друг, который вез меня туда, только что потерял одного из своих пассажиров, поэтому, по наитию, я купил второй комплект билетов на концерт для Сонни. Всю дорогу до Род-Айленда в красном кабриолете Сонни продолжал называть народную музыку и фольклорный фестиваль ”музыкой стариков“ и "фестивалем стариков”, к большому удовольствию моих друзей. В Ньюпорте мы тусовались у пляжных костров, пили пиво и спали на песке, а также посещали вечерние концерты с Питером, Полом и Мэри, с Питом Сигером, с Эваном Макколлом и Пегги Сигер, с Джин Ричи и Джини Редпат, и — на одном из дневных сеансов — с моим другом, молодым, слепым пиротехником Джосом é Фелисиано.


Сонни предоставил мне некоторые из моих первых доказательств того, во что я с тех пор пришел к убеждению, что это общее правило: люди, которые внимательны в постели, — за исключением смягчающих обстоятельств — внимательны в постели практически со всеми, женщинами, мужчинами или кем угодно. Точно так же социально чувствительные люди обычно пытаются использовать эту чувствительность во всех социальных ситуациях. Но на этом все корреляции заканчиваются. Самый добродушный и приветливый из людей может оказаться увальнем в постели. И Сонни, у которого были (откровенно говоря) манеры собаки за столом, эмоциональная чувствительность носорога и воинственность козы, тем не менее был заботливым и внимательным любовником.


Он тоже это знал.


И он гордился этим.


Всякий раз, когда он подозревал, что по социальным соображениям облажался, его искуплением всегда было предложение себя для секса. Само по себе предложение редко было более романтичным, чем задумчивое: “Хочешь пососать мой член?” Но “Конечно” подарила вам час или три взаимных, сложных занятий любовью, перемежающихся смехом и обрывками разговоров, гораздо более интересных, чем большинство, которые он придумывал в другое время, с последующим нежным сном в обнимку. Он также не гнушался заглаживать вину три или четыре раза в день.


Криминальные подвиги Сонни варьировались от красочных до ужасающих. Он был младшим и единственным мальчиком в семье из двенадцати человек. Его сестры, с большинством из которых я познакомился в течение следующих месяцев, были такими же шумными, неистовыми и добродушными, как и их младший брат, которого баловали. Некоторые из них были проститутками, а некоторые также сидели в тюрьме. Отец Сонни был полным идиотом, который провел десять из двадцати лет своего пребывания в качестве гражданина США в тюрьме.


В обмен на поездку в Ньюпорт Сонни пригласил меня на пикник в честь дня рождения своего отца на острове Рэндаллс на следующей неделе, примерно с восемью своими дюжими сестрами и, в целом, худощавыми шуринами - шумное, пропитанное пивом блюдо из жареной курицы, картофельного салата и яиц с гарниром, во время которого старик, весивший более трехсот фунтов, сидел, как сюрреалистический раздутый паук, в центре одеяла для пикника, сметая еду и питье со всех сторон, поглощая огромные количества, предоставленные ему самим. его, казалось бы, бесконечными дочерьми. “Мой старик — гребаная свинья”, - сказал Сонни, подталкивая меня взглянуть - и сам уплетая куриную ножку. “Однажды я взял топор и попытался обрушить его на его гребаную голову, когда он преследовал Риту, там”. Большим пальцем он указал на одну из своих сестер, которая тащила по траве очередную корзину для пикника. “В тот раз я действительно собирался убить его!”


“Я помню это ...!” - взревел его отец с пронзительным рыдающим смехом. “Ты был гребаным мудаком! Ты бы тоже был мертв, если бы я двигался немного быстрее!” Затем, еще раз рассмеявшись, обращаясь ко мне: “Ты хорошо проводишь время?”


“Конечно”, - сказал я и выпил еще пива.


На месте пикника они, казалось, неплохо поладили. Но позже Сонни сказал мне: “Я бы убил этого ублюдка сегодня, если бы думал, что это сойдет мне с рук. Он примерно на полпути между свиньей и куском дерьма!”


Я не думаю, что Сонни преувеличивал. Его самопрезентация была совсем не хвастливой, хотя он утверждал, что подростком участвовал в нескольких подростковых бандитских разборках, в которых, по его собственным оценкам, убил около пяти человек. Его последнее убийство произошло до того, как ему исполнился двадцать один год, и произошло в драке на пешеходной дорожке одного из городских мостов, во время которой он бросил бутылку с бензином с застрявшей в ней горящей тряпкой в другого мальчика. Бутылка разбилась; мальчик, забрызганный, яростно горел — и в конце концов умер.


“Мне самому это снилось целых два года”, - объяснил Сонни. “Так что я просто решил, что больше никого не собираюсь убивать. Мне не понравилось, что я при этом почувствовал. И я больше этого не делал ”.


Он объяснил, что его собственные три года в тюрьме были из-за полной неудачи. Его попросили вести машину во время вооруженного ограбления, которая эффектно развалилась на куски. “Я знал это, когда сказал ”да", мне следовало остаться со своими людьми". "Собственные люди” Сонни, очевидно, имели в виду бывшего шурина, с которым, как гласит легенда, каждый вторник вечером он совершал кражу со взломом, сменяя примерно дюжину районов, разбросанных по Квинсу, Бруклину и Лонг-Айленду. “Вы врываетесь — в полночь, час, два ночи — и если это дом престарелых, они так напуганы они просто лежат там, притворяясь спящими, и позволяют тебе брать все, что ты хочешь. Большую часть времени, ” сказал он мне, “ я бы тоже трахал женщин. Я имею в виду, если они были старыми и у них было немного духов или туалетной воды на туалетном столике — и они не казались слишком напуганными. Ты же не хочешь трахаться с тем, кто расклеится и обосрет всю чертову кровать или что—то в этом роде - со мной такое тоже случалось, раз или два! Мы даже не пользовались заряженными пистолетами. Но это потому, что мы были обычными профессионалами. Мы, конечно, держали при себе пару патронов. Но у нас никогда не было заряженных пистолетов. Обычные профессионалы никогда не пользуются заряженными пистолетами. Так поступают только действительно сумасшедшие дети. Тебя застукают за выполнением задания с заряженным пистолетом, и это намного серьезнее — да, большую часть времени они будут лежать там и притворяться спящими. Кое-что из этого было довольно неплохим материалом. Бобби — мой шурин — он не участвовал ни в какой ебле. Это потому, что он был женат. Но ему определенно нравилось наблюдать за мной — стоять рядом, забавляться с самим собой и наставлять пистолет на старика. Иногда я думаю, может быть, он был педиком — как ты!” Это показалось ему очень забавным. Но в конце концов он погрузился в размышления. “Каждый вторник, чувак, в течение двух гребаных лет. Этим тоже неплохо зарабатывал на жизнь ”.


Сонни повел меня навестить мой первый прилавок — в переполненный, захламленный кондитерский магазин в Чайнатауне, где, как в совершенно невероятном фильме, пожилой владелец-азиат откинул в сторону потрепанное одеяло — не более того, — висевшее в дверном проеме сзади, пропуская нас в обширное складское помещение с потолочным освещением, заполненное телевизорами, пишущими машинками, стереосистемами, мебелью — все, по-видимому, горячее.


Сонни нравились фильмы о копах и грабителях, и за эти две недели мы посмотрели несколько таких фильмов на Сорок второй улице. Когда он говорил об этом со своими друзьями, у меня всегда складывалось впечатление, что он обсуждал их не как развлечение, а как серьезные планы возможных преступлений — этот аспект этого, среди прочего, был жутким.


Однажды мы закончили тем, что пили пиво и трепались с двумя или тремя его дружками на каком-то крыльце на Десятой улице, напротив старого рыночного здания (меньший родственник тех, что давно закрылись на Вашингтон-стрит), в пять утра. Один из них, сидевший, широко расставив колени, на ступеньке выше меня, был высоким, смуглым парнем с вьющимися каштановыми волосами, лет двадцати четырех, по имени Эдди, которого я сначала приняла за латиноамериканца, но который сказал, что в нем нет испанской крови. Он был ирландцем, греком и кем-то еще. Из того, что он упомянул (когда Сонни вышел на тротуар отлить, на противоположной стороне улицы остановилось такси; водитель, выходя, посмотрел на нас, и Сонни заорал: “На что, твою мать, ты уставился! Хочешь отсосать у меня?” когда его моча изогнулась дугой в желоб), я поняла, что это был водоворот Гарри!


Из "рассветного дьявольщины", не знаю, я упомянул название исправительного дома, в котором, по словам Гарри, он был, из того утреннего рассказа.


Эдди нахмурился, глядя на меня сверху вниз, взял свое пиво, затем перешел на ступеньку ниже. “Я тебе об этом не рассказывал, не так ли?”


“Конечно, ты так и сделал”, - сказал я. “В последний раз, когда мы пили вместе. Или, может быть, два раза до этого”.


“Что ты имеешь в виду?” Спросил Эдди. “Я никогда не встречал тебя раньше!”


“Да ладно тебе”, - сказал я. “Я знаю тебя уже четыре, пять лет. Большую часть времени мы пили. Но ты хочешь сказать, что не помнишь, как рассказывал мне все о том, как ты напился и украл эту штуку из лимонов перед продуктовым магазином и принес ее в дом какого—то парня ...?”


“Да! Это был Гарри! Я рассказывал тебе об этом ...?”


В течение следующих получаса, обсуждая то один, то другой инцидент, мне удалось убедить Эдди, что мы старые друзья. К концу он объяснял Сонни: “Не-а, чувак. У нас с Чипом давние корни! Мы годами напивались друг с другом ”. К этому моменту он даже собрал воедино смутные воспоминания о том, где он, должно быть, встретил меня.


“За что ты его знаешь?” Сказал Сонни, когда мы возвращались на Восточную пятую. “Эдди гребаный мудак!”


Но это стало слишком сложным для объяснения.


Однако в течение следующих десяти лет каждый раз, когда я сталкивался с Эдди — он переходил восьмую улицу, ожидая автобуса на Четырнадцатой, — теперь уже от самого Эдди я получал следующую часть рассказа, начатого Гарри, поскольку Эдди перешел к законной работе, женитьбе и даже — на пару лет — урокам пилотирования, по поводу которых он был в огромном восторге; затем развод, выпивка и наркотики снова, пока наши нечастые встречи не прекратились.


Однажды я взял Сонни с собой в офис Ace — посмотреть обложку Джека Гоэна для The Jewels of Aptor. Когда мы подошли к двери, я заметил, что Сонни, который обычно ругался с полицейскими и орал на водителей грузовиков на улице, стал подавленным и нервным. Наконец, он сказал: “Твой босс там, да?”


“Мой редактор”, - сказал я.


“Но для писателя это то же самое, что босс, не так ли? Это то, что ты мне сказал”.


Представляя Дона где-то за стойкой администратора, за столом, заваленным рукописями, я сказал: “Это верно”.


Неуклюжий Сонни сделал вдох, затем покачал головой. “Я не могу туда войти!”


“Почему бы и нет?”


“Потому что это твой босс! Предположим, он сделает что-нибудь со мной?”


“Что, черт возьми, он собирается с тобой сделать?” Удивленно спросила я. “Он просто собирается показать нам картину”.


“Нет, но я имею в виду — если он злится или что-то в этом роде!”


“Он даже никогда тебя не встречал!” Спросила я. “За что он собирается на тебя сердиться?" Он мой босс, не твой. И я сказала ему по телефону, что приведу друга ...


“Ну, предположим, он сердит на тебя из-за чего-то". Ты говорила с ним всего час назад. Ты не знаешь, каким он будет, когда ты туда попадешь. И если я буду там, или он передумает, или что-то еще, он может сделать что угодно!”


Это продолжалось, как ни странно, еще пять минут. В конце концов я сказала, что ничего страшного, если он подождет меня здесь, в холле — он даже не зашел в приемную — и оставила нервничающего Сонни одного входить в цитадель власти.


Администратор улыбнулась и сказала мне просто пройти в подсобку. Дон поздоровался со мной, спросил, что случилось с моим другом (“В последнюю минуту, - сказал я, - он не смог приехать”), отвел меня в кабинет арт-директора и показал картину. Она была темно-синей, с парой вампирских существ, уставившихся на какие-то плавающие шары, в каждом из которых устрашающе мерцал череп: драгоценные камни …


Вернувшись в холл, Сонни спросил: “Все было в порядке? Он не был зол на тебя или что-то в этом роде, не так ли?”


“Нет”, - сказала я. “Он не был зол. Все в порядке”.


“Это хорошо”. Сонни вздохнул. “Но давай убираться отсюда, хорошо? Пока что-нибудь не случилось ...?”


Мы вернулись в центр города.


Но для этого убийцы, пожилого насильника, время от времени грабителя и толстяка—домушника представление о боссе — высшей власти, сидящем в своем кабинете, - было чем-то за гранью ужаса, даже если, как я предполагал, этот кабинет был пуст!


Несколько дней спустя, когда я решила, что Сонни пора уходить, он с большой доброй волей переехал к одной из своих пожилых подружек, которая сняла квартиру примерно в трех кварталах отсюда; мы улыбались и приветствовали друг друга, когда я проходила мимо него, сидящего на крыльце. Иногда мы даже выпивали по кружке пива, время от времени до конца года.


19.6. Через день или два после ухода Сонни я планировал закончить писать ближе к вечеру, но внезапный ливень, переросший в проливной летний дождь, заставил меня переписывать из блокнота на пишущей машинке гораздо дольше, чем я намеревался, так что, когда, наконец, я лег рано вечером вздремнуть, я почувствовал удовлетворение от того, что день прошел гораздо лучше, чем я надеялся.


Я проснулся поздно, разгоряченный, бодрый, выскользнул из постели и включил свет. Интересно, в котором часу это могло быть? Мне совсем не хотелось снова ложиться спать, поэтому я надел джинсы, кроссовки, закатал рукава рубашки и вышел на улицу. На улице было прохладнее, чем в квартире. Размытый кое-где темной водой, уже в основном сухой, тротуар был пуст. Было, вероятно, после одиннадцати, если не до полуночи. Я пересек улицу, спустился по аллее и направился через Виллидж к набережной.


На Кристофер-стрит я понял, что было даже позже, чем я думал. Часы, мелькнувшие в темных окнах винного магазина, и химчистка подтвердили, что было уже больше трех.


В час, в два активность среди грузовиков, как правило, спадала — за исключением выходных. И даже тогда всегда происходили некоторые изменения в тоне.


Иногда прогуливаться между фургонами и такси означало переходить от одиночного сексуального контакта — с промежутком в пять, двенадцать, сорок минут — к одиночному сексуальному контакту. В другое время пройти между покрышками высотой по пояс и проложить себе путь между гладкими или ребристыми стенами означало вторгнуться в пространство, насыщенное либидином, которое невозможно описать тому, кто этого не знал. Множество создателей порнографических фильмов, геев и натуралов, пытались изобразить нечто подобное — то гомосексуальность, то гетеросексуальность — и потерпели неудачу, потому что то, что они пытались показать, было диким, заброшенным, за гранью контроля, в то время как реальность такой ситуации с тридцатью пятью, пятьюдесятью, сотней почти незнакомых людей чрезвычайно упорядочена, высокосоциальна, внимательна, молчалива и основана на определенной заботе, если не на сообществе. В те времена в этих перегороженных фургонами переулках, то между грузовиками, то в кузовах открытых погрузчиков, член переходил изо рта в рот, из руки в задницу, из рта в рот, никогда не прерывая контакта с другой плотью более чем на секунды; рот, рука, задница проходили над всем, что вы им протягивали, без промежутков; когда один член уходил, для поиска замены - рта, прямой кишки, другого члена — требовалось двигать только головкой, бедром, рукой, не более чем на дюйм, на три дюйма.


В тот вечер, поскольку было поздно, потому что это были не выходные, когда я переходил дорогу под шоссе, я ожидал найти первое. Но поскольку активность всегда возрастала незадолго до рассвета, поскольку дождь не давал людям спать с самого начала ночи, я занялся последним.


Это было захватывающе; это было утомительно; это обнадеживало; и это было очень по-человечески. В какой-то момент я услышал, как кто-то сказал одному парню, который, как я полагаю, был перевозбужден: “Хорошо, хорошо — успокойся сейчас. Расслабься на мгновение. Просто успокойся”. А позже, когда я вышел в небольшое отверстие, я увидел, что на заднем сиденье одного фургона сидит высокий чернокожий парень в джинсах и красной футболке, лет тридцати, которого я видел там каждый вечер, когда приезжал, но который, казалось, никогда ничего не делал, обмахиваясь сложенной газетой и выглядя очень довольным.


Я запрыгнула в фургон, и меня подхватили двое парней (“Ты там в порядке?”), Поддерживая меня, один из которых, как я поняла, когда я продвинулась вперед между ним и кем-то еще, был голым.


Позже, остановившись на несколько минут, я стоял у большой балки вдоль кромки воды. За крытым причалом на юге небо начинало светлеть. Посмотрев на запад, я увидел, что черное подернулось синей глазурью. Вода дрожала и переливалась кобальтовым отблеском.


Чуть поодаль стоял белый парень лет двадцати-тридцати с небольшим. Он был одет в зеленую рабочую форму с короткими рукавами, закатанными на мускулистых руках. У него была одна рабочая лопата на выветренной площадке десять на десять, которая проходила по бетонному краю. Он был похож на водителя одного из грузовиков. Он увидел, что я смотрю на него, и поманил меня к себе. Я отошла на несколько футов, разделявших нас, и он присел на корточки, затем сел на почерневшее дерево, положил одну руку мне на бедро и очень толстыми пальцами расстегнул ширинку. Он двинулся вперед, и я взяла его голову, прижав его уши к своим ладоням. Его каштановые волосы отходили от висков и редели над намечающейся лысиной.


Он ухмыльнулся, затем пошел ко дну.


Глядя поверх его головы на воду, я чувствовала себя очень хорошо и очень уставшей. Прямо под нами по реке рассвет пересекали две сети, одна из теней, другая из света, на морщинистом и бушующем приливе, переплетенные, взаимопроникающие, бесконечно вытягивающие одну из другой.


На мгновение показалось, что оба станут одним целым или проявят себя как два аспекта, по-разному освещенные, сложной сингулярности. …


Влажный жар его рта на моем налившемся пенисе отступил, подался вперед, отступил, снова подался вперед. В третий раз он просто остался там. Он выпустил меня изо рта, чтобы положить голову мне на колени. Затем он рассмеялся и поднял глаза. “Я устал”, - сказал он с некоторым смущением.


Если бы у него было такое же утро, как у меня, я бы не удивилась.


“Хорошо”, - кивнул я. “Встань на минутку. Я тебя трахну”.


Он встал. Я опустилась перед ним на колени.


Он позволил мне ласкать его член примерно на минуту. Затем своими загрубевшими от работы руками он успокоил мою голову. “Я слишком устал”, - повторил он и похлопал меня по плечу. “Я не могу этого сделать. Ты поработай над ним некоторое время”, - и скормил мне в рот еще один член — от черного парня, который подошел посмотреть на нас.


Он позволил одной руке остаться на моей голове, а другой обхватил тиковые яички с их тугими волосами, распущенными ниже моего подбородка. Я держалась за его тяжелые, покрасневшие пальцы, его необрезанный член медленно опускался, теплый, на тыльную сторону моей ладони, пока он снова не погладил меня, перевел дыхание, повернулся — и моя рука была пустой и прохладной — чтобы нетвердой походкой уйти.


Но я тоже был измотан; черный парень помог мне подняться, и примерно через три минуты я отправился домой.


19.61. Параллельная колонка, содержащая рассуждения о повторении, о желании, удовлетворенном или безответном (но всегда демонстрирующем свой троп истины), всегда идет рядом с колонкой позитивного, коммерческого, материального анализа. Многие из нас, воспитанные на литературе, научились заполнять отсутствующую колонку, когда материал представлен отдельно. И некоторые из нас начали просить, по крайней мере, о колонке объектов, действий, экономики и материальных сил, когда представлены только желания, в какой бы образной форме они ни были., на что я бы надеялся параллельной колонкой к описаниям, которые я написал выше, могла бы быть глава из книги "Путешествие, Орест!". (или страницы из "Из мертвого города" или "Баллады о Бета-2") Я работал над тем днем, днем раньше или днем позже. Но нет ничего — конечно, не в The Fall, — что могло бы сохранить раскол, разрыв, границу между колонками. Там нет ничего, что поддерживало бы реку, разделяющую два берега, что позволяло бы любому членораздельному движению, реку, которая сама по себе никогда не состояла бы из чего-то более значимого, чем синие линии (вырезанные красным краевым индикатором) на белой бумаге — или движение света в воде.


19.7. Через три дня после описанной мной последней ночи в доках, когда я спускался по ступенькам крыльца в полуденную жару, чтобы купить банку содовой в винном магазине в конце квартала, я увидел Билли, переходящего улицу.


“Эй, ” окликнула я его, “ могу я поговорить с тобой минутку?”


“Конечно”. Билли протиснулся между припаркованными машинами и ступил на бордюр.


“Ты знаешь что-нибудь о гонорее?” Спросила я, спускаясь на тротуар.


“Хлопок?” Сказал Билли. “Конечно, хочу. Ты думаешь, у тебя получилось?”


“Я не знаю”, - сказал я.


Он ухмыльнулся. “Ну, я просто готов поспорить, что ты не был хорошим маленьким мальчиком, каким должен был быть, пока Мэрилин не было, если ты спрашиваешь”.


“Черт, Билли —”


“Нет”— — он поднял руку, - “Я ничего не говорю. Тебе больно?”


“Ага”, - сказал я. “Когда я отлить”.


“С тебя капает?”


Я нахмурился. “Немного”.


“Ты что’ трахаешься со всеми подряд?”


“Да, я трахался со всеми подряд”.


Билли скорчил страдальческую гримасу и схватился за промежность. “Тогда ты понял! Ой! Мне от этого почти так же больно, как и тебе ” — Затем он рассмеялся. “Не для тебя, это не так, да? Тебе лучше тащить свою задницу к доктору. Он тоже напичкает ее пенициллином. С тобой все будет в порядке ”.


Я хмыкнул.


Прямо через дорогу, в затонувшей квартире на первом этаже, находился кабинет врача, вывеску которого на стене я замечал каждый раз, когда проходил по переулку. Я проверил, сколько денег у меня в кошельке, затем перешел на другую сторону.


Когда медсестра позвала меня в кабинет, я был удивлен, увидев, что это был тот же врач, который в клинике на Деланси-стрит вскрывал мне челюсть. “Что с тобой не так, молодой человек ...?”


В тот вечер, за ужином, как раз перед десертом, Терри сказал: “Билли говорит, что ты был плохим мальчиком ...” — и разразился смехом.


“Теперь, зачем ты собираешься пойти и сказать ему, что я рассказал тебе об этом?” Потребовал Билли.


“Все в порядке”, - сказал Терри. “Я просто ничего не мог с этим поделать. Я знаю, такие вещи случаются. Ты позаботился об этом?”


“Да”, - сказал я. “Я так и сделал”.


“Бьюсь об заклад, именно поэтому он так осторожно садится на правую щеку”, — сказал Билли, хотя болезненность от укола уже прошла.


Однако на следующий день у меня начался летний кашель. Я продолжал принимать прописанный мне пенициллин перорально — и работал до вечера. Однажды Терри постучала в мою дверь, и я сказал ей, что, вероятно, не смогу прийти на следующие несколько ужинов, так как хочу работать по ночам.


“Делай как знаешь”, - сказала она. “Но нам всегда нравится, когда ты рядом”.


“Спасибо”, - сказал я ей. “Но я тоже хочу немного прибраться здесь. Мэрилин вернется в конце недели”.


В течение следующих двух дней холод стал намного сильнее.


Я исчез в своей квартире на четыре дня.


19.8 . Мэрилин вернулась домой со своим чемоданом и обнаружила меня в постели. В поездке были свои трудности, но в целом она получила удовольствие. Она отправилась путешествовать по стране с двумя мексиканскими друзьями. И она написала три стихотворения. Одна из них была прелестной и извилистой сестиной, которую она сочинила по случаю покупки где-то в Мехико красивого александритового кулона - желтого камня, обрамленного золотой петлей на конце цепочки, - чтобы подарить своей матери на день рождения. И были еще два портрета персонажей длиной в шесть строк (“Растягивание слов, шарканье, невнятность техасцев с буксирами и астрами / снисходительность конкистадоров ...”19 и “Сеньора П [эдросал]”20), которые, как она думала тогда, могли бы стать частью чего-то большего.


Три стихотворения за шесть недель? За предыдущие шесть месяцев она полностью закончила только два.


Она сидела на краю кровати и читала мне новые книги, показала мне кулон в белой коробочке — и я был так же доволен, как и она. “Но что с тобой не так?” - наконец нашла время спросить она.


“Просто летняя простуда”, - сказал я ей. “Я чувствую себя ужасно, но мне нравятся стихи! Со мной все будет в порядке”.


“Ну, ” сказала она, пристально глядя на меня, “ ты не очень хорошо выглядишь”.


У нас в ванной был термометр, и Мэрилин решила измерить мою температуру: было сто три.


Пару часов спустя она посадила меня в такси и отвезла в Бельвью, где мне сделали рентген, поставили диагноз "пневмония", госпитализировали и подключили к капельнице.


Той ночью температура достигла ста четырех градусов, прежде чем спала.


Я пробыл в Бельвью несколько дней, затем меня перевели на две недели в Сайденхэм, где я мог смотреть из окна на стену ЭНДЖЕЛЛЕТТЕРА. Моя мать, тети и сестра приходили навестить меня. Кажется, даже Хильда заходила. Две недели спустя я выходил и возвращался на Пятую восточную улицу.


19.81. Клод позвонил, чтобы пригласить нас с Мэрилин на поздний завтрак. Но в то утро Мэрилин чувствовала себя усталой и была на грани простуды, поэтому извинилась и ушла.


Когда я вошла в маленькую деревенскую квартиру Клода на верхнем этаже, у него на плите стоял большой чайник для яиц вкрутую. “Если добавить немного уксуса, ” объяснил он, “ то при очистке они получаются гладкими, а белки не прилипают к скорлупе”.


“Что— ” мне стало любопытно, — у нас на завтрак требуется три дюжины яиц вкрутую?”


“О, нет, это не для нас”. Оказалось, что Клод устроился на неполный рабочий день в компанию общественного питания. Ему пришлось варить и чистить яйца для них.


Итак, я вымыл руки. Клод охлаждал яйца под холодной водой в раковине; и в начале утра мы вместе сидели за кухонным столом, пока он показывал мне, как правильно чистить одно яйцо — делая небольшую трещинку, раскатывая яйцо по твердой поверхности так, чтобы скорлупа разлетелась по всему яйцу, затем одним-двумя движениями снимал его, при этом белые осколки прилипали к внутренней оболочке.


“Мы будем есть яичницу-болтунью”, - сказал Клод, когда мы закончили. Он убрал стеклянную чашу с блестящими белыми яйцевидными фигурами, кое-где просвечивающими зеленым. “Я всегда думаю, что яичница—болтунья получается лучше, если готовить ее в пароварке - вы не возражаете, если я добавлю немного вустерширского соуса?" Это добавляет то, что мне всегда нравилось, но, возможно, это не ты ”.


“Конечно”, - сказал я. “Продолжай”.


Клод достал свою белую эмалированную пароварку и вернулся к плите. “Мне просто так жаль, что Мэрилин не поехала с тобой. …”


Я часто размышлял над терминами “гей-культура”, "гей-общество”, “гей-чувствительность”. Твердолобый марксист во мне знает, что мы, должно быть, говорим о поведении, опосредованном психологией, которое реагирует на целый набор социальных и экономических сил, которые было бы так же легко обнаружить в жизни Клода, как и в моей. Но на интуитивном уровне (то есть на том уровне полностью привязанное к культуре), где мы чувствуем, что каким—то образом существует такая вещь, как культура, отделенная от инфраструктурных реалий, общество геев всегда казалось мне скоплением десятков на десятках таких мелочей, целой риторикой поведения — как содрать кожуру с зубчика чеснока, как за десять центов открыть двери к непроданным местам в ложе Карнеги-Холла, изменчивым и текучим знанием о том, где в городе можно найти секс , в этом сезоне, или Вустерширский соус в ваших яйцах - все это вместе составляет текстуру жизни, которую я сразу почти полностью оценил и в то же время чувствовал себя почти полностью отчужденным от: как будто это был миф, до которого я никогда не мог дотянуться.


Но, возможно (хотя сегодня я все еще люблю вустерширский соус к яйцам), любая “идентичность” — семантическая, родовая, личная или культурная — всегда является такой нарастающей, ассоциативной, но в конечном итоге дизъюнктивной иллюзией.


19.82. Мне было любопытно, как Мэрилин отнесется к Сонни. Я рассказал ему о ней; она о нем. Я не был заинтересован в продолжении сексуальной стороны наших отношений. (Грыз ли Сонни ногти? Нет. Часто он позволял им отрастать до не слишком чистой и почти женской длины.) Мэрилин была не самой общительной и доверчивой из девятнадцатилетних девушек, и я не видел, чтобы она проявляла большую терпимость к тридцатилетнему толстому мошеннику и головорезу. Несколько раз я видел, как добродушная грубоватость Сонни перерастала в откровенную жестокость, и я был готов, с возвращением Мэрилин, вообще положить конец дружбе, которая имела все равно сворачивается. Но, возможно, из-за его двенадцати сестер, или, возможно, потому, что Мэрилин была просто слишком молода, чтобы представлять для него сексуальный интерес (“Мне нравятся красивые молодые парни и приятно пахнущие пожилые леди. Все, что еще мне нужно трахнуть, - это работа!”), сразу после того, как я выписался из больницы, Сонни постучал в дверь нашей тупиковой квартиры на Пятой улице; и Мэрилин, казалось, вытягивала из него всевозможные попытки вести себя цивилизованно, которые, хотя и давали осечку, ее просто щекотали. Он осыпал ее вниманием совершенно безобидным образом.


Я подозреваю, что она видела в нем нечто среднее между плюшевым мишкой и прекрасным принцем из низших слоев общества. (Однажды он даже пришел, чтобы принести ей несколько довольно ветхих цветов.) Сонни вскоре стал одним из ее любимцев среди моих друзей. Единственной напряженностью в наших отношениях было то, что однажды, когда мы столкнулись с ним на улице, он представил Мэрилин одной из своих сумасшедших подруг в возрасте, согнувшейся пополам от артрита, которая, как я подозреваю, была слегка шизофреничкой и которая начала трогать пальцами одежду Мэрилин и нести поток непонятной болтовни. Вся неловкость и едва замаскированное отвращение, которые, как я думал, вызвали бы у Сонни, теперь вышли наружу — хотя реакция женщины, казалось, заключалась лишь в том, что она теперь решила, в свойственной ей бессвязной манере, что Мэрилин, должно быть, нуждается в бесконечной заботе и покровительстве, что, боюсь, еще больше смутило Мэрилин и поставило ее в неловкое положение. Однако Сонни воспринял все это спокойно.


20


20. В стихотворении, написанном в 1985 году, Мэрилин оглядывается на некоторые моменты того времени:


... От лунной ночи до рассвета шумные улицы были не совсем пугающими


сноски в словаре ночных


из арго, более мягкого для моих ушей, чем известное


каденции с четырьмя стенами …


От западной авеню С до Шестой авеню


а на Восьмой улице я бы нацелился на "Уиланз", который будет работать всю ночь,


едим в одиночку яичницу с ветчиной. Ночное небо побледнело, пески


в таймер реки. Еще один день:


джинсы сменились темным платьем, узкими туфлями; метро


работать у Альтмана. Пять месяцев до двадцати,


Я отразила все, что послала река. Он


отсутствовал два дня: может вернуться на третий


какая-то ночная музыка, которую я никогда не слышал:


Сонни-взломщик, набивший брюхо пивом на завтрак;


Саймон с оливковой кожей, который делал поддельные вермееры;


карточный шулер, работавший в клубных вагонах на побережье ...21


Арго того времени? Мы “опрокинули напитки” в "Грязном Дике", то есть выпили их. Но буквальное прочтение сохраняет намек на неприятие. Имеет ли значение, что “Вермееров” создала Ширли, а не Саймон? Или что это был ресторан Бигелоу в полуквартале к северу с круглосуточным завтраком, а не ресторан Уилана (где еды не подавали)? Или то, что я совсем не помню карточный шулер, который я, возможно, принес домой? Это вопрос метра или памяти — и какова их сложная связь?


Такие моменты не имеют значения для стихотворения. У меня нет проблем с его распознаванием.


21


21. Среди новых друзей, которых мы завели в том августе, была пара, жившая на Четвертой улице, Бэйрд и Марджи. Бэйрд работал в почтовом отделении; Марджи была оператором набора клавиш. Оба были художниками, хотя Марджи, приятная блондинка из Маунт-Эйри, Западная Вирджиния, обладала большим талантом и большей энергией. Каким-то образом нам всем удалось закончить тем, что мы все вместе посещали уроки рисования с натуры в подвале Лиги студентов-художников на Пятьдесят седьмой улице. А Мэрилин теперь получила стипендию на один из курсов живописи Лиги с Эдвином Дикенсоном. Каким-то образом мы все проводили много времени, распевая вместе, несмотря на то, что Мэрилин не умела петь мелодию. Я начал брать гитару, чтобы петь по вечерам в деревенских кофейнях; другой моей подругой была молодая лесбиянка по имени Кэрол, которая раньше управляла длинным узким кафе на Третьей улице, к западу от Макдугала, "Кафе Элизабет", куда время от времени я ходил петь и вечером передавал корзину туристам, зажатый между некоторыми певцами, о которых я упоминал ранее. (В конечном итоге Кэрол вела лесбийскую колонку в информационном бюллетене Matachine “Подвиньтесь, мальчики”.)


22


22.1. У моей матери был маленький летний домик в районе Бикон-Покипси, сразу за железнодорожным переездом под названием Хоупвелл Джанкшн. Мой отец спроектировал это место — солидное, четырехугольное, компактное — и руководил его строительством еще до моего рождения. В течение многих лет, на протяжении всего моего детства, мы устраивали там ежегодную вечеринку в честь Дня труда, где целую свинью разделывали и жарили на гриле всю ночь, под оранжевым брезентовым навесом, удерживаемым веревками и четырьмя шестами из ореха гикори, рядом со шлакоблочной печью, в которой в темноте горели поленья из ореха гикори. Вечеринка состоялась после нескольких дней подготовки, выпечки пирогов, приготовления капустного салата, шелушения кукурузы, генеральной уборки и мытья окон — Ирвинг, лучший друг моего кузена Бойда, традиционно приходил на эту работу, чтобы посидеть в майке без рукавов и джинсах у кухонного окна, подметая скомканной газетой (темные руки раскачиваются взад-вперед) освещенное солнцем стекло, пока свет отражался на круглых линзах его собственных очков.


Выходные в честь Дня труда мои двоюродные братья Дороти и Бойд, Эдвард, Няня и Билл, Бетти и Барбара, а также сопровождающие их тети и дяди были забиты в каждый уголок чердака, в каждую спальню на первом этаже. И в сам День труда, около полудня, первая машина подъехала, чтобы припарковаться через дорогу над старой засыпанной выгребной ямой, и извергла первого из тех, кого через несколько лет могло быть до сотни гостей. На лужайке заднего двора у бассейна для купания, наполненного льдом и содовой, в майке и фартуке мой дядя Хэп точил свой тесак на разделочной доске над корытом, полным свиных частей, и начинал разделывать барбекю —


Однако после смерти моего отца дом не использовался.


Моя мать решила, что приложит усилия, чтобы сдать его в аренду, как только мы доберемся до первого числа этого года.


“Но вы, дети, могли бы подняться наверх и воспользоваться им, если хотите, ” сказала она нам, “ пока еще остается хорошая погода. Мне, конечно, совсем не хочется идти. Но, кажется, стыдно просто оставить это так ”.


Мы решили, что Эдвард (младший брат Няни, хотя и на пару лет старше меня, и мой самый близкий кузен мужского пола) и я подъедем, откроем дом, включим воду, проверим электричество, сделаем кое-какую уборку и посмотрим, что нужно на кухне.


На следующей неделе Нэнни и Уолтер, Бэйрд и Марджи, Эдвард, Мэрилин и я уезжали из Нижнего Ист-Сайда на выходные за город.


За неделю до Дня труда Эдвард взял на несколько дней машину дяди Эда, и мы поехали на Хоторн—Серкл, затем по алюминиевому полотну моста через водохранилище, свернули на Карпентер-роуд, наконец, пересекли железнодорожные пути, а через несколько минут по деревянному мосту добрались до заправочной станции у аптеки Каплана (ее фонтан с мороженым, один из немногих, который все еще пахнет так, как и положено фонтану с мороженым, стойка с комиксами во всю заднюю стену; и мистер Каплан - всегда приветливый и любезный , как будто он действительно были тридцатипятилетним сыном моего пятидесятипятилетнего школьного учителя математики — последнего белого мужчины, которого мы видели на некоторое время) и направились к дому.


Когда мы поднимались по крутой подъездной дорожке длиной в четверть мили (бульдозеры, скрежещущие и ревущие, когда мне было семь, или молчаливо стоящие, пока водители ушли есть, и я забирался на перфорированное металлическое сиденье, выкрашенное в ярко-оранжевый цвет, и сидел, глядя сквозь листья на солнце), большую часть шлакоблока смыло, я ожидал, что дом будет выглядеть очень маленьким; в последний раз, когда я был здесь, мой отец был жив, и мы привезли Луи, компактного, красивого, медленно говорящего мальчика из генерал Грант Хаузс, который посещал класс коррекционного чтения, который я вел в Общественном центре. Они с моим отцом участвовали в соревновании по поеданию острого вишневого перца, и я вдруг впервые понял, почему кто-то, не являющийся членом нашей семьи, мог бы подумать, что мой отец мягкотелый. (В маленькой деревенской кухне с синим виниловым полом, в комбинезоне, тяжелых фермерских ботинках и кепке маляра с загнутыми полями, высокий Дэйв, почти чернокожий из Вест-Индии, наблюдал за Луисом и моим отцом и покачал головой: “Ребята, вы действительно собираетесь это есть?” Я видел, как Дейв смеялся.


(“Конечно”, - сказал Луис. “Они хороши”.


(“Они неплохие”, - сказал мой отец. “Хочешь одну?”


(“Нет ...!” - заявил Дейв.) Но когда мы с Эдвардом выехали из-за деревьев и через лобовое стекло я увидела четырехугольную А-образную раму на вершине поросшего травой холма, с его красной кирпичной трубой и серо-черными стенами из искусственного кирпича, она выглядела так похоже на то, что я помнила, я была почти разочарована.


“Давай съездим к Дейву”, - сказала я Эдварду, - “и возьмем ключи”.


“Конечно”. Рядом со мной Эдвард снова завел машину.


Пока мы ехали по грунтовой дороге под нависающими ветвями, я задавался вопросом, найдем ли мы Дейва, его жену Шугар и его тещу Дада, сидящих за кухонным столом, пьющих пиво и играющих в тонк, как это часто бывало летними вечерами.


Но только после того, как я вышел из машины и зашуршал гравием по направлению к сетчатой двери Дэйва, вспомнились мимолетные сплетни маминой более чем годичной давности; папа умер несколько лет назад.


Взяв ключи у застенчиво улыбающейся Шугар (в ее цветастом платке в вест-индском стиле), мы поехали обратно к дому. Когда мы поднимались по бетонным ступенькам, которые мой отец сам лепил и наливал, когда мне было восемь, открыли наружную перегородку и повернули старомодный ключ в латунном замке на белой двери, мне показалось до боли знакомым все, от звука петель до — как только мы вошли — запаха тряпичного коврика перед камином.


Мы с Эдвардом начали исследовать.


Там был кухонный шкаф, полный толстых белых суповых тарелок (из которых я ела мамин чили, когда мне было пять) и ящик, полный бамбуковых салфеток (которые я обычно подносила к лицу и смотрела сквозь них на полосатый солнечный свет — сейчас я подняла одну, и, хотя они были совершенно сухими, от них все еще исходил тот же влажный древесный запах). Чучело фазана моего отца все еще висело на узловатой сосновой стене гостиной, а гравюра сепией Джо Луиса, сражающегося с Билли Коном, все еще висела над камином в березовой рамке, которую я наблюдала, как папа сколачивал, когда была слишком маленькой, чтобы определить свой возраст. Во втором ящике синего бюро (несколько отслаивающихся пятен говорили о тех годах, когда все было выкрашено в красный цвет) лежало, свернутое в округлую форму, мое армейское одеяло в клетку двух безымянных оттенков коричневого (печеные бобы на темном батате?), На уголке, когда я приподнял его, была аккуратно пришита маленькая именная лента с обеих сторон: “Сэм Делани”, с одного лета в отвратительном Хилл-энд-Дейле или с другого в чудесном Вудленде. Перед еще одним кухонным ящиком выстроились в ряд полдюжины соединенных солонок и перечниц на оловянных подставках с черно-белые пружинные механизмы, которые годами стояли на покрытых эмалью серых столиках на веранде в доме моего дяди Майлза на Гринвуд-Лейк, но которые каким-то образом сохранились — вероятно, ностальгический жест моей матери, когда тетя Дороти, продав их летний домик, собиралась выбросить их вместе с облезлой оленьей шкурой, старой деревянной подставкой для фишек для покера и коричневым керамическим кувшином с головой маленького человечка на пробке и музыкальной шкатулкой в основании. который когда—то играл “Покажи мне дорогу домой” - оказался здесь, в нашем кухонном ящике, рядом с нашей алюминиевой летней раковиной.


Включение воды и электричества (то поездка в пахнущий землей подвал, то на пропитанный смолой чердак) заняло всего полчаса.


Небо за окном становилось голубым за березами. Мы плотно пообедали перед отъездом. Ни один из нас не был особенно голоден. “Почему бы нам не прогуляться до ”Капланз"?" Предложил Эдвард.


“И возьми несколько комиксов”, - добавил я.


Это рассмешило Эдварда — потому что именно так мы бы и поступили, когда были здесь в девять, в двенадцать, в четырнадцать.


Мы вышли из дома, прошли по почти голой шлаковой дороге к шоссе, затем прошли по обочине милю до заправочной станции и "Каплан", где в углу у рецептурного прилавка все еще стоял и гудел большой напольный вентилятор.


Мы посмотрели комиксы, купили газировку с мороженым, прогулялись по улице, зашли за здание (чего я никогда раньше не делал) и увидели черные бочки из-под масла, стоящие в высоких сорняках, купили кое-что в бакалейной лавке по соседству, затем снова зашли и пожелали спокойной ночи мистеру Каплану (“Теперь передай мои наилучшие пожелания своей матери, когда увидишь ее. Так грустно о твоем отце. Так грустно. Он был таким мягким человеком ”), который действительно выглядел намного старше.


Когда мы выехали обратно на шоссе (в одной руке я держала коричневую сумку с продуктами), было круто. Небо было темно-синим, уже показались две звезды, и оставались считанные минуты до полной ночи, которая настигла нас, пока мы шли.


Я не знаю, о чем мы говорили — возможно, разговор зашел в тупик.


Когда на дороге замаячил свет фар, я прищурился. Они приблизились — сначала я остановилась; затем, когда я поняла, что они идут прямо на меня, я подпрыгнула в тот же момент, когда Эд оттащил меня в сторону. (Пакет с продуктами упал.) Под дорожным фонарем на столбе прямо перед нами дверная ручка сверкнула хромом менее чем в десяти дюймах от моего бедра, когда машина — теперь ее шины взвыли — свернула обратно на другую сторону шоссе. Мы оба повернулись, чтобы посмотреть, не дыша.


Машину развернуло вбок. Колеса перевернулись вверх, показав перекрещенные стойки основания, и машина остановилась на крыше колесами к звездам, примерно в двадцати пяти ярдах вниз по дороге.


“Иисус Христос ...!” Прошептала я. Мое сердце глухо забилось.


Эдвард сказал: “В этом нет никого живого ...!”


Мне было интересно, поднимется ли она.


Но Эдвард сказал: “Все же нам лучше пойти посмотреть”.


Мы побежали к перевернутому обломку.


Когда мы добрались туда, сразу за другим жестяным светофором, установленным высоко на телефонном столбе, мы увидели руку с большой запонкой и в спортивной куртке, высунувшуюся из окна и ощупывающую все вокруг в зеленых и ледяных брызгах оконного стекла. Затем высунулась голова — очки съехали набок.


Эдвард присел на корточки, чтобы помочь мужчине. “Ты в порядке?” он спросил.


Я протянула руку, ожидая, что парень в любой момент задохнется от боли в сломанной ноге, раздробленном бедре. Но он выбрался из перевернутой машины, встал и начал отряхивать пыль со своих брюк. Пухлый белый парень, лет двадцати пяти-тридцати, один раз покачал головой, поправил очки и сказал: “Какая сука!” Он снова покачал головой, слегка пошатываясь. “Что за сука, чувак! Что за сука!” Он с отвращением указал на перевернутую машину. “Лучшая гребаная машина, которая у меня когда-либо была!” Он посмотрел на Эдварда, на меня. “Теперь ты можешь в это поверить? Лучшая гребаная машина, которая у меня когда-либо была! Что за сука!”


“Ты в порядке?” Эдвард спросил снова.


“Может быть, тебе лучше присесть”, - сказал я.


“Что за сука!” - повторил мужчина и снова с отвращением посмотрел на машину.


В одном из ближайших домов зажегся свет, и оттуда вышла женщина. Пока водитель ходил взад-вперед и ругался, Эдвард потянулся, чтобы включить фары, которые обычно были направлены вверх по дороге. Женщина вошла, чтобы включить красный аварийный сигнал, позвонить кому-нибудь.


Наконец мы направились обратно к дому — я взяла сумку с продуктами. Как только мы завернули за следующий поворот, Эдвард наконец начал смеяться. Вскоре мы оба были в истерике. “Через минуту до него дойдет, через что он только что прошел, - сказал я, - и он обоссется!”


“Он один из счастливчиков, сукин сын!” Сказал Эдвард.


Мы снова начали смеяться.


22.2. Поездка за город неделю спустя гораздо менее понятна. Я помню, как готовила на шестнадцатидюймовой алюминиевой сковороде яичницу-болтунью на электрической плите, выложенной вишневыми колечками; их приготовление заняло гораздо больше времени, чем я ожидала.


Я вспоминаю, как Нэнни и Уолтер просыпались на кушетке под белой синелью, прислоненной к узловатой сосновой стене гостиной; и Бэрд и Марджи вместе шли к дому по высокой траве вниз по склону холма; и двадцатидвухлетний Эдвард садился на древние качели на заднем дворе, на каркасе которых все еще виднелись хлопья красной краски, чтобы сделать мощный толчок, и они чуть не перевернулись — он спрыгнул как раз вовремя.


Я помню, как мы с Мэрилин пошли посмотреть на заброшенный фундамент, который находился за рядом сосен, которые мы посадили, чтобы скрыть его вдоль границы нашего участка. Сейчас он наполовину обвалился и превратился в мусорную свалку. Об этом месте была старая и сложная история, полная напряжения среди друзей и семьи, предательств и плохих чувств. Последним поворотом винта стало то, что женщина, которая так и не смогла достроить дом на земле, которую ей все равно никто не хотел отдавать, в конце концов сошла с ума и оказалась где-то в сумасшедшем доме. Такова, во всяком случае, была история. Я помню, как смотрел вверх сквозь листья густого красного клена, который папа посадил во дворе перед домом в виде двухфутового саженца (“Теперь это будет твое дерево. ...”) и однажды я вышла за кухонную ширму, вся в солнечных пятнах, чтобы посмотреть на скамейку, которую мы соорудили между двумя деревьями на заднем дворе. Доска была выкрашена в красный цвет, прибита к двум трехдюймовым столбам, вбитым в землю, а концы прибиты к кускам дерева, которые сами были прибиты к двум стволам гикори. В моем детстве все было ровным и ярким, как пожарная машина.


Теперь она была почти бесцветной, а концы загнулись почти на три дюйма из-за роста деревьев.


А позже я сидел и читал в мягком потертом зеленом кресле, в котором мой дедушка сидел дюжину лет назад, когда я вскакивал с двухъярусных кроватей в спальне моей сестры и моей спальни, чтобы вбежать и показать ему рекламу на последних страницах моего комикса о Джуди Кановой:


ОТПРАВЬТЕ ВСЕГО 25 ЦЕНТОВ!


УЗНАЙТЕ СЕКРЕТЫ


ЗАВОРАЖИВАЮЩАЯ МАГИЯ!


ГИПНОЗ!


ОТДАЙ ЕЕ В СВОЮ ВЛАСТЬ!


И, к удивлению семьи, дедушка посмотрел мне в глаза, медленно провел рукой перед моими глазами, сказал мне: "Твои глаза тяжелеют, спи, спи, закрой глаза, спи ... и ему действительно удалось загипнотизировать меня!"


23


23. Другие воспоминания обрывочно связаны с той осенью, ассоциативные связи, связывающие их, столь же ненадежны, как погода, столь же несущественны, как мимолетная игра света в желтых листьях.


23.1. Однажды вечером мы с Мэрилин вместе возвращались домой и, подойдя к двери квартиры, заметили, что она не была полностью закрыта. Я толкнул ее —


Дверца холодильника была открыта. На полу кухни был разбросан мусор. Мэрилин заглянула в гостиную и ахнула. Доски книжных полок были разобраны, и двенадцатитомный Шекспир с гравюрами девятнадцатого века был разбросан по комнате. Матрас был сорван с кровати. А на мягком кресле был оставлен истекать кровью ростбиф, извлеченный из холодильника, на подушке в нескольких кусочках вощеной бумаги.


Нас ограбили.


Было похищено несколько украшений и — для меня, самое разрушительное из всего — пишущая машинка. Когда мы начали наводить порядок, мы поняли, что сопровождавший это вандализм должен был значительно усложнить выяснение деталей того, что на самом деле было украдено. Потребовалось два часа, чтобы составить разумный список того, что, вероятно, было загружено в наволочку и унесено. Мы сообщили об этом — тщетно — в местный полицейский участок, который — тщетно — сделал пометку. Но в течение следующих двух дней мы обнаруживали другие вещи, которые исчезли вместе с остальными.


И нашу дверь, которую мы оставляли открытой более года без происшествий, теперь мы заперли.


23.2. Конечно, вскоре после ограбления мы отправились навестить мачеху Бэрда в Брюстере. Розмари была восхитительной, хорошо скроенной, хотя и эксцентричной женщиной, находящейся на грани ухода из рекламы, для которой все женщины были “девчонками”, а все мужчины - “приятелями”. Розмари ехала по октябрьским холмам Новой Англии — “Я думаю, мы еще не совсем добрались до смены листьев. Но на следующей неделе все здесь будет просто великолепно, могу вам сказать!” Бэрд, Марджи и Мэрилин сидели сзади, а я сел впереди рядом с ней. Она держала на приборной панели кофейную чашку из пенопласта, наполненную джином, слегка подернутым горьковатым привкусом, из которой регулярно пила на протяжении всей поездки. “И у меня никогда не было несчастных случаев — ну, может быть, одного или двух крошечных. Но я не могу себе этого позволить, учитывая, что здесь и сейчас, не так ли?”


Дом Брюстеров был таким же современным и элегантным, как дом моей матери, солидным и принадлежал рабочему классу: широкие стеклянные стены, глубокое ковровое покрытие, а снаружи обшит серебристой древесиной из амбара. Наш первый вход? Я помню, как открыл дверь и увидел россыпь мертвых мух, жертв первых холодных осенних дней, лежащих на ковре перед лестницей, ведущей в студию на втором этаже.


Мы сидели в гостиной вокруг огромного кофейного столика, глядя на вечернюю траву через большое стеклянное окно в стене из темного дерева. “Прошлой зимой у нас здесь тоже был взлом”, - рассказала нам Розмари. “Один из местных плохих парней проник внутрь, выпил немного спиртного” — к этому времени мы все пили джин — “и испортил несколько книг по искусству. Он просто вырвал фотографии обнаженных дам. Ты прекрасно знаешь, для чего они ему были нужны. Он действительно был очень грустным парнем. Мне было жаль его. Но мы ничего не могли поделать ”.


Я помню, как стоял перед книжной полкой в комнате наверху, где мы с Мэрилин остановились, глядя на корешки трех темно-красных книг, Франсуазы Вийон, тома первый, второй и третий, Тиффани Тейер. Они были красиво упакованы и, по-видимому, когда я вытащил одну из них, чтобы изучить, образовали обширную историческую трилогию — которая, когда я пробовал страницу здесь и страницу там, казалась почти нечитаемой. Среди поразительных новых исторических теорий, которые мистер Тайер представил в своей великолепно проработанной работе (пояснял небольшую рекламную карточку, помещенную в начале первой книги), была недавно возрожденная идея, получающая сегодня все более широкое распространение среди уважаемых ученых, о том, что земля на самом деле плоская.


Когда мы собрались уезжать, Розмари подарила мне древнюю портативную пишущую машинку — на самом деле, такую старую, что я никогда раньше не видел ее особого механизма, расположенного сбоку. “Но работает она просто потрясающе. У меня это было, когда я получила свою первую рекламную работу. Надеюсь, это принесет вам столько же удачи, сколько принесло мне ”, - сказала она. “Но ты писатель, и тебе должно быть на чем печатать”.


“Ты знаешь, я тоже пишу”, - шутливо сказала Мэрилин с другой стороны комнаты, где она только что поставила сумку для машины. Но все услышали боль, которая лежала в основе юмора — и которая, как я знал, была вызвана тем, что она так мало писала в последние месяцы и потому что она была так несчастна из-за этого.


Мы поехали обратно в город.


23.21. Теперь, с новой пишущей машинкой, я серьезно взялся за работу над "Из мертвого города". Книга вышла довольно легко, плавно продвигаясь к концу.


23.3. Вот три события, которые произошли в октябре 62-го, через год после выкидыша, через два года после смерти моего отца.


23.31. Я проснулась от воя сирен, кутаясь в потные простыни непрекращающегося бабьего лета — я не помнила о запланированном тестировании. Как раз в этот момент где-то в небе за окном взревел реактивный самолет. Может быть, это самолет с бомбой, лениво подумала я. Лежа там, я почувствовал озноб — и немедленно попытался прогнать его. Это было своего рода совпадение, подумал я (моргая на тусклое окно), которое может испортить хороший день.


Затем окно наполнилось желтым светом.


Я вскочила с кровати, прихватив с собой простыни. Мое горло сжалось, сердце взорвалось в груди, пока я смотрела, как золотой огонь разливается от окна к окну по многоквартирному дому через улицу.


Огненный шар!


Эта мысль заставила меня содрогнуться от боли в моем теле, которая в каждой из его частей по отдельности перешла в ужас. Свет теперь здесь, подумала я. Удар и звук придут через четыре секунды, пять секунд, и я буду мертв. …


Четыре секунды, пять секунд, семь секунд, десять секунд спустя я все еще стоял там, пытаясь придумать, где бы спрятаться.


Облака, по сложному совпадению, просто оторвались от солнца. Самолет улетел. Маленькие электрические часы на книжной полке показывали полдень. Сирена, которая, конечно, звучала в то время каждый день, понизила свою высоту, смягчила вой и прекратилась.


23.32. Это был месяц, конечно, карибского кризиса. В дни события газеты и радио — у нас не было телевидения — не были заполнены ничем другим. История запомнила это событие как один из успехов Кеннеди, который каким-то образом компенсировал неловкость прошлогоднего вторжения в залив Свиней. Но то, что пережила американская общественность, было тревожной неделей, когда, в очередной раз, Третья мировая война казалась на мгновение неизбежной.


23.321. В день специальной сессии ООН мы с Мэрилин были в гостях у моей матери, где действительно смотрели специальную сессию, которая шла по всем каналам, с участием большей части Нью-Йорка, с участием большей части страны.


В ООН выступят Соединенные Штаты. Выступит Россия. И выступит Куба — страна, находящаяся в центре спора. Все основные телевизионные каналы освещали события солнечного дня одновременно — как, впрочем, и большинство радиостанций. Возможно, потому, что у нас самих не было телевизора, когда мы с Мэрилин зашли в квартиру моей матери, чтобы послушать репортаж, мы по привычке включили радио.


Небольшая образовательная станция "Риверсайд Радио" передавала свой репортаж о том, что происходит в Организации Объединенных Наций в течение всего дня.


“Ты знаешь, что это тоже показывают по телевизору”, - сказала моя мать; поэтому я включил телевизор в углу. Звук, доносившийся из радиоприемников и телевизионных динамиков — вступительное слово Генерального секретаря — был идентичным, поэтому не было причин выключать радио.


Мы устроились на диване, чтобы смотреть и слушать.


Посол США в ООН Адлай Стивенсон сделал свое заявление. В конце послышался шорох бумаг; несколько человек кашлянули.


Через несколько мгновений Си-Би-Эс переключилась на новостного аналитика, который минуту или две комментировал заявление США, в то время как по радио позади нас в зале Генеральной Ассамблеи продолжался шум кашля и шарканья, пока Генеральный секретарь не поднялся на трибуну, чтобы представить посла СССР Валериана Зорина — и снова звук из динамиков телевизора и радио стал гармоничным.


Советский посол сделал свое заявление. Послышались слова переводчика, русского, как призрак, ведущего прерывистую английскую версию, как через говорящего позади нас, так и через говорящего перед нами. Заявление было встречено похожим молчанием, похожим шарканьем, похожим покашливанием. И снова CBS переключилась на аналитику новостей; и снова радио просто перекрыло это шарканьем, кашлем и звуками из любого большого конференц-зала в перерывах между мероприятиями. (Теперь по радио зазвучал голос диктора с тембром подростка, который еще раз назвал станцию "Риверсайд Радио".) Когда Генеральный секретарь вернулся на трибуну, минуту спустя звуки ораторов снова слились воедино. Был представлен кубинский посол. Он начал говорить по-испански.


Переводчик следил за ним на английском. В речи кубинца было совсем другое чувство. Она казалась гораздо менее категоричной. Он говорил о зверствах США, регулярно совершаемых против его страны. Он говорил о нестабильном положении своей страны, географически близкой к одной великой державе, идеологически более близкой к более отдаленной, и огромном опыте риска, который это создало на его острове. Он говорил о боли и гибели во время вторжения в залив Свиней в 1961 году, на которое недавнее наращивание советских ракет на Кубе было (частично) ответом.


Закончив основную часть своей речи, он откинулся с трибуны, чтобы перевести дух —


И произошло кое-что, чего я никогда не забуду.


CBS, главный телевизионный канал, по которому мы смотрели репортаж ООН, снова переключился на аналитика новостей в прямом эфире, который начал объяснять, что кубинский посол только что сказал более или менее то, чего следовало ожидать, полный эмоций, но без содержания.


Тем временем на радио "Риверсайд" посол, переведя дыхание, явно снова наклонился вперед, чтобы продолжить говорить. Переводчик прервал паузу и продолжил перевод. Сама речь заканчивалась примерно на полудюжине предложений. Помимо того, что услышали телезрители, она продолжалась еще минуты полторы, возможно, две. Однако, сбитый с толку, я уже встал и начал переключать телевизионные каналы, чтобы посмотреть, не остается ли какая-нибудь из телевизионных станций с ООН — как и FM-радио позади меня. По каналу за каналом я смотрел и слушал одного и того же аналитика, который говорил спокойно, как будто речь кубинского посла действительно подошла к концу, как и две другие. Все сети поделились одной и той же картинкой.


Позади меня, по радио, речь кубинца действительно закончилась — и я услышал звук.


Это были аплодисменты — аплодисменты Генеральной Ассамблеи и всей аудитории. Ни один из двух других послов не удостоился такой овации. За первые две или три секунды аплодисменты возросли до уровня, равного интенсивности движения на промышленных проспектах города незадолго до полудня. Аплодисменты продолжались и продолжались. Это вызвало одобрительные возгласы. Я бывал в кинотеатрах и знаю разницу между звуком обычной овации и овацией стоя. И я скажу вам, хотя я этого не видел, в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций, когда они аплодировали, люди стояли.


По телевизору, на всех доступных каналах, аналитик продолжал (добавлю ли я, по памяти, смутное чувство взволнованности к его словам, как будто он не был готов начать так рано, как раньше, и все еще делал заметки, обдумывая то, что он должен был сказать, когда ему было приказано продолжать — сейчас!) но случилось то, что кто-то, предчувствуя, какой будет реакция на речь, решил, что американскому народу не следует видеть, как аудитория Генеральной Ассамблеи сходит с ума от поддержки Кубы, и поэтому принял решение, дал направление; и речь кубинского посла была сокращена, а аналитик был специально привлечен, чтобы стереть как окончание речи, так и ошеломляющую реакцию на нее среди делегатов из остального мира.


Я подозреваю, что тот, кто это сделал, все еще считает себя героем. Я подозреваю, что многие, кто видел это или способствовал этому, в конце концов убедили себя, что это была, в лучшем случае, незначительная путаница, поскольку основная информация, по сути, была передана.


Я подозреваю, что если это когда-либо подвергалось сомнению, приводились оправдания временем и программированием, и, как бы абсурдно ни звучали оправдания, качали головами, и эта вещь была более или менее усвоена, подавлена и забыта.


Но это остается одной из самых прямых и ужасающих манипуляций СМИ, которые я когда-либо видел.


23.33. Я не уверен, какой из двух вышеупомянутых инцидентов, ложное сообщение о бомбе или сессия Генеральной Ассамблеи ООН, произошел первым. Я не знаю, появилось ли то и другое, одно или ни то, ни другое непосредственно перед (или сразу после) описанным ниже инцидентом.


23.34. Небольшой пролог, объясняющий третий инцидент: из полутора тысяч с лишним выпускников каждый год Высшей школы естественных наук Бронкса только пятнадцати разрешалось поступать в Гарвард. (Были и другие квоты для подачи заявок в другие школы Лиги плюща.) Из этих пятнадцати претендентов Гарвард традиционно принял четырех. В мои ранние годы эта система квот даже подвергалась сомнению, и представитель приемной комиссии Гарварда цитировался в В Times говорится, что если бы Гарвард принял весь выпускной класс Science, это не принесло бы ничего, кроме повышения академического статуса университета. Но если бы мы так поступили, продолжал мужчина, то весь наш класс первокурсников был бы ничем иным, как нью-йоркскими евреями.


Этот вопиющий антисемитизм произвел нечто вроде фурора — но к моим младшим и старшим годам фурор был недостаточно велик, чтобы изменить квоты подачи заявок.


Я получил продвинутую оценку как по английскому языку, так и по математике — и был одним из пятнадцати абитуриентов моего года в Гарварде. Но после того, что казалось чрезвычайно успешным интервью в одном из отделанных малиновым цветом кабинетов Гарвардского клуба, мне отказали. Однако одним из четырех, кто прошел его, был особенно яркий выпускник по имени Джефф Хейворт.


В первые месяцы учебы в Гарварде Джефф заинтересовался скульптурой, и следующим летом ему удалось учиться в Европе у пары очень известных художников; затем он вернулся в эту страну - в этот момент у него случился первый из нескольких срывов, и он провел некоторое время в больнице. Мы были умеренно дружны в школе, но однажды, когда мы с Мэрилин жили на Пятой Восточной улице, я столкнулся с ним на авеню Б. Высокий, нескладный, добродушный юноша в очках (и грызущий ногти, достаточно эффектный, чтобы пристыдить Джоуи, или Оден, или торговца рыбой Джона), он снял студию всего в нескольких кварталах отсюда, где сейчас и работал. Он пригласил меня заскочить к нему — он всегда рано вставал, заверил он меня.


Итак, однажды утром на выходных в том же октябре я оставил Мэрилин спящей, а несколько минут спустя вышел на прохладную, ярко освещенную улицу и направился по адресу, который дал мне Джефф.


Номер был над маленьким окошком из зеркального стекла с прожилками, внутри было довольно темно. Но когда я постучала, Джефф подскочил к двери, ухмыляясь. Он был на ногах и занят. Он приготовил мне синюю кружку невероятно крепкого кофе, жалуясь при этом, что заведение на самом деле недостаточно большое, чтобы делать полноценную работу.


Однако на полке в витрине магазина он разложил серию картонных фигурок разных размеров, все из которых были окрашены в нейтрально-серый цвет. Фигуры были сделаны из почтовых туб разного размера, различных коробок и всего, что у вас есть. Некоторые из них были высотой до двух футов. Некоторые были всего в несколько дюймов высотой. Они были частью “скульптурной игры”, которую Джефф придумал для себя. Чтобы поиграть в игру (объяснил он), вы пытались расположить фигуры таким образом, чтобы они выглядели привлекательно как изнутри студии, так и снаружи витрины магазина на улице. Джефф “сыграл” раунд, а мы стояли в стороне и восхищались его рисунком.


“Хорошо, - сказал он, - теперь попробуй ты”. Передвигая кусочки наугад, чтобы разрушить его творение.


Я потратил минуту или две на то, чтобы сложить кусочки в узор, и мы посмотрели на это.


“Мммм ...” - сказал Джефф.


Но еще до того, как мы заговорили, я могла сказать, что почему-то мой рисунок был не таким абстрактно приятным, как у него.


“Секундочку”, - сказал он. Он переставил некоторые из них — очевидно, его редакция была улучшением. Мы немного поговорили о других вещах — о том, у кого он учился в прошлом году, у какого известного скульптора у него была возможная работа на предстоящее лето в Европе. Но позже, когда я возвращался на Пятую Восточную улицу, я размышлял об удивительном факте, который игра Джеффа привлекла мое внимание. Правила, регулирующие абстрактное искусство, были такими же кодифицированными, как и те, по которым мы судим о “реализме”. Как вы понимаете, в подростковом возрасте были периоды, когда я практически жил в Музей современного искусства, и я был знаком с современной коллекцией Метрополитен настолько, насколько это вообще возможно. Я был постоянным посетителем различных галерей, которые в то время группировались вокруг Десятой улицы и Третьей авеню, как сегодня в Сохо. Но точно так же, как я усвоил правила, которые — хотя я и не мог создать ужасно реалистичный рисунок, тем не менее позволили мне распознать его, я также каким—то образом — хотя я и не мог сделать свой собственный рисунок очень хорошим — усвоил правила, которые позволили мне распознать приятную абстракцию.


23.4. На мгновение освободите эти три инцидента от их десятичного перечисления и рассмотрите их — ложный страх перед бомбой, искажение информации, эстетическую демонстрацию — как объекты, которые нужно расставить или переставить на сцене под названием “Октябрь 1962”. Какие заказы наиболее приятны? Какие заказы нет?


И почему?


Если заседание Совета ООН предшествовало ложному сообщению о бомбе, это, безусловно, предполагает определенный психологический прогресс — но, увы, нет способа убедиться, что так оно и было. А ядерная тревога была частью жизни подростков со времен учений по воздушным налетам с конца Второй мировой войны.


И, конечно, выдвигать на первый план историю об эстетической демонстрации даже таким образом - значит предполагать для них всех, что удовольствие от их организации само по себе в первую очередь эстетическое.


Утверждать, по тому же принципу, что все трое населяют одно и то же “историческое” поле — или даже что они его порождают — значит гипостазировать “Историю” из-за нашего полного незнания отношений между “переживаниями”, которые ее породили. Ибо “История” - это то, что мы создаем, царапая, раздражая, раздражая писательство, с его стремлением к логике и порядку, на непростых и неопределенных разрывах памяти.


Таким образом, в отличие от игры в скульптуру, здесь можно играть не в одну игру: психология, история, искусство — иными словами, в то время как “история” - это то, что мы можем создать, что мы можем пересказать, что мы можем вспомнить, “История” (как ее называют в биографии, в автобиографии) - это то, что большинство из нас не помнит, о чем большинство из нас не может говорить.


24


24. В баре напротив "грузовиков" на пирсе Кристофер-стрит ранее тем летом сменились владельцы, хотя старое название — да, "У грязного Дика" — сохранилось. Новой владелицей была дерзкая, общительная женщина лет тридцати с небольшим, известная по имени Пэт, которая, по слухам, несколько операций назад была мужчиной.


Новая клиентура была в основном гомосексуальной.


Итак, однажды ночью мы с Мэрилин побывали там. Это место было своего рода убежищем для лесбиянок позднего подросткового возраста, которых мы иногда видели сидящими на ступенях церкви на востоке вплоть до Шестой авеню, для пестрых стайок пуэрториканских трансвеститов, для целого ряда водителей грузовиков с окрестных дворов, для разных парней, которых хотелось бы, чтобы их приняли за водителей, и для странно одетых деловых женщин из пригорода, это место было своего рода убежищем - даже больше для Мэрилин, чем для меня.


Бар был овальной формы. В задней части была танцплощадка. История заключалась в том, что натуралы стояли с одной стороны, в то время как геи курсировали по другой, и все собирались вместе, чтобы танцевать под музыку. Но такая урезанная схема вряд ли когда-либо существовала в этом заведении. Она лишь предлагала классификацию, которая успокаивала новичка — если он или она нуждались в заверении. Хитом музыкального автомата того сезона стала песня “Walk Like a Man”, которая породила целую плеяду патриархальных пародий на танцполе как со стороны мужчин, так и со стороны женщин.


Некоторых людей, которых мы встретили там, мы уже знали, например Кэрол, которая, с ее мальчишеской стрижкой (в то время, когда женские волосы всегда были длинными, а мужские - короткими), носила брюки и мужские рубашки и руководила the Elys & #233;e до Билла и Терри; до того, как Мэрилин уехала в Мексику, она записалась в одну из моих эрзац-фолк-групп, либо в какое-то временное возрождение the Harbor Singers, либо в дуэт, который я ненадолго сформировал с рыжеволосой Ездящий на мотоцикле молодой муж Эллен из Бронкса (который изучал творческое письмо у Маргарет Янг, когда он не был работающая или репетирующая со мной) под именем Уолдо и Сверхдуша. В нашу первую ночь вместе там Кэрол предложила нам выпить и представила нас обоих полудюжине других друзей.


Когда через неравные промежутки времени полицейский останавливался, чтобы проверить заведение, над музыкальным автоматом загорался свет, танцующие пары — в основном мужчина и женщина — расходились, отходили к стенам и брались за свои напитки. (Помните, до "Стоунуолла" оставалось шесть лет.) Полицейский шутил с барменом, возможно, флиртовал с одной из королев, бросал презрительный взгляд на другую, затем уходил. Выключался свет. Включался музыкальный автомат. И начинались танцы, за которые Пэт или ее покровители платили возмутительную плату за охрану.


25


25. Тем летом, когда Мэрилин работала редактором внутреннего органа компании, она взяла в любовники почтового служащего, парня постарше, с покладистым характером, который испытывал некоторый трепет перед ее талантом и умом. Эти отношения принесли мне чувство облегчения, а Мэрилин - некоторое удовольствие. Однажды вечером я должен был встретиться с ними в его квартире на Четвертой улице, где они будут ждать вдвоем, и мы втроем отправимся куда—нибудь - возможно, в прибрежный бар.


Я поднялся по узким мраморным ступеням на четвертый этаж. Это был старинный дом, в договоре аренды которого мелким шрифтом все еще оговаривалось, что лошадей нельзя держать в конюшнях внутри апартаментов. За дверью я понял, что слышу, как Мэрилин и ее подруга разговаривают на кухне, пока они ждали меня.


Мэрилин всегда была человеком, который легко и красноречиво выступал на публике. Когда ей приходилось выступать в группах, она выражала себя с умом и проницательностью. Но в личных беседах, когда ее охватывало волнение или тревога, у нее часто появлялось легкое и стойкое заикание. Действительно, это произошло как раз в тот момент, когда мы впервые решили уехать и пожениться. Стоя там в тот вечер, я понял, что Мэрилин совсем не заикается.


Пока они разговаривали, то о ее занятиях в Лиге, то об условиях работы на почте, я понял, что слушаю голос, которого не слышал больше двух лет — и которого мне очень не хватало.


Это был теплый, непринужденный и представительный голос.


Я стоял, прислушиваясь, минут пять или больше, просто наслаждаясь этим, прежде чем постучал.


Дверь открыл ее друг. “Привет!” - сказал он. “Заходи”.


“Привет”. Я вошел внутрь.


За кухонным столом Мэрилин повернулась и улыбнулась. “О, привет!” - сказала она. “Привет. Ты добрался сюда!” — "о" и "н" слабо слетали с ее языка, вызывая легкое заикание, которое было единственным голосом, которым она теперь могла говорить со мной.


26


26. Субботний вечер в Elys ée выдался прибыльным — удивительно, потому что из-за некоторой путаницы в расписании со стороны Билли в тот вечер там работали пять певцов, а не обычные три. Но туристы откликнулись. Когда в три часа ночи Терри опустил штору на стеклянной двери, у каждого из нас осталось по шестнадцать или восемнадцать долларов.


Мэрилин не нравилось оставаться одной в квартире на Пятой улице. Но многочасовое сидение в кафе, ночь за ночью, с семи до трех, в то время как горстка певцов снова и снова исполняла одну и ту же дюжину песен, вызывало у нее скуку и раздражение. Однако в ту ночь, из-за того, что было больше исполнителей, из-за того, что публика была такой оживленной, из-за того, что пришли друзья, она получила удовольствие. Группа стойких сторонников, среди которых были Мэрилин и я, отправилась в Чайнатаун, чтобы поужинать в три тридцать в круглосуточном ресторане на цокольном этаже. Теперь, когда на пустых улицах взошел рассвет — яркий и тихий — мы вернулись на Пятую.


Жесткий футляр для гитары отяжелел у меня в руке, когда я таскал его на Канал-стрит и обратно. Мы говорили о том, как мало людей доверяют друг другу — действительно, только что достали старую пилу о том, как люди переступают через других людей на улице. Мы проходили мимо школьного двора; за проволочной изгородью, на одной из скамеек, я увидел спящего молодого человека. Он стоял к нам спиной. На нем были кроссовки, черные джинсы и черная рубашка. Очевидно, что это был кто-то лет двадцати с небольшим.


Это была прекрасная ночь. Мы оба чувствовали себя великодушными.


Мэрилин посмотрела на меня; я посмотрел на нее, и мы повернули обратно к воротам, чтобы разбудить того, кто это был, и спросить, не нужно ли ему где-нибудь переночевать.


Я наклонился и потряс его за плечо.


Молодой человек вздрогнул, перевернулся и ... превратился в молодую женщину. “Чип ...?” - спросила она, сонно моргая.


Удивленный, я понял, что смотрю сверху вниз на Кэрол — бывшего менеджера Elys &# 233;e, покойного обитателя Dirty Dick's.


“Кэрол!” Сказала Мэрилин. “Что ты здесь делаешь?”


История Сонной Кэрол была грязной и запутанной и вышла обрывками на следующий день или около того. Насколько я мог разобрать, другая женщина наняла двух мужчин, чтобы те ворвались в ее квартиру и сексуально домогались женщины, которая теперь была либо соседкой Кэрол по комнате, либо любовницей, в акте ревнивой мести. (Сонни впервые познакомил меня с идеей о том, что существуют наемные “исполнители изнасилований”, и в баре Clancy's на Двадцать третьей улице даже познакомил меня с бледным, долговязым тридцатидевятилетним ирландцем, который занимался этой нездоровой специальностью. “Нет, - объяснил он мне за кружкой Piel's, - большинство людей, которые меня нанимают, - женщины. Мужчины, собирающиеся сделать что-то подобное, я думаю, они делают это сами ”.) Куда ушла другая женщина, мне было неясно. Но, опасаясь возвращения нападавших, Кэрол чувствовала себя в большей безопасности на улице.


Мы отвезли ее обратно в нашу квартиру, где мы все — Кэрол в гостиной и мы с Мэрилин в спальне — проспали допоздна. Кэрол оставалась с нами два или три дня. В тот вечер, когда она была в ванной, она узнала несколько рисунков, которые Мэрилин приклеила к стене одной из моделей, которую она регулярно рисовала в the League, — женщины, которая, по слухам, была дочерью судьи. Это был друг Кэрол.


В стихотворении, которое я уже цитировал в § 20, Мэрилин писала:


... В ту ночь, когда она заметила свою


иногда моя обнаженная девушка рисует красным мелом


рисунки, приклеенные скотчем к стене Джона, у нас был разговор


о том, как она совмещала ночную и дневную работу,


чувак до рассвета, делопроизводитель с девяти до пяти


на каблуках и в чулках. Немного травы: она продемонстрировала


ее походка буча, походка девушки, походка пятерочки


лошадь на расколотом полу, изображающая свой крест-


прошел путь от лакея до начальника ярда в 3 часа ночи.


Лисья морда в "обожженной Сиенне", дочери судьи


игнорировала нас. Это Кэрол купила ее


часы, которые она оставила включенными, позируя, чтобы засечь время?


Я усвоил этот урок как парадигму


о дневной жизни, ночной жизни, о лице Януса.


Почему у Кэрол, которая была старше, не было своего собственного дома?


Где она спала ночами, когда не ложилась спать


на нашем запасном матрасе на Пятой Восточной улице? Наличными


она хранила в переднем кармане своей капельницы-


сухие хлопчатобумажные брюки, в которых она спала, разложенные под


матрас для их острия ножа. Кто, интересно,,


спала ли она с кем-нибудь сейчас? Она рассказывала разные вещи, чтобы


Чип, которого она не сказала мне, который только (как она предполагала) испортил


обкуренные возни, пока чей-то парень наблюдал.


Я знал бары для мальчиков — она ходила в один


для девочек? Я мучился ночами над этим вопросом.


Две недели спустя: что они сделали со мной


на барном стуле в Морской колонии


в забрызганной краской черной рубашке цвета часов, старом хаки-


рабочие штаны, длинная коса, спускающаяся прямо по спине,


непрерывно курю "Кэмел", готовя свой второй бутон.


последняя? Я потягивал ее так медленно, как только мог,


я украдкой оглядываюсь по сторонам.


В барах для мальчиков были танцполы. Пуэрториканские королевы


в мохеровых свитерах, которые придумывали рутины


на кухнях очередь танцевала под “Сегодня без молока”.


“От валета до дамы”, “Иди как мужчина”,


слишком круто, чтобы хихикать над двойным вступлением-


дрес, плавание без того, чтобы казалось, что это плавание.


Здесь никто не танцевал. Женщины по двое,


каждый костюм с галстуком сочетается с футляром с глубоким вырезом,


держались за руки за крошечными столиками, закрытыми. Плохие зубы


и бруклинский акцент, девятнадцатилетний сноб


подумал, что в неподходящей одежде для любой работы


— и как герметично проникнуть в чат


запечатанные пары? Кто-то романтически


сорок с лишним, иностранец, одинокий, лицо


определяется столкновением с опасностью в месте


для R. & R., кому понравится мой разум, чья кровать,


в четырех кварталах отсюда, в окружении книжных полок …


Соблазнение главой французского департамента


кому я обязан статьей о Жене


это то, что я имел в виду, и я предположил


она бы знала, как выйти за рамки полного-


поцелуй на лице крупным планом, который увеличил объектив моего разума


вошел, отключился. Я должен был последовать за Кэрол


в свой выходной. Она знала постоянных посетителей,


Я догадался. Я не мог сидеть на барном стуле


чтение до закрытия. У Чипа были приключения;


У меня, казалось, был трепет. Полный


из-за них я допил остатки своего пива


и, поджав хвост, вышла за дверь в ночь


улицы, которые вызывали вполне обоснованный страх ...22


27


27. Ана, ныне молодая певица в стиле фолк, которой всего двадцать или около того, она, как и я, работала в кофейнях в Виллидж и прониклась чем-то вроде страсти сначала ко мне, затем к Мэрилин.


Ана была темноволосой, полнотелой, очень умной, очень талантливой, и она жила с мужчиной постарше (лет тридцати пяти или около того ... кхм) по имени Фред, который обычно приходил в кофейни, где она выступала, и, глядя сквозь очки в проволочной оправе, ждал, когда закончатся ее выступления, а затем шел с ней, неся футляр для гитары, обратно в квартиру на Второй авеню (ее), которую они делили.


Какое-то время мы с Мэрилин то были польщены, то немного раздражены ее вниманием. Я думаю, однажды вечером, когда она зашла к нам в гости, чтобы спеть для нас песню или три, которые она только что написала, мы оба решили быть польщенными одновременно. В итоге мы втроем оказались в постели.


Для меня это было изобилие грудей, заросли бедер, сплетение рук. Было много смеха, много тихой нежности, и рты двигались повсюду по различным холмам различных тел. Я был очарован, увидев, что здесь применялась определенная политика внимания, лежа на спине, с двумя женщинами, которых я знал как друзей так же, как и это, у грузовиков, вертикально, с четырьмя мужчинами, которые были совершенно незнакомы.


Поскольку чувства, эмоциональные и физические, выходят на первый план при сексуальных контактах, оргия является самым социальным из человеческих взаимодействий, где осознание и общение, вербальное или нет, скрепляют все вместе или разъединяют.


28


28.1. Однажды ночью, когда Мэрилин отсутствовала — завершение повествования побуждает меня сделать это ее визитом в Морскую колонию, которую она подробно описывает в стихотворении в § 26 (печально известный, хотя и степенный лесбийский бар пятидесятых и шестидесятых), описанный выше, но Мнемозина (хотя и в самом ненадежном виде) говорит мне, что визит был прохладным вечером, возможно, в ноябре — Ана заглянула, чтобы встретиться с ответом.


Ночь была душной.


Я был несколько удивлен, что раньше мог испытывать эрекцию, поскольку фантазия о двух женщинах сразу просто не несла для меня эротического заряда.


И все же — как и многие гетеросексуальные мужчины, столкнувшиеся с гомосексуальным контактом, — я обнаружил, что реальность человеческих тел, несмотря на сложную психическую сеть, которая их связывает, часто, и особенно у молодых, более подвижна, чем мы ожидали. Она мне понравилась. И мне все еще было интересно исследовать границы моей собственной сексуальной карты.


Ана грызла ногти так же сильно, как любой парень, о котором я когда-либо мечтала. Я всегда чувствовала, что эта привычка, чрезвычайно эротичная для меня у мужчин, станет препятствием для секса, когда ее проявят женщины. Но, хотя во время нашей последней встречи это ничего не добавило, как это было бы с мужчиной, это также не остановило меня. С Мэрилин, конечно, я был сексуально знаком и непринужден. На что бы это было похоже без нее?


Мы легли спать.


Я помню, что это была горячая, потная работа, которая была достаточно приятной благодаря моментам разговора и шуток, которые время от времени подчеркивали ее. В разгар какой-то особенно потной и сильной схватки раздался настойчивый стук в дверь.


Затем не менее настойчиво прозвенел звонок.


Я поднял голову, нахмурившись.


Я подумал, что это Сонни — когда он заходил, он всегда стучал и звонил одновременно, — поэтому я не потрудился надеть какую-либо одежду. В квартире был выключен весь свет. Я намеревалась просто открыть дверь, сказать ему, что сейчас неподходящее время для визита, и вернуться к тому, что я делала.


Обливаясь потом на темной кухне, я повернул латунный замок и потянул дверь на себя.


И посмотрела наружу и вверх на высокого мужчину в очках.


Меня прошиб пот, и я почти сразу покрылся гусиной кожей, как бывает при звуке ногтей по грифельной доске или, иногда, при известии о том, что кто-то рядом с тобой только что умер.


“Извини, - сказал он, - Чип ....”


Это был Фред. Он хотел знать, видел ли я его молодую девушку. Она говорила о возможном визите ко мне и Мэрилин, и, поскольку она не вернулась, он беспокоился о ней …


Было невозможно не вспомнить момент, произошедший несколько месяцев назад, когда Майк постучал в дверь в поисках Гейл. Каким бы мягким ни было поведение Фреда, конечно, это компенсировалось реальностью, завернутой во влажные простыни внутри.


“Боже, Фред, ” сказал я, “ нет, Аны здесь не было”. Затем я добавил: “Мне жаль, но у меня внутри есть мой друг” (В кругах фолк—певцов Village, к которым я принадлежал, было довольно хорошо известно, что я гей; и я знал, что люди часто размышляли о том, какого рода “договоренности” были у нас с Мэрилин. И я стояла в приоткрытом дверном проеме, очевидно, голая по пояс) “— и у него не так много времени. Ты не возражаешь, если я перезвоню ему?”


“О”, - сказал Фред. “Хорошо. Мне жаль”.


“Если я увижу ее, - сказал я, - я скажу ей, что ты ее ищешь”.


“Хорошо”, - сказал Фред. “Спасибо”.


“Спокойной ночи”. Я закрыл дверь, повернул замок и направился обратно через темную кухню, думая о множестве вещей.


Поймите: Мэрилин была первой женщиной, с которой я оказался в постели, — и этот поступок почти сразу толкнул меня к неудобному браку. Ана, внутри, была второй; и вот я уже придумываю выход из ситуации из какого-то фарса Фейдо. В сотнях, и сотнях, и сотнях гомосексуальных встреч, случайных или преданных, со мной никогда не случалось ничего подобного. Интересно, было ли в институте гетеросексуальности что-то такое, что само по себе было просто ... ненормальным? Иногда я говорил себе, что если бы женщины были так же легкодоступны, как мужчины, я мог бы добиваться большего числа из них в сексуальном плане. И как часто я говорил себе, что это было рационализацией. Мало или вообще ничего в моей фантастической жизни подтолкнуло меня к такому стремлению. Но теперь я поймал себя на мысли, что, возможно, если бы у меня был выбор, гетеросексуальности лучше было бы избегать и просто доставляла слишком много хлопот тому, кто в любом случае не был особенно расположен в этом направлении.


Я села на влажный матрас, где сбилась простыня. “Это был Фред, ” сказала я, “ искал тебя”.


“О”, - сказала она. “Я подумала, что это может быть. Я ужасно рада, что ты не сказал ему, что я была здесь”.


Мы оставались в постели вместе еще час.


Затем она приняла душ и пошла домой.


Когда Мэрилин вернулась, мы сидели вместе на кровати в гостиной, теперь аккуратно застеленной, и я высказал некоторые из этих мыслей.


Она чуть не рассмеялась по-глупому. И в любом случае, они с Аной планировали вскоре совершить пятидневное совместное путешествие автостопом до Провинстауна.


28.2. Тем из моих друзей-натуралов, с которыми это обсуждалось, я обычно называл себя гомосексуалистом. Но среди моих друзей-геев, из-за своего рода угрызений совести — поскольку, какой бы ни была моя фантастическая жизнь, мои отношения с Мэрилин, когда мы были женаты, были легкими и регулярными в сексе — я бы назвал себя бисексуалом.


Сын священника, который был объектом той катастрофической десятидневной интрижки в ноябре прошлого года, теперь зашел поздороваться. У него появилась постоянная любовница, рыжеволосая церковная органистка, на полдюжины лет старше его, Мэрилин и меня — молодой человек, который, как оказалось, был другим, бывшим выпускником факультета естественных наук.


В тот день, когда мы сидели и разговаривали с ним, он подошел, в какой-то момент, когда спросил меня, что я о себе думаю, и я ответил, пожав плечами: “... бисексуал”, - он затянулся сигаретой и сказал: “Может быть, на самом деле бисексуальности не существует”.


28.3. Это был первый раз, хотя и не последний, когда я услышал это предложение. Бихевиористский подход к психологии (“Ты есть то, что ты делаешь”), который доминировал в сороковых и пятидесятых годах, но которому был брошен серьезный вызов в шестидесятых — и который я все еще поддерживал, пусть и неуверенно, своим заявлением о бисексуальности, — не был изобретением sui generis доктора Б. Ф. Скиннера. Это была скорее академическая операционализация модернистской эстетики, которая была столь же четко выражена в заключении книги Людвига Витгенштейна Трактат (1921) “О чем нельзя говорить, о том нужно молчать”, как это было в заветах поэтов-имажинистов или в прозе академического любимца Эрнеста Хемингуэя или народного любимца Рэймонда Чандлера. Те — позже, в шестидесятые, — кто увидел в бихевиоризме привкус фашизма, реагировали именно на этот элемент, поскольку именно политическая операционализация эстетики (как указала Сьюзан Зонтаг) является отличительной чертой фашизма: “Неважно, на что это похоже, пока это хорошо выглядит”.


Неряшливые и маргинальные, именно такими фашизм всегда представлял своего врага (“Неважно, как это выглядит — главное, чтобы это было приятно”), помимо того, что всегда присваивают фашистские эмблемы своему собственному внешнему виду, всегда используют код внешнего вида, чтобы точно определить, как все ощущается — или должно ощущаться.


Двадцать пять лет спустя я бы просто ответил, что такая вещь, как бисексуальность, определенно существует. И хотя, на самом деле, я ею не являюсь, я встречал слишком многих, кто выступает за то, чтобы ее не существовало. С точки зрения темы, то, как все ощущается, должно быть частью специфических поведенческих категорий — конечно, в вопросах желания.


28.4. Но причина, по которой пришел сын священника, заключалась в том, чтобы пригласить Мэрилин и меня на ужин в квартиру его любовника, Гая. У него самого было не так уж много друзей его возраста, и его возлюбленная предложила ему пригласить нас в первую очередь.


Это был в высшей степени цивилизованный жест — и с него началась череда очень приятных вечеров, теперь в их квартире на Гудзон-стрит, а чуть позже в их квартире на втором этаже в живописном переулке Патчин-Плейс, рядом с тем местом, где жил Э. Э. Каммингс, и прямо через мостовую от того места, где все еще проживала стареющая Джуна Барнс, во время которых их соседка снизу, мужеподобная женщина по имени Дотти, заглядывала к нам, чтобы потчевать нас увлекательными историями о различных деревенских персонажах, о встречах в колледже Смита с “Винсентом” (ее имя для Эдны Сент. Винсент Миллей) и шагающая сквозь ночь в черном плаще, подаренном ей Пегги Гуггенхайм, самой Барнс.


Однажды вечером Дотти пригласила нас четверых в свою тесную квартирку с портретом Бердсли в рамке на стене над толстым плюшевым подлокотником дивана, где она раздавала бокалы с бренди. Мэрилин, Джон и я сидели на полу, Дотти - на диване, а Гай - в кресле в углу. Мне кажется, что в той крошечной гостиной в Патчин-Плейс ни одно колено не находилось дальше, чем в шести дюймах от любого другого.


“Пять или шесть лет назад, сейчас, я выгуливала свою собаку”, - объяснила Дотти, ставя бутылку обратно на приставной столик и наклоняясь, чтобы погладить голову существа, лежащего у ее ног, как и мы, — “где-то в Ист-Виллидж; хотя тогда это был Ист-Сайд. Мне пришло в голову, что я хочу пива; и я проходил мимо этого бара, кажется, на седьмой улице: "У Максорли". Поэтому я завернул — ”


Мы все оживились. Старая пивная Максорли была пережитком середины пятидесятых годов восемнадцатого века, известная (особенно в первой половине нашего столетия) среди мужчин из братства Лиги плюща тем, что они не допускали женщин в ее помещение.


“Поймите, я ничего не знал об этом месте. Я подошел к стойке и сказал бармену: ‘Мне, пожалуйста, рюмочку’. Что ж, между верандой и алтарем я уже заметил странное ощущение. Все пялились на меня — на то, как я одеваюсь, иногда люди так делают; хотя в основном я этого почти не замечаю: я думала, это потому, что у меня есть собака. Бармен на мгновение заколебался, затем подошел и налил мне стакан, принес его обратно, я поднял его и отпил из него. Ну, разве вы не знаете, в этот момент все в заведении зааплодировали — и встали! Я огляделся. Вот тогда я увидел, что это были все мужчины. Ну, а потом кто-то объяснил, что это было за место. Это был не гей-бар, хотя с таким же успехом это могло быть. На окне висит табличка, которой я раньше не видела: ‘Женщинам обслуживание не предоставляется’. По-видимому, они сказали мне, что я была первой женщиной, переступившей порог за сто лет. Даже женщина, которая владела этим местом, никогда не заходила внутрь!” Дотти взрывно рассмеялась. “Ну, я скажу вам, после того, как я допила свое пиво, я была вполне счастлива уйти! Меня определенно не интересовало место, где нет женщин! На самом деле, мне было их немного жаль. Но я подумал, оставь их в покое. И все же поаплодировать — это было галантно ”. Смеясь с ней и потягивая Хеннесси, скрестив ноги на ковре в той маленькой комнате, которая, по воспоминаниям, освещена светом цвета слоновой кости позади меня и оранжевым справа, даже тогда у меня было ощущение, что проникновение Дотти в середине пятидесятых в это исключительно мужское пространство стало политическим поворотным моментом. Также в ней содержался урок о власти (в отличие от материальной силы, с помощью которой власть может быть навязана, а может и не быть): она всегда находится с людьми, независимо от претензий администрации, и ей можно пренебречь так же легко, как чистому невежеству прогуливаться по темным доскам пола бара.


29


29. Моей первой профессиональной публикацией была статья в журнале Seventeen, и она появилась по рекомендации того же редактора, который рекомендовал меня в Breadloaf. Статья была о фолк-певцах, работающих в Гринвич-Виллидж. Первоначальный заказ на пьесу был получен еще до того, как мы с Мэрилин поженились. Эссе в три тысячи слов, которое я написал как раз перед тем, как мы уехали в Детройт, обсуждалось три или четыре месяца. Затем мне предложили написать другое, посвященное джазу. Я написал. Шесть месяцев спустя вторая была окончательно отвергнута как “слишком интеллектуальная”. Другой редактор раскопал оригинальное эссе о народной музыке, которое было сокращено примерно до пятисот слов и появилось в октябре или ноябре 1962 года.


Возможно, вы понимаете, почему меня это не слишком взволновало.


То, что часто является важным событием в жизни молодого писателя, для меня, как и выпускной в средней школе, было просто еще одной скобкой.


Однако месяц спустя я получил за нее двести пятьдесят долларов. Этот гонорар, внесенный в банк на углу Четвертой улицы и авеню С, где у нас с Мэрилин теперь были небольшие счета, несомненно, сделал возможным приключение зимней ночи, о котором я расскажу после того, как исправлю одно изображение из публикации "Ночи драгоценностей".


29.1. Датой официальной публикации моего первого научно-фантастического романа "Драгоценности Эптора" было 1 декабря 1962 года.


Но когда я готовил несколько глав к первой книге осеннего выпуска, в ноябре первые экземпляры "Драгоценностей Эптора" поступили в издательство Ace Books (в двухтомнике с второй концовкой новеллы Джеймса Уайта, бывшего номинанта на премию Хьюго за помощь в продажах неизвестного Дилани, с другой стороны), недавно переехавшее в новые офисы на Шестой авеню и Сорок восьмой улице.


Прогуливаясь после наступления темноты с Мэрилин по Западной четвертой улице, где-то недалеко от Фолк-сити Гердес (тогда в двух кварталах к востоку от Вашингтон-сквер), я внезапно с радостным воплем подбросил в воздух пачку книг в мягких обложках, затем пробежал мимо крышки люка на мощеной булыжником улице, чтобы стащить одну из них с того места, где она упала, расправил обе крышки, в то время как Мэрилин стояла позади меня, смеясь.


29.2. На следующий день в квартире на Пятой улице я вернулся к работе над заключительными главами первого тома "Осени", но со странным чувством отстраненности. Почему истинное удовольствие от публикации моей первой книги (экземпляр лежал на зеленом металлическом крыле пишущей машинки, когда я печатал текущую главу из своего блокнота) не побудило меня к написанию этой книги в большей степени? Но этого не произошло. И с тех пор не произошло. И это казалось крайне несправедливым — поскольку я уже знал, что беспокойство о том, что происходит с предыдущей книгой, может помешать работе над новой.


29.3. Первый чек на пятьсот долларов, который я получил за свой первый роман, был немедленно оплачен арендной платой, светом, телефоном, едой и другими предметами первой необходимости. Через три недели после выхода книги, когда пришел второй (и последний) чек на пятьсот долларов, Мэрилин уже работала на почте. Вечерами по выходным я пел в Виллидж, и хотя это был самый разрозненный и нестабильный доход, три-семь, а иногда и пятнадцать долларов, которые могли поступить в пятницу, субботу или воскресенье вечером от раздачи корзинки туристам, давали нам возможность поужинать вместе с другими певцами в каком-нибудь полуподвальном ресторане в Чайнатауне в три-четыре часа утра. И хотя часть новых денег была немедленно выделена, мы были на чуть более ровном ходу.


“Я собираюсь взять из этого пятьдесят долларов, ” сказал я Мэрилин холодным вечером, “ и пойти куда-нибудь и хорошо провести время. Я вернусь поздно. Или, может быть, завтра утром”.


“Конечно”, - сказала Мэрилин. “Я думаю, тебе следует. В конце концов, это твой роман”.


Поздно вечером того же дня я вышел из дома на холодное крыльцо в армейской куртке, с блокнотом под мышкой. Под черным кружевом сажи снег покрывал край тротуара. Но стало немного теплее, чем было раньше. Свет стал темно—синим, с примесью золота, все еще пробивающегося за низкими крышами школьного здания за забором и через двор.


Я спустился между фабрикой и гандбольной площадкой (D.T. K. L. A. M. F. ...) и вышел на Четвертую улицу. Я старался изо всех сил, чтобы пройти мимо крошечной витрины книжного магазина Стивена на Третьей авеню, на полудюжине вращающихся стеллажей которого лежало по полдюжины экземпляров каждой новой фантастической книги в мягкой обложке, которая только появлялась: но магазин был уже закрыт, а седовласый, широкогрудый, нервный мистер Такач (еще один любитель грызть ногти, он, из-за чего в его магазине было приятно ошиваться; тогда, поскольку он управлял книжным магазином Стивена, я думал, что его зовут мистер Стивенс) уехал домой на Стейтен-Айленд. В The Village Я зашел в книжный магазин на Восьмой улице, занимавший тогда первый этаж и подвал на углу Восьмой улицы и Макдугал-стрит, где высокий Мартин был менеджером, а мой друг чуть постарше, Снузи, работал одним из продавцов, когда не замещал преподавателя в школе, которая перекрывала Восточную пятую, за которой я жил. С тех пор как мне исполнилось семнадцать, летом я был чисто выбрит, но зимой у меня всегда росла борода. Я потер усы большим пальцем, посмотрел на два экземпляра "Драгоценностей Эптора" все еще на полке фантастики на восьмой улице, и подумал, как хорошо будет провести время. Я зашла в книжную галерею в мягкой обложке на Шеридан—сквер - книжный магазин, открытый двадцать четыре часа в сутки. Но было еще даже не так поздно.


И они все равно никогда бы не получили книгу.


Киоск, в котором продавались свежие моллюски прямо за кафе "Фигаро", теперь закрыт на зиму. Может быть, подумал я, я мог бы подняться на Сорок вторую улицу. Походы в кинотеатры обычно были довольно унылыми; но вся лента была открыта всю ночь напролет, и, возможно, в поздние часы, когда я там никогда не был, дела могли пойти лучше. И всегда был ресторан Grant's, на углу Бродвея и Сорок второй улицы в центре города, где можно было купить моллюсков, бургеры и хот-доги. Зимняя прогулка по Западному Центральному парку обычно была довольно унылой. Но, по крайней мере, это было место, где можно было посмотреть. … Вскоре я шел по Восьмой авеню, засунув руки в карманы, время от времени подставляя лицо, когда ветер гулял по темной авеню.


Где-то в начале двадцатых годов я увидел парня, стоящего в дверном проеме. На нем были оранжевые строительные ботинки, все поношенные. На нем были зеленая брезентовая ветровка и зеленая кепка. И он смотрел на меня.


Я задержала на нем взгляд так долго, как могла, проходя мимо. На углу я развернулась и пошла обратно. Он был довольно коренастым. Что мне понравилось. И когда он увидел, что я возвращаюсь, глядя на него, он начал ухмыляться.


“Привет”, - сказал он и протянул руку. “Меня зовут Эл!”


Еще один Эл, подумал я. “Я Чип”, - сказал я. Мы пожали друг другу руки.


“Ты симпатичный парень”, - сказал он. “У меня не так много денег. Но мы могли бы хорошо провести время, держу пари”.


“Конечно”, - сказал я. “Хорошо провести время. Это то, чего я хочу”.


“Пять”, - сказал он. “Может быть, десять. Но это все, что у меня есть. Это нормально?”


Я рассмеялась. “Все в порядке”, - сказала я. Мне было двадцать. Ему было где-то за тридцать пять. “Я не аферист”.


“О”, - сказал он. Он выглядел немного смущенным. “Ты классный парень. Чем тебе нравится заниматься?”


Казалось, я ему понравилась.


Его рука была твердой и толстой. Ногти были коротко подстрижены, если не обкусаны. А в его возбуждении чувствовалась неприкрытая энергия, которая очень подкупала. На улице никого не было, поэтому я шагнула вперед и обняла его. Он схватил меня, засунул язык как можно дальше в мой рот, обнял меня и потряс. Он вроде как потрогал мои штаны, а минуту спустя отступил назад и сказал: “О, черт … Ты великолепна! Я имею в виду— ” Он перевел дыхание. Затем он выглядел просто счастливым и смущенным.


В этот момент полицейский повернул за угол.


“Давай прогуляемся”, - сказал я.


“Да”, - сказал он. “Конечно ...!”


Мы пошли вверх по улице.


На углу он нерешительно сказал: “Послушай, может быть, у моего грузовика есть немного денег. Я работаю в гараже для грузовиков, примерно на Тридцать пятой улице, за почтовым отделением —”


Я снова рассмеялся. “Я не шучу”, - сказал я. “Я не ищу денег. У меня есть свои собственные деньги. Я хочу немного повеселиться. Похоже, ты тоже это делаешь ”.


Он ухмыльнулся, покачал головой, и мы перешли улицу.


Когда мы дошли до следующего угла, он сказал: “Позволь мне угостить тебя пивом”. В пределах видимости почтамта великого греко-римского возрождения мы свернули в бар. У стойки Эл купил мне пива. Мы поговорили, и он рассказал мне кое-что о своей работе, кое-что о том, откуда он приехал до того, как попал в Нью-Йорк, кое-что о том, куда он надеется попасть.


Я не сказала ему, что я писатель, празднующий публикацию моего первого романа.


Он получил второй раунд.


“Ты должен позволить мне купить следующую”, - сказал я.


“О, нет”, - сказал он. “Нет, все в порядке”.


Снаружи, в другом дверном проеме, с клубами дыма между нами, мы разглядели еще кое-что. Он запустил руку мне в штаны, затем опустился на корточки в углу дверного проема передо мной. Время от времени он поднимал глаза. “Как тебе это?” - спросил он.


“Отлично”, - сказал я. Я держал его голову; его кепка слетела. Его волосы на макушке поредели. Он протянул руку, чтобы поправить козырек, затем снова взял мой член в рот.


“Твоя очередь”, - сказала я ему через минуту.


Он снова поднял глаза. “А?”


Я положила руку ему на плечо. “Встань”.


“Ты собираешься заняться мной?”


Я присела на корточки в дверном проеме и неловко расстегнула молнию на его теплых вельветовых брюках. Его руки сначала легли на мои плечи, затем на голову. Он прислонил голову к углу дверного проема, делая глубокие вдохи. Через некоторое время он сказал: “Остановись, остановись— чувак. Я собираюсь кончить ...! Я не хочу кончать прямо сейчас. Пожалуйста. Пожалуйста, я хочу остаться с тобой ненадолго. Пожалуйста... ” Я встал. Мы еще немного обнялись в зимнем подъезде.


Потом мы еще немного прогулялись. “Ты отличный парень”, - сказал он. “Послушай, я же говорил тебе. В моем грузовике есть деньги. Я мог бы заработать пятнадцать. Даже двадцать. Ты мог бы остаться со мной на всю ночь. Думаешь, ты смог бы это сделать? Это не так уж много, я знаю.”


“Послушай, ” сказал я, “ я не жульничаю. Правда. У меня есть свои деньги. Я бы действительно хотел провести с тобой ночь — если бы мы могли найти место. Эй, ты мне не веришь?” Я полез под куртку в карман рубашки и вытащил пачку из пяти сложенных десяток. “Вот”, - сказал я. “Ты держи это”. Я сунула деньги в нагрудный карман его ветровки. У меня возникло ощущение, что каким-то образом требовался радикальный жест. “Теперь больше не говори со мной о деньгах, ты меня слышишь?”


Он посмотрел на меня, опустил глаза, засмеялся, покачал головой. “Ты действительно забавный ребенок”, - сказал он. “Хорошо, я не буду”.


“Мне нужно в туалет”. Мы проезжали Пенсильванский вокзал.


“Помочись вон там”, - сказал он, указывая на угол.


“Нет, - сказал я, - мне нужно посрать. Давай зайдем внутрь”.


“Хорошо”, - сказал он.


Итак, мы зашли в новое здание под ротондой Мэдисон-Сквер-Гарден. “Мы могли бы снять номер в мотеле”, - говорил Эл. “Может быть, что-нибудь поесть. Хочешь сделать это? Со мной?”


“Конечно”, - сказал я. “Это было бы здорово”.


Внутри мы обнаружили мужской туалет с рядами бежевых эмалированных дверей. “Я тоже собираюсь отлить”, - сказал он, входя в одну. Я вошел в другую. Общее возбуждение плюс постоянный дискомфорт в течение дня, который привел к моему решению провести ночь вне дома, ослабили мой кишечник.


Пока я сидел там, я услышал Эла снаружи. “Ты все еще там?”


“Да”, - сказал я. “Я всего на минутку”.


“Не торопись”, - сказал он. “Ты просто не торопись”.


В этот момент память придает его голосу легкость, которой раньше не было.


Когда я вышел из кабинки Джона, Ала в ванной не было. Я вышел за дверь, затем вернулся — и только тогда вспомнил о пятидесяти долларах, которые я засунул в карман его куртки.


Я отправился на Тридцать пятую улицу. Там действительно был гараж для грузовиков — примерно на семьдесят пять грузовиков. Я забрался наверх, чтобы заглянуть, может быть, в три. Но зачем ему было туда приезжать? Затем я вернулся на Восьмую авеню.


Позже у меня был секс, возможно, еще с тремя парнями. У меня сохранилось лишь смутное воспоминание об одном из них, высоком светловолосом парне лет двадцати пяти в темном пальто, который нес неуместно свернутый зонтик от угрозы снегопада, который так и не выпал в ту ночь, с которым я довольно вяло играл в S & M игры на задней площадке коридора на Гринвич-авеню. В то утро я вернулся домой около шести часов и забрался в постель к Мэрилин. Что касается ночных прогулок, то они были не особенно удачными.


29.4. Результатом стало то, что на следующий день, когда я взял еще один лист машинописной бумаги, чтобы вставить его в маленькую пишущую машинку Розмари и возобновить работу над "Из мертвого города", я вложил в нее целеустремленность и энергию, которые, вероятно, довели меня до конца. Удовольствие, которое я получал от самого написания? Это была единственная награда, на которую я мог разумно рассчитывать. Но какие удовольствия, как я думал, я мог бы получить за деньги, полученные от этого? Все это было бессмыслицей, подхваченной и уничтоженной великой психологической и исторической машиной, которая, как бы сильно этого ни хотелось, выдавала все остальные призы, как дыхание тумана, рассеянное зимой.


Когда "Из мертвого города" была закончена (и большая часть первой сцены "Торонских башен" была написана; у меня было почти суеверное обязательство не позволять себе останавливаться между томами), я почувствовал, что это богато и совершено и бесконечно превосходит Драгоценности. Я особенно гордился кульминацией, погоней по Вселенной в главе 11 (которую я планировал повторить в миниатюре в главе 5 второй книги), эпизоды которой были сгенерированы в соответствии со сложной схемой четырех классических элементов (огонь, вода, земля, воздух), наложенных на современные состояния материи (твердое, жидкое, газообразное, плазменное), развернутых между эпическими сферами (подземный мир, реальный мир, небеса).


“Да, мы собираемся опубликовать это”, - сказал Дон, когда, после, казалось, многих лет ожидания, когда он прочтет это, он позвал меня в офис Ace через неделю после Дня благодарения, чтобы наконец поговорить об этом. “Это не так сильно, как твоя первая книга, Чип. Но это часто случается со вторыми романами. Мы, вероятно, изменим название. Тем не менее, в ней есть кое-что интересное”.


Возвращаясь на метро в Нижний Ист-Сайд, я поймал себя на мысли, что, хотя они могли бы придать эпизодам ощущение размаха, вероятно, ни один читатель не воспримет элементы "погони" как закономерность, даже если они ее создали.


Мне потребовалось около недели, чтобы вернуться ко второму тому.


Но в конце концов я достал свои старые записные книжки и просмотрел свои заметки о "Снах весны", а затем перешел к убийству, с которого начинается действие "Башен Торона".


30


30. На память этот второй том остается самой сложной книгой, которую я когда-либо писал. Хотя некоторые разделы доставили мне большое удовлетворение (давно запланированная дружба между Алтером и Клеа, некоторые разделы среди военных глав), в целом все вокруг них казалось трудным для написания, тонким для чтения и погруженным в личную тупость.


Той зимой я еженедельно ездил в Квинс, чтобы учить десятилетнего сына поэтессы Мари Понсо, Антуана, арифметике.


Через три главы второго тома мне пришлось отказаться от еженедельных занятий с репетиторами. “Ну что ж, - сказал Антуан своей матери, - полагаю, Чип пишет еще один роман”. Я был; но это происходило очень медленно.


30.1. Однажды поздно вечером, незадолго до Рождества, раздался звонок в дверь. Я открыла ее и увидела другого бывшего сотрудника B & N book, высокого, в очках, черноволосого.


“Привет”, - сказала она. “Ты помнишь меня?”


“Конечно”, - сказал я. “Сью. Заходи! Заходи”.


Сью была клерком, который возглавил тщетную попытку заменить Музак Моцартом.


“Что ж, ” сказала она, “ у меня проблема. Позволь мне сказать тебе сразу. Мне негде остановиться. Я только что потеряла свою комнату в Колумбийском университете. Ни за что на свете вы не должны говорить "да" — вы не видели меня больше года, — но мне было интересно, есть ли какой-нибудь шанс, что я мог бы остаться с вами, ребята, на пару недель. Мне нужно устроиться на работу. Я постараюсь не путаться под ногами, если ты сможешь это сделать ”.


Я посмотрел на Мэрилин, которая нахмурилась.


“Что ж, давайте сядем и поговорим об этом”, - сказал я.


“Я думаю, это было бы неплохо”, - сказала Мэрилин через некоторое время.


“Мы могли бы поставить для тебя раскладушку в той маленькой комнате”, - сказал я.


“Итак, это конец моего офиса навсегда”, - сказала Мэрилин.


Сидя в красном кресле, Сью подняла глаза; но она не знала истории комментария.


“Все в порядке”, - сказала Мэрилин. “Я все равно никогда в это не вхожу”.


“Это продлится всего пару недель”, - сказал я.


“Это мило с вашей стороны, ребята”, - сказала Сью. “Я действительно ценю это”.


30.2. "Две недели” в конце концов оказались больше похожи на три месяца. “Литература выживает благодаря плодотворной двусмысленности ...” Однажды Сью сказала мне, передавая свой экземпляр книги Уиндхэма Льюиса "Время и западный человек".


К тому времени у меня был первый приступ серьезных и болезненных желудочно-кишечных проблем, но я старался быть благодарным.


За несколько лет до этого я прочитал исследование Д. Б. Уиндема Льюиса, Фрэн çои Вийон. Теперь я обнаружил, что этот Льюис совсем не был одним и тем же человеком: резкая и полемическая критика Джойса, Вульфа и Пруста, перемежающаяся почти непроницаемыми приступами метафизики, была полной противоположностью архаичному, ученому, сплетничающему и, наконец, несколько подозрительному воспроизведению жизни и мышления двенадцатого века.


Но, несмотря на боль в животе, благодаря нашему полупостоянному гостю в доме (через Время и западного человека ), я продолжал работать над этим упрямым вторым томом.


30.3. Раз или два мы приводили Сью в "Грязный Дик" в конце доковой Кристофер-стрит; но ей там никогда не нравилось — так что, когда квартира стала слишком маленькой для трех очень разговорчивых обитателей, прибрежный бар стал местом, куда мы с Мэрилин могли сбежать.


30.4. С измененным по решению редакции названием с "Из мертвого города" на более коммерческое "Пленники пламени" (в другом двойном издании) экземпляры моего второго романа, первого тома моей фантастической трилогии, стали доступны в конце марта 1963 года. (Официальной датой публикации было 1 мая.) И я продолжал бороться с этим непокорным вторым томом.


30.5. Одна из назойливых проблем с книгой заключалась просто в том, что, когда в гражданских главах второй книги The Fall наконец-то был разработан план, я понял, что если я хочу закончить ее чем-то иным, кроме хаоса, изменения должны быть внесены еще в первую главу первой книги, которая сейчас была в мягкой обложке по всей стране.


Мэрилин всегда была очень щедра на критику. В течение тринадцати лет, которые мы прожили вместе, она внимательно читала все, что я писал, и придирчиво критиковала это, что включало в себя все — от исправления моей орфографии до жонглирования предложениями и указания на недостатки сюжета и характера. (“Тебе это не нужно”, - было ее самой частой критикой. Та всегда была права.) Практическая, трезвомыслящая критика рукописи была тем уровнем, на котором мы почти всегда могли общаться — часто, когда нам было почти не о чем говорить, что не привело бы одного или обоих из нас к угрюмости, обиженности и обиде.


30.6. Сью была очень литературной молодой женщиной. И все же ее личность отличалась от Мэрилин настолько, насколько это вообще возможно. Она читала так же постоянно, как и Мэрилин. Романы Генри Джеймса и Уильяма Фолкнера и Ф. Скотта Фицджеральда постоянным потоком проходили под ее руками. Ее разговор о них всегда был резким, и мне было любопытно, какой будет ее реакция на первый том моей трилогии. Возможно, я всерьез надеялся, что у нее может быть какое-то представление о первой книге, которое могло бы прояснить некоторые проблемы, возникшие у меня со второй. Она прочитала несколько стихотворений Мэрилин и была должным образом впечатлена. Но она не проявила никакого интереса к просмотру чего-либо из моего. (Лично я не мог представить, что буду гостем у какого-либо писателя и из чистого любопытства не прочитаю хотя бы одну его или ее вещь.) Но когда я наконец спросил Сью, не хочет ли она взглянуть на первый том, она выглядела весьма расстроенной и сказала: “О … о, ну ... да. Но я не очень много знаю о научной фантастике ...”


Неделю спустя, насколько я мог судить, экземпляр, который я дал ей, не был открыт — или даже перенесен с телефонного столика в гостиной, где я оставил его для нее, и отнесен в ее комнату. Я могу назвать три причины, по которым Сью так и не удосужилась прочитать ничего из того, что я написал.


Одна из них была просто проблемой аспиранта. Названия, которые она брала с книжных полок в нашей гостиной, чтобы почитать, или покупала в книжных магазинах Виллидж, расположенных дальше на запад, входили в идеальный список великих литературных произведений. Это были произведения, которые вы должны были прочитать. Закончить все книги из этого списка было делом всей жизни. И общее мнение было, я думаю, таким, что просто не было времени читать что-либо, что каким-то образом не вошло в этот странно и таинственно поддерживаемый канон.


Вторая проблема, вероятно, была следствием первой. Возможность того, что она действительно найдет одно из этих неканонических произведений интересным, если не таким умным, поскольку она явно находила свои столкновения с классическими писателями (а Сью, Мэрилин и я постоянно и увлекательно говорили о писательстве и романах), сама по себе поставила бы под угрозу все невысказанные и неанализированные представления, которые делали идею канона обоснованной.


(Конечно, я задавался вопросом, взяла ли она книгу в руки в какой-то момент, когда я не смотрел, прочитала страницу или две и нашла все это настолько идиотским, что не смогла заставить себя читать дальше — и просто не знала, что сказать. Но квартира была маленькой, и, вероятно, у нее было очень мало времени, которым она могла бы располагать.)


Наконец, был психологический дискомфорт, связанный с чтением чего-либо любого объема другом. Если они думают о критике как о общении по поводу реальных проблем, по-настоящему волнующих писателя и читателя, то люди склонны погружаться в это. Однако, если критика - это студенческое выступление в ожидании профессорского суждения, то — особенно перед писателем — люди стесняются ее.


Однажды, когда Сью пару дней была в отчаянии из-за череды джеймсианских героинь, она встала, чтобы сходить в ванную. По неосторожности я оставила экземпляр "Пленниц" открытым на корзине для белья, где я сама проверяла его несколько часов назад на предмет некоторых деталей, которые мне были нужны в новой книге.


Внезапно из-за закрытой двери раздался свист, и Сью громко зачитала: “‘Она сделала пометку в своем блокноте, отложила логарифмическую линейку и взяла жемчужную застежку, с помощью которой она скрепила плечевые панели своего белого ...’ Мне это нравится! Слайдерулы! Теперь это то, что я хочу увидеть побольше. … О, это твое, Чип? Что ж, может быть, мне все-таки придется прочитать это!”


Однако, насколько я знаю, она никогда не читала дальше.


Комментарии и идеи Мэрилин давно были исчерпаны.


И так я боролся со своими проблемами среднего объема в одиночку.


30.7. Иногда, если я уходил побродить на ночь (мы использовали фразу “рассчитанный дрейф”), Мэрилин и Сью накуривались и не ложились спать, читая друг другу вслух Генри Джеймса до поздней ночи.


Мэрилин теперь была студенткой дневного отделения Лиги студентов-художников, и основным доходом для нас троих в ту зиму была ее страховка по безработице — небольшая, учитывая все обстоятельства. Итак, они вдвоем время от времени совершали кражи в супермаркете на Второй улице и, чаще всего, уходили вместе прятаться незадолго до рассвета, пока хлебный грузовик (провинция Мэрилин) или молочный грузовик (Сью) доставлял товары в тот или иной небольшой продуктовый магазин. Когда пузатый разносчик нес свой поднос к дверям магазина, Мэрилин забиралась в открытую заднюю часть грузовика, прятала буханки под пальто — и убегала! (Однажды разносчик схватил ее за руку и ударил по голове буханкой итальянского хлеба.) Сью быстро проходила мимо картонной коробки, наполненной квартами молока, и две ложились под ее грязный серый плащ. Они возвращались в квартиру, часто в истерике из-за утренних приключений, и, пока репетировали дерзкий поступок, вместе готовили огромные завтраки для себя — или для себя и для меня, если я был там.


“Вот это выживание!” Говорила Сью, тыкая вилкой в крошечные янтарные островки бекона, приготовленного на сковороде с булькающим соусом.


Открытой упаковкой апельсинового сока Мэрилин разбивала еще одно яйцо в стеклянную кастрюлю, которая, казалось, была нашим основным инструментом для приготовления пищи, желток оседал среди остальных, как желтые мыши, дремлющие под действием альбумина, каждая из которых была тронута кусочком белой салфетки. “Выживание?” - заявляла она. “Боже мой, ты выглядел глупо, когда появился из-за угла!”


“Я выглядел глупо —?”


В воздухе витал темный аромат кофе; тост был сочным и теплым.


Обе женщины снова начинали смеяться.


30.8. Пока погода была все еще холодной, Сью купила платье (на которое я дал ей двадцать долларов из пятисотдолларового чека из "Мертвого города" / "Пленники пламени", принесенного в дом).). Неделю спустя она нашла работу. Действительно, когда она была на грани переезда на новое место с другой подругой, у нас с Мэрилин не хватило месячной арендной платы — и перед выбором встало, попросить Сью остаться еще на месяц и (наконец) внести месячную арендную плату или съехать и оставить нас барахтаться в одиночестве.


Она осталась.


Мэрилин не была особенно довольна этим. Я не думаю, что Сью тоже. Но все еще оставались вещи, над которыми мы все вместе могли посмеяться, когда наступила первая теплая погода.


31


31. Благодаря связям, которые завязались в Breadloaf, помощник редактора по имени Лорн в Bobbs-Merrill прочитал "Тех, кого пощадил огонь" и был впечатлен настолько, что написал мне записку, поговорил со мной по телефону — и передал рукопись старшему редактору, которому она понравилась настолько, что он пригласил нас двоих на ланч. По полной случайности ее звали Бобс (за вычетом одного б) Пинкертон. Она была хорошо одета, седовласая и вполне могла быть сестрой Розмари. “Что я решила сделать, ” объяснила она, “ так это отдать рукопись моему старому другу, с которым я работала много лет. Зовут Билл Рейни. Он литературный редактор, лучшего сорта, и я думаю, что у него была бы настоящая симпатия к тому, что вы делаете ”. (Я не упоминал, что работа на самом деле была написана четырьмя годами ранее. Но мне было очень приятно, что, пока я был в Бредлоафе, имя Рейни несколько раз упоминалось при мне. Я видела роман , который он опубликовал сам всего около года назад. Теперь, по-видимому, он наконец увидит мою работу.) “Я думаю, это действительно самый мудрый ход”.


31.1. Через три недели после того, как Рейни отправили мою рукопись, он покончил с собой.


31.2. “Мне очень жаль”, - сказала мне Бобс. Она пригласила меня к себе в квартиру в Стайвесант-Таун выпить, а не в офис. “Это просто опустошительно — во-первых, потому что я так любила его и испытывала к нему такое большое уважение; и потому что я поставила тебя в это ужасное положение. Ты понимаешь, он так и не дошел до этого. Насколько я понимаю, вся его жизнь развалилась, и он очень мало сделал за последние три месяца ”.


Я попытался заверить ее, что сейчас у меня ничуть не меньше, чем было раньше. Кроме того, я заканчивал другой роман, "Путешествие, Орест!" , гораздо более амбициозный и — я надеялся — написанный гораздо искуснее. Был ли кто-нибудь, кого это могло заинтересовать? “Что ж, - сказала она, - я не могу придумать ни одной причины, чтобы не отправить это в "Боббс-Меррилл". Но я должна предупредить вас заранее: их интересуют только очень коммерческие объекты прямо здесь. То, что ты делаешь — и то, что я видел у тебя до сих пор, — гораздо более литературно; вот почему я хотел, чтобы Билл взглянул на это ”.


31.3. Несколько дней спустя мы с Мэрилин пригласили Лорна на ужин. Бобс казалась слишком важной персоной, чтобы приглашать ее в нашу квартиру в трущобах; а поскольку она была главным редактором, это выглядело бы слишком похоже на то, что мы добиваемся расположения. В то же время я до сих пор помню, с каким благоговением мы смотрели на Лорна. В конце концов, ему было двадцать пять — на четыре и пять лет старше Мэрилин и меня. Он был помощником редактора в настоящей издательской компании в твердом переплете. Кроме того, его имя было на первой строчке международного литературного обзора.


Сью, как она часто делала, когда у нас были гости, отсутствовала на весь вечер.


В тот вечер, когда он пришел ко мне, я приготовила идентичный карри из креветок, который приготовила для Оден и Каллмана. На тот момент мы знали достаточно, чтобы поставлять белое вино вместо красного — и Лорн, в своем синем костюме и консервативном темно-бордовом галстуке, с лихим жестом взрослой утонченности, принес собственную бутылку в качестве домашнего подарка.


“Я подумал, что вам, возможно, захочется посмотреть отчет Бобс о том, что вы показали ей на данный момент из вашей новой книги”, - сказал он нам. “Конечно, мне действительно не следовало приносить это. Но поскольку не было ничего, что она не хотела бы, чтобы ты увидел ...” Он протянул мне копию напечатанной записки. Мэрилин подошла ко мне, чтобы прочитать ее через мое плечо. После удивительно точного и профессионально экономичного изложения сюжета первых семисот страниц Путешествия, Орест! далее она сказала: “... Почерк энергичный и часто отточенный. Чувственность полна необычных городских прозрений. До своего двадцать первого дня рождения осталось всего несколько недель, а Делани уже опубликовал два удивительно грамотных научно-фантастических романа в мягкой обложке Ace Books. Он заканчивает еще один. Очевидно, что он настоящий писатель. Очевидно, мы должны схватить его, пока кто-нибудь не опередил нас ”.


Незваной гостьей в тот вечер была Ана, которая присоединилась к нам за десертом и кофе и действительно шокировала меня, пригласив Лорна после получасовой бессвязной беседы. “Ты гомик?”


И Лорн шокировал меня еще больше, во-первых, явно не обидевшись, а во-вторых, ответив. “Да. Можно и так сказать. А ты?”


“Более или менее”, - ответила Ана. “Но скажи мне, тогда чем ты хочешь заниматься со своей жизнью?”


“Полагаю, ” сказал Лорн, “ я пытаюсь научиться быть идеальным любовником”.


Но это были идеи, фразы, фрагменты риторики (Сью, как раз сейчас, вошла, быстро кивнула и с улыбкой поздоровалась со всеми нами, сидящими в гостиной, затем исчезла в маленькой кабинке с той стороны, которая принадлежала ей) из речи, настолько незнакомой мне, что я слушал ее, как слушал бы незнакомцев, говорящих на другом языке.


32


32. Во время какого-то сдержанного, затяжного спора между Мэрилин и мной, когда было перемирие, Сью сказала, что у нее закончились Верблюды. “Я выйду и принесу их тебе”, - сказал я. (Мэрилин начала курить вместе со Сью, хотя я так и не приобрел этой привычки.) “Мне самому нужно что-нибудь купить”.


Я вышел, прошел мимо продуктового магазина, продолжил путь в Виллидж — и отсутствовал три дня.


Когда я вернулся домой, Мэрилин не было дома. Но Сью сидела в гостиной и читала. “Знаешь—” - она подняла глаза от своей книги, - “выйти за сигаретами и не возвращаться в течение трех дней просто неприемлемое поведение, Чип. Мне все равно, что за спор у вас двоих был. И я полагаю, ты тоже забыл сигареты?”


Это казалось разумным; поэтому я больше никогда этим не занимался.


Действительно, я хотел бы сказать, что это был единственный раз, когда я это сделал.


33


33. “Эти сушеные пуговицы пейота, которые у тебя в бумажном пакете в углу кухонного шкафа ...?” Однажды Сью сказала.


“Да?” Сказал я. “А что насчет них?”


“Возьми их”, - сказала она. “У меня разрывается сердце, когда я вижу, как они просто сидят там, день за днем”.


“Что произойдет, если я это сделаю?” Я спросил. Сью ввела травку в наш дом и была нашим постоянным экспертом по всем вопросам, касающимся наркотиков, хотя большая часть ее информации, как я подозреваю, почерпнута из небольшого тома, который служил некоторым типажам шестидесятых библией "Наркотики и разум".


“Это похоже на мескалин”, - объяснила она. (Несколько лет назад я прочитал "Несчастное чудо" Анри Мишо, рассказ французского поэта о его галлюциногенных экспериментах.) “Вкус ужасный. У меня самого было несколько очень приятных поездок на нем. Вам придется очень быстро принять это и запить пивом или еще чем-нибудь, и у вас все равно может случиться расстройство желудка. Но у вас, вероятно, будут настоящие галлюцинации ”.


“Спустя столько времени, ” спросил я, - ты думаешь, они все еще хороши?”


“Очень”, - сказала она.


“Какого рода галлюцинации?”


“Ну, — объяснила она, - вы можете идти по улице и увидеть лежащую там старую теннисную кроссовку - только внезапно она становится совершенно космической теннисной кроссовкой, вибрирующей и пульсирующей с поистине вселенским значением ...”


“Теннисные кроссовки?” Переспросил я. “Мир в песчинке, вечность через час — что-то в этом роде?”


“Попробуй сам. Просто возьми бутылку пива, как я сказал. Пиво тоже расслабит тебя, так что пейотль, как следует, подействует легче”.


В тот вечер, ближе к закату, я разрезала твердые коричневые пуговицы с их горькими внутренними ворсинками на мелкие кусочки; на мгновение я задумалась, не был ли “свадебный подарок” Рика подмешан в цианид. Затем я проглотил их, запив почти литровой бутылкой пива. Я сказал Мэрилин, чтобы она не волновалась, если я уйду на ночь. Возможно, она застанет меня в баре позже.


Затем я вышел прогуляться.


Там не было космических теннисных кроссовок, но солнце, поздно опустившееся на город, придавало своим косым лучам, падающим на зубчатые стены многоквартирных домов, жидкую плотность, которая была необычной и приятной. Вскоре после того, как синий цвет смыл дневной лосось и золото, я наблюдал, как мерцающая алая пожарная машина, подсвеченная сменой цвета уличных фонарей с красного на зеленый и с визгом мчащаяся на север по Гудзон—стрит, превратилась в галопирующего дракона - хотя гораздо более значительным, чем банальная метаморфоза, было то, что это был самый печальный дракон в мире; и когда она проехала, ее вой прекратился, и сирена вновь зазвучала в осенней ночи, мои губы были открыты , мое дыхание было тихим ревом в пещерке моего рта, и слезы катились по моим щекам.


У "Грязного Дика" я встретил Мэрилин. Она улыбнулась мне. “Как у тебя дела?”


“Прекрасно”.


“Ты выглядишь так, будто прекрасно проводишь время!”


Я попыталась благожелательно улыбнуться.


Позже над музыкальным автоматом зажегся свет. Вошел полицейский. Танцоры отошли к стене. Затем сама пустая танцплощадка разделилась надвое. Половинки разошлись, и из открывшейся темноты выползла огромная черепаха, размером с двуспальную кровать, с фундамента мира, проковыляла по проходу мимо барных стульев к двери и — вслед за полицейским — вышла. Затем пол снова сдвинулся вместе.


Музыкальный автомат возобновил работу; и с бесконечным хладнокровием танцоры вышли на запечатанные доски, чтобы начать свои вращения, не снизойдя до комментариев по поводу глубины, которую ритмично преодолевали их шаги.


На следующее утро я проснулся в постели с маленьким рыжеволосым парнем — по его словам, мы были в его квартире на цокольном этаже где-то в Нью-Рошелле. В моей памяти остался только интенсивный, почти геркулесов секс той ночью. Но все то утро, когда он готовил мне кофе, когда мы вместе принимали душ, когда он давал мне деньги на обратный поезд в город, он продолжал говорить мне: “Ты описывала самые странные вещи прошлой ночью — я имею в виду, когда мы ехали сюда. Ты действительно говорил какие-то странные вещи. Чувак, это были одни из самых странных вещей, о которых я когда-либо слышал. Большую часть я не понял. Но это звучало так ...” (Это не было похоже на кайф шестидесятых; скорее, это была такая реакция на это.) К счастью — для вас, для меня — я не помню ничего из того, что я сказал.


34


34. Одним человеком, которого мы встретили в баре, был темноволосый, симпатичный молодой человек еврейской национальности по имени Майк, лет двадцати с небольшим, который унаследовал от исчезнувшей любовницы огромную квартиру, похожую на лабиринт, в районе Уэст-стрит. В течение нескольких выходных он устраивал различные шумные вечеринки, отдельные части которых превращались в оргии; а движение между его квартирой и баром, расположенным в трех кварталах отсюда, представляло собой постоянное движение чернокожих, белых, латиноамериканцев, рабочего и среднего класса — в основном мужчин, но включая и счетное число женщин.


Субботним вечером на одном из таких мероприятий Майк объявил: “Мы идем в баню! Но ты, — он повернулся и положил руку на предплечье ошеломленной Мэрилин, — остаешься здесь. Не волнуйся, дорогая, я доставлю его домой до восхода солнца. Я обещаю ”. Все это было довольно пьяно и сбивчиво.


Я слышал о купальнях Святого Марка, но никогда там не был. Однажды Сонни упомянул, что иногда ходит туда спать. Да, секс продолжался. Но если ты шел в общежитие на первом этаже, это было запрещено, и люди оставляли тебя в покое. Большая часть моего внебрачного секса была довольно хорошо ограничена улицами, грузовиками и задним балконом небольшого кинотеатра на Третьей авеню, чуть ниже Четырнадцатой улицы, на фотопленках Variety. По словам Сонни, ванны звучали не очень захватывающе.


Но три такси, полных молодых и не очень молодых людей, сейчас проезжали мимо Купер Юнион, чтобы скопиться на углу Третьей авеню и Сент-Маркс-плейс, шумно пройти мимо театра Сент-Маркс (где я когда-то выступал летом в нью-йоркской репертуарной группе) и бронзовой таблички у стеклянных дверей бань, объясняющей, что на этом месте стоял нью-йоркский фермерский дом Джеймса Фенимора Купера, автора "Последнего из могикан", который жил там со своей женой и семья с 1836 по 1838 год.


Мы гурьбой ввалились в шероховатый вестибюль, выложенный белой плиткой. В маленьком кафетерии у входа, в полотенцах, с ключами на резинках вокруг запястий, трое стройных мужчин потягивали кофе из чашек и разносили блюда. В южной части комнаты была стойка с несколькими зашторенными окнами. Каким-то образом у всех нас появились шкафчики или комнаты.


Каким-то образом все, казалось, знали, куда идти, кроме меня. И никто не потрудился сказать мне. Как только я снял одежду и завернулся в полотенце, я быстро нашел спальню на первом этаже, о которой мне рассказывал Сонни, в которой спали грузные старики, сопящие и кашляющие. Внизу я нашел бассейн и душевые, а также парилку со скамейками и ведрами с водой и комнату с сухим обогревом с высокими стенами из кедра. Я нигде не смогла найти ничего наводящего на размышления, хотя один блондин вышел из парилки, чтобы на минутку пощупать меня в душе.


Наверху, в полутемных проходах между крошечными кабинками, было больше того, что, как мне показалось, походило на круизную деятельность. Тут и там двери были открыты, мужчины внутри были голыми и задницами вверх — в явном, хотя и безмолвном приглашении, каким бы неуверенным я ни был в принятии.


Затем я пересек темный холл, в котором на табурете сидел усталый санитар, и вошел в общежитие наверху.


Он был освещен только синим цветом, дальние лампочки, казалось, имели красные центры.


В комнате размером со тренажерный зал стояло шестнадцать рядов кроватей, по четыре в ряд, или всего шестьдесят четыре. Однако я не мог видеть ни одной из самих кроватей, потому что в комнате было в три раза больше людей (возможно, сто двадцать пять). Возможно, дюжина из них стояла. Остальное представляло собой колышущуюся массу обнаженных мужских тел, разбросанных от стены к стене.


Моей первой реакцией было своего рода потрясающее изумление, очень близкое к страху.


Я уже писал о пространстве с определенной либидинальной насыщенностью раньше. Меня пугало не это. Скорее, насыщенность была не только кинестетической, но и видимой. Вы могли видеть, что происходило по всему общежитию.


Единственный раз, когда я был близок к тому, чтобы почувствовать страх, был однажды ночью, когда я приближался к грузовикам, и внезапно группа полицейских, проехавшая полквартала, перешла улицу, дуя в свистки.


Это был какой-то налет. Что напугало, как ни странно, не сам налет, а скорее огромное количество мужчин, которые внезапно начали появляться, большинство из них бегали туда-сюда между фургонами.


Той ночью в доках полицейские арестовали, возможно, восемь или девять человек. Однако число тех, кто бежал через улицу, чтобы раствориться в городе, составляло девяносто, сто пятьдесят, возможно, целых двести.


Посмотрим, смогу ли я объяснить.


34.1. В пятидесятые годы — а это была модель гомосексуализма пятидесятых годов, которая контролировала все, что делалось, как нами самими, так и преследующим нас законом — гомосексуальность была единичным извращением. Прежде всего, это изолировало тебя.


То, что существовало “общество гей-баров”, само по себе было задумано в терминах этой изоляции и было маргинальным для нее. Разве мы все не знали, что те геи, которые принимали участие в том обществе, были почти асексуалами — те мужчины, которые, безусловно, отказались от телесного секса как такового, опустившись до страстной, но безответной дружбы с невозможными объектами любви, которые в девяти случаях из десяти никогда не погаснут. Все были уверены, что отказ от самого секса был ценой, которой гомосексуалисты каким-то образом требовали от любого социального чувства. Это было трагично — но это была правда.


Мы знали это.


То, что наглядно продемонстрировал исход из грузовиков, то, что оргия в банях изобразила с пугающим размахом и реальностью, было фактом, который бросал вызов всему образу пятидесятых.


И пугало именно противоречие с тем, что мы “знали”.


Независимо от того, мужчина это или женщина, рабочий или средний класс, первое непосредственное ощущение политической власти возникает при виде скопления тел. То, что я это почувствовал и был напуган этим, означает, что другие тоже это почувствовали. Миф гласил, что мы, изолированные извращенцы, были всего лишь существами желания, проявлениями субъекта (да, сбившегося с пути, отвернувшегося от своего истинного объекта, но, несмотря на все это, еще более чисто субъективными и изолированными).


Но этот опыт сказал о том, что существует популяция — не отдельных гомосексуалистов, с некоторыми из которых время от времени сталкивались, или что эти встречи могут быть по-своему человечными и приносящими удовлетворение, — не сотен, не тысяч, а скорее миллионов гомосексуалистов, и что история активно и уже создала для нас целые галереи институтов, хороших и плохих, чтобы приспособиться к нашему полу.


Такие заведения, как "Метро Джонс" или "Тракс", хотя и допускали секс, заметно урезали его на крошечные порции. Это было как восемнадцать событий в шести частях. Никому никогда не удавалось увидеть ее целиком. Эти учреждения урезали ее и сделали невидимой — конечно, гораздо менее заметной — для буржуазного мира, который объявил это явление отклоняющимся от нормы и опасным. Но, по той же причине, они сократили его и, таким образом, сделали любое представление о его целостности практически невозможным для нас, кто занимался этим. И любое предположение об этой тотальности, даже в такой форме, как субботний вечер в банях, пугало тех из нас, кто не предполагал об этом раньше — независимо от того, насколько изощренными были наши литературные встречи с Петрониусом и Гидом, независимо от того, какого взаимопонимания мы достигли с нашими женами.


Конечно, можно сказать, что оргия от трех до пяти человек - это одно переживание; а оргия из ста или более человек - это просто нечто совсем другое, как в материальном, так и в психологическом плане. На что я возражу, что именно это различие, по крайней мере психологическое, я и обозначаю.


Когда газеты сообщали, каждый десятый раз, когда это происходило: “Восемь человек были арестованы прошлой ночью за непристойное поведение в доках на Кристофер—стрит”, без упоминания сотен сбежавших, это успокаивало отцов города, это успокаивало полицейских, производивших аресты, и это успокаивало арестованных мужчин, а также тех, кто сбежал, что образ гомосексуалиста как вне общества — миф, на котором основан внешний язык со всей его артикуляцией, - каким-то образом был оправдан. несмотря на аресты, целехонек.


Я должен отметить, что та ночь была еще до того, как “сексуальная революция” шестидесятых даже начала заявлять о себе.


(Кто-нибудь может спросить, в чем причина написания такой книги, как эта, спустя полдюжины лет в эпоху СПИДа? Это просто ностальгия по неосуществимому с медицинской точки зрения распутству? Вовсе нет. Если я позволю себе привести свой единственный научно-фантастический материал для этих мемуаров, то это мое твердое подозрение, моя убежденность и моя надежда, что, как только кризис со СПИДом будет взят под контроль, Запад увидит сексуальную революцию, которая сделает посмешищем любое общественное движение, до сих пор носившее это название. Эта революция произойдет именно из-за проникновения ясного и членораздельного языка в маргинальных областях сексуальных исследований человека, таких, какие время от времени описываются в этой книге, и из которых это лишь самый скромный пример. Теперь, когда значительное число людей начало получать более четкое представление о том, что было возможно среди разновидностей человеческих удовольствий в недавнем прошлом, гетеросексуалы и гомосексуалисты, женщины и мужчины будут настаивать на том, чтобы исследовать их еще глубже. Я искренне надеюсь, что эта книга — не как ностальгия, а как возможность — поможет. Действительно, как уже сказал Харви Фирстайн: ситуация со СПИДом и наше приспособление к ней - это зарождающаяся и идущая полным ходом революция.)


Тем не менее, я подозреваю, что существовал гораздо больший социальный раскол между теми, кто это делал, и теми, кто этого не делал. Это была пропасть, которая, с точки зрения языка, который сегодня пересекает ее взад и вперед, в то время была относительно абсолютной. Пропасть, вообще без какой-либо проблескивающей артикуляции, допускала материальную напряженность среди антисексуалов (которые, безусловно, сами занимались сексом, но в максимально запрещенных и иудео-христианизированных пределах) и сексуальных, что, вероятно, трудно представить сегодня.


Я не пытаюсь романтизировать то время, превратив его в некий рог изобилия сексуального изобилия. Ее плотность, ее обнаженность, ее интенсивность чувства вины и удовольствия, порицания и слепоты, как для тех, кто хотел разнообразия сексуальных возможностей, так и для тех, кто хотел четких ограничений, наложенных на эти варианты, были основаны на почти абсолютно санкционированном общественном молчании — на запрете сексуальных дискуссий и подавлении сексуальной литературы. Только самые скромные и непрямые высказывания могли иногда указывать на границы явления, центры которого не могли быть о которой говорили или писали, даже в переносном смысле: и эта застенчивость была медицинской и юридической, а также литературной; и, как сказал нам Фуко, это был, в своей застенчивости, огромный и всепроникающий дискурс. Но что означает эта застенчивость, так это то, что из нее невозможно получить ясную, точную и обширную картину существующих общественных сексуальных учреждений. Этот дискурс затрагивал лишь избранные круги, когда они нарушали юридические и / или медицинские стандарты населения, которое твердо желало утверждать, что таких учреждений не существует.


То, что я пытаюсь сделать в ту ночь 1963 года, — это описать встречу - фрагмент встречи.


Я боялся — так же, как боялся в свою первую ночь в "Тракс".


Но я продвинулся вперед в этом.


И через некоторое время после восхода солнца я вышел через стеклянные двери, прошел через парк Томпкинс-сквер и вернулся на Пятую улицу, где Мэрилин и Сью уже спали.


35


35. Я подарила Терри один из шести моих авторских экземпляров "Драгоценностей Эптора", когда он впервые появился. (Моя мать получила другой. А остальные четыре ...?) Теперь я дал ей экземпляр "Пленников пламени". В следующую среду вечером я шел с Мэрилин через Четвертую улицу в узкое кафе на Третьей между Макдугал и Шестой авеню, кафе "Элизабет", которым теперь управляли Билл и Терри. Мы прошли мимо "Ночной совы" на дальнем углу и пошли дальше по кварталу. “Что это?” Я спросил Мэрилин.


Она засмеялась. “Я думаю, Терри, должно быть, решил сделать какую-нибудь рекламу”.


К четырехфутовому черному плакату, установленному перед кафе и обращенному лицом к туристам, выходящим из Макдугала, были прикреплены копии книг Терри "Драгоценности Эптора" и "Пленники пламени". Над ними белыми буквами было:


ПОЕМ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ


АВТОР


далее следовали две книги, прикрепленные к мемориальной доске, с фигурными белыми линиями вокруг них И аккуратно напечатанные между ними. Внизу жирными белыми буквами было написано::


СЭМЮЭЛ Р. ДЕЛАНИ!


Все это выглядело очень неуместно, если не сказать бессмысленно. Но когда мы вошли в узкое пространство, где свечи на маленьких столиках еще не были зажжены, Терри сказал: “Не говори этого. Я знаю, но мы должны обходиться тем, что у нас есть. Я подумал, что это было достаточно странно, чтобы это могло заставить пару человек зайти внутрь ”.


“Это твое место”, - сказал я и отложил гитару.


Билли сидел за одним из столов, старательно записывая что-то шариковой ручкой на сложенном листе бумаги. Когда я посмотрела через его плечо, он поднял глаза. “Парень по имени Дилан был здесь ранее; он хотел знать, может ли он спеть сегодня вечером. Поскольку у нас нет никого для второго сета, я сказал ”конечно". Билли встал, и я вышел с ним на улицу, пока он присаживался на корточки перед плакатом и двумя кусочками скотча прикреплял под моим именем, написанным крупными буквами, листок бумаги, на котором с расстояния примерно в три фута можно было просто разобрать:


И БОБ ДИЛАН


Однажды я действительно видел выступление Дилана на концерте небольшой группы в церкви Риверсайд, на котором также пела моя подруга Ана. Его игра на губной гармошке и гитаре была очаровательной, энергичной и полностью классической. И среди аудитории в сорок пять или пятьдесят человек, собравшихся в крошечном зале, вмещавшем, возможно, семьдесят пять человек, было явно около десяти или двенадцати, которые были особенно увлечены им и пришли специально послушать его - среди дюжины с лишним исполнителей в тот день — и для которых он явно играл.


Мы с Билли вернулись внутрь. Билли подошел к зоне для выступлений, где в свете косого прожектора стоял единственный стул, и нажал на микрофон. Снаружи раздавался легкий гул над дверью, где динамик проецировал звук на улицу, чтобы привлечь туристов в теплую погоду.


Когда они вообще были.


На данный момент покупателей не было.


“Ты можешь пойти дальше и сделать сет, просто чтобы внести немного звуков на улицу”, - сказал Билли. “Не убивай себя. Мне просто нравится слушать, как ты играешь”.


“Хорошо”, - сказал я. “Дай мне просто стакан воды”, - и я отошел за стойку, у маленькой раковины наполнил водой цилиндрический стакан, протянул его Мэрилин, ожидая, что она выпьет и вернет его мне, чтобы я мог сделать глоток. Но вместо этого она просто держала его.


Итак, я начал брать еще один стакан для себя.


Как раз в этот момент дверь распахнулась, и запыхавшийся молодой человек в джинсовой куртке с мясистыми боками ворвался со своим гитарным футляром, плюхнулся в кресло для выступлений, наклонился, чтобы открыть футляр, и вытащил свою гитару. Нажав на пару стальных отмычек, он извлек две, пять, полдюжины банкнот —


“Эй, ” сказал Билли, - подожди там, наверху”—


Я узнал юношу со среднего Запада с концерта в Риверсайде как Дилана.


“Теперь послушай”, - сказал Билли, делая шаг вперед. “Я говорил тебе, что ты можешь петь, но у нас есть другой исполнитель, который должен выступить первым”.


Дилан покачал головой, встал и сказал что-то, чего я не расслышала.


Терри встал рядом со мной и Мэрилин.


Что за ссора из-за поздних часов, дальнейших встреч, которые нужно было отложить, или просьб об изменениях в расписании произошла, я не знаю, потому что как раз в этот момент проезжающая пожарная машина издала вой обратной связи в микрофон. Билли заставил его замолчать, сложив ладони чашечкой.


Дилан взял свою гитару, и мгновение спустя они снова разговаривали у двери.


“... ну, тогда не возвращайся!” Билли сказал, наконец, немного громко, немного взволнованно.


И со своим делом Дилан выбежал за дверь так же запыхавшись, как и вошел.


Покачав головой, Билли упер руки в бедра, посмотрел на нас и действительно сказал: “Боб Дилан! За кого он себя возомнил он и вправду ...?”


Затем он вышел на улицу, присел на корточки перед плакатом. Через стеклянную дверь я видел, как он оторвал склеенную бумажную полоску.


В тот век, когда популярная музыка не говорила от имени молодежи, народная музыка занимала положение, которое сегодня трудно объяснить. Люди, которые отправились в горы и леса Америки (или, действительно, любой другой страны), чтобы собрать его, были учеными —антропологами. Люди, которые выучили ее и исполнили как можно ближе к традиционной манере, в которой она была исполнена людьми, ее придумавшими, были преданными артистами. (И возможность того, что я мог бы провести свою жизнь как прекрасный фолк-музыкант, выступая в фолк-клубах, давая концерты и записывая альбомы, была для меня такой же захватывающей, как возможность стать писателем или физиком.) В то же время вы могли бы написать свое собственное — обо всем, что захотите.


Два года спустя Дилану предстояло совершить революционный кроссовер, когда он решил, что американская молодежь, покупающая миллионы пластинок поп-музыки в месяц, в такой же степени “народная”, как и играющие на банджо шахтеры Аппалачей, и электрифицировал свою музыку, но не в целях эксплуатации, чтобы сделать народную музыку приемлемой в пригороде (что делалось много раз раньше), а скорее для создания музыки, которая говорила для людей, которым просто до сих пор не давали голоса из-за двигателя культуры, который барабанил только банальная любовная лирика на ухо двадцать четыре часа в сутки. Результатом стало то, что американская музыка — фолк и поп-музыка — уже никогда не будет прежней.


Но мысль о том, что автор "Драгоценностей Эптора" и "Пленников пламени" когда-то, будучи певцом, имел свое имя значительно большими буквами над именем Боба Дилана — даже на пять минут — всегда вызывала у меня улыбку.


36


36. К этому времени начинала сказываться основная часть трилогии. По крайней мере, однажды я официально решил отказаться от проекта — и отнес старую рукопись Баллады о Бета-2 в офис на девятнадцатом этаже дома 220 по Западной Сорок второй улице, где мой старый друг Берни Кей работал в бюро переводов миссис Кавано. “Ты заканчиваешь это”, - сказал я ему. “Вот наброски. Осталось всего две главы. Если ты закончишь это, я разделю с тобой все, за что это продается, пятьдесят на пятьдесят”. Вернувшись домой, я снова посмотрел на заброшенные башни Торона, затем вернулся к работе над Путешествием, Орест!


Хотя Воллхайм не настаивал на завершении, недели, когда я не мог написать ни слова из научной фантастики, были неприятными. Крайний срок, который я установил для себя, давно прошел. Как-то той зимой, когда я прошел три четверти пути через Башни Торона, мой старый друг с семнадцати лет, молодой и нежный художник, еще один Эл — у него было обширное фиолетовое родимое пятно через глаз и щеку, очень похожий на моего персонажа Рару — пригласил нас с Мэрилин в свою студию в Верхнем Вест-Сайде на 104-й улице на ужин. Но в последнюю минуту Мэрилин решила, что не хочет идти. После еды, когда мы с Элом разговорились, я поймала себя на том, что всю ночь чуть не плачу, и продолжала до рассвета, объясняя, объясняя и снова объясняя, когда небо посветлело за решетками пожарной лестницы за окнами в его серых, похожих на чердак стенах, что я понятия не имею, что происходит в книге, которую я пишу. Я, честно говоря, не верил, что смогу закончить ее. Действительно, начинать такой грандиозный проект — не говоря уже о том, чтобы ожидать, что он оплатит мою аренду и накормит меня — было самой большой ошибкой, которую я когда-либо совершал! Слишком многие ее страницы были просто написаны в оцепенении одурманенным подростком, пытающимся добраться до конца.


36.1. В марте заходила Роуз Мэрион, биржевой клерк Barnes & Noble, которая привела нас на занятия профессора Льюиса по Шекспиру. Она собиралась съехать из своей квартиры на 4-D Восточной шестой улице, 739, в квартале к северо-востоку, в середине апреля. Оно было немного меньше нашего, но, безусловно, здание — и квартиры в нем — были в гораздо лучшем состоянии.


“Я думаю, что из-за здешней квартиры ты чувствуешь себя несчастной”, - сказала она Мэрилин. “А у Чипа, ты говоришь, язва”. (На самом деле это был просто спазм двенадцатиперстной кишки.) “Я бы тоже впал в депрессию, если бы жил здесь. И Сью все время была с тобой. Добро пожаловать ко мне, как только я перееду. Ребята, приходите на ужин в следующий четверг, и я познакомлю вас с суперменами. Они ужасно милые люди ”.


И вот, в следующий четверг мы отправились на ужин к Роуз и встретились с мистером и миссис Джореба, пожилой польской парой, которая присматривала за зданием.


36.2. Дни рождения всегда подталкивали меня к усердной работе. Мне исполнился двадцать первый. Также была перспектива переезда, намеченного на вторую неделю апреля. Я продвинулся на несколько сотен страниц в Путешествии, Орест! и сказал Лорну и Бобсу, что мне осталось поработать, возможно, еще полгода до завершения. Однако внезапно я отложил это в сторону — и усилием воли заставил себя просмотреть рукописный набросок заключительных трех глав "Городских башен". Так или иначе, она была закончена за несколько дней до первого апреля.


Следуя своему суеверию, немедленно (в течение нескольких минут? часов?) Я начал писать вступительную главу "Города тысячи солнц". Еще до того, как я взялся печатать заключение "Торонских башен", я набросал в блокноте всю первую главу третьего тома (и несколько абзацев из второй главы — еще об этом суеверии).


В этом тоже было что—то захватывающее, поэтому — все еще не возвращаясь к тому, чтобы напечатать конец "Башен Торона" - я решил переписать вступительную главу "Города тысячи солнц". Я хотел показать ее Мэрилин. Это было утро выходного дня. Она села почитать ее на диване.


Билл и Терри зашли через несколько минут после того, как она начала это. (Санитарные инспекторы наконец закрыли Elys & # 233;e. Терри оставалось несколько недель до рождения еще одного ребенка. Прошлой ночью они с Билли ходили на Сорок вторую улицу и посмотрели первый фильм о Джеймсе Бонде "Доктор Но" , и сегодня были полны энтузиазма по этому поводу.) Терри взяла копию, села в мягкое кресло и прочитала ее, пока Билли на кухне рассказывал мне о фильме, пока Мэрилин заканчивала верхний экземпляр. …


36.3. Насколько я могу судить, в начале Города тысячи солнц что-то происходит с текстом. Каждый раз, когда я перечитывал аннотации к почти дюжине с лишним изданий трилогии, которые были переизданы за последние двадцать лет, перемены поражали меня. Насколько я могу судить со своей слишком субъективной позиции, энергия возрастает.


Оценка писателем своего собственного произведения, вероятно, является наименее заслуживающим доверия суждением из всех человеческих суждений. Тем не менее, первая книга казалась относительно легкой по своей композиции. Вторая книга казалась кошмаром, растянувшимся до такой степени, что это почти заставило меня прекратить проект. Однако, перечитывая их сегодня, я нахожу между ними небольшую разницу: вторая только еще больше запутывается в недостатках, присущих первой.


Однако третья книга от начала до конца читается ... по-другому.


Что меня интригует в этой перемене — если она действительно произошла — так это то, что я не могу указать ни на что в своей жизни, что могло бы ее вызвать. Несмотря на развязку, текст в конце второй книги все такой же старый, обычный, в то время как текст, начавшийся всего несколькими минутами позже, кажется таким ... другим.


Обманываю ли я себя, вспоминая, как Терри и Мэрилин, сидя в гостиной, некоторое время говорили о том, что это было гораздо более живо и красочно, чем то, что они читали об этом трио до сих пор ...?


37


37. В середине апреля Сонни пришел (постучал, позвонил), чтобы помочь нам переехать, и с большой доброй волей и еще большей готовностью пронес кровати, ящики и матрасы через улицу и вверх по ступенькам в новую квартиру. (За несколько дней до нашего отъезда Сью нашла другое жилье. Я не верю, что мы когда-либо действительно знали, где это было.) Сделав четыре пятых или больше движения, мы втроем сели, чтобы прикончить упаковку пива из шести банок. Затем Сонни пришлось куда-то уйти.


Позже, когда почти стемнело, мы с Мэрилин на тележке, которую нам одолжили Джоребас из нового здания, перенесли деревянный шкаф для хранения документов на крыльцо на Пятой улице.


Это была последняя большая часть, которая должна была уйти.


Странный парень лет девятнадцати-двадцати ежедневно заходил в тир напротив. Когда мы стояли на крыльце холодным весенним вечером, он торопливо шел по улице и, засунув руки глубоко в карманы вельветовой куртки, взбежал по ступенькам — и остановился. “Вы, ребята, двигаетесь?”


“Да”. я кивнул.


“Куда ты переезжаешь?”


“Немного вверх и снова”.


Мэрилин взглянула на меня.


Ни один из нас не чувствовал себя особенно хорошо, рассказывая ему слишком много о наших делах. Но он, должно быть, прочитал наши мысли.


“О”, - сказал он. “Ты не хочешь, чтобы я знал, потому что я наркоман”. Он сказал это бодро, как ни в чем не бывало. “Только я не такой наркоман”, - начал объяснять он, без приглашения, на холодном крыльце. “Хотя я все равно не виню тебя за то, что ты не хочешь мне говорить. Но, видите ли, моя семья живет прямо там, тремя зданиями ниже ”. Он вынул руки из карманов, наклонился вперед и одной указал на другой дверной проем. “Я работаю вон там, через дорогу, на фабрике по производству оконных рам. Вы, наверное, видели, как я хожу туда с парнями по утрам. И я получаю свою дозу — большую часть времени — прямо на втором этаже. Я никому не причиняю вреда. И я не обираю людей. И у меня есть постоянная работа. Некоторые люди думают, что если парень наркоман, то он обязательно преступник. Я их не виню — таких достаточно. Но я не могу позволить себе здесь не влипать в неприятности. Это мой район. Все в нем знают меня с детства. Все они тоже знают, что я наркоман. И им это не нравится. Но они знают, что я тоже никому не причиню вреда. Я не хочу тебя пугать, но я все равно знаю, куда ты направляешься. Я видел, как вы раньше — с Сонни — шли на Шестую улицу. Теперь мне нравится помогать людям — вот такой я парень. Из тех, кто живет по соседству. Вот, я собираюсь отнести это тебе в другое место для тебя. Потом я вернусь сюда и возьму свой наркотик. И все, что тебе нужно сделать, если увидишь меня на улице, это сказать ‘Привет’, или кивнуть, или даже ничего не говорить, если не хочешь, потому что я чертов наркоман. Вот и все. Но вот такой я парень, понимаете ”.


Я рассмеялся. “Хорошо”.


И следующее, что мы помним, это как он спустил тележку по ступенькам и с грохотом покатил картотечный шкаф в угол, а мы с Мэрилин поспешили за ним.


Что я спрашивал себя об этой встрече, которая не имела никаких последствий, о которых стоило бы говорить (дюжину лет спустя я узнал его в лифте отеля Albert на Восточной Десятой улице, лицо немного осунулось, тело немного похудело, волосы теперь поседели, и он явно был на пути к успеху. Мы поздоровались. “Да, я вас помню. Вы, дети, передвигали этот чертовски большой деревянный картотечный шкаф. Конечно”), была ли причина, по которой я сдалась так быстро, или просто причина, по которой я помню это так долго и так отчетливо, как помню, в том, что, когда он вынул руки из карманов, чтобы указать, где он живет, я увидела, что его ногти были обкусаны сильнее, чем у кого-либо другого — до этого момента - я когда-либо видела в своей жизни!


37.1. Мы снова занимались покраской — на этот раз покрасили кишечно-красную спальню в более приемлемый бежевый цвет.


37.2. В новой квартире я приступил к окончательному набору Торонских башен, в разгар которого меня внезапно осенило, как сделать так, чтобы смещения гласных в последовательных упоминаниях существа “флип-флоп” выглядели как можно более случайными: на самом деле простая формула, на выполнение которой у меня ушло полтора дня работы. Но эффект единообразного разнообразия, с помощью которого искусство передает случайное, всегда требует организации — хотя бы для того, чтобы избежать эстетически отвлекающих скоплений повторений, которые всегда создает по-настоящему случайное и вокруг которых формируется смысл.


37.21. “Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, — спросила меня Мэрилин (я прерываю этот рассказ о написании трилогии ее откровением, потому что именно туда помещает его моя память), — что у тебя дислексия?”


“Что это?” Я спросил.


“Сегодня днем на работе я читала статью об этом”, - сказала она мне. “Это объясняет, почему у тебя такая ужасная орфография. В статье говорилось, что это как-то связано с несовершенным доминированием мозга. Ты левша, как и я — ”


Я кивнул.


“Но ты делаешь все, кроме того, что пишешь правой рукой”.


“Это потому, что они пытались изменить меня, когда я был ребенком. На данный момент моя правая рука сильнее левой”.


“Ну— ” Она откинулась от альбома для рисования, лежащего на круглом столе, который Дик и Элис подарили нам на новоселье, где она начала еще одно изображение растения в горшке, вьющегося спиралью из терракотового кашпо на заднем подоконнике кухни, — “это к нему подходит. Это действительно очень распространено. Этим страдает примерно каждый десятый мужчина — как и дальтонизмом, это связано с полом. И гораздо чаще встречается у мужчин, чем у женщин ... ”


Последовали другие статьи, другие расследования и несколько неофициальных тестов. Вскоре из моей истории болезни и текущего состояния моих первых черновиков рукописей стало ясно, что у меня выраженная форма неспособности к обучению, о которой лишь недавно стало известно преподавателям, - дислексия.


В последующие годы мне доставляло некоторое удовлетворение то, что это было удивительно распространено среди писателей: Йейтс и Флобер, безусловно, страдали дислексией. Китс, Вирджиния Вулф и Ф. Скотт Фицджеральд, скорее всего, были.


37.3. Перепечатка второго тома была, наконец, завершена. Я отправил Городские башни в Воллхайм. Через три недели после того, как я отправила ее, Дон пригласил меня на ланч. Когда мы встретились в офисе, он передал мне единственное письмо фаната, которое удалось раздобыть Пленникам пламени: автор объяснил, что он выяснил, что “Сэмюэл Р. Делани” должно быть псевдонимом А. Э. ван Вогта. Если взять первую и последнюю буквы Сэмюэля и после них четвертую и пятую буквы в “Делани”, то получится "Слэн" - название самого известного романа ван Вогта в жанре фантастики. И, кроме того, продолжал писатель, он никогда раньше не слышал о писателе-фантасте по имени “Сэмюэл Р. Делани”, а он знал всех писателей-фантастов, которые там были.


В ресторане Blue Ribbon на Сорок восьмой улице мускулистые официанты-немцы средних лет в черных фраках и белых фартуках, завязанных на животе, бродили по отделанным темными панелями залам или приносили нам суп и камбалу, в то время как Дон объяснял: “О, мы это опубликуем. Читателям нравятся книги серии. Но она не такая сильная, как ваша последняя. ”


На самом деле я не был удивлен.


С первых двух томов было ясно, что у меня получилась работа не лучше, чем у Маккаллерса или Капоте. Книги Капоте и Маккаллерса были остросюжетными психологическими романами; и точно так же, как роман светской хроники представляет собой шаг вперед по сравнению с плутовством, так и психологический роман, когда он хорошо написан, является шагом вперед по сравнению со светской хроникой. Я даже не заметил особых проблем с передачей психологического движения среди специфических параметров SF, и я даже не думал об организации таких эффектов в концерте и контрапункте в богато продуманном, связный, альтернативный мир. Но к настоящему времени я заметил, что даже фантастическое тщеславие, стоящее за всем моим предприятием, было выбрано довольно необдуманно, скорее из-за моего рвения сказать что-то значимое, чем из-за того, что я говорил что-то связное. Маленькая изолированная империя, которой все еще удается поддерживать развивающиеся технологии и культуру (так похожие на наши собственные!) в течение пяти сотен лет ...? В моем желании сказать что-то важное, то, что я делал, было болтовней!


Это был болезненный урок разрыва между теорией и практикой.


Это был бы удивительно простой урок, если бы я мог сказать, что моя ошибка заключалась в том, что я слишком много планировал. Но было ясно, что единственное, что сделало первые две книги трилогии минимально доступными для публикации, - это, действительно, имевшееся планирование. Если уж на то пошло, им нужно было гораздо больше; без этого было просто слишком много участков, где я размахивал шариковой ручкой в своем блокноте вместо того, чтобы писать. И только план позволил сохранить результаты, как бы далеко они ни отклонялись от чьего-либо представления о “хорошем написании”, в пределах понятного.


37.4. Возможно, подавленный вполне обоснованной (как мне казалось) вялой реакцией Уоллхайма на мою третью книгу, и, возможно, потому, что мне снова захотелось всерьез погрузиться в путешествие, Орест! со всем волнением, которое я испытал по поводу выхода Города тысячи Солнц, я отложил эту главу в сторону и снова начал серьезно работать над романом, не относящимся к научной фантастике.


Но перемена, о которой я упоминал выше, уже произошла.


37.5. Я вспоминаю некоторые субъективные различия в том, каково было писать до и после перерыва между двумя последними томами. Пока я не начал писать "Город тысячи солнц", то, что заставляло меня перейти от планирования к написанию, было образами, идеями, своего рода плохо просматриваемым “фильмом в уме” (то, что современные нарратологи называют диегезисом), которые, чтобы прояснить ситуацию, я садился и описывал в своей записной книжке — спереди или сзади, на данный момент это действительно не имело значения. Случайные слова и фразы были задействованы в этом первоначальном внутреннем изображении, но их было немного. Те, которые там были, обычно вошли в текст практически без изменений. (Примером может служить мотив “крылья жуков / карбункул / серебряное пламя” The Fall.) ОтГород тысячи солнц " первые страницы " однако, как только было закончено вступительное слово и началась первая сцена в столице, третья книга пришла ко мне с таким же количеством идей и образов, но теперь то, что побудило меня написать слова на бумаге — то, что заставило меня открыть блокнот и взять шариковую ручку, — были сравнительно большими, хотя и расплывчатыми, языковыми блоками, которые тоже пришли. Казалось, что весь процесс написания, наконец, выделил еще один, словесный, слой.


Эти “языковые блоки”, конечно, не были отрезками законченной прозы, все слова на своих местах. Но теперь, наряду с расплывчатыми образами и идеями, которые сформировали предварительно написанный рассказ, я бы также представил себе столь же расплывчатые предложения или абзацы, иногда длиной в страницу или полторы, когда я понял, что пришло время писать.


Там может быть от одного до десяти понятных слов и / или фраз, а также ощущение длины языка между ними — даже ощущение промежуточного ритма этого языка. Фактическое написание, конечно, сильно изменило бы все это. Если уж на то пошло, ритм дал самый шаблонный и наименее энергичный способ сказать то, что я хотел, так что его свободные, ленивые и расслабленные периоды стали базовым метром, на фоне которого можно отмерять четкую линию: но этот мягкий и ритмичный под-ритм позволил бы мне понять, по отношению к чему должна звучать строка. До этого, просто потому, что я никогда сознательно или добросовестно не слышал этого — или не прислушивался к этому — раньше, это был ритм, которому слишком часто следовали мои работы, а не боролись.


Более расплывчатый материал между ними сжимался или расширялся по мере того, как слова придавали ему края и промежутки, никогда окончательно не фиксированный, никогда не стопроцентно стабильный, но всегда более плотный и фактурный, чем рыхлый и податливый диегезис, в котором слышны только ритмы языка, и ни дыхание, ни тело — ни речь, ни письмо — не могут нарушить его бледную стабильность.


Как всегда, образы прояснялись и дополнялись в процессе написания.


Но чисто словесной части, по крайней мере до такой степени, просто раньше не было.


Мне было, наверное, шестнадцать, когда я впервые прочитал “Политику и английский язык” Джорджа Оруэлла и "Элементы стиля" Странка и Уайта. Помимо азбуки чтения Паунда (на которую я наткнулся примерно в то же время), очень немногому еще можно научить писать. Избавление от лишних прилагательных, лишних слов, преимущество активного голоса, разбиение сверхсложных предложений на более мелкие — всему этому я научился в своих “литературных” романах. Если бы я не знал их, без сомнения, Драгоценности никогда бы не поместились. Но то, о чем я сейчас говорю, - это определенное психолингвистическое отношение к произведению. До перемен я был бы очень открыт для пагубной мифологии профессионализма, которая — за исключением тех случаев, когда она служит полемическим противовесом своего рода романтическому потаканию своим желаниям, которому, конечно, не смог бы позволить ни один романтик, которого мы все еще читаем сегодня, — так сильно загрязняет современное паралитературное искусство. Теперь я не был.


37.61. “У вас есть отзыв!” Приглушенный голос Йена булькал в трубке. “В аналоговом формате”.


Я сказал: “А?”


“Ты получил рецензию”, - повторил мой старый школьный друг. “Ты хочешь, чтобы я принес ее тебе? Или ты хочешь пойти и купить экземпляр сам?”


“Теперь дай мне посмотреть”, - сказал я. “У кого здесь есть аналог? Кажется, в прошлом месяце я видел его на стенде у станции метро "Астор Плейс". И я знаю, что на Шеридан—сквер ... ”


“Я иду ко дну!”


“Подождите!” Сказал я. “Кто это написал? Что там написано?”


“Это П. Шайлер Миллер. И это есть в аналоговой "справочной библиотеке’. Ему это нравится — ”


“Ты уверен?”


“Подожди”, - сказал Йен. “Дай я тебе это прочту. "Драгоценности Эптора"Сэмюэля Р. Делани —”


“Подожди минутку”, - сказал я. “Ты спускайся”.


Йен все равно прочитал ее мне. Затем, час спустя, он принес ее мне. Я снова и снова перечитываю рецензию на свой первый роман (из августовского номера "Analog" за 1963 год, который вышел на прилавках, разумеется, в конце июня), пока его фразы (“... полные фантастических фрагментов и проблесков причудливой красоты ... развязка, которая выводит историю за пределы самой себя ...”) не теряют смысла, подобно тому, как слово, повторяемое слишком часто, в конце концов теряет всякую силу обозначать.


Моя книга вышла более шести месяцев назад. Но это все еще была моя первая рецензия. Это даже вдохновило меня взять "Город тысячи солнц" и поработать над ним несколько дней, прежде чем я вернусь к работе над растущей частью "Путешествия, Орест!


38


38. Есть игра, в которую играют люди моего поколения. “Когда для вас начались шестидесятые?” - спрашивают они. И каждый дает свой, личный ответ. Некоторые ответы датируются 56-м или 59-м годом. Другие не появляются до 65-го или даже 67-го.


Для меня, однако, шестидесятые начались с музыкального момента, летом 63.1-го я шел домой через Четвертую улицу ранним вечером. Была середина июля, и было жарко. Кто-то установил радио в окне первого этажа, и когда я проходил мимо, оно играло песню, которую я никогда не слышал: “Волна жары” Марты и Ванделлас. Что остановило меня на улице, что заставило меня повернуться, вернуться и послушать, так это то, что вступление к песне, в котором явно слышался коммерческий рок, длилось в три раза дольше, чем вступление к большинству поп-песен. Затем зазвучали голоса, переходящие в сложную поп-полифонию. Гармоническое сопровождение уже сильно отклонилось от прогрессии до, ля минор, Фа, Соль-7, которая доминировала в роке с момента его зарождения.


Тогда не было "Битлз".


Лучшей поп-музыкой были Нил Седака, мой коллега по науке Бобби Дарин и целый ряд ритм-энд-блюзов.


Но в течение трех минут я стоял, прикованный к тротуару на жаре, слыша больше настоящих музыкальных инноваций в этой ранней пластинке “Motown sound” (лейбл Gordy), чем я слышал за последние шесть месяцев AM rock.


Всегда происходят происшествия, которые указывают на перемены во времени. Но, оглядываясь назад, две вещи заставили это событие казаться началом. Сначала, когда я вернулся домой, чтобы с энтузиазмом поболтать об этом Мэрилин, наши собственные проблемы, казалось, прекратились сами собой; она подхватила наш энтузиазм, и мы начали искать на нашем радио эту песню снова — и вместо этого нашли ряд других, не менее интересных. За ужином в тот понедельник вечером у Дика и Элис я начал длинный спор о том, что действительно существует определенная американская популярная музыка, которую вы можете услышать по любому обычному радио, которая, строго с музыкальной точки зрения, была такой же интересной, как любая классическая музыка, написанная в стране.


Насколько я помню, то, что я говорил, вызвало непонимание за обеденным столом и, как только это было понято, изрядное количество недоверчивого смеха. (Вы должны помнить, что это было в то время, когда лишь очень немногие европейские фильмы могли считаться искусством — хотя даже это было спорно. Но, конечно, ни один фильм, когда-либо снятый коммерчески в этой стране, не мог достичь такой высоты. А коммерческая музыка ...?) Но я настаивал, повторяя снова и снова: “Все, что тебе нужно сделать, это включить радио и послушать его. Вот и все. Просто слушай. ...”


Другая причина, по которой этот момент сохранился в памяти как начало периода перемен, заключалась в том, что за ним последовало множество подобных моментов в музыке, официальной и популярной, в искусстве, на стенах галерей и на страницах комиксов, в поведении, на улице и в частном порядке, достаточно долго, достаточно часто и все с одинаковым волнением, пока не стало неоспоримым, что перемены действительно происходят.


39


39. Осенняя ночь в Западном Центральном парке:


Я гулял в центре города по маленьким шестиугольным тротуарам. Деревья мерцали голыми ветвями перед уличными фонарями. На скамейках у ограды парка никто не сидел — было слишком холодно. Где-то впереди неуверенно приближался мужчина. На нем не было пальто. Когда он подошел ближе, то стал похож на здоровенного бизнесмена-латиноамериканца лет под тридцать: черные волосы, синий костюм, расстегнутая белая рубашка и ослабленный галстук. Одна рука была у него в расстегнутой ширинке. Когда он увидел меня, он подошел. Я почувствовала запах алкоголя. Он остановился передо мной и покачал головой, изо рта у него шел пар: “Пожалуйста, пожалуйста, чувак ... Ты знаешь, где я могу сделать минет?”


Я была удивлена. Я также была немного напугана. Но его отчаяние заводило.


Я огляделся. Больше никого не было видно. “Пошли”, - сказал я.


Он сказал: “Хм ...?”


“Давай”.


Он последовал за мной, пока я шла к ближайшему входу в парк. Сразу за стеной я присела на корточки. Он подошел ко мне и, казалось, только сейчас понял, что происходит. Позже, когда я встал, он положил обе руки мне на голову. “О, чувак. Спасибо тебе”, - сказал он, моргая мне. “Спасибо, это было здорово … Я не знал, что буду делать, если не найду кого-нибудь, кто отсосет мне. Я просто не думал, что у меня это получится ”. Затем он обнял меня и крепко прижал к себе.


Я похлопал его по спине. “Это было мило. Мне это тоже понравилось”.


Он отступил, собрал свою одежду, затем мы вышли, он, чтобы продолжить движение по центру, я, чтобы подняться пешком. Но он был единственным человеком, которого я встретила той ночью.


39.1. Однажды ранним ноябрьским вечером я сказал Мэрилин, что, вероятно, буду отсутствовать всю ночь, и вышел из нашей квартиры на Шестой улице, чтобы прогуляться до доков. Одним из людей, с которыми мне пришлось иметь дело в тот вечер, был худой, крепкий, маленький белый парень, старше и ниже меня ростом, в сапогах инженера, джинсах, гарнизонном ремне, джинсовой куртке и кепке — в то время не все носили бейсболки. У него было рябое, симпатичное лицо. Несмотря на то, что он был худощав, у него все еще были очень большие руки, и, хотя он не грыз ногти, он, должно быть, недавно занимался какой-то ручной работой, так что его руки были довольно грубыми. Секс? После нескольких поцелуев я отсосала ему. Затем он отсосал мне. Примечательным было то, что, хотя к тому времени у меня было много сотен сексуальных контактов — сотня из них, вероятно, за предыдущие шесть месяцев, — это был первый раз, когда я кончил кому-то в рот.


Но он был достаточно терпелив, чтобы выполнить работу деликатно и с большим количеством дополнительного телесного контакта; и за свои усилия он получил приз. Моей двадцатиоднолетней реакцией было плюхнуться, действительно плюхнуться головой вперед, молча и безнадежно влюбившись. Мы немного поговорили потом. Я думаю, он предложил пойти выпить пива. Мы нашли бар в паре кварталов от доков, просторный, темный, посещаемый в основном дальнобойщиками. Это не был (особенно) гей-бар — хотя семь или восемь лет спустя он сменил владельца и стал одним из них. Тогда пиво продавалось в двадцатипятицентовых разливных стаканах. После первых трех порций бармен “подбирал” вам одну — подходил к вам, стучал костяшками пальцев по деревянной стойке и бесплатно наливал вам следующий стакан. После этого, примерно каждые пять раз, он снова тебя трогал.


Я никогда не сталкивался с обычаем деревенских баров, с их туристической торговлей и их кружками, а не разливными стаканами. Но в ирландских барах для рабочих, в барах для дальнобойщиков и у большинства местных жителей это было обычным делом — хотя Филу пришлось объяснить мне, что происходит. Он сказал мне, что ему двадцать восемь. (Пару лет спустя он признался, что солгал. На самом деле ему был тридцать один — не то чтобы меня это меньше заботило.) У него был легкий южный акцент — он, как и мой отец, был из Северной Каролины. Он был очень проницательным и имел множество необычных мнений о множестве необычных вещей. В тот вечер, когда мы сидели на потертых кожаных стульях, я узнал, что у Фила было много информации о том, где найти сексуальное действие, которого я всегда жаждал. Он рассказал мне о различных кинотеатрах и о памятнике солдату и матросу в Вест-Сайде. Он сказал, что живет довольно близко от него.


Наконец, по его предложению, мы обменялись номерами.


Там, в баре, я записала его слова в свой блокнот, который носила с собой практически везде, куда бы ни пошла. Но к тому времени, когда мы расстались и я шла домой по Четвертой улице, я выучила их наизусть.


Пару дней спустя я позвонила ему. Да, я должна была приехать. Я приехала. И в его крошечной спальне рядом с холлом его квартиры в Верхнем Вест-Сайде мы снова занялись сексом. Это было необычно. В разговоре об этом я узнал о нем больше. Он был незаконнорожденным, осиротел примерно в пять лет и находился в приюте на юге. Но примерно с восьми лет он жил в основном в приемной семье, с которой все еще был близок. У него был сосед по комнате—натурал по имени Хэл, который, пока мы с Филом сидели голыми в гостиной, вошел в своем костюме, галстуке и зимнем плаще, сказал “Привет”, как человек, который часто застает двух голых мужчин, пьющих пиво в его квартире ноябрьским днем, и удалился в свою спальню.


Фил сказал: “Видишь, как я его натаскал?”


Фил был глубоко погружен в садомазохизм и немного беспокоился, что слишком много пьет.


Некоторое время назад, объяснил он, откидываясь на спинку коричневого мягкого стула и используя консервный нож с зеленой деревянной ручкой, чтобы откупорить крышку очередной пивной бутылки, между бедер, которые выглядели такими очень гладкими, с руками, которые выглядели такими очень грубыми, он привел домой какого-то парня на сеанс секса, которого подцепил в парке. Они оба были пьяны. Как часть сцены, мужчина связал голого Фила в ванной и заткнул ему рот кляпом, прикрепив его к трубам унитаза. Затем — совсем не в рамках сцены — он решил ограбить Фила.


Хэл случайно оказался дома и читал в своей комнате. Филу удалось произвести достаточно шума, чтобы Хэл подумал, что, возможно, что-то не так.


Хотя Хэл был младшим биржевым маклером в районе Уолл-стрит, он был флегматичным парнем, похожим на медведя, — с впечатляющими плечами и вьющейся светлой бородой (тогда это было не так часто среди биржевых маклеров). Он вышел в коридор и толкнул дверь ванной. Я не знаю, насколько Хэл был знаком с S & M-проделками Фила, но по тому, как Фил извивался, Хэл понял, что что-то не так. “Тебе не кажется, что тебе пора уходить?” Сказал Хэл мужчине.


Кто положил украденные предметы и сделал.


Затем Хэл развязал Фила.


Фил немного беспокоился о том, что секс может втянуть его в такого рода неприятности.


Мой собственный опыт в S & M был минимальным. У меня был один двухнедельный S & M “роман” (если это можно так назвать) с преподавателем английского в Нью-Йоркском университете (тоже познакомился в доках), который оставил меня в замешательстве и неясности относительно того, почему происходили различные вещи — хотя, на мой взгляд, в то время я был чрезвычайно искушен во всех подобных вопросах. В конце концов, я, по крайней мере, сделала это — в мире, где большинство людей с трудом могли себе это представить.


Я сказал что-то вроде: “О, да. Я пробовал это. Но это не то, что меня особенно интересует.” Я не удивлюсь, если именно это привело к прекращению нашего с Филом секса, о чем я до сих пор сожалею сегодня. Правда заключалась в том, что я бы с радостью избил Фила до полусмерти и обзывал его всеми мыслимыми унизительными именами так часто, как он хотел, если бы мы могли продолжать спать вместе — но я был молод и (к тому времени он уже знал) женат, что, вероятно, делало меня менее вероятной кандидатурой.


В любом случае, после этого мы никогда не спали вместе.


Перед моим отъездом Фил показал мне дневник, который он вел о своих сексуальных контактах.


Тысячи страниц этой книги хранились в толстых черных или зеленых переплетах spring на полке над его кроватью. Он делал заметки о ежедневных занятиях от руки. Затем, пару раз в неделю или, возможно, каждый месяц, он печатал их в более полных версиях, которые отправлялись в переплеты. Он позволил мне просмотреть более ранние тома.


Хотя некоторые записи были всего лишь заметками, многие были прекрасно написаны, насыщены деталями и наблюдениями, которые намного перевешивали простое вожделение. Это было еще до времен прямиком в ад и из первых рук ; перед каменной стеной и за освобождение геев. Ни Д. Х. Лоуренс, ни маркиз де Сад, ни Генри Миллер не были тогда опубликованы в Соединенных Штатах. (Но я читал в "Олимпия Пресс" "120 дней Содома" и "Черную весну", которые Барбара вернула мне из Европы много лет назад.) Я читал, я знал, удивительный документ о сексуальных моделях геев в Нью-Йорке.


В тот первый день Фил не дал мне посмотреть самую последнюю книгу, в которой он описал нашу собственную встречу в порту.


Я пошел домой.


Через некоторое время, когда от него больше ничего не было слышно, я позвонила еще раз. Довольно неуклюже я предложила ему, возможно, пойти со мной в музей Метрополитен. Да, сказал он, это звучало неплохо. Мы говорим здесь о двадцатиоднолетнем парне, который был безумен - сходил с ума от вожделения к этому парню — и абсолютно не был уверен, как это выразить.


В ту пятницу мы встретились на широких серых ступенях метрополитен-центра и отправились часок побродить по музею.


Это был приятный день.


Не знаю, уловил ли Фил мою дрожащую, косноязычную эфебскую манеру — вероятно, это было трудно не заметить. Однако, когда мы уходили, он сказал, что ему нужно повидаться с друзьями прямо сейчас, — и бросил меня перед музеем в сумерках после полудня. Я пошел домой и, вероятно, был довольно необщителен с Мэрилин в тот вечер. Я не видел Фила снова еще три или четыре месяца.


Но я запомнила его номер телефона.


Дома я вернулся к своему творчеству.


39.2. Около полуночи 21 ноября 1963 года я, наконец, взялся за тысячу пятьдесят шестую страницу "Путешествия, Орест! из пишущей машинки. В заключительном шестистраничном эпилоге молодой чернокожий герой (работающий кассиром в магазине, где готовят цыплят—гриль, - где в начале осени мой друг-музыкант Дэйв нашел мне работу на три недели) и белая героиня, исполняющая народные песни, бродили по пустому ноябрьскому пляжу на Кони-Айленде, мечтая о чем-то, что изменило бы мир; и книга была завершена.


Я пообещал доставить всю рукопись, как только она будет готова, Бобс (в Bobbs-Merrill). На следующий день я позвонил ей, чтобы узнать, смогу ли я поднять ее. Конечно. Почему я не нацелился на два или около того. Она вернется с обеда. Вскоре после часу дня я отправляюсь, держа под мышкой всю тысячу с лишним страниц, прижатых к блокноту, к станции метро "Астор Плейс" напротив "Купер Юнион". Я прошел через турникет и встал, ожидая метро, рядом с киоском новостей, его стенки и стойка были гладкими и покрыты свежей красной краской, вдоль его задней стенки тянулись ряды журналов о девушках и мускулах, сборники научной фантастики и астрологии торчали за ржавыми проволочными держателями. Я услышал, как из черного радиоприемника в углу прилавка передали (мое внимание привлекли слова): “... мертв, теперь это подтверждено. Губернатор Коннолли в тяжелом состоянии в Далласской больнице общего профиля. ...” Затем пришел поезд.


Я ехал на окраину города, гадая по отрывочным выпускам новостей. Кто это мог быть мертв? И губернатор Коннолли? Я попытался вспомнить, из какого штата он был. Но Даллас, конечно же, был в Техасе. …


В офисе "Боббс-Меррилл" не было секретарши, а я к тому времени уже достаточно раз бывал в соответствующих офисах, чтобы почувствовать, что можно просто вернуться к столу Лорна и отдать ему свою рукопись для передачи Бобсу. Когда я прошел через арку, я увидел, что люди ходят по всему офису, возбужденно разговаривая и выглядя кем угодно, только не сотрудниками эффективного нью-йоркского издательства. Одна женщина лет двадцати пяти в серо-белом вязаном костюме повернулась ко мне и просто сказала:


“... хотите знать, жив ли еще президент Кеннеди?” - как будто она заканчивала вопрос, который начала задавать кому-то другому. “Это, конечно, то, что все хотят знать!”


Хотя я не слышала имени в выпуске новостей, все части внезапно сложились воедино. “Он мертв”, - сказала я. “Это подтвердилось. Я услышал это по радио в газетном киоске, когда ехал сюда в метро.”


Молодая женщина обернулась. “Он мертв!” - крикнула она. “Президент Кеннеди мертв!”


Новости пробились сквозь хаос. И секундой позже подошел Лорн, а мгновением позже - Бобс. Они поздоровались, забрали рукопись — они свяжутся со мной, как только смогут. Но я должен понимать, конечно, что сегодня.…


39.3. Год почти закончился. И первое число этого года означало, что до еще одного дня рождения — моего двадцать второго - оставалось всего три месяца. Сделав очень небольшую паузу, я достал рукопись "Города тысячи солнц" и снова начал над ней работать. Новые главы дались так же легко, как и первая, и, как мне кажется, с такой же энергией. Рукописный черновик был закончен в последний день февраля; я сразу же начал дважды в обязательном порядке прокручивать его через пишущую машинку. Первая из них заняла у меня много времени в марте: именно тогда я добавил постскриптум, который сопровождал ее с тех пор. Вторая, опять же, перенеслась на пару недель в апрель.


39.4. Дар речи также не покинул меня. Несколько дней спустя я позвонил Берни в его офис. Как у него продвигалась Баллада о Бете-27 Ну, он снова пропустил первые полдюжины страниц через пишущую машинку, но на самом деле у него не было времени заняться чем-то еще. И он не был уверен, когда сможет.


Что, если я возьму свои слова обратно?


Прекрасно, сказал он. Подойди и возьми это.


Я так и сделала. Он дал мне мой оригинал и несколько страниц, которые он переписал. Читая их в метро в центре города, я решила, что могу более или менее игнорировать то, что он сделал, и работать по своей собственной версии. В течение следующих двух месяцев я закончил ее и перепечатал. Я даже некоторое время откладывал публикацию Города тысячи Солнц. Эйс издал две книги. Иногда обе книги были написаны одним и тем же автором. Возможно, они поместили бы этот небольшой роман на обороте Города тысячи солнц. Однако случайный звонок от Дона по совершенно иному поводу (пришло еще одно письмо от фанатов о только что вышедших башнях Торона ; хочу ли я приехать и забрать его?) заставил меня решить в любом случае сдать его.


Затем "Баллада о Бета-2" была закончена.


По-видимому, Дону очень понравился Город тысячи Солнц; по крайней мере, он отнесся к первым двум книгам трилогии с гораздо большим энтузиазмом, чем раньше. “Это очень красиво завершает все это. Какое-то время я не был уверен, что ты сможешь это сделать. Я думаю, мы сделаем из этого отдельный том ”, - сказал он мне.


И когда он прочитал Бета-2, он сказал: “Это милая маленькая история. Из нее получится хорошая короткая часть для двойного фильма. Конечно, вы знаете, мы платим за это всего семь пятьдесят. ...”


39.5. Когда стало теплее, я позвонил Филу еще раз. Да, почему бы тебе не заскочить. Что я и сделал. У себя дома он поставил мне несколько замечательных старых пластинок Folkways. На той неделе у него гостили друзья, Джим и Джейми — гей-пара, увлекающаяся S & M, которые прожили вместе десять лет и были, соответственно, физиком-ядерщиком и когда-то журналистом. Они уехали из Нью-Йорка, чтобы жить в Вашингтоне, когда Джим (старший и физик) получил работу консультанта в правительстве. Конечно, была еще одна забавная история о Хэле.


Джим, Джейми и Фил познакомились на S & M-конференции несколько лет назад, где они стали хорошими друзьями. Теперь, когда бы Джим и Джейми ни приезжали в Нью-Йорк, они оставались с Филом. В память о той сцене, которая свела их вместе, когда они приходили в гости, Джим мочился в пару пустых пивных бутылок и оставлял их в холодильнике для Фила. Никто не рассматривал возможные проблемы, но однажды Хэл подошел к холодильнику, увидел открытую бутылку и подумал: "Ну, сегодня утром ее там не было, зачем открывать новую?" Я просто закончу эту, если только она не совсем плоская —


“Господи Иисусе, Фил! Что, черт возьми, у тебя есть здесь ...?” Это вызвало дискуссию по всей квартире, в которой участвовали не только Хэл и Фил, Джим и Джейми, но и девушка Хэла, двадцатипятилетний адвокат по имени Лилли. Великодушно Джим предложил, что отныне он будет оставлять мочу с левой стороны холодильника, а пиво будет четко отделено от нее с правой стороны. …


Ответ Хэла? К черту это! На время пребывания Джима и Джейми он пил пиво вне дома в барах, спасибо!


Рассказывая мне об этом, Фил рассмеялся. “Для натурала Хэл довольно терпим — некоторые вещи, которые здесь происходят ... ну, как мы остаемся друзьями, иногда я действительно не знаю”. Несколько минут спустя Хэл — с адвокатом Лилли — пришел с работы. Джим и Джейми появились всего через несколько минут. В то время Джиму было около сорока пяти лет, и он был царственно одет в черную кожу: брюки, жилет, ботинки, куртку и кепку. Фил приготовил что-то на ужин, и этого хватило на всех: так что мы все сели в гостиной и съели это. И я впервые оказался участником беседы, которую вел много раз с тех пор, когда натуралы и геи вместе говорили о сексе — что мы каким-то образом начали делать.


“Учитывая сравнительно огромное количество секса, доступного гомосексуальным мужчинам, - спросил я Хэла и Лилли, - я все еще не понимаю, как гетеросексуалы выживают в рамках институционализированной системы дефицита, навязанной им обществом”.


Их ответы были не очень ясными или уверенными. Что именно я имел в виду?


Ну, понимали ли Хэл и Лилли, спросил Фил, поднимая тему, что любой из четырех гомиков в комнате может выйти из квартиры и в течение пятнадцати минут найти кого-нибудь, с кем можно заняться сексом, довести до оргазма, даже не заплатив за проезд на автобусе?


“Ну, ” сказал одетый в кожу Джим за пивом, “ скажем, сорок пять минут — для тех из нас, кто немного старше”.


К тому времени мне, так или иначе, через несколько недель исполнилось двадцать два. И хотя Джим был старше меня более чем на двадцать лет, я был (тогда) уверен, что он преувеличивает.


Это была долгая и интересная дискуссия, в которой Лилли — в своем шикарном оранжевом номере от Bonwit's — сказала много очень резких вещей. Хэл много слушал и время от времени задавал уместные вопросы. Вероятно, я много говорил. И когда около половины одиннадцатого я собрался идти домой, Фил вышел со мной в холл.


Когда я начала спускаться по ступенькам, он взял меня за плечо. “Я действительно рада, что ты сказал то, что сделал сегодня вечером, и что мы все говорили о том, что мы сделали. Им нужно было это услышать. Это было очень хорошо. Спасибо вам ”.


Я был немного удивлен. Поскольку Фил, Джим и Джейми все казались такими открытыми в том, что они были гомосексуалистами рядом с Хэлом и Лилли, я просто предположил, что они всегда были одинаково открыты в разговорах о реалиях своего гомосексуального поведения — что, по-видимому, было не так. Но там у вас есть по крайней мере одна сцена из жизни геев — я понятия не имею, насколько распространены были подобные дискуссии — в Нью-Йорке до Стоунволла.


39.51. Сексуальное было — к сожалению для меня, насколько я был обеспокоен — вне моих отношений с Филом. Но Мэрилин сформулировала правила для такого рода ситуаций: я заставил себя действовать, отказался позволить себе разорваться на части из-за этого. И я полагаю, что если вы ведете себя определенным образом достаточно долго, это как бы просачивается внутрь. Теперь Фил спустился на ужин со мной и Мэрилин; он и Мэрилин сразу понравились друг другу. Пару раз Фил приглашал нас обоих к себе домой на ужин. Где-то там Фил какое-то время был без работы. Мэрилин познакомила его с нашим другом Берни; и примерно на шесть месяцев, когда Берни руководил Международными представительствами авторов из кабинета миссис Кавано на девятнадцатом этаже старинного офисного здания между кинотеатрами, на Западной сорок второй улице, 220, Фил стал секретарем Берни.


39.6. Моим лучшим другом в тот год был парень по имени Дэйв — иногда, особенно позже, мы называли его Большой Дэйв. (Не путайте его с моим другом-композитором Дэйвом из средней школы.) Впервые я встретила его как парня Аны, когда мы с Мэрилин все еще жили на Пятой улице. Но этот роман прекратился. Теперь двумя его увлечениями были гандбол и игра на гитаре. Он родился в Нижнем Ист-Сайде и жил в квартире на четвертом этаже примерно на авеню Б. С группой соседских мальчиков (Бобби, Билли, Дэппер ...), он вырос там и ушел из дома всего пару лет назад. Он показал мне свои фотографии, сделанные несколько лет назад, в конце грушевидной, прыщавой юности. Но со всем этим гандболом его бедра стали стройнее, плечи шире, и последние два дюйма роста довели его до шести футов, что сделало его привлекательным парнем двадцати-двадцати одного года, намного выше среднего. За то же время его прерывистая техника игры на гитаре улучшилась, пока не стала соперничать с моей; и благодаря упорной практике он усилил свой голос от прерывистого баритона до твердого, приятного тенора. (Любой, кто слышит нас двоих, произнес бы он гораздо лучший певец.) Исследуя свою собственную гетеросексуальную карту, Дэйв пытался приспособиться к тому факту, что полные, умные женщины были для него гораздо более сексуально привлекательными, чем женщины, которые соответствовали более обычным стандартам красоты — приспособление, которое потребовало настоящего самоанализа и взросления для молодого человека, внешность которого, как я слышал, более трех человек описывали, когда его не было рядом, с помощью клише &# 233; “как у греческого бога".” Некоторое время Дейв работал в заведении под названием Bob's Bargain Books на северной стороне Сорок второй улицы, к западу от Шестой авеню - в огромном магазине подержанных мужских журналов и мягкого порно.


Однажды он устроил меня туда на работу, и в течение шести недель я работал за кассовым аппаратом у лысеющего, циничного Боба, курящего сигары. За это время мы с Дейвом много разговаривали — я не помню, чтобы впервые сказал ему, что я гомосексуалист. Но я знаю, что когда я сказал, он уже знал это.


Он объяснил, что одна из причин, по которой это его не беспокоило, заключалась в том, что двое его лучших друзей, Джо и Пол, были гомосексуальной парой, жившей в задней части квартиры на втором этаже его собственного дома. Они оба были из Филадельфии. Они сошлись, когда Полу было семнадцать, а Джо двадцать три. Сейчас Полу было двадцать три, а Джо двадцать восемь. Они жили здесь, в Нью-Йорке, уже несколько лет. Пол вроде как оставался дома и содержал дом в порядке. Джо был водителем грузовика, у него была собственная крошечная транспортная компания в партнерстве с другим водителем из Нью-Джерси. Джо часто отсутствовал. Но независимо от того, был ли Джо в городе или тащил что-то, их квартира стала социальным центром здания. Дэйв вызвался представить меня. Я сказал, конечно, что хотел бы с ними встретиться, но какое-то время этого не происходило. Если уж на то пошло, я думаю, что я был напуган.


Однажды, собираясь навестить Дэйва, я увидел, что дверь в квартиру на первом этаже (где, как я знал, жили Джо и Пол) была открыта. Изнутри доносился стук молотка. Немного сбавив шаг по пути к лестнице, я смогла заглянуть внутрь. Белый парень лет под тридцать был одет в зеленую рабочую форму с короткими рукавами, закатанными на мускулистых руках. Очень толстыми пальцами он сжимал ручку молотка, забивая гвоздь на каком-то перевернутом столе. Он склонился над ней так, что вы могли видеть, как его каштановые волосы отходят от висков и редеют над намечающейся лысиной.


Худощавый парень в джинсах и рубашке с короткими рукавами как раз приносил ему чашку кофе.


Хотя я предположил, что тот, кто стучал молотком, был Джо, а тот, кто приносил кофе, был Полом, я не сразу узнал, кто такой Джо. Тем не менее, вместо того, чтобы подняться по лестнице к Дэйву, я отошел к краю двери, вне поля зрения, и десять минут стоял, прислушиваясь к тихому разговору двух мужчин, которые явно любили друг друга, которые не виделись неделю, вернувшийся один из которых, по просьбе другого, чинил что-то, что долго лежало сломанным в доме. Но когда, невидимый для меня сейчас, Джо игриво сказал: “Ты действительно хочешь, чтобы я закончил это? Я слишком устал. Ты поработай над этим некоторое время”, - я понял, что знаю этот голос.


39.7. Однажды весенней ночью на Сентрал-Парк-Уэст меня подобрал долговязый англичанин, грызущий ногти. Кажется, это был художник по имени Питер. В его квартире в Вест-Сайде разговор перешел от его собаки, дружелюбного ирландского сеттера, который постоянно прыгал к нам в постель, к Энди Уорхолу, знакомому Питера, который около года назад оставил рекламу, чтобы заняться “серьезным искусством”.


Мы двое подружились. Как случалось со многими другими, секс рано прекратил отношения. Вскоре Питер спустился к обеду, а чуть позже показал нам с Мэрилин написанный им роман.


Текст казался совершенно запутанным — как мы могли сказать ему, что его нужно переписать? Однако, когда мы наконец это сделали, он объяснил, что переписывал его уже пять раз! Повинуясь интуиции, я попросил показать один из ранних черновиков. Я выбрал третий черновик:


Это был вполне приемлемый роман, с одним или двумя простыми структурными недостатками.


Это был важный урок об опасности чрезмерной обработки текста.


С тех пор я переписывал свои собственные романы более пяти раз. Но есть особая работа (оркестровая, организационная), подходящая для первых двух или трех черновиков. И есть другой вид работ (стилистические, небольшие расширения и сокращения), подходящий для более поздних. Взяться за неправильную задачу в неподходящее время в процессе сочинения - не лучший способ создать лучшую книгу.


39.71. Я пишу о “голосе”, “диктовке” и “энергии”, которая вытекает из этого. Но независимо от того, характеризуете ли вы это явление метафорами из уст, письма или постановки, за это пришлось заплатить немалую цену.


39.8. Акрофобия, о которой я упомянул в скобках во время июньской прогулки по мосту в 62-м, становилась все более и более острой в первые месяцы года, так что к тому времени, когда я закончил "Путешествие, Орест!" и несколько месяцев спустя, после трилогии "Падение башен", я не смог бы снова совершить ту прогулку. Даже находиться в комнате с окнами выше трех или четырех этажей над уровнем земли было тревожно, причиняя физическую боль. Мышцы за коленями сжимались от боли. Мое дыхание становилось поверхностным. У меня закружилась бы голова. В то же время возник другой страх, мучительно и волшебно изменившийся с первого, что я сначала упаду под поезд метро, а вскоре после этого что-то внутри меня заставляет меня броситься под мчащийся вагон метро. Но общая тревога росла на протяжении всей моей жизни.


Две или три раза той весной я просыпался в три или четыре часа утра, вскакивал с кровати и стоял, дрожа, голый, посреди комнаты, не в силах дышать, мое сердце бешено колотилось, все было покрыто красной пленкой, которая, когда мое дыхание восстанавливалось, расплывалась пятнами. Дрожа, я ложился обратно, не в силах объяснить, что произошло с Мэрилин, которая теперь все упорнее и упорнее пыталась игнорировать мое все более и более странное поведение.


39.9. Зимняя ночь в Западном Центральном парке:


Я гулял в центре города по маленьким шестиугольным тротуарам. Деревья мерцали голыми ветвями перед уличными фонарями. На скамейках у парковой ограды никого не было — было слишком холодно. Засунув руки в карманы, я тащился от киоска на Пятьдесят девятой улице вверх по большим многоквартирным домам с названиями на дальней стороне улицы, Сан-Ремо, Дакота, мимо полукруглой площади с бюстом Гумбольдта и огромным мрачным фасадом Музея естественной истории, вплоть до Девяносто шестой, где движение всегда было довольно ограниченным. Затем я пошел обратно. Затем я снова поднялся наверх. И снова спуститься вниз. “В течение пятнадцати минут ...”, - подумал я. Конечно. Но снаружи никого не было. Поэтому я пошел домой.


40


40. Теперь иногда я сидел за круглым кухонным столом, просматривая свои три опубликованные книги и рукописи двух, которые должны были выйти в следующем году. Хотя у меня была определенная симпатия к обложке книги Эда Эмшвиллера "Башни Торона" , она не имела ничего общего с обложкой "Пленников пламени". Книги были дешевыми и уродливыми предметами. С тех пор как я начал писать фантастику осенью 61-го, за пять книг, купленных Эйсом, мне пока заплатили три тысячи восемьсот семьдесят пять долларов (предстояли еще две выплаты “при публикации”, одна из пятисот, одна из трех семьдесят пяти) и письмо фаната, в котором утверждалось, что меня не существует. Вся ситуация казалась странной, неловкой, неуместной. Конечно, сумма того, что я вытянул из туристов в кофейнях в теплые месяцы тех же лет, вероятно — нет, определенно — составила нечто большее. Я смотрела на них, брала в руки, листала, играла с ними, казалось, часами, которые растянулись на дни, надеясь, что каким-то образом они могут показаться более знакомыми. И еще от другого издателя "Вояж, Орест!" в очередной раз была отвергнута как слишком длинная, слишком литературная, слишком громоздкая. …


40.1. По крайней мере, два редактора, которые прочитали эти воспоминания, и один друг, которому я показал ранний черновик, все трое и независимо друг от друга дали один общий ответ: “Чип, ты должен рассказать своим читателям, какое путешествие, Орест! было о чем! По крайней мере, дайте нам краткий обзор — хотя бы на абзац или около того. Незнание того, что в ней происходило ... что ж, чем больше вы говорите о работе над ней, тем больше наше незнание того, о чем в ней идет речь, становится своего рода болью, как дыра в животе, которую вы просто хотите каким-то образом заполнить! Давай ...!”


Но если такая боль есть, в какой бы то ни было степени, у некоторых из вас, позвольте мне, вместо того, чтобы ее утолить, сделать с ней что-то другое с альтернативным изложением того, что на самом деле было двумя письмами и телефонным звонком, которые я получил дюжину лет спустя, в 1977 году:


“Алло? Мистер Делани ...?”


“Говорящая”.


“Около десяти лет назад, в 1967 году, я получил свою первую работу в издательстве. Пока я был там, ваш агент прислал нам ваш огромный роман. Это называлось Путешествие, Орест! Мне случайно попалась в руки эта книга, и она просто поразила меня. Я хранил рукопись три недели и перечитал ее два с половиной раза. Я даже позвонил друзьям, чтобы прочитать им отрывки из книги по телефону. Это было очень мощно. И, как мне показалось, очень важно. Но мне было двадцать пять, я был помощником редактора и проработал в компании меньше месяца. Мы, конечно, отвергли это. Это было совершенно вне компетенции того, чем мы занимались тогда: ваш главный герой был бисексуалом, ваш рассказчик, рассказывающий все о нем, был чернокожим; и в этом не было ничего для средней американской аудитории, к которой, как мы думали тогда, должно было обратиться каждое опубликованное нами художественное произведение. Но, как вы можете видеть, я помню это довольно хорошо. Действительно, я ожидал увидеть это опубликованным кем-нибудь в любом месяце вот уже десять лет ”.


“Очень мило с вашей стороны, что вы нашли время рассказать мне”, - сказал я. “Но какова цель этого звонка?”


Последние шесть месяцев, объяснил он, он был старшим редактором в другом издательстве. Если плыви, Орест! она еще не была опубликована, он хотел рассмотреть ее для публикации сейчас. Действительно, когда несколько лет назад появился мой большой роман под названием "Далгрен", он предположил, что это какая-то версия более ранней книги. Но, когда он наконец добрался до чтения нового романа, он понял, что между ними нет никакой связи. Но именно поэтому он так долго не звонил мне.


Я поблагодарил его за интерес, но сказал, что не могу показать ему более ранний роман.


Купил ли это кто-нибудь еще? Он хотел знать. Теперь, когда у Далгрена дела шли так хорошо, ему удалось позвонить на неделю или на полгода позже?


“Нет”, - сказал я. “Дело не в этом. Путешествуй, Орест! больше не существует”.


“Простите меня ...?”


“Этого не существует”, - повторил я. “Это невозможно увидеть”.


“Я надеюсь,” сказал он через мгновение, “ вы не впали в уныние, потому что это не было взято и ... уничтожено или что-то в этом роде. Мистер Делани, это был очень замечательный —”


“Возможно, это самонадеянно с моей стороны, - сказал я, - но я тоже так думаю. Нет, я не уничтожал это, хотя. Оно было потеряно”.


“Потерялся ...?” Последовала еще одна пауза. “Мистер Делани, как, черт возьми, вы потеряли роман на тысячу страниц?”


“Мой агент, ” сказал я, “ переезжал из одного офиса в другой еще в 68’м. Там была большая коробка, в которую он, по-видимому, упаковал целую мешанину рукописей, которые, как оказалось, продвигались медленно — в основном это была общая фантастика, вне жанровых категорий, которую он некоторое время отправлял различным издателям, но особого положительного интереса она не вызывала. Коробка так и не попала в новые офисы. Все, что в ней было, было потеряно ”.


“Ты издеваешься надо мной. Должна была быть фотокопия, ксерокопия —”


“Когда книга была написана, — объяснил я, - в 63-м году, не было фотокопий - или, по крайней мере, не было копировальных аппаратов в том виде, в каком они есть сейчас. Был еще один полный текст, без всех окончательных исправлений. Она находилась в старом деревянном картотечном шкафу вместе с кучей других рукописей — в основном копии моих опубликованных романов в жанре НФ и тому подобное, хранившихся в подвале дома, в котором я раньше жил, в направлении авеню Д на Шестой улице. Когда я уезжал, через несколько месяцев после того, как вернулся из поездки в Европу, суперы, милая пожилая польская пара, мистер и миссис Джореба, сказали, что я могу оставить все это у них в подвале на неопределенный срок. Это было там по крайней мере два года. Когда я узнал, что первый экземпляр был потерян навсегда — в течение нескольких месяцев мой агент уверял меня, что сбежавшая коробка должна была где-то объявиться, но в конце концов перевозящая компания сказала ему, что она действительно пропала, — я был в Сан-Франциско. Когда я вернулся в Нью-Йорк, я сразу же пошел посмотреть, смогу ли я достать копию из картотечного шкафа в подвале … здание было снесено, возможно, шесть месяцев назад, и от него не осталось ничего, кроме кучи битого кирпича. Я даже снова нашел миссис Джоребу. Она сказала, что, насколько ей известно, бумаги — на самом деле туда опустили только деревянные ящики со всем, что в них осталось, под старым брезентом для защиты, поскольку каркас уже раскололся, — были все еще в подвале, когда начался снос. Она не знала, где я был, и поэтому не могла сообщить мне об этом. И я сказал им, что материалы в них не так уж важны, в любом случае — пока рукопись не была потеряна, это было не так ”.


“И нет ... какой-нибудь другой копии?”


После этого мы почти ничего не говорили.


Теперь возьми боль и двигай ею, очень осторожно — не толкай ее, потому что от малейшего толчка ягодицы, живот и челюсти сжмутся, а глаза затуманятся водой, разбивая мир на хлопья света — как раз к началу того, что будет дальше. Конечно, не мотивация для этого чувства. (Рукопись была утеряна только пять лет спустя.) Но скорее само чувство: отсутствие, забвение, разочарование, абсолютное забвение — ибо такое чувство было в центре того, о чем я собираюсь сейчас написать. И это стало более интенсивным, потому что, в отличие от потери романа, в котором вы тщательно вырезали, обдумывали, организовывали, отбирали и размещали — из ваших подборок — в течение трех лет все, что было важно в вашей жизни, эта боль казалась, куда бы я ни посмотрел, без какой-либо мотивации, которую я мог понять.


40.2. Тем летом я вообще не пел. Скорее всего, за эти жаркие городские месяцы я был на пути к тому, чтобы стать одним из обычных сумасшедших, которых вы видите бродящими по Нью-Йорку: грязная одежда расстегнута и не меняется неделями, они никуда не ходят, что-то бормочут себе под нос. Наркотики никогда особенно не интересовали меня (после моего одиночного употребления пейота я был вполне доволен этим и никогда не стремился повторить это); но однажды, когда Ана пришла с самым обычным косяком, и я сделал самую обычную затяжку, я обнаружил, что волна хорошего самочувствия нарастает и нарастает, пока не превратилась в своего рода боль и у меня закружилась голова, а затем мне стало страшно. Несколько дней спустя, однажды вечером на вечеринке, которую она давала в своей квартире на Второй авеню, очередная дружеская затяжка с очень посредственной травкой уложила меня в постель с затрудненным дыханием, которое длилось почти шесть часов. После этого я избегал всех наркотиков, включая кофе и пиво.


Тем не менее, ежедневно мне удавалось добраться до супермаркета.


Ежедневно мне удавалось готовить ужин для Мэрилин и для себя.


40.3. Однажды днем, когда Мэрилин была на работе, я сидел на кухне с Дейвом, рассказывая ему об этом страхе упасть — под поезд, с крыши, из окна. Внезапно Дейв поставил свою кофейную чашку и сказал: “Эй, мы собираемся кое-что попробовать”. Он наклонился ко мне и крепко взял за запястье. “Давай. Со мной”.


“Ха —?”


“Давай”, - сказал он. “Каково это? Я держу тебя очень крепко. Я больше и сильнее тебя, верно?”


“Да ...?”


“Так что ты, вероятно, не смогла бы освободиться, даже если бы захотела. Или, по крайней мере, тебе потребовалось бы некоторое время, если бы я действительно боролся с тобой”. Теперь мы стояли; Дейв проводил меня к двери квартиры. “Пойдем на улицу”. Мы вошли в холл, и Дейв начал подниматься по ступенькам.


“Куда мы идем?” Я спросил.


“Наверху”.


“Хм ...?”


“На крышу”.


“О, чувак”, - сказал я. “Тебе не обязательно делать —”


“Нет”, - сказал Дейв. “Я держу тебя. Я держу тебя очень крепко. Ты можешь испугаться. Но ты знаешь это: ты не сможешь упасть. И ты не сможешь отстраниться и прыгнуть. Я обещаю тебе. Теперь тебе страшно? Давай, скажи мне.” Он остановился на полпути между четвертым и пятым этажом.


“Нет ...” Осторожно произнесла я позади него. Я посмотрела на свою руку в его хватке.


“Тогда пошли”. Мы поднялись на следующую площадку, а затем снова к металлической двери, которая вела на крышу.


Перед ней Дэйв снова остановился. “Тебе сейчас совсем не страшно?” Его пальцы на моем запястье были горячими и жесткими.


“Нет … Я так не думаю”.


Он толкнул дверь, ведущую в "Блу скай". Она со скрежетом перевалилась через подоконник, вес, удерживавший ее закрытой, поднялся на цепочке, которая проходила через металлическое кольцо высоко слева. Мы вышли на улицу, на толевую бумагу.


“Сейчас тебе страшно?”


Через крышу от нас голубятня махала серыми перьями из своего проволочного окна. Год назад я приходил сюда, чтобы понаблюдать за тощим ребенком в черепаховых очках, раздувающейся и спадающей футболке и гибкой дубинкой, машущей своей пастве по небу. Но я месяцами не мог этого сделать. На другой крыше, несколькими этажами выше, сваи водонапорной башни возвышались под бочкой с лестницей.


“Немного ... сейчас”. Я перевел дыхание.


“Ты очень напуган?”


“Нет”.


“Подумай о том факте, что я обнимаю тебя очень крепко”. Все еще держа меня за запястье, он обнял меня другой рукой и сжал мое дальнее плечо. “Я совсем не боюсь высоты. И поскольку я держу тебя, тебе не обязательно быть — ты можешь быть, если хочешь. Но это не имеет значения. Давай. И ты скажи мне, что ты чувствуешь ”. Он подвел меня к краю крыши. “Не смотри вниз, если не хочешь. Посмотри вверх, на облака, на солнце”.


Три диких голубя спикировали с неба и опустились ниже карниза.


“Здесь ... хорошо в таком октябре”, - сказал я.


“Да. Мне действительно нравится подниматься на крышу в городе. Когда бабье лето. Ты можешь дышать”.


Мы медленно прошли вдоль края и свернули за угол. Там была всего лишь небольшая стена, может быть, восемнадцати дюймов высотой. Дейв был снаружи, я был внутри.


Он сказал: “Скажи мне, что ты чувствуешь”.


Я вздохнул. “На самом деле, - сказал я, - прямо сейчас я так напуган, что готов наложить в штаны”.


“Да, ты потеешь. Я вижу. ...”


“Но это нормально. …”


Дейв рассмеялся. Он усилил хватку. “Если станет совсем плохо, ты просто скажи что-нибудь. Но помни, что я держусь за тебя”.


Мы дошли до следующего угла и повернули.


“Хорошо”, - сказал он. “Мы обошли всю крышу — нам не нужно переусердствовать. Ты действительно дрожишь, да?”


Затем он намеренно повел меня обратно к двери, ослабив хватку на моем плече, но не на запястье. Когда мы вышли на крытую лестницу, сквозь загаженное окно в крыше пробивались только голубые хлопья, Дейв сказал. “Эй, ты в порядке? В чем дело? Что ты делаешь?”


“Я плачу”, - сказал я ему. “Какого черта, ты думаешь, я делаю?”


Затем мы спустились вниз и вернулись к холодному кофе в чашках на кухонном столе.


40.4. Тем не менее, к концу октября 64-го, когда Мэрилин ушла на работу в редакцию другого журнала, я каждый день совершал одну или две кружные, неторопливые поездки на станцию метро "Вторая авеню" на Хьюстон-стрит, рядом с кортами для бочче, где, наконец, миновав турникет, я садился наверху лестницы, ведущей из подземного вестибюля на уровень рельсов, хватаясь за перила, чувствуя, что меня тянет к платформе, в то время как какая-то неведомая сила толкала меня вниз, к кортам для игры в бочче. броситься перед следующим прибывающим поездом. Когда внизу я видел, как мимо платформы с ревом проносятся первые вагоны, я прижимался грудью и лицом к решетке и задерживал дыхание, пока меня не прошибал пот. (Я не хотел покончить с собой. Ничто в моей жизни не вызывало у меня особого недовольства , что делало принуждение еще более нервирующим!) Я понял, как сильно мне нужна помощь, только однажды вечером, когда подошел молодой полицейский и своей дубинкой оторвал меня от решетки, которую я удерживал, чтобы выгнать со станции, задав логичный вопрос, который я, будучи одержимым, почему-то никогда не задавал: “Если ты боишься метро, почему я вижу, как ты приходишь сюда каждый день?”


40.5. В ноябре Дик назначил мне встречу со своим собственным психиатром. Встреча длилась около десяти минут. Я сомневаюсь, что врач поставил свой диагноз на основании того, что я сказал, а также того, как я выглядел, и моего общего аффекта:


“Ты хочешь поехать в больницу сегодня вечером, - спросил он меня, - или хочешь подождать до завтрашнего утра?”


“Думаю, мне лучше пойти домой и рассказать жене”, - сказал я. “Так что завтра было бы лучше”.


“Хорошо. Вот адрес. Ты можешь просто зайти завтра в девять часов утра. Я позвоню им сегодня вечером. Там у них будет твое имя”.


40.51. Пятнадцать лет спустя мы с Мэрилин помогли другу-писателю получить психиатрическую помощь. К нам обратилась его жена. Ситуация была экстремальной, и она и их пятилетняя дочь считали это почти неприемлемым. Дважды его забирала полиция, когда он бродил голый и ошеломленный по улице. Дома он нервничал, отвлекался и почти непрерывно мастурбировал. Квартира была в беспорядке из-за его перестановок. За год до этого его жена и дочь время от времени проводили день за городом с матерью жены; но с течением времени количество поездок увеличилось период, во-первых, провести выходные вдали от городской квартиры, предоставив мужа самому себе. Затем поездки на выходные расширились до того, что теперь она возвращалась в квартиру только один, иногда два дня в неделю, чтобы сделать минимальную уборку, купить холодные хлопья, хлеб, арахисовое масло — это было все, что теперь мог есть мужчина. (Там не готовили, и он был слишком отвлечен, чтобы выйти и сделать покупки для себя.) Часто, иногда всего через час или два, она возвращалась к своей матери на очередные шестидневные “выходные”.


И все же, когда ее мужу пришло время обратиться к врачу, и ей пришлось дать разрешение на лечение, на лекарства, она разозлилась, стала враждебной: с ним все было в порядке. Он не был сумасшедшим! Он был талантливым, успешным писателем, автором нескольких продолжительных пьес, редактировал крупное литературное обозрение и написал высоко оцененную научно-популярную книгу. Кто-то должен был поговорить с ним и просто сказать ему, чтобы он перестал так себя вести. Вот и все …


Потребовалось около двух или трех часов, чтобы разобраться с ней во всем этом и (хотя она сначала обратилась к нам за помощью) заставить ее наконец — и все еще с некоторыми опасениями — сотрудничать.


Мы с Мэрилин оба были удивлены ее реакцией; но нам было ясно, что произошло.


Враждебность, которую официальное вмешательство в поведенческие расстройства часто вызывает у тех, кто находится непосредственно рядом с ним, является сложной. По мере того, как поведение меняется в течение месяцев, даже лет, стратегии, которые близкие люди разрабатывают, чтобы жить с этими эксцентричностями, потому что эти стратегии развиваются так же постепенно, часто позволяют серьезности и большему психологическому значению эксцентричного поведения исчезнуть в глазах близких. И неправильно воспринимать эту враждебность как проявление индивидуального характера, а не как ситуационный горизонт, который просто чаще встречается, чем нет.


Но поскольку мы проходили через это раньше, мы оба это поняли: когда я пришел домой и сказал Мэрилин, что доктор сказал, что на следующий день я должен записаться на дневную психиатрическую программу Маунт-Синай, она рассердилась, насмешливо — затем, через час, сменила тему. Игнорировать это было лучшим способом смириться с этим: сама госпитализация была просто еще одной частью моей растущей странности, с которой лучше всего справиться, как и со всем остальным, не упоминая об этом.


40.6. Холодным осенним утром, обливаясь потом, прислонившись спиной к стене станции, ожидая, делая глубокий, почти зевающий вдох каждую минуту или около того, я заставил себя сесть в метро и доехать до 103-й улицы в Ист-Сайде. Затем я прошел пешком от Лексингтон-авеню до больницы Маунт-Синай. Внутри, да, у кого-то было мое имя в карте. Меня отвели наверх. Схема программы была объяснена: были различные профессиональные игры и проекты, в основном доступные в течение всего дня, хотя для их использования моей конкретной группой были отведены определенные часы. Там был холодильник, открытый для всех пациентов, в котором были простые готовые продукты питания — молоко, сок, мясное ассорти, хлеб, йогурты, пудинги, маленькие стаканчики с желе: молодой ординатор психиатрической клиники, показывая мне окрестности, объяснил: “Многие центры беспокойства связаны с едой”. Она сунула планшет, который несла под мышку своего белого пиджака. “Делая такого рода вещи легко доступными, а также регулярно питаясь по расписанию, это снимает большую нагрузку с пациентов”. (Это было до эпохи “клиентов”.) Ежедневно проводились сеансы групповой терапии. Дважды в неделю я проходил индивидуальную терапию с руководителем моей группы, доктором Дж. Меня познакомили с другими пациентами, в основном очень дружелюбной группой — ни у кого из них, для этой программы, не было слишком радикальных нарушений.


Примерно через час у меня должен был состояться мой первый сеанс с доктором Джи, чтобы он мог узнать меня получше. Позже я должен был пройти тщательное медицинское обследование — также у доктора Дж. После этого меня включили бы в экспериментальную программу лечения. (Я задавался вопросом, будет ли это больше похоже на мой урок математики или физики.) Почему я не сел сейчас, не расслабился и не устроился здесь поудобнее, не поговорил с кем-нибудь из других пациентов, если бы захотел?


40.7. В маленькой серой комнате, где стоял только голый деревянный стол, доктор Джи в расстегнутом белом пиджаке поверх синей рубашки и темного галстука откинулся на спинку трубчатого алюминиевого стула и спросил меня: “Теперь тебя зовут Сэмюэль. Но я слышал, как люди называли тебя Чипом. Как ты получил это прозвище?”


“Я получил это в летнем лагере”, - сказал я ему. “Я вроде как сам это выбрал. Понимаете, мой отец был Сэмом. Отец моей матери тоже был Сэмом. Я был ‘Маленьким’ Сэмом, и мне это не очень нравилось. Когда мне было десять, я поехал в новый летний лагерь, и вожатый спрашивал у каждого, как его зовут. В нашей палатке он выстроил нас всех в ряд в ногах наших кроватей с железным каркасом, и он прошелся вдоль нас, спрашивая: ”Здесь я посмотрел сверху вниз, как консультант, уставившийся на ребенка— “‘Как тебя зовут?”"


Теперь я посмотрел вверх, как ребенок, смотрящий на психолога: “Белфорд Лоусон третий”.


И ниже: “А как тебя называют люди?”


И выше: “Вонючка’.


“Что ж, я понял, что это мой шанс. Меня здесь никто не знает. Я могу рассказать этим людям все, что угодно. У меня есть три секунды, чтобы что-нибудь придумать.


“Консультант дозвонился до меня”.


Я посмотрел вниз. “А как тебя зовут?”


Я посмотрел: “Сэмюэл Рэй Делани-младший’, что было полным прозвищем”.


И ниже. “Как тебя называют люди?’


“Солгав сквозь зубы, я сказал ему: ‘Все зовут меня Чип!’ (Никто никогда в жизни не называл меня "Чип"!) Но именно так люди стали называть меня там. И название прижилось. Моя младшая сестра была в том же лагере в тот год. Она подобрала его и принесла домой в конце лета ”. Я пожал плечами. “С тех пор я Чип”.


Доктор Джи улыбался. “Понятно”. Он сделал пометку. “И чем ты занимаешься?”


“Я писатель”.


“Книги, пьесы и тому подобное?” - спросил он. “Ты хотела бы стать писательницей? Но была ли у тебя какая-нибудь работа в последнее время?”


“О, я зарабатываю этим на жизнь — насколько могу, если это можно назвать жизнью”.


“Вы когда-нибудь что-нибудь публиковали?” Он поднял бровь за своими круглыми очками.


“Три романа”, - сказал я. “Где-то в следующем месяце или около того выходит четвертый. Еще один только что продан”.


Он нахмурился. “Сколько, ты сказала, тебе лет?” он спросил.


“Двадцать два”.


“Тогда тебе, очевидно, нравится рассказывать истории ...?”


“Иногда”, - сказал я. Затем я понял, что это был его мягкий способ намекнуть, что он мне не верит — что, действительно, мои “романы”, возможно, были моей проблемой.


Но он спросил: “У меня есть записка от врача, которого вы видели. Но, своими словами, не могли бы вы сказать мне, почему, по-вашему, вы здесь?”


“Ну”, - сказал я. “Я гомосексуалист. Я женат. За три года я написал и продал пять романов. У меня есть эта фишка с метро: и я чувствую, что вроде как разваливаюсь по швам ... ”


Однако на следующий день я принесла экземпляры своих опубликованных книг, чтобы показать ему. “Я просто подумала, может быть, тебе захочется их увидеть. Это научно-фантастические романы. Их выпускает книжная компания в мягкой обложке под названием "Эйс Букс". Я не хотел беспокоить вас ими, и вы не обязаны их читать ...


“О, нет”, - сказал доктор Джи, глядя на них, переворачивая одну, открывая другую, просматривая описательную рекламу на одной, в которой упоминался мой возраст. Затем он рассмеялся. “Это была хорошая идея. Иначе у меня было бы ... совсем другое представление о тебе, чем у меня есть сейчас”.


41


41. Попадание в психиатрическую больницу, даже на неполный рабочий день, как это было у меня в программе "День и ночь на горе Синай", придает вашим проблемам реальность, в которой есть как хорошие, так и плохие стороны. Трудно попасть в ситуацию больницы и не потратить уйму времени на размышления о том, что именно привело тебя туда, кто ты такой или почему ты оказался именно здесь, размышляя об отдельных элементах прошлого, которые привели к этому конкретному настоящему. Вероятно, в такой ситуации так же трудно избежать такого обращения к прошлому ... как это было бы в первый месяц брака.


42


42. Я сунул голову цыпочки в полфунтовую банку из-под кофе с водой. Поверхность блестела и дрожала над концентрическими кругами, выбитыми на дне банки. Свет пробежал вокруг моих пальцев. Надо мной Дэйв сказал: “Что ты делаешь? Ты собираешься утопить это!”


“Нет, я не собираюсь”, - сказала я, присаживаясь на корточки на кухонном полу. “Я даю ему выпить воды”.


“Сэм, ” сказал мой отец, отворачиваясь от холодильника, “ достань оттуда курицу!”


“Оно хочет пить. Я даю ему выпить— ”


“Вытащи это, я сказал!”


Ноги, брыкающиеся в моем кулаке, прекратились. Когда я вынул головку из банки, уменьшившуюся теперь от размера пушистого шарика Джека до размера мраморного шарика зеленовато-желтого цвета яичного желтка, сваренного вкрутую, она склонилась над моим кулаком, безвольная, с которой капала вода. Белые веки были на три четверти прикрыты черными глазами. Капли украшали прозрачный клюв, стоящий в овальной ноздре и около нее.


“Ну вот, - сказал Дэйв, - у тебя не прошло и трех минут, как ты взял и убил его!”


Свет размером с лист скользил взад-вперед, жестяная стенка к жестяной стенке.


У раковины моя мать сказала: “Я говорила тебе, что он недостаточно взрослый, чтобы заботиться о таком домашнем животном”. Она протерла другую белую посудную тарелку красно-белым кухонным полотенцем.


“Я его не убивал”, - сказал я, вставая и трогая безвольную штуковину, все еще теплую, все еще влажную, - “Я просто дал ему попить воды ...” Но я начинал чувствовать холод и пугающее погружение. “Хотелось пить”.


“Ты должен позволить ему пить свою собственную воду самостоятельно — когда он захочет”, - сказал Дейв. “Дай ему сюда минутку. Дай мне посмотреть”.


“Оно не мертво”, - сказал я. Несмотря на это чувство, я действительно думал, что оно живое, может быть, спит или что-то в этом роде. Страх был таким же чувством, которое возникает всякий раз, когда взрослые обвиняют тебя в чем-то плохом. “Я дал ему немного воды. Сейчас он спит”.


Я вкладываю мокрую цыпочку в жесткие черные руки Дейва, которые несколько минут назад предложили мне подглядывающее существо (“Ну вот, давай. Возьми это сейчас. Возьми это. Не бойся. Это тебе не повредит!”), в то время как я потянулся за ним, отдернул руку, снова потянулся за ним, и все на кухне рассмеялись.


“Не-а”, - Дэйв потрогал головку. “Она мертва. Ты ее прикончил”.


Я начал плакать, слезы исходили откуда-то из места, чрезвычайно полного печали, удивительной и ужасающей в своей необъятности.


“Так вот, он это утопил”, - сказал мой отец, останавливая мою мать, которая повернулась, чтобы утешить меня. “Мы сказали ему, чтобы он так не охотился за этим. Он должен узнать о подобных вещах ”.


Мне было четыре или пять. Был вечер. Мы были на перекрестке Хоупвелл. Снаружи стрекотали сверчки и кузнечики.


Я стояла там, над жестянкой из-под кофе, слезы щекотали мои щеки, даже когда я снова и снова смахивала их кулаком.


Эта одинокая мертвая цыпочка расстроила меня гораздо больше, чем мириады человеческих трупов, которые я видел и еще увижу в похоронном бюро моего отца в сити, которые проезжали мимо меня в гробах, обнаженные на столе для бальзамирования или в гробах сзади, их головы лежали на белой салфетке поперек подушки, в то время как косметолог, работавшая в салоне красоты дальше по улице, укладывала им волосы в своем синем халате, или, наконец, выставляла на всеобщее обозрение, одетые и причесанные, в центре города. смотровые комнаты.


Хотя это никак напрямую не было связано с моей одержимостью метро, я часто думал о том моменте детского отчаяния, когда намерения и невежество трагически пошли наперекосяк, пока я был в больнице.


Иногда мне казалось, что я снова ребенок, плачущий по чему-то желтому, мягкому и невинному, что я по неосторожности уничтожил. Иногда я чувствовал себя маленьким существом, которого огромный невежественный монстр заталкивает под поверхность, задыхается, захлебывается, тонет.


Но даже когда я сидел в одной из палат для пациентов, вспоминая, пытаясь извлечь из воспоминаний какой-то единый смысл, я обнаруживал, что погружаюсь в ассоциативный избыток, который пришел с этим.


Дэйв, который был примерно на два дюйма выше меня, стоял с моим отцом у электрической щипалки для ощипывания цыплят, в то время как в корыте для мытья посуды на уличной горелке булькал алюминиевый бортик, а выводок белых кур свисал с дерева за ноги, с шеек стекала вода. …


Иногда Дэйв отсекал ножом голову, затем отпускал обезглавленное существо, чтобы мы с отцом могли наблюдать, как оно бежит, разбрызгивая воду, и спотыкается, и встает, и пробежит еще немного, и падает, и встает, и падает снова и снова, белые перья разбрызгиваются и покрываются пятнами.


Дейв нажал переключатель, и резиновые пальцы на барабане щипка (ось, ведущая в красный корпус пожарной машины, покрытый перьями и кровью) начали вращаться, исчезая с невероятной скоростью. Дэйв сдвинул козырек своей кепки художника на лоб. “Смотри туда! Смотри туда, Сэм”, - говорил он моему отцу. “Видишь там, как все прошло?”


С гвоздя примерно на уровне глаз взрослого человека, с одиночных ног, связанных вместе бечевкой, три белых цыпленка наконец перестали хлопать крыльями и разбрызгивать кору дуба, чтобы пускать кровь со своих красных гребней на листья и перья среди корней. Дэйв повернулся, чтобы развязать их, отнести в корыто и погрузить в кипящую воду, поверхность которой была покрыта пузырьками.


Еще одно воспоминание, не менее близкое: на тряпичном коврике перед камином в Хоупвелл-Джанкшн мы с мамой играли с тележкой, полной кубиков с синими узорами по краям, или она читала мне слово "воздушные шарики" из книги Крокетта Джонсона "Мультфильмы о Барнаби" или из огромного тома "Матушки гусыни". Но, в конце концов, ей пришлось бы уйти, чтобы пойти на кухню готовить ужин, и минутная заброшенность, пока я сидел среди кубиков и книг, казалась абсолютной, как смерть, почти полностью перечеркивая час или два удовольствия, которые предшествовали этому, которые теперь принесли облегчение, которые превратили ее уход в трагедию.


И еще? На кухне в Хоупвелл-Джанкшен мой отец указал на меня пальцем и заявил с напряженным шипением: “Нет, ты можешь не посылать за этим! Это твое наказание!”


(Наказание за что, я совершенно не помню. Возможно, какая-то восьмилетняя шутка, которую я сыграл со своей сестрой?)


Затем он выхватил у меня из рук пустую коробку из-под кукурузных хлопьев Kellogg's, широкая задняя стенка которой была покрыта изображениями картонных цирковых фигурок — клоунов, обезьян, укротителей животных со львами и тиграми и воздушных артистов, которые раскачивались на трапециях, сделанных из настоящих бечевок, — которые всего несколько минут назад я собирался купить всего за коробку и двадцать пять центов, отправленных куда-то под названием Батл-Крик. Мой отец сунул коробку в оцинкованный мусорный бак. Меня пронзила тоска, острая, как огонь, холодная, как горе. И цирк стал интенсивным и волшебным образом запретного, недосягаемого, которое (когда я сидел в больнице, вспоминая все эти ассоциации) В трех томах моей завершенной трилогии я снова прибегла к помощи слов, чтобы как-то зафиксировать ее ассоциации со смертью, отцом и отчаянием.


Но эти излишества, в конце концов, сами по себе являются памятью. Они превращают жизнь в текст, в котором время (в обоих направлениях), темперамент (тенор, текстура и тембр) или просто словесная смежность являются такими же организаторами, как и случайные правила повествования, точно так же, как они гарантируют, что для человека, ищущего единый смысл в любом из его образов, он остается неподвластным.


42.01. Программа терапии в Центре "День / ночь" была твердо ориентирована на настоящее, а не на историческое восстановление психических мелочей, которые поощрялись более ортодоксальными фрейдистскими подходами. “Как ты себя сейчас чувствуешь?” был самым распространенным вопросом, как в нашей группе, так и на наших индивидуальных занятиях. Но, возможно, именно поэтому я проводил так много времени, когда не был на сеансе, самостоятельно копаясь в своем прошлом.


42.1. Кем была моя мать?


Младшая из трех сестер (четвертая умерла в младенчестве), когда она росла в Бронксе, у нее и нескольких ее друзей учительницей была ненавистная старая белая женщина. Чтобы отомстить ей за то, что она мучила класс, моя мать и несколько ее друзей купили старую, гнилую рыбу. Они положили это в подарочную коробку, обернули розовой бумагой и лентой и оставили на ее столе. “Когда она вошла и увидела это, она выглядела такой счастливой”, - сказала моя мать. “Она села за стол, чтобы развернуть это. Однако, когда она сняла крышку и увидела, что это было, она просто села за свой стол и начала плакать. Я оглядываюсь назад на это и удивляюсь, как мы могли сделать что-то настолько обидное. Но мы сделали ”.


“Стала ли она с вами добрее после того, как поняла, насколько сильно вы все невзлюбили ее из-за нее?” Спросил я. Мне было тогда девять, может быть, десять.


“Нет”, - сказала моя мать. “Она действительно этого не делала”.


“После этого ты почувствовал к ней жалость и попытался облегчить ей жизнь?”


“Нет, боюсь, мы тоже этого не делали. Мы просто подумали, что это было очень забавно. Но правда заключалась в том, что она действительно была подлой, недалекой, мелочной женщиной. Ей не следовало преподавать. Но тогда у нее, вероятно, не было другого выбора ”.


Моя мать всегда заботилась о том, чтобы у нас с сестрой было как можно более широкое культурное знакомство. Когда мне было шесть лет, я посетил несколько молодежных концертов Нью-Йоркской филармонии в Карнеги-холле. Мы сидели на балконе, глядя вниз на оркестр, то на нашего учителя музыки, мистера Макилхени, который пришел послушать один из них и сидел за десять мест от нас, то на других детей из моей школы, тут и там, вокруг нас, пока дирижер вел свою юную аудиторию через четкую музыкальную организацию Гайдна, Моцарта, Равеля.


“Я помню, как изо всех сил старался собрать тебя и твою сестру вовремя. Я надел ваши пальто, накинул свое, посадил вас в автобус — мы просто сделали это. Затем, когда я наконец усадил вас на ваши места (первое, что сказал бы дирижер на трибуне, было: ‘А теперь все выньте жвачку изо рта и уберите ее’, и я посмотрел на вас, и вот вы были там, вытаскивали свою жвачку. Я даже не знал, что ты жевал что-нибудь! Я неделями гадал, где ты это взял) и я был на своем месте, сбрасывал пальто, я посмотрел вниз и увидел, что на мне все еще был мой фартук! Я забыла снять это, мы так спешили ”.


На шестое лето моя мать записала меня и себя в Летний институт Вассара для одаренных детей. Кампус Вассара находился недалеко от Хоупвелл-Джанкшн. Предполагалось, что на мероприятие должна была прийти вся семья, и там было много отцов; но когда он не был в своем профессиональном обличье гробовщика, мой отец стал нервничать и беспокоиться о встрече с незнакомцами, и в конце концов (и довольно раздраженно) он отказался принимать участие в этой ерунде — за исключением случайных визитов по выходным.


Мои воспоминания об этом остаются:


Ряд за рядом витиевато украшенные филигранью дверцы почтовых ящиков из почерневшей бронзы, каждая со своим маленьким циферблатом и стеклянным окошком, на стене вестибюля общежития моей матери; сидя на полу в своей комнате, моя мама читала мне “The Teeny Weenies” из комиксов в нью-йоркской воскресной газете или вырезала фигурку, включаемую каждую неделю; вечерние выступления с учителем музыки, где мы разучивали песни Марэ и Миранды, или наблюдали за детьми постарше (семилетними -олдс) выполнять "Три поросенка" с использованием стульев и столов в качестве реквизита — захватывающая постановка, которая до сих пор, в глубине души, остается моим действенным стандартом для театра. Я помню выложенную плиткой ванночку для ног, через которую приходилось пробираться перед тем, как идти плавать, струи воды, стекающие по моим ногам, темно-синие костюмы-безрукавки, в которых матери и инструкторы ходили по краю бледно-голубой воды с поднятыми ушками купальных шапочек, запах хлорки (женщина-инструктор по плаванию рассказывала нам, детям, стоящим почти голышом у стенки бассейна, что такое хлор ), в то время как свет струился по стенам и темно-синему потолку под потолочным окном.


Несколько позже я чуть не утонула в глубоком конце бассейна, когда инструктор сделал еще один шаг назад от стенки, а затем бросил меня вперед к краю. Я плюхнулась вниз. Был момент, когда мои глаза открылись под поверхностью, я увидел размытых и усеченных взрослых, стоящих в синей дали, бегущих с раскачивающимися и переплетающимися веревками и канатами света, в то время как я глотал все больше и больше воды и карабкался вверх, и, казалось, мгновения, минуты, совсем не двигался, а только захлебывался и вливал в горло еще больше воды —


— от внезапного выброса воздуха я задыхалась, плакала и хваталась — на этот раз добиваясь своего — за край бассейна.


“Я чуть не утонул!” Я выбрался, кашляя.


И инструктор позади меня рассеянно сказал, глядя на нескольких детей, которые плескались где-то внизу, ближе к более мелкому концу: “Нет, вы этого не делали. ...” пока она не оглянулась на меня и не поняла, что что-то произошло.


После этого я лежал, мокрый и голый, на деревянной скамье у стены, восстанавливая дыхание, все еще кашляя, в то время как сеанс плавания — включая мою мать — продолжался под гулким потолочным окном.


Однажды меня застали после сна на лужайке под ранней полной луной в неподвижном голубом небе: Я решил, что в пижаме пойду навестить свою мать. С этой целью я покинул свою комнату — ее стены были институционально голубыми, кровати - покрытыми белой эмалью железными, со сколами повсюду; и я делил ее с замечательным мальчиком, который знал все о бабочках и куколках. Когда я пробирался через лужайку, молодой помощник учителя увидел меня, спросил, что я делаю, поднял меня и понес обратно в детскую спальню. “Ты должен позволить мне съездить к моей матери”, - сказал я. “Потому что я оборотень”.


“Ты сейчас?” - спросила она.


Я подпрыгивал у нее на плече, когда мы шли по траве. “Гм-гм”. Затем я вонзил зубы в ее шею.


Она закричала и уронила меня на траву.


“Я говорил тебе, что ты должен позволить мне увидеть мою мать”. Я встал. “Я повредил руку”.


“Это, ” сказала она, глядя на меня сверху вниз и потирая шею, “ было совсем не смешно!”


И что за излишество в этом упорядоченном чередовании материнских присутствий и отлучек?


В какой-то момент, когда мне было шесть или семь, моя мама мыла лицо у раковины в ванной, собираясь куда-то идти, а я стоял рядом с ней, изводя ее своим нытьем, требуя, чтобы я сейчас поиграл с пищевым красителем, вчера мы поиграли с пищевым красителем, почему я не мог поиграть с пищевым красителем, сейчас мне просто нужен пищевой краситель, чтобы я мог поиграть с пищевым красителем —


Мать в гневе отвернулась от раковины и занес кулак.


Мы оба стояли, молчаливые, удивленные.


Я боялся. Возможно, она тоже боялась.


Удар так и не был нанесен.


Она снова повернулась к раковине.


И я остался с удивительным откровением, что не только эта маленькая женщина с короткой стрижкой — моя мать — была способна рассуждать здраво, успокаивать и сообразительна, но также — хотя я вряд ли когда-либо видел это снова и, конечно, не направленным на меня — на гнев.


42.2. Кем был мой отец?


Младший из десяти братьев и сестер, мой отец вырос в кампусе колледжа Святого Августина в Роли, Северная Каролина. “Тогда это был всего лишь маленький негритянский колледж. Все делали все. Мама и папа оба преподавали”, - сказал он мне. “Мои старшие сестры — и братья, иногда - тоже. Мама была деканом женского факультета. Но помимо всего прочего, она отвечала за закупку всех продуктов питания для столовой. Белые продавцы обычно приходили в школу и стучали в дверь, чтобы продать ее вещи — муку, кукурузную муку, рис, патоку. У нее была большая цепочка для ключей, на которой она сохранила все ключи от школы. Продавец поднимался на крыльцо и стучал в дверь. Она подходила к двери и говорила: ‘Да?’ И она ждала, пока продавец снимет шляпу. Ну, что касается продавцов, то они были белыми мужчинами, имевшими дело с негритянкой в колледже для негров. (В кампусе они называли каждого встречного мужчину ‘профессором’ — студенты, уборщики, учителя: ‘Эй, профессор, вы можете сказать мне, где найти ...?’ Для них это было большой шуткой. Но они не стали бы называть вас ‘Мистер’.) И большинство из них даже не подумали снять шляпы. Но мама даже не сказала ‘Заходи’, пока не сняла эту шляпу. Она стояла там целых двадцать минут, у двери, кивая, качая головой, говоря: ‘Да, сэр" и "Нет, сэр", и, наконец, постукивала ключами по ладони. Но из-за того, что этот белый мужчина не снимал шляпу, она никогда ничего у него не покупала ”.


И он сказал мне это:


“Вы знаете, папа был первым епископом—негром - епископальной палатой, потому что именно такими мы и были — в Соединенных Штатах. Ну, он был довольно строгим. Ты сделал что-то не так, и он бы сказал: ‘Теперь, Сэм, ты получишь за это порку’. Видишь ли, он никогда не бил тебя, когда был по-настоящему зол. Но ожидание этого было хуже, чем то, что произошло. Он тоже никогда не забывал. Час спустя или даже на следующий день он звал тебя в свой кабинет. И он говорил: ‘Сэм, теперь иди в подсобку, вырежь мне шесть длинных выключателей и принеси их сюда’. Ну, тогда ты знал, что это вот-вот произойдет. Я выходил на задний двор, перерезал рубильники и страдал от мук проклятого — ты приносила ему слишком короткую, а он заставлял тебя выйти и отрезать другую. Я приносил их и говорил: ‘Вот, папа’. И он просматривал каждую, чтобы убедиться, что она достаточно длинная. Затем он вставал и говорил: ‘Хорошо. Снимай штаны, сейчас же. ... ’ Но я говорю тебе, разрезать их и принести ему - это была худшая часть ”.


Однажды я слушал, как мой отец и несколько его братьев и сестер вспоминали об одном дне, когда папа так разозлился на второго по старшинству брата моего отца, что приковал Хьюберта цепью к водокачке во дворе, достал ящик из-под апельсинов и бил его, пока ящик не разлетелся в щепки, а спина и ягодицы мальчика не покрылись кровью. Меня беспокоило не то, что дядя Хьюберт, достойный и уважаемый судья, однажды подвергся подобному обращению. Среди моего отца, моих тетей и дядей было так много разговоров о наказании, что, справедливо или нет, или несмотря на любовь, мне этот дом казался домом необычайного насилия и жесткого порядка. Несмотря на легкомыслие, с которым его братья и сестры вспоминали об этом, они не могли вспомнить природу конкретного нарушения — точно так же, как я больше не знаю, почему мне запретили посылать в игрушечный цирк, или почему позже меня били расческой по колену моего отца, или почему еще позже мне не разрешили пойти и посмотреть "Дом восковых фигур" в 3D.


Мои самые сильные ранние ассоциации с отцом связаны с его сезонными поездками в его дом в Роли, Северная Каролина, в кампусе Святого Августина, во время которых определенное напряжение покидало семью. И хотя это вернулось, когда он вернулся, его приезд из одной из этих экспедиций означал игрушки (однажды жестяной маяк с палкой, которая поворачивалась на крыше, с одного конца которого свисал самолет, а с другого вертолет) и конфеты (обычно нуговый рулет, покрытый орехами пекан).


По вечерам мы с сестрой, казалось, достаточно невинно играли в гостиной, и дверь в офисы на первом этаже громко распахивалась, и голос моего отца, поднимающегося по ступенькам, хриплым шепотом доносился до нас: “Ради бога, Маргарет! Заткнете ли вы этих детей! У меня здесь проходят похороны! Они шумят, как стадо слонов, проходящее мимо!” и моя мама, мгновение спустя, бросала то, что делала на кухне, и шла в заднюю часть дома, чтобы попытаться занять нас менее шумной игрой.


Когда мне было пять лет, мой отец взял меня на поезд, чтобы навестить свой дом в Роли. Мы ехали всю ночь в грохочущем спальном вагоне с узкими коридорами. Пришел носильщик и открыл наши места. Мой отец спал на верхней кровати. Я спал на нижней. И мой отец сказал мне, что мы не должны держать свет включенным, потому что в темноте были сумасшедшие с пистолетами, которые стреляли из своих винтовок в освещенные окна поезда просто ради удовольствия. Я беспокойно заснул в грохочущей темноте.


На следующий день мы поехали в кампус, и он показал мне дом своего детства. Все, что я помню, это то, что он был маленьким и аккуратным. “Когда я был мальчиком, там все росло”, - объяснил он, стоя на крыльце и указывая на лужайку, в то время как женщина, которая владела этим домом сейчас (друг семьи моего отца), стояла, скрестив руки на кружевной блузке, и улыбалась — и я была почти уверена, что он имел в виду, что именно туда ему пришлось пойти, чтобы отключить выключатели. Этот день стал каскадом воспоминаний для папы, а также для различных семей и друзей, которых мы навестили и которые накормили нас обедом здесь и ужин там, с величайшим гостеприимством черного Юга. Я слушал все истории, покорно кивал и тут же забывал о них. Но что остается чудом поездки, так это те минуты, когда мы вошли в новую химчистку моего кузена Эдди. Огромные металлические клапаны, трубы, покрытые асбестом, блестящее оборудование, покрытое ярко-зеленой эмалью, а не грязно-бежевым, как то, что на Седьмой авеню, куда время от времени отец брал меня, чтобы отвезти вещи из химчистки.


Эти зеленые трубы и листы металла - истинный центр поездки моего детства в семейный дом.


42.3. Я ищу яркие, синтетические воспоминания с участием обоих моих родителей, но они приходят медленно, сливаясь с общими впечатлениями.


В июне, когда мне было семь, мои мама и папа должны были привезти нас с сестрой из Хоупвелл-Джанкшн в Покипси на выпуск Барбары из Вассара. Когда мы готовились к отъезду, возникла какая-то проблема с платьем моей матери — она упаковала не то, что думала, что у нее есть, — а вокруг моего отца нарастали беспокойство и раздражительность, которые всегда предшествовали любой поездке в большую группу незнакомцев.


Мои воспоминания о Летнем институте в прошлом году были яркими. Но восприятие семилетнего ребенка сильно отличается от восприятия шестилетнего. Когда мы въезжали в кампус Вассар, я был уверен, что буду ориентироваться на территории и в лесах так же, как я знал территорию вокруг нашего летнего дома в Хоупвелле. Но когда я вышел из машины — мой отец все еще о чем—то спорил с моей матерью - все это было незнакомо.


Воспоминания шестилетнего ребенка были о непосредственности, текстурах, блестящих крупных планах. Но семилетний ребенок воспринял всю доступную географию зданий, газонов, дорожек, среди которых я не мог выделить ни одного изображения, сделанного прошлым летом. “Маргарет, я не собираюсь ...” донеслось с другой стороны машины, и в этот момент я увидел Барбару и ее отца, моего дядю Майлза. Я подбежал к ним. Не могли бы они сводить меня посмотреть старые почтовые ящики — и Барбара сказала, да, она знала, в каком здании общежития моя мать жила в прошлом году.


Да, я, конечно, хотел убедиться, что мои воспоминания были верны. Но я также хотел убежать от ссор моих родителей. Нам потребовалось некоторое время, чтобы добраться туда — к этому времени Барбара и тетя Дороти взяли меня с собой. Горе, которое я испытал, довело меня до слез, потому что прошлым летом древнее и неэффективное почтовое сооружение было демонтировано и над ним была оштукатурена новая стена!


Но бабушка и дедушка были там с дядей Майлзом и тетей Дороти. Тетя Вирджиния и дядя Ленни тоже приехали, привезя Бойда и Дороти; на заднем сиденье их машины был старый красный двухколесный велосипед Дороти, детский, который мне обещали много месяцев назад, но который до сих пор не был доставлен.


На час или два мы с сестрой остались на попечении бабушки с дедушкой и других родственников. Бойд и дядя Ленни достали велосипед, и там, на флагах кампуса Вассар, то под опекой дедушки, то Бойда, а теперь и моего отца — он ненадолго подошел, чтобы бежать позади меня и придерживать качающееся сиденье, пока я крутил педали по неровным плитам, — я научился ездить на расшатанном красном велосипеде.


Позже, каким-то образом, то, что разозлило моего отца, вспыхнуло снова; он выехал из кампуса и поехал домой, отказавшись остаться на церемонию (“Что случилось с дядей Сэмом?” - спросила Барбара, уже в чепце и мантии. “О, ему пришлось уехать, дорогая”) — да, Ленни и Вирджиния позже отвезут маму и нас, детей, обратно в Хоупвелл Джанкшен. Наконец мы все расположились на наших складных стульях на траве. Из-за какой-то проблемы с местами для сидения моей матери, в каком-то неподходящем на ее взгляд платье, пришлось сидеть с советом попечителей, у всех на виду, на платформе. Рядом со мной бабушка быстро и тихо достала несколько крекеров для моей девятилетней двоюродной сестры Дороти, которая внезапно проголодалась, в то время как на платформе перед нами, между грядками с цветами, стояли студентки (среди которых в тот год была некая Жаклин Бувье, которая училась на уроке французского вместе с моей двоюродной сестрой), хор в белых шляпах, развевающихся на ветру, и выпускницы в своих черных мантиях и шляпах с дощатыми тульями, стараясь не хихикать, в то время как я не думал ни о чем, кроме езды на велосипеде по ветру, по небу, через само пространство к звездам. …


42.4. В детстве у меня был воображаемый друг, Осьминог. Поначалу я любил это слово за его звучание, как любил своего друга. Мы играли вместе, рассказывали друг другу секреты, истории и планировали наши совместные дни и жизни. Однако осьминог часто был испытанием для моих старших. Я никогда не делал ничего плохого; это всегда делал осьминог. Я не хотел лишнее мороженое после десерта; оно предназначалось для Осьминога. Если я пошел куда-то, куда не должен был, то это потому, что Осьминог ушел раньше меня, и мне пришлось поймать его и вернуть обратно.


Однажды в доме моей тети Вирджинии в Монклере мы сидели на великолепной солнечной кухне — кухне со ступеньками, которые спускались к квадратной деревянной дверце для молока в желтой стене, где молочник в своем белом халате оставлял бутылки с молоком в цинковой камере с яйцевидными лампочками наверху, в которых собирались сливки цвета слоновой кости, кухне, куда моя кузина Дороти возвращалась за томатным супом и сэндвичем с тунцом во время обеденного перерыва из школы по будням, кухне, в которой ступеньки спускались к квадратной деревянной дверце для молока в желтой стене. вниз, в подвал, где хранился обширный макет электропоезда моего кузена Бойда и где Дороти научила меня танцевать румбу и мамбо, на кухне, куда входишь через маленькую дверь и поднимаешься по ступенькам на два пролета на третий этаж, где располагалась спальня Бойда, бильярдный стол и сундук с игрушками, в котором хранились старые волшебные наборы, наборы для химии, колеса рулетки, механические скаковые лошадки и настольные игры типа "Мистер Ри", "Ключ", "Парчизи" и "Монополия" — короче говоря, это была чудесная кухня.


Мой отец был там в то утро.


И я, должно быть, слишком часто отказывался делать что—то одно, слишком много просил об одном - из-за осьминога.


У моего отца случился припадок.


“Осьминог? Осьминог? Вот, это осьминог — верно? Верно? Вот он!” Он сердито встал из-за кухонного стола в галстуке и рубашке с короткими рукавами, затем схватился за воздух передо мной. “Ну, теперь у меня есть осьминог! И он отправляется прямо в мусор. Хватит об этом! Это смешно. Там осьминог. ...” Держа кулак на вытянутой руке, мой отец промаршировал через кухню к мусорному ведру, наступил на педаль: блестящая алюминиевая крышка взлетела, сверкнув на солнце.


Я взвизгнула: “Нет ...!”


Мой отец ударил кулаком по бумажному пакету внутри, наполненному апельсиновыми корками и кофейной гущей после завтрака, а затем засунул несколько скомканных газет поглубже в пакет. “Там осьминог! Прямо там, сейчас! Он мертв! Он весь исчез! Я убил его и выбросил в мусорное ведро — и вы никогда его больше не увидите!” Он громко захлопнул крышку. “Теперь достаточно, слышишь!”


Он вернулся к столу, снова сел, обхватил обеими руками чашку с кофе и сказал: “Иисус Христос ...!”


У раковины моя тетя Вирджиния сказала: “О, Сэм...”


Моя мать по другую сторону стола просто сидела и ничего не говорила.


Плача, я перевела взгляд с мусорного бака на моего отца и снова на мусорный бак.


“Не говори мне "О, Сэм", Вирджиния. И не вздумай с ним нянчиться”, - сказал мой отец. “Хватит! Он должен научиться”.


И осьминог был мертв.


Я так и не смогла дозвониться до него снова, хотя пыталась снова и снова в течение следующих полудюжины дней. Но год спустя, в первом классе, именно Росомаха, о которой я во время дневного сна рассказывал себе бесконечные истории из "now", чтобы заглушить голос учителя, читающего в конце спортзала, где мы отдыхали, из "Пингвинов мистера Поппера"."................."


42.5. Время от времени, на протяжении всей начальной школы, моим лучшим другом был мальчик по имени Джефф. Джефф был выше, сильнее и дружелюбнее меня, а его отец создавал удивительные шоу в новой среде, становящейся все более популярной по всей стране, — на телевидении. (Через год моя собственная семья купила бы такую же.) Джефф был крупным, умным, приветливым мальчиком.


Однажды, под впечатлением от замечательной постановки "Питера Пэна" с Джин Артур, на которую мои родители водили меня смотреть на Бродвее, я убедила Джеффа, что мы должны сбежать, как "Потерянные мальчики" из шоу. Неудовлетворенность нашим нынешним положением дел не имела к этому никакого отношения. Но, подобно мальчикам из "Питера Пэна“, мы ”заблудились" исключительно ради “приключений”. Какого именно рода приключение это было бы?


Ну, если мы не убежим, чтобы найти это, я объяснил Джеффу, мы никогда не узнаем.


Был солнечный день. В такие дни наш класс легкой атлетики всегда ходил в Центральный парк на ту или иную игровую площадку. Отстав в конце очереди, мы с Джеффом дождались своего шанса, отделились от группы и провели приятный час или около того, бродя по парку в одиночестве. Через два часа Джеффу стало скучно, и он пошел искать полицейского, чтобы тот отвез его обратно в школу. Я продержался еще час, затем вышел на обсаженную деревьями Пятую авеню. В моем случае полицейский нашел я и проводил меня обратно в десятиэтажное здание школы на Восемьдесят девятой улице, где меня привели в кабинет категорически неодобрительной директрисы и за ее столом, под ее строгим взглядом, разрешили съесть сэндвич с колбасой, поданный на белой тарелке с белой тканевой салфеткой и с которой, по какой-то причине, была обрезана корочка. И я выпила стакан молока. У нас с Джеффом обоих были серьезные неприятности — нас отстранили на три дня.


Когда мы вернулись на занятия, учительница первого класса, обычно дружелюбная и привлекательная чернокожая женщина — одна из очень немногих чернокожих учителей в школе — прочитала всему классу лекцию о моральном вреде следования за нашими друзьями в беде. Это было достаточно плохо, объяснила она, чтобы решить сделать что-то не так. Но было намного хуже, предостерегала она, когда кто-то другой решил сделать что-то не так, и ты согласился с этим. Это свидетельствовало о бесхребетности, а также о моральной распущенности, и с этим вообще нельзя было мириться.


Час отдыха был сразу после обеда в спортзале на десятом этаже. Разложив маты, весь класс первые полчаса предположительно спал — или, во всяком случае, вел себя тихо, чтобы другие могли поспать. Во второй половине наш учитель читал нам отрывки из той или иной классики начальной школы, кошку мисс Келли или свинью Фредди.


Любого, кто прерывал чтение, отправляли в холл. Спортзал занимал весь десятый этаж; и на самом деле там было два зала, по одному в каждом конце. Первого негодяя отправляли в один. Если бы был второй, его или ее отправили бы в другой, на что обычно уходило полчаса.


“Джефф, ” сказал я за обедом, “ у меня появилась идея. Сегодня мы сделаем вот что. На отдыхе мы даже не будем класть наши коврики где-нибудь рядом друг с другом. Затем, во второй половине, когда она начинает читать, ты делаешь что-нибудь, чтобы тебя отправили в отставку. Минуту или две спустя меня отправят в отставку с другой стороны. Теперь ты оставайся на месте; я спущусь на девятый этаж, перейду на другую сторону и подойду с твоей стороны. Потом мы сможем посидеть на ступеньках и поговорить — если не будем слишком шуметь ”.


Джефф широко ухмыльнулся. “Хорошо!” Возможно, Джефф и был последователем в нескольких наших совместных шалостях, но он был последователем с энтузиазмом, а вовсе не бесхребетным, что, на мой взгляд, освободило его от утренней проповеди нашего учителя.


План, насколько я мог судить, сработал очень хорошо. Джеффа отправили в Ист-Холл. Несколько мгновений спустя меня попросили, не могу ли я помолчать, когда другие хотят услышать, выйти в Западный холл, что я и сделала — и поспешила вниз по ступенькам на девятый этаж, а затем через него подняться по восточной лестнице, где Джефф, прислонившись к перилам, ждал.


Мы сели вместе на ступеньках, чтобы обсудить наше домашнее задание по математике и Бэтмена, и кто собирался —


Нас обоих схватили за плечи, рывком поставили на ноги и потащили на лестничную площадку, пока мы смотрели в темное — и сердитое — лицо нашего учителя. “Хорошо, - сказала она, - теперь, чья это была идея? Кто из вас лидер, а кто последователь?”


Я всегда думал, что в таких тесных уголках друзья просто помалкивают, ссылаются на детское невежество, предполагают совместные заговоры и пытаются выглядеть существами, неспособными на что-либо столь трезвое, как план.


Но Джефф сказал четко, смело и без колебаний: “Это была моя идея. Он следил за мной”.


Я был ошеломлен.


Учительница подтолкнула Джеффа обратно к двери в спортзал. “Хорошо, ” сказала она, “ ты возвращаешься внутрь. И ты пойдешь со мной”. И, как бесхребетный последователь, меня отправили на более суровое наказание.


Что ошеломило меня, было двояким: во-первых, я был ошеломлен, обнаружив, что друзья могут нагло лгать в своих целях. А во-вторых, я был ошеломлен тем, что авторитетный взрослый человек мог услышать такую ложь и не сразу понять, что это такое, — потому что мне всегда говорили: “Мы знаем, когда ты говоришь неправду”, и до тех пор я верил этому.


42.6. Те моменты, когда мы узнаем, что матери впадают в ярость, а отцы убивают, что друзья предают, а власть подвержена ошибкам, или что наше собственное пустое, невинное невежество может разрушить чистое, доброе и любимое, - это моменты, само воспоминание о которых составляет начало стратегии жизни в мире, где существуют такие ужасы.


То, что две колонны должны быть марксистскими и фрейдистскими — материальная колонна и колонна желания, — это всего лишь модернистский предрассудок. Автономия каждого из них подрывается теми же крайностями, так же серьезно.


Рассмотрим два рассказа об одной жизни.


Кажется, что они происходят на разных планетах.


И все же рассказчик, несмотря на все, что окружает их обоих, настаивает на том, что параллельные колонки пишут об одном человеке — более того, настаивает на том, что разрыв между ними, раздвоение, мелькающие корреляции между ними, столь же мимолетные, как вода, освещенная светом, столь же несущественные, как облако, освещенное луной, на самом деле являются всем, что составляет предмет: не содержание, если хотите, но отношения, которые можно извлечь из этого содержания и которые, в конечном счете, это содержание может быть проанализировано.


Мы сопротивляемся. (В больнице, обдумывая все эти воспоминания, я, конечно, сопротивлялся.) Конечно, один должен быть ложью, освещенной правдой другого ...?


Но прочтите их внимательно. Ни то, ни другое не является чистым. Оба страдают от своей анаколюты, своих паратаксисов, своих силлепсисов, своих катахризов, риторики, которая доводит каждого до избытка, который, если он начинается на взгляд читателя как дополнительный, при ближайшем рассмотрении в конечном счете раскрывается как конститутивный, риторики, которая соединяет одно — каким бы слабым ни было — с другим.


42.7. Черный мужчина ...? Гей мужчина ...?


Писатель ...?


42.71. Безусловно, наиболее проблематичным аспектом написания был тот, по которому Мэрилин всего несколько месяцев назад дала мне слово. Но с этим словом — ”дислексия” — как быстро я смог создать для него историю.


Первый человек, которого я помню, указавший на то, что что-то не так, была Барбара. Мне было пять лет, и я только что получил свою первую пару очков. Офтальмолог заметил легкое блуждание моего правого глаза: очевидно, моя способность расслаблять мышцы глаз и лба таким образом, что каждая машина, фонарный столб, окно и темно-коричневая дама в солнцезащитной шляпе, движущаяся вперед или в сторону по летнему тротуару, разделялись на два слоя, один соскальзывал слева от другого, была моей слабостью! Изучая мириады мельчайших расхождения и смещения между двумя изображениями, я уже разобрался в большей части механизма глубины и параллакса. Точно так же я мог бы объединить стереоптические картинки, придав им объемность без использования зрителя. Я мог бы взять любую страницу комикса, любую книжную иллюстрацию, любую печатную колонку — даже не зная, что там написано, — и удвоить это. Но, в то время как туманный блеск от капель белладонны, который расширил мои зрачки, медленно рассеивался, лысеющий доктор заверил мою мать, что если я буду ежедневно выполнять определенные упражнения для глаз, моя “слабость” исчезнет — и, предположительно, вместе с ней мои замечательные способности.


Я не был в восторге от упражнений, хотя, к счастью, доктор солгал: я все еще могу это делать — делал это всю свою жизнь, о чем свидетельствует бегущая метафора этой книги.


Тем летом моя мать должна была отвезти меня и мою трехлетнюю сестру в Сэг-Харбор на Лонг-Айленде, где мы должны были жить в летнем коттедже недалеко от пляжа с друзьями семьи, Чарли и Жанетт, и их двумя детьми, Джен (моего возраста) и Маленьким Чарли (на три или четыре года старше меня). Шестнадцатилетняя Барбара была с нами в качестве няни. Мой отец отвозил нас вниз, но сразу возвращался в город ... из-за работы.


Мы с сестрой сидели на заднем сиденье душной машины. Мой отец и Барбара стояли снаружи, ожидая мою мать. Пока я сидел, я повернулся и указательным пальцем написал свое имя на внутренней стороне окна машины: СЭМЮЭЛЬ. Снаружи Барбара посмотрела на то, что я делал, затем нахмурилась. “Дядя Сэм, посмотри на это!” Она всегда была яркой и порывистой девушкой.


Неся черную корзину для пикника, мать вышла из дверей похоронного бюро и направилась к тротуару.


“Что на счет этого?” - спросила моя мать.


“Все наоборот!” Сказала Барбара.


“Нет, это не так”, - сказал мой отец.


“Но он внутри машины”, - сказала Барбара. “Это должно быть наоборот. Я имею в виду, здесь. Но это не так. Это означает, что он написал это задом наперед ”. Она жестом показала мне, чтобы я опустил окно.


Я так и сделал.


Воздух проник в коричнево-плюшевый интерьер "Нэша". “Где ты научился этому?” Спросила Барбара. “Ты можешь писать задом наперед ...?” Я только усмехнулся. Я не совсем был уверен, что она имела в виду, говоря писать задом наперед. Меня всегда смущало представление о том, что письмо и чтение должны происходить только в одном направлении.


“Это просто потому, что он левша”, - сказала моя мать; отец забрал у нее корзину для пикника.


“И мы это меняем”, - сказал мой отец, неся книгу к водительской двери. “Давай, садись. Поехали!”


“Я не знаю, правильно ли это ...” - сказала Барбара, обходя машину, чтобы сесть рядом с нами. “Я думаю, сейчас люди говорят, что вы не должны их менять. Ты можешь сделать это снова? ” - спросила она меня.


Я поднял другую руку и снова начал водить пальцем по окну: СА …


“На этот раз вперед!” Объявила Барбара, когда машина тронулась.


“Не позволяй ему этого делать”, - сказал мой отец. “Окно и так достаточно грязное!”


И мы поехали на пляж Лонг-Айленда, где в том маленьком красном домике на сваях я впервые прошла через позор: пятнадцать минут бегала по крыльцу в поисках своих потерянных очков, пока кто-то не сказал: “Ты их надел, глупышка!” и у пляжного киоска, в купальном костюме, с песком по колено, я полила уксусом бумажный рожок, полный жареных моллюсков, а вернувшись в дом тети Жанетт, я сказала: "Ты надел их, глупышка!" с красно-зеленым шарфом, намотанным на голову, за дальним столиком читает заварку моей матери, сначала переворачивая чашку, после того как чай остыл. был пьян, перевернут на блюдце, трижды перевернут, затем поднял его обратно — и прочитал о доме с частоколом (“Теперь это, должно быть, Хоупвелл Джанкшен”, - выпалила Джанетт, а Барбара сказала: “Ш-ш-ш ... Ничего не говори!”) и о грандиозном мероприятии, на которое моя мама не хотела идти (“Теперь это, должно быть, твое барбекю в честь Дня труда”, - засмеялась Джанетт. “Ты знаешь, как ты всегда говоришь, что не собираешься делать это снова в следующем году; но потом ты всегда делаешь!” “О, Жанетт!” Барбара плакала, практически вне себя. “Послушай, я хочу посмотреть, сможет ли она прочитать мои! Она меня совсем не знает!”) — и я стояла у плеча матери, глядя на наклонный фарфор, где длинные черные листья, перекрещенные крест-накрест, прилипли к мокрой белой поверхности: они были, конечно, не менее четкими, чем буквы на страницах, с которыми у меня было так много проблем в школе.


Почему, несмотря на скептицизм Барбары, кто—то не должен уметь их читать?


Вынужденный родителями переход с левой руки на правую был, конечно, успешным лишь частично.


Из-за моей недиагностированной дислексии раннее школьное образование представляло собой череду повторных тестов на интеллект, зрение, слух, репетиторов и дополнительного образования. Тесты, по крайней мере, показали, что я обладаю превосходным интеллектом. Тем не менее, вот пример того, что я мог бы превратить в абзац в работе в третьем классе:


Потерянный, даже я сделал слишком много для тебя или для моей матери, но я забыл об ответственности за страну. Возвращаясь к Риту, я спросил миссис Онли, строкпир, может ли она, конечно, теперь нет, остановиться на одном пакете с молоком и апельсинами. Ши тутотахт, увидев, как Ирев юннуф принимает ванну, сказала: "Нет, я лучше сделаю крей, если ракушки в моей руке выглядят очень по-мальчишески красиво".


Комментарий моего учителя к чему-то подобному мог бы быть таким: “Как получилось, что почти единственное слово, написанное правильно во всей этой истории, - "апельсины’? Как ты можешь правильно писать ‘апельсины’ и неправильно писать ‘бумага’? Я не могу начать отмечать это. Я буквально не знаю, о чем это!”


Одна учительница английского языка шестого класса, мисс Александер, с черными волосами, собранными на затылке в жесточайший пучок, решив отучить меня от того, что, как она неоднократно уверяла меня, моих родителей и весь класс, было “чистой воды ленью”, приказала мне искать в словаре каждое слово, написанное с ошибкой. Вы не знаете, что такое пытка, пока не простояли два часа в углу школьной библиотеки над большим словарем на металлической подставке, пытаясь найти слово “бег”. Вы уверены, что в ней есть “u”, “r” и “n”, но вы понятия не имеете, какая из трех букв стоит на первом месте. …


Однако, если бы вы попросили меня прочитать вслух то, что я написал в своей безграмотной статье, я бы продекламировал, вероятно, без запинки:


Вчера вечером я спустился в магазин за мамой, но забыл сдачу на прилавке. Когда я вернулся за ним, я спросил миссис Онли, хозяйку магазина, может ли она впредь класть его в бумажный пакет вместе с молоком и апельсинами. Она подумала, что это очень забавно, но сказала: "Нет, я лучше отнесу это наверх в руке, как делали все остальные".


По крайней мере, я бы читал это в течение дня или двух. …


Но к этому времени даже я заметил, что, как только прошло время и я больше не помнил точную формулировку, которую намеревался сформулировать, мой текст стал почти таким же непрозрачным для меня, как и для других.


Я изучал списки правописания и иногда очень хорошо справлялся с тестами: но пять часов спустя обнаруживал, что пишу одни и те же слова, непонятно вперемешку. (“Но я знаю, что ты можешь написать ‘апельсины’. На прошлой неделе вы написали это правильно. Почему на этой неделе вы убрали букву "е’ с конца, а затем поставили "о" там, где должна быть ‘а’?”) И все же с каждой новой страницей я был бы удивлен, сбит с толку и, наконец, обижен тем, что это была почти непостижимая мешанина изъятий, транспозиций, инверсий и замен. Почему то, что я написал, не было таким же ясным и достойным похвалы, как у Дебби, Джеффа или Присциллы?


Однажды, в седьмом классе, я сдал восьмистраничную работу по специальной теории относительности; у моей тети в Монклере я прочитал прекрасную книгу Джорджа Гамова на эту тему для детей "Мистер Томпкинс в стране чудес"; вернувшись в Нью-Йорк, я дополнил ее несколькими статьями из энциклопедии и раз, два, три … Бесконечность. Статья была дополнительным проектом, и я ужасно гордился своими примерами относительных скоростей и собственным объяснением сокращения Фитцджеральда и парадокса Греллинга. Я также совершенно не осознавал, что написал ее в той же неровной и беспорядочной мешанине, что и свой отчет о походе в продуктовый магазин.


Я очень любила свою учительницу английского, миссис Т. (как мы ее называли). В предыдущем месяце она открыла для меня целый мир этимологии. И во время урока по составлению диаграмм предложений она снова и снова обращалась ко мне, когда остальная часть класса была сбита с толку антецедентом или не могла найти референт для какого-либо модификатора. Но когда я пришел на конференцию по своей статье, она была явно расстроена. После нескольких молчаливых, нахмуренных минут она сказала: “Я совсем этого не понимаю. Это очень тревожно. И я даже не думаю, что хочу говорить с тобой об этом.” И она передала это мне обратно.


Сегодня я уверен, что она обдумала свой ответ и решила, что я могу быть шокирован тем, что, по ее мнению, с моей стороны могло быть только чрезмерной литературной неряшливостью.


Я был, конечно, шокирован; я также был смущен и обижен: “Ну, если ты не можешь понять теорию относительности, я тоже не хочу с тобой разговаривать!” Я вскочил со стула рядом с ее столом, выбежал в коридор и начал плакать.


Думаю, именно тогда мои учителя начали рассматривать возможность того, что я могу быть глубоко встревожен. Из-за очевидного разрыва между моим интеллектом и ужасающей орфографией меня отправили к психиатру, чтобы я наконец начал регулярную терапию в Центре Норт-Сайд — на тот случай, если моя неспособность овладеть английским языком была вызвана эмоциональным стремлением привлечь к себе внимание.


Меня всегда поощряли писать. Моя мать постоянно читала мне, и даже мой отец теперь находил время, чтобы читать мне Приключения Гекльберри Финна, главу за главой, каждый вечер. Как сказал моим родителям один разумный, хотя и разочарованный, преподаватель: “Он должен писать, писать и писать — столько, сколько сможет. В конце концов, он исправится”. И вот я написал: рассказы, пьесы и эпические поэмы и даже начал несколько романов. С ними я начал накапливать стратегии, которые начали контролировать инвалидность, но я не делал различий между теми, которые говорили: “После того, как вы написали слово, спросите себя, как звучит первая буква. Затем перепишите это, убедившись, что эта буква стоит первой ”, и стратегия, которая гласила: “Со всем, что вы пишете, посмотрите, сможете ли вы заставить Дебби, Джонни или Присциллу сначала перечитать это, исправить орфографию для вас, а затем переписать это”.


Если бы я мог попросить кого-нибудь сначала исправить это, а затем тщательно переписать, улучшение было бы заметным — и статья обычно была бы отмечена как “Отличная”, за исключением тех случаев, когда по необъяснимым причинам я случайно скопировал ее целиком или часть (“... я видел ванну Ирева юннуфа ...”) задом наперед: справа налево вместо слева направо.


Даже на втором курсе моего факультета естественных наук моя учительница английского, миссис Леви, возвращая работы, подняла мою и спросила: “Предполагается, что это шутка, мистер Делани? Все дело в зеркальном почерке. Кем ты себя возомнил, Леонардо да Винчи?”


42.72. Поскольку в то время у меня не было слова — дислексия — для всего этого, трудности, смущение и боль, связанные с письмом, можно было каким-то образом отложить в сторону, не говорить о них; поместить если не за пределы языка, то в ту же область частной речи, в которую я поместил весь свой сексуальный опыт, свое увлечение руками и свое растущее осознание механизма, с помощью которого письмо создало опыт, называемый чтением.


Все события, о которых я здесь написал, происходили — и со мной. Они были зачаточной частью того, кем я был, как и моя реакция на них. (Свои “отличные” работы я сохранила; ту, что была написана в "зеркале", я порвала на кусочки, смыла полоски со своим именем в унитаз, а остальные клочки засунула как можно глубже под бумажные полотенца в мусорном ведре в туалете для мальчиков.) Но без этого слова я мог бы считать себя в основном нормальным. Я мог бы рассказать о себе, что полностью исключило эти переживания из этого, что сделало их даже неприличными, не только для меня, но — благодаря политике вежливости и неприличному — и для других.


Многое из того, что я узнал, что я сделал, что я искал, можно рассматривать как молчаливую, жестокую компенсацию за это доселе неназванное состояние. В чем были бы мои отличия, задавался я вопросом там, в больнице, если бы я вырос, думая о себе как о неспособном к обучению с самого начала? Стал бы я писателем? Стал бы я писателем-фантастом?


Что могло бы дать мне это слово?


Чего это могло лишить?


43


43. Доктор Джи сказал: “Знаешь, Чип, перемены - это очень пугающая вещь”, вспоминая множество разговоров между Мэрилин и мной в те первые месяцы брака. (“Перемены, ” написала она, наконец, устало, в чем-то между отчаянием и покорностью, - не являются ни милосердными, ни справедливыми. ...“) ”И ты не переживал ничего, кроме перемен, последние три с половиной года. Подумайте о метро. Подумайте о том, что оно делает. Вы идете по одной части города. Теперь вы внезапно спускаетесь по ступенькам под землю. Вы ничего не видите из мира наверху. Затем, после громкой, шумной скачки, ты внезапно поднимаешься наверх, как пловец, выныривающий на поверхность. Ты выходишь, и все совершенно по—другому - изменилось. Ты в совершенно новом месте. Теперь вы говорите, что каждый день ездили сюда на метро в больницу. Это очень смело — может быть, излишне. Но в следующий раз, когда вы придете, как только спуститесь по ступенькам, не позволяйте себе потеряться в том, где вы находитесь. Забудьте о том, боитесь вы или не боитесь. Вместо этого я хочу, чтобы вы представили, куда вы направляетесь. Попытайтесь представить остановку на Лексингтоне, где вы выходите. Попытайся представить в своем воображении, как выглядит улица вокруг этой остановки. Сосредоточься на пункте назначения. Он улыбнулся. “Расскажи мне, как все проходит”.


Все прошло в целом намного лучше!


43.01. Черный мужчина ...?


Гей ...?


43.1. Органистом, который играл на службах на большинстве похорон моего отца, когда я был ребенком, был смуглый, круглый, неудержимо женоподобный мужчина по имени Герман. Ни для кого не было секретом, что Герман был педиком. Взрослые в моей семье постоянно шутили по этому поводу. Герман, конечно, никогда не пытался это скрывать — не знаю, смог бы ли он.


Герман очень любил меня и мою младшую сестру. Откуда-то ему пришла в голову мысль, что мне нравится Шэд Роу. Мне это не нравилось. (Что делает семилетний ребенок? — но тогда, возможно, он дразнил. Он был таким ярким в каждой своей фразе и жесте — а я была таким буквальным ребенком — никто не мог быть уверен.) Из разных поездок навестить одну сестру в Балтиморе или другую в Вашингтоне, округ Колумбия, Герман привозил мне в подарок большие овальные банки икры шэд. По воскресеньям мама обваляла бы его в яйце и панировочных сухарях, обжарила на сливочном масле и подала на завтрак, уговаривая меня попробовать, а позже, во время одного из визитов Германа, пока я ждал, молчаливый и благоговейный перед ее неправдой, сказала бы Герману, как мне это понравилось!


Когда в августе какой-нибудь чернокожий курьер, согнувшись почти вдвое, с закатанными рукавами рубашки на мокрых руках цвета тикового дерева, медленно, шаг за шагом, вкатывал гроб из бронзы или красного дерева на складном катафалке, обитом резиной, по красной дорожке в часовню, где практиковался Герман в своем темно-синем костюме и алом галстуке (на настоящей службе его заменял черный галстук. Но во время практики, как он выразился, “Маме нужно немного красок, иначе все будет слишком уныло — тебе не кажется?”), Герман оглядывался, видел мужчину, разражался органными фанфарами, вставал со скамьи, прижимал обе руки к сердцу, хлопал ими и веками, закатывал зрачки к небу и восклицал: “О, мои нюхательные соли! Принеси мне нюхательные соли! Парень, ты приходишь сюда и делаешь это с такой женщиной, как я, и выглядишь вот так? Мое сердце этого не выдержит! Я могу просто упасть в обморок прямо здесь, ты, прелестное создание!” Если бы доставщик проходил через это раньше, он мог бы остановиться, встать над гробом с каплями пота под жесткими волосами и сказать: “Что с тобой такое, Герман?" Ты один из тех педиков, которым нравятся мужчины?”


Но глаза Германа расширялись от недоверия, и, потянувшись одной рукой к галстуку, он заявлял: “Я? О, чили’, чили’, ты, должно быть, заболела или что-то в этом роде!” Затем он подходил, брал молодого человека рукой за подбородок и изучал его лицо выпученными, пристальными глазами. “Я? Один из них? Да у тебя, должно быть, температура, парень! Клянусь, ты, должно быть, слишком долго сегодня работал на жаре. Я действительно думаю, что ты, должно быть, болен!” Здесь он щупал лоб мужчины, затем, убирая руку, смотрел на пот, выступивший на его собственной ладони, касался его приложи палец к его языку и объяви: “О, боже мой, ты такой вкусный! Здесь— ” продолжал он, прежде чем мужчина успевал что-либо сказать, и клал обе руки разносчику на грудь, между расстегнутыми пуговицами, и оттягивал рубашку с темных рук, — позволь мне просто помассировать твои прекрасные, сильные мышцы, расслабить тебя и устроить поудобнее, чтобы все эти ужасные мысли обо мне вылетели из твоей головы навсегда, аминь! Разве это не приятно? Разве ты не хочешь приятного массажа, чтобы расслабить все твои большие, красивые мышцы? Ммм? Парень, как ты стал таким сильным? Только не говори мне, что тебе это не нравится! Это прекрасно, просто прекрасно то, как это ощущается, не так ли? Представь, милый! Думать такие гадости о такой женщине, как я! Я имею в виду, я просто могу упасть в обморок прямо здесь, и тебе придется отнести меня на стул, обмахнуть веером и принести нюхательные соли!” Тем временем он растирал грудь и руки мужчины. “Ооооо, это так приятно, что я сам едва могу это вынести”. Его голос становился очень высоким, и он ухмылялся. “Милая, сейчас ты чувствуешь себя немного лучше?”


В углу часовни урчал напольный вентилятор, его лопасти казались металлической дымкой за круглыми проводами. В шортах из прозрачной ткани и сандалиях, на первом ряду деревянных складных стульев, выкрашенных в золотой цвет, с бордовыми плюшевыми сиденьями, я сидел, наблюдая за всем этим.


Разные мужчины по-разному мирились с выходками Германа; и разносчик гробов (или угольщик, или помощник водопроводчика) в конце концов пожимал плечами, смеялся и задирал рубашку: “О, Герман, прекрати это сейчас же ...!”, а мой отец, в жилете и рубашке без пиджака, выходил из морга за часовней, посмеиваясь над всем этим, за ним следовал улыбающийся Фредди, главный папин бальзамировщик.


Я бы тоже улыбнулся. Хотя я не был уверен, чему именно я улыбаюсь.


Одна вещь, которую я понял, заключалась в том, что такого рода шалости (слово “кемпинг” я не слышал еще полдюжины лет или больше) были сугубо мужскими. Это был 1948 или 49-й год. И если бы присутствовала моя мать или другая женщина, шалости Германа прекращались бы так же уверенно, как и случайные “черт возьми”, “дерьмо”, "ниггер, это” или “ниггер, то”. Однако у Германа смена риторики совсем не походила на обычную мужскую вежливость / застенчивость перед женщинами, как это было в случае с моим отцом и другими его более грубыми друзьями. Герман был, если что угодно, более внимателен к моей матери, чем кто-либо другой. И он ей явно нравился. С ней он всегда был полон вопросов о нас, детях, и советов по поводу красок и чехлов, и утешений, сочувствия и юмора по поводу любых ее домашних жалоб (не говоря уже о банках икры шад, упаковках канцелярских принадлежностей в цветочек и пакетиках ирисок с морской водой из Атлантик-Сити), и все это произносилось с такой лысеющей каштановой головой, которая, казалось, была гораздо ближе к голове моей матери, когда они разговаривали за кофе наверху на кухне, чем у моего отца или кого-либо еще когда-либо.


Я также не упустил случая, когда через несколько минут после того, как они сидели вокруг, смеясь над его шутками и выя над каким-нибудь неуместным комментарием, который он сделал (но вполне в рамках того, что было приемлемо для того времени), сразу после того, как он спустился вниз, один из приезжих кузенов мог заявить с горьким выражением лица: “Он такой маленький волшебник! Я думаю, что он отвратителен ”, или проходящая мимо тетя могла покачать головой и сказать: “Ну, он определенно ... странный!”


Герман занимал место в нашей социальной схеме — но никоим образом не приемлемое место, и уж точно не то место, которое я хотел бы занять.


Несколько лет спустя, когда мне было четырнадцать или пятнадцать, я помню, как Герман, согнувшийся, потный, толстый, заходил навестить Фредди или моего отца в похоронном бюро, шел медленно, неся какую-то набитую хозяйственную сумку. (Он больше не играл для нас на органе.) Я спрашивала его, как у него дела, а он качал головой и заявлял: “Мне нехорошо, милая. Я совсем не здоровая женщина! Молись Господу, чтобы тебе никогда не стало так плохо, как мне большую часть прошлого года! Но ты выглядишь просто замечательно, парень! Замечательно! Мммммм!”


И когда мне было восемнадцать, я помню, как смотрел на него, растолстевшего до ожирения, втиснутого в собственный гроб в задней часовне — единственный раз, когда он надел свой красный галстук на службу, что только усилило то чувство, которое всегда посещает похороны друзей, что это была не настоящая смерть, а всего лишь тренировка.


Моя собственная активная взрослая сексуальная жизнь началась в октябре того года — да, в том же месяце, что и смерть моего отца, — с нервного седовласого мужчины средних лет, недавно вернувшегося из Израиля, который прижался своим бедром к моему в оркестре Амстердамского театра на Сорок второй улице, одного из старых кинотеатров с темными колоннами, куда я специально отправилась, чтобы меня подобрали. Он отвез меня обратно в свою квартиру в Бруклине. На дверях каждой из трех маленьких комнат были большие замки. После очень неинтересного секса, во время которого у меня была единственная преждевременная эякуляция в моей жизни (но это заставило бы меня решить, что я была сравнительно нормальной по крайней мере три дня; мы были в физическом контакте, до и после, максимум полторы минуты), мы спали в разных комнатах, он, запершись на ночь в своей спальне, а я осталась дремать на диване в его гостиной, каждый из нас лениво задавался вопросом, не был ли другой психопатом-маньяком или еще хуже, который попытался бы ворваться в любой момент и порезать другого на мелкие кусочки. Но, конечно, никто из нас не был.


Но сейчас, когда я смотрел на Германа в его гробу, я понял, что понятия не имею, какие сексуальные возможности были в его жизни. Ходил ли он в бары? Ходил ли он в бани? Подцеплял ли он людей днем в кинотеатрах на Сорок второй улице или по вечерам на скамейках у Западного Центрального парка? Раз в месяц он проводил ночь, совершая обход залов YMCA на 135-й улице, где (с его ветшающей фреской Аарона Дугласа над зеркалом в парикмахерской) по субботам днем, еще несколько лет назад, я так невинно плавала? Был ли у нее долгосрочный любовник ждущая его дома, неудовлетворенная и не упомянутая такими людьми, как мой отец, на которого он работал? Ибо, хотя я сам ни к чему из этого не стремился, я знал, что впереди меня ждут такие возможности, и отчаянно пытался набраться смелости, чтобы исследовать их самостоятельно. Возможно ли, задавалась я вопросом, что встречи Германа ограничивались прикосновением, которым его дразнил какой-нибудь рабочий; или это даже были его руки, обнимающие меня за плечи, его бедро, прижатое к моему бедру, когда много лет назад, сидя рядом со мной на органной скамье, он учил меня правильной игре пальцами на гамме на пульте часовни, прежде чем побежать к моим родителям и воскликнуть: “Вы должны дать этому мальчику несколько уроков игры на фортепиано! Вы должны! В его маленьких ручках столько таланта, говорю вам, это просто разбивает мне сердце!” — увещевание, к которому мои родители отнеслись не более серьезно, чем к любым другим его возмутительным поступкам. (Во всяком случае, я уже училась играть на скрипке.) Короче говоря, было ли у него больше возможностей для выхода, чем у меня уже было? У меня не было способа узнать. Герману было сорок, когда я встретила его ребенком. К тому времени, когда я был подростком, который перерос детские сексуальные предпочтения летнего лагеря после отбоя или раздевалки после плавания, но еще не нашел, куда пойти поиграть взрослым, Герман, которому было за пятьдесят, умер от осложнений диабета.


Похороны Германа были одними из многих, за которые моему отцу так и не заплатили, что превратило его, по мнению мамы, из дорогого и забавного друга в одного из “персонажей”, которые, по ее утверждению, всегда цеплялись за моего отца, жили за его счет, лишали его денег и привязанности и, наконец, умерли вместе с ним.


Сегодня мне очень нравится Шэд Роу. И каким-то образом, к тому времени, когда мне исполнилось девятнадцать и я вышла замуж, я решила — благодаря Герману и нескольким другим чернокожим гомосексуалистам, которых я видела или встречала, — что некоторые чернокожие более открыто заявляют о своей гомосексуальность, чем многие белые. Я полагаю, мое собственное объяснение состояло в том, что, поскольку у нас было меньше для начала, в конце нам было меньше, что терять. Тем не менее, открытость, которую демонстрировал Герман, как и ряд других геев, черных и белых, никогда не казалась мне подходящим вариантом. Но я всегда ценил образ возмутительной и вызывающей свободы Германа говорить абсолютно все. …


Все, что угодно, за исключением, конечно, того, что я квир, и мужчины в сексуальном плане мне нравятся больше, чем женщины.


43.11. Черный мужчина ...?


43.2. Когда мне было восемь, мои бабушка и дедушка взяли меня (как и родителей очень многих детей Гарлема) на встречу с мистером Мэтью Хенсоном. Маленький, хрупкий, смуглый старичок, очень похожий на нежного отца моей матери (с которым он был хорошим другом), мистер Хенсон участвовал в экспедиции адмирала Роберта Э. Пири по открытию Северного полюса. Отправляясь на разведку в исследовательскую партию, за день до остальных, мистер Хенсон — в одиночку — был первым человеком, достигшим полюса. Он был великим исследователем, подобным Ливингстону или Стэнли. Он упоминался в толстых томах энциклопедии "Британика", черно-позолоченные корешки которой повторялись для двадцати четырех томов на самой нижней книжной полке в нашей гостиной. О Хенсоне и Пири были написаны тома — и, несмотря на размолвку, адмирал никогда не скупился на то, чтобы воздавать должное Хенсону за открытие; хотя Хенсон, человек от природы скромный, всегда говорил, когда бы это ни касалось: “Это была экспедиция Пири. Я добралась туда первой, потому что он был болен и приказал мне идти вперед. Но я никогда не чувствовала, что это открытие принадлежит мне.” Он и его стареющая жена жили со своей дочерью в Данбар-Хаусс, дальше по Седьмой авеню. И мои родители хотели, чтобы я знал, что этот скромный человек, этот великий человек, этот отважный мужчина, который первым ступил на Северный полюс, был чернокожим, настоящим и жил в Гарлеме, как и я ... и они надеялись, как и многие другие чернокожие родители, что я просто совершу мысленный скачок: следовательно, я тоже смогу сделать что-то запоминающееся в мире.


Стоя перед его креслом, сложив руки перед собой, а дедушка позади меня, в то время как солнечный свет из-за жалюзи образовывал полосы на темно-серой стене, я очень осторожно спросила, каким был Северный полюс.


Мистер Хенсон поднял глаза, улыбнулся мне поверх своей трубки и сказал: “Ну, было очень холодно”.


Это был достойный, ироничный и, несомненно, правдивый ответ.


Но, как и во всем остальном, в моей памяти о мистере Хенсоне тоже есть свой избыток. Однажды дедушка, проведя с ним день, что он делал время от времени, пришел домой, сел в гостиной и задумчиво объяснил: “Он сказал, что самой трудной частью экспедиции было не сосать пальцы Пири — чтобы они не заболели гангреной, когда они замерзнут. Самое тяжелое, по его словам, было, когда им приходилось есть собак ...” И старая миссис Хенсон (двадцать лет спустя я узнал, что Пири, Хенсон и несколько других участников экспедиции оставили внебрачных детей у эскимосов, у которых они жили) каждое утро шла по Седьмой авеню, чтобы зайти в похоронное бюро моего отца и пожелать ему доброго дня; и если происходили похороны, неважно чьи, она тихонько проскальзывала в часовню, садилась и присутствовала на службе.


43.3. “В тот первый год, когда мы занимались наукой, - рассказывал мне Чак много лет спустя, - когда вы все еще жили над похоронным бюро? Я оставался у вас дома на пару дней во время зимних каникул. В тот год ты получил гитару на Рождество. К тому же красивую. Твои родители не дали тебе дела — я подумал, что это был их способ убедиться, что ты никуда им не воспользуешься; но я ничего об этом не сказал. Это был воскресный вечер; мы с тобой сидели без дела, и ты играл, когда твой отец позвал нас в гостиную посмотреть что-то по телевизору. Это была Мириам Макеба, она впервые спела на шоу Эда Салливана. Я не знаю почему — возможно, потому, что позже Стокли женился на ней, — но я всегда помнил это: смотреть, как Макеба поет по телевизору. С тобой и твоей семьей ”.


А позже, тем летом, мы с Чаком ходили на полуночный показ, организованный Джин Шепард, Сидни Пуатье и Джоном Кассаветисом на окраине города : чернокожий и белый мальчики сидели в переполненном кинотеатре и смотрели, как "Оттенки серого" так устрашающе искажают самих себя на экране.


Мы оба были охвачены благоговейным страхом и возвращались домой на метро, тихо разговаривая, почти беззвучно, с признательностью.


С тех пор я несколько раз смотрел это и часто задавался вопросом, почему.


Оглядываясь на свою жизнь, даже там, в больнице, мне казалось, что рассказать эту историю было сравнительно легко. Это включало в себя ступание на пыльные красные кирпичи книжного магазина Brick Floor, расположенного чуть выше по Амстердам-авеню от нашего нового дома в Морнингсайд-Гарденс, где с верхней полки у двери я снимал, а затем покупал книгу Радиге в мягкой обложке New Grove Press "Граф д'Оржель". "Граф д'Оржель". Или как на его первом сайте на углу Макдугал и Восьмой улицы я заходил в книжный магазин на Восьмой улице и покупал с полок нижнего этажа маленькую черно-белую брошюру "Вой и другие стихи" или маленький белый томик Дайан Диприма в сложенном виде "Этот вид птиц летит задом наперед", или как, войдя в крошечное помещение на первом этаже, я поднимался по лестнице шириной в плечо в более просторную верхнюю комнату о книжном магазине "Нью-Йоркер", где я наконец-то нашел книгу в мягкой обложке с печатью "Дьявол во плоти".


Эта простая история рассказывала бы о том, как (когда мне было семнадцать), когда она приближалась к окончанию медицинской школы, у Барбары появился новый парень — Фрэдли. Фрэдли был рыжеволосым, белым и довольно покладистым. В моей семье много говорили о его деньгах. Он содержал скромную квартиру в Гринвич-Виллидж с видом на Минетта-лейн. Теперь он появлялся с Барбарой на ужине в честь Дня благодарения в доме моей тети в Нью-Джерси. Теперь, если по какой-то причине я гулял с Барбарой, мы бы остановились прохладным вечером у Фрэдли в Виллидж. Однажды в его квартире я заметила большую книгу в белой обложке, лежащую на маленьком столике у стены. Фрэдли увидел, что я смотрю на нее, и сказал:


“О, это написал мой друг. Он дал мне экземпляр. Я пытался прочитать это, но на самом деле сам не совсем понял. Хотя, возможно, вам это будет интересно”. На обороте была цитата из Роберта Грейвса, в которой роман выгодно сравнивался с “Мистером ”Бесплодная земля" Элиота и еще одна похвала от Стюарта Гилберта, чье исследование "Улисса" я прочитал всего несколько недель назад. “Где-то в начале рассказа, ” продолжал Фрэдли, нахмурившись, - кто-то рвет письмо, и клочки разлетаются, как чайки. Затем, позже, примерно в середине, кто-то находится на лодке, наблюдая за стаей чаек, которые улетают, как обрывки разорванного письма ...?” Он посмотрел на меня с вопросительным выражением лица.


И мои собственные мысли обратились к какому-то эссе о Моби Дике, которое я недавно прочитал, в котором обсуждалась форма в романе. Но, похоже, было не время что-либо говорить.


“Вот это увлекательно!” Сказала Барбара. (Многое из того, что Фрэдли сказал в то время, показалось ей увлекательным.) Подойдя ко мне, она открыла обложку. “Он тоже подписал это тебе. ‘От Билла’, ” зачитала она.


“На самом деле я сам это не читал”. Фрэдли повторил мое продолжающееся наблюдение. “Он рассказал мне об этом. Я пытался это прочитать, но это довольно сложно”.


Я еще раз взглянул на название и решил, что эта книга - то, чем я в конечном итоге должен овладеть. Барбара отошла, и я начал листать ее. “Это длинно”, - сказал я, открывая последнюю страницу. Девятьсот пятьдесят шесть страниц. (Пять лет спустя, когда плыви, Орест! законченная на тысяче пятидесяти шести страницах рукописи, как моя дополнительная сотня, когда я просматривал их в ту ночь, когда закончил ее, заставила меня улыбнуться!) А позже в рассказе рассказывалось, как в своей спальне на третьем этаже я растянулся на животе, чтобы прочитать совет Гертруды Стайн девятнадцатилетнему композитору Полу Боулзу в Автобиография Элис Б. Токлас : “Если ты не будешь усердно работать в двадцать лет, Пол, никто не будет любить тебя, когда тебе исполнится тридцать”. На мгновение, среди этих вулканических откровений, рассказывающих тысячам молодых людей в каждом уголке Соединенных Штатов о том, что мир искусства - это не набор изолированных гениев, работающих в своих уединенных башнях, а скорее социально, если не беспрепятственно, доступная реальность, я почувствовал, что мудрый и проницательный голос Стейна выделил меня лично.


Я бы работал.


Я работал до тех пор, пока мои глаза, пальцы и разум не немели от работы. Я опустил лицо на подушку рядом с книгой и сделал глубокий вдох, готовясь к работе.


Так же легко эта история могла бы рассказать о поездке в центр города со старшим другом Ллойдом в "Файв Спот" (тогда на углу улицы Св. Маркс—Плейс и Третья авеню), чтобы допоздна посидеть в "синих огнях", держа в руках свой единственный бокал за вечер и слушая Телониуса Монка; или пойти в таверну на Сидар-стрит с другим старшим другом, Стьюи, поискать Сэмюэля Беккета - потому что Стьюи, не зная, кто он такой, завел с ним разговор накануне вечером и донес историю о странном ирландском писателе, с которым он беседовал предыдущим вечером, до Ллойда, Мэрилин и меня и Гейл, и все остальные из нас, мы взорвались энтузиазмом; и я попросила Стьюи отвезти меня туда на следующую ночь.


В тот вечер не появился только Беккет.


Было бы почти так же легко говорить о Пьере — первом молодом человеке открытого типа, которого я когда-либо знал. Опять же, он был французом несколько старше меня, учился в Нью-Йоркском университете. Однажды, когда несколько из нас вместе гуляли по Центральному парку, он повернулся к Мэрилин и мне, которые держались за руки, и прокомментировал: “Вы так мило смотритесь вместе, я мог бы обладать вами обеими сразу”. Пьер сказал, что собирается написать роман о своем годе в Америке.


Но люди часто говорили, что они должны писать романы.


Однако пару лет спустя, вернувшись во Францию, он это сделал. Это называлось Manhattan Blues. Гейл предоставил персонажа для этого; но я не думаю, что ни Мэрилин, ни я появились.


История так легко продолжилась бы рассказом о том, как я пошел на вечеринку с Мэрилин и крепким, блестящим Виктором, и Пьером, и Ллойдом, и Хосе (произносится Жос é: наставник Мэрилин в то время) и его женой Хайди, и чернокожим поэтом по имени Леон, писавшим по-французски, и Мари (чья книга стихов вышла сразу после книги Гинзберга "В серии "Карманные поэты", и который свободно говорил по-французски, и которого я полчаса качал о Aimé Césaire). Она проводилась для литературного журнала Боттеге Оскура ; возле, да, чаши для пунша, я завязал разговор с писателем с рыжими волосами в спортивной куртке, со странным именем Кливленд, который там публиковался. Я попросил его рассказать мне что-нибудь об этом журнале, и он в шутку объяснил, что, ну, в последнем номере они напечатали перевод поистине волшебной истории великого, но малоизвестного немецкого писателя о женщине, у которой был роман с собакой.


На следующий день я купил толстый номер на пяти языках и провел ошеломленный вечер в своей комнате на кровати, среди ее темных пещер, читая насыщенный, наполненный морскими призраками и почти непрозрачный роман Роберта Музиля “Искушение тихой Вероники”.


Простая история ...?


Но всегда есть история, которую рассказать сложнее (ищу место в другой колонке), о том, как, когда мне было шестнадцать, мой отец стоял под уличным фонарем на Амстердам-авеню в час ночи, его пальто развевалось нараспашку, крича на меня: “Нет, я не пойду и не встречу ее! Я не буду! Белая женщина, по возрасту годящаяся тебе в матери? А теперь ты говоришь мне, что она пьяна? Неужели ты не понимаешь, что ты маленький черный мальчик!” Теперь он практически шипел, в ту эпоху, когда назвать кого-то “черным” было точно так же оскорбительно, как назвать его ниггером. “Предположим, ей взбрело в голову сказать "ты" сделал что-нибудь? Просто предположи? Тебя могут привлечь к суду за изнасилование! Тебя могут убить — ” и, в то время как его гнев достиг такой степени, что он больше не мог говорить, а его лицо только дрожало, внезапно он поднял кулак и — не сильно, но шокирующе (так же шокирующе, как и его предложение: потому что это сразу осветило пропасть, разделяющую миры, в которых мы жили) — ударил меня в плечо, чтобы развернуть меня на пустом тротуаре и направить к дому.


В равной степени трудно было бы сказать, как (в семнадцать) Я скорчилась в шкафу, среди обуви и пыли, угол картонной коробки врезался мне в спину, пока я слушала, как мой отец (сердитый) и мой дядя (умиротворяющий) снаружи, в гостиной, спустились вниз, искали меня, разговаривали с Ллойдом, Стивом и Стьюи (я попыталась представить аспиранта, которого мы все звали Грэнни, спокойно продолжающего заниматься за приставным столиком), терпеливо лгали от моего имени, говоря: "нет, они не видели меня в тот день", "Они не видели меня в тот день", "Они не видели меня в тот день". но если бы я зашел, да, конечно, они бы сказали мне, что папа и дядя Хьюберт были искали меня, им не терпелось меня увидеть. И несколько минут спустя Ллойд открыл дверцу шкафа и посмотрел вниз. “Хорошо. Выходите ”. Когда я встал, он сказал: “Вам, молодой человек, лучше связаться со своим отцом”. Или рассказать, как десять часов спустя, когда квартира опустела, я сидел на диване, оцепеневший, настолько близкий к самоубийству, насколько я когда-либо был, снова и снова слушая Бранденбургские концерты на hi-fi Ллойда. Когда эта закончится, я встану и сделаю это. Нет, когда эта закончится — но уже началась другая. Может быть, еще одна. А теперь еще одна ? Хорошо, я послушаю еще одну. …


Что трудно сказать, так это то, как (когда мне было восемнадцать), когда Чак приехал провести несколько недель со своей матерью в Нью-Йорке, однажды днем, когда мы просто сидели в его комнате, ничего не делая, я оглянулся и увидел, что он заснул на своей кровати. Несколько минут спустя я легла на смятую кровать рядом с ним, думая, что тоже могла бы вздремнуть, но достаточно близко, чтобы чувствовать его руку на своем боку и его дыхание на задней стороне моих бицепсов, и лежала так в течение часа, задаваясь вопросом, могу ли я повернуться и прикоснуться к нему.


Что намного проще, так это рассказать, как, вернувшись в свой дом в Морнингсайде, я села за пианино в своей комнате, которую уступила мне моя тетя Вирджиния, положив ноги на скамейку, в то время как Чак, скрестив ноги на моей кровати, прислонился спиной к стене, и я читала ему вслух рассказ Речи “Свадьба мисс Дестини”, опубликованный в "Evergreen Review", и отрывки из недавно опубликованного романа Александра Трокки "Каин". Книга , написанная с ошеломляющим подростковым энтузиазмом.


На стене, прямо над головой Чака и слева от него, висела обложка, которую я вырезал из литературного журнала "Трепещущий ягненок", который я купил в книжном магазине на восьмой улице в Виллидж. На снимке крупным планом был изображен тоскующий профиль Джин Харлоу. В левом нижнем углу снимка была цитата без атрибуции:


“У меня осталось три года, чтобы поклоняться юности, Рембо, Джин Харлоу, Малышу Билли ...”


Однако о чем гораздо труднее рассказать, так это о остатке "Трепещущего ягненка", лежащем в глубине моего собственного шкафа — без чехла — поверх ящика из-под апельсинов, в который были упакованы мои старые дневниковые блокноты, юношеские рассказы и подростковые романы. В нем я прочитал (для себя) открытие участков Лерой Джонс-это роман, система Данте ад , с его портрет, лирическая и интенсивно, как Джейкобс номер или Найтвуд, о жизни чернокожих в Ньюарке, и я задавался вопросом, испытывал беспокойство, как это случалось со мной время от времени на протяжении многих лет, было ли со мной что-то не так, что так много моих друзей были белыми, а черных было так мало.


(Легко: найти “симонию” в нашей Британской энциклопедии и написать в своем дневнике: “Продать душу - это симония”, будучи уверенным, что, когда я это писал, настоящей души не существовало.)


В больнице я задавался вопросом: это простые истории, которые делают нас теми, кто мы есть? Это то, что раскрывают о нас трудные истории, когда мы наконец можем им рассказать? Или это просто разрыв, напряжение, места, где двое всегда угрожают полностью разойтись, которые в конечном итоге формируют нас, в любой момент, к определенной реакции, активной или внутренней, которая заставляет других — или даже нас самих - признавать нас личностями?


43.4. Мой четвертый научно-фантастический роман "Город тысячи солнц" был официально опубликован 1 января 1965 года. Но первые экземпляры были доступны целых шесть недель назад, в ноябре (и, конечно, в начале декабря 64-го), когда я все еще был в больнице. Я принес ее, чтобы показать доктору Дж. Три книги трилогии, которые уже вышли, были эмблемами, общественными вехами, следами, по которым можно было прочесть некую аллегорическую хронику двух лет с моего двадцатого по двадцать второй день рождения. (В путь, Орест! это было частное досье, составленное с восемнадцати до двадцати одного года, все еще надеющееся на публикацию.) Раскол между миром желаний и миром материального был тем, что я к настоящему времени мог объяснить себе многими способами.


С точки зрения истории? Одной из последних книг, которые я прочитал перед поступлением в больницу, было биографическое исследование Морриса Бишопа о Беатрис Ченчи, чей отец был обвинен и осужден за содомию: он был заключен в тюрьму, по словам судьи, “за то, что практиковал со взрослыми мужчинами [то есть, со своими конюхами] то, что допустимо делать только с мальчиками”.


С точки зрения моей собственной семьи? Я очень хорошо помнил взрывы ярости моего отца, когда он заподозрил, когда мне было девять или десять, некоторые из моих ранних гетеросексуальных экспериментов. И все же, когда я уходила с каким-нибудь другом мужского пола на безумный сеанс взаимной мастурбации и поцелуев, и его подозрения казались такими же возбужденными, он почти игнорировал это — особенно, если я лгала на его расспросы и говорила, что мы рассматривали фотографии женщин.


Тем не менее, в мои восемнадцать и девятнадцать лет существовала целая противоистория, которая, пока я не мог рассказать ее самому себе, не мог включить в игру дискурса, своим тревожным воздействием угрожала обрушить мир объектов, действий, двигателей, окон, дверей и поездов метро на мою голову и отправить меня в бесконечное падение среди них.


43.5. Вскоре после того, как я начал свой второй семестр в городском колледже, я сотрудничал в опере с чернокожим музыкантом и актером, которому тогда было за тридцать, по имени Лоренцо Фуллер. Я познакомился с ним через моего друга Берни.


Если бы это была настоящая биография, а не мемуары, сборник впечатлений и фрагментов, здесь было бы столько же — или даже больше — о Берни, чем о ком-либо другом. В подростковом и взрослом возрасте Берни был не только моим наставником, но также Мэрилин и Аной. Он был энергичным, любезным и общительным жителем Новой Англии, которому было чуть за пятьдесят, когда я встретила его в семнадцать лет — человеком, интересовавшимся всеми аспектами литературы, музыки и театра. Он был практикующим психологом, работавшим сначала в школьной системе Нью-Гэмпшира, а позже в клинике Пейн-Уитни в Нью-Йорке. В Нью-Гэмпшире он руководил профессиональной театральной труппой и в роли “Филипа Друри” сыграл Кассио в "Яго" Хосе Феррера и "Дездемону" Уты Хаген в знаменитой постановке Поля Робсона Отелло в "Олд Метрополитен". В ASCAP есть несколько дюжин его песен, защищенных авторским правом под именем “Брэд Керни”. В тот день, когда я впервые пришел к нему в гости (по настоянию молодого художника и скульптора Дэвида Логана, ученика класса французского Мэрилин, который жил в задней части квартиры Берни и Айвы), он подал чай в красной футболке, объяснив, что недавно вернулся после нескольких недель в Пуэрто-Рико и только что закончил роман, основанный на эпосе о Гильгамеше, отрывки из которого он прочитал мне в тот день. Он и его высокая, статная жена Айва дольше или короче выступали в роли родителей для любого количества подростков, многие из которых были чернокожими и латиноамериканцами, а некоторые из них впоследствии стали довольно известными — такими, как актеры Марлон Брандо и Эрл Хайман. Берни сыграл подростка Брандо в детской пьесе Аллена Кауфмана в театре Адельфи, Бобино. В недавней биографии Брандо говорится, что молодой актер сыграл жирафа, но Берни утверждал, что это был деревянный солдат — и он, в конце концов, был режиссером пьесы. Брандо с молодой актрисой Элейн Стритч проводили много дней, сидя в квартире Берни и Айвы, а затем в Грэмерси-парке. И Хайман рассказывает очаровательный анекдот о том, как, когда Берни впервые пригласил шестнадцатилетнего чернокожего юношу в гости и угостил его чашкой горячего шоколада, Хайман, ужасно нервничавший при встрече с профессионалом театра, умудрился поднять свою чашку и тут же пролить ее на пол. Видя смущение мальчика, Берни сразу же опрокинул свою чашку шоколада и небрежно сказал: “О, мы здесь всегда так делаем”.


Они остались друзьями на всю жизнь.


Но это были анекдоты сороковых годов.


К шестидесятым годам просторная квартира Берни на Вест—Энд-авеню была центром захватывающего круга, в который входили бесчисленные музыканты, актеры и художники, а также его старый друг, писатель и художник эпохи Гарлемского возрождения Брюс Ньюджент - и Лоренцо, игравший в "Спортивной жизни" в труппе "Порги и Бесс", гастролировавшей по России в 1956 году.


Это было самое близкое, что я когда-либо получал, к салону.


Один из приемных детей Берни, Фред, был музыкантом и актером, который впоследствии присоединился к церкви, стал священником и, в конечном счете, музыкальным руководителем довольно крупного собора на среднем западе. Берни был набожным атеистом. Но он также был великодушным человеком и музыкантом. За несколько лет до этого, в подарок Фреду к его рукоположению, Берни сочинил мессу ре минор. Вскоре после того, как я встретил Берни, были сделаны приготовления для исполнения произведения в маленькой церкви в Бруклине, и Ана, Мэрилин и я все пели в хоре двадцати с лишним друзей Берни. Много раз по утрам я вставала в пять, чтобы подняться в квартиру и помочь ему переписать части. На представлении Берни играл на органе — как в детстве в общине своего отца в Нью-Гэмпшире. Нам аккомпанировал небольшой оркестр деревянных духовых инструментов. В течение трех месяцев Лоренцо репетировал с нами, и на представлении он дирижировал — и пел соло -баритоном.


Лоренцо взял прозвище “Отец”, потому что он называл всех остальных “Отец”. Я был “отцом Чипом”, Берни был “Отцом Берни”, Мэрилин была “Отцом Мэрилин”, Ива была “отцом Айвой”, а Фред, когда он заходил навестить, был “отцом Фредом”.


Вдохновленное в значительной степени моим юношеским увлечением музыкой и актерским составом (и декорациями Оливера Смита при великолепном освещении Джин Розенталь!) из “Вестсайдской истории”, которую играли в "Зимнем саду" с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, и по крайней мере до восемнадцати, либретто оперы, которое я набросал, было о пуэрториканцах, наркомании и преступности несовершеннолетних, с испаноязычной брухой, или "женщиной-ведьмой" (контральто), чьи чары действительно срабатывали, если добавить красок.


Лоренцо перечитал их в гостиной Берни, а полчаса спустя поднял глаза и объявил, что хотел бы написать музыку. И, когда я призналась, что у меня есть несколько собственных музыкальных идей, он великодушно предложил нам провести некоторое время вместе, работая над этим: как тридцатишестилетние иногда делают с яркими восемнадцатилетними, он был по уши влюблен в меня.


В течение нескольких недель, после занятий в Городском колледже, я поднимался в квартиру Лоренцо на Эджкомб-авеню (пентхаус довольно известного здания, как я позже узнал в "различных историях Гарлема", хотя в то время я этого не знал), и в его довольно маленькой, несколько темноватой гостиной, заставленной растениями, стеклянные двери на террасу позади нас были приоткрыты, мы сидели вместе на скамейке перед пианино и сочиняли арию за арией, речитатив за речитативом.


Лоренцо приехал в Нью-Йорк с грязной фермы на среднем Западе в восемнадцать или девятнадцать лет; он начинал как своего рода музыкальный вундеркинд в своем родном городе, и в первые годы здесь очень преуспел в городе, получив стипендию в Джульярдской школе музыки, где в качестве приза за победу в каком-то конкурсе сочинений состоялась премьера раннего симфонического произведения Тосканини с Нью-Йоркским филармоническим оркестром. В Карнеги-холле у него выступали струнные квартеты. Но он также обнаружил, что, несмотря на частички лести то тут, то там, просто не очень далеко можно зайти, если ты серьезный чернокожий композитор в этой стране.


Лоренцо также оказался потрясающе красивым мужчиной: он был скорее похож на более сурового Билли Ди Уильямса — только на несколько тонов чернее. У него также был прекрасный баритон. У него была теплая и общительная личность — поэтому он занялся актерством. И танцами — достаточно, чтобы договориться о музыкальной комедии. В двадцать пять или около того, задолго до "Порги и Бесс" , он приземлился деталей в оригинальных бродвейских постановок Радуга Финиана, и Поцелуй меня Кейт , где (как Ларри Фуллер) он был первым, чтобы выполнить сногсшибательный количество “тут чертовски жарко.”


Когда я встретил его у Берни, он сочинял номера для кабаре для различных исполнителей из ночных клубов и давал уроки вокала и фортепиано у себя дома. В то время он вел шоу для Баттерфляй Маккуин под названием "Мир - моя устрица" (сегодня каждые шесть или десять месяцев я оказываюсь рядом с ней или напротив нее в автобусе Бродвей М-104: миниатюрная, улыбающаяся чернокожая леди в несколько поношенном черном пальто, держащая на коленях черную сумку, одна из двух еще живых главных ролей из актерского состава "Унесенных ветром …). Я знала, что Лоренцо гей. Я даже думала о том, чтобы лечь с ним в постель — хотя в восемнадцать лет понятия не имела, как ты затронула эту тему. Я знала, что нравлюсь ему; но я действительно не знала, что его собственный интерес имеет сексуальную сторону. В 1960 году это было просто не то, о чем геи рассказывали мальчикам—подросткам, с которыми они встречались в обществе, - или, если уж на то пошло, кому-либо еще. Личность Лоренцо была энергичной, наэлектризованной, даже неистовой, и в его и Берни кругу общения он считался чем-то вроде гения. И я писал оперу вместе с ним.


Вероятно, это была наша третья рабочая сессия в квартире Лоренцо. Мы немного покрутились с либретто — я думаю, мы работали над чем-то во втором акте. Лоренцо сидел рядом со мной за пианино, обсуждая со мной какую—то фразу: “Теперь давай посмотрим. Давай посмотрим, отец Чип! Может быть, если бы это развернулось далеко отсюда ... вот так— ” и он играл несколько аккордов и интонировал какую-нибудь гулкую мелодичную линию.


“Да, мне это нравится!” Сказал я. (Это то, что я часто говорил с Лоренцо.) И он наклонялся вперед и нацарапывал пригоршню нот и аккордов на нотном листе с десятью нотами, на котором все это записывалось.


Однако в какой-то момент, когда я просматривал то, что он написал, он положил руку мне на плечо. Я говорил что-то вроде: “Знаешь, вот здесь, если мы будем часто переходить от си к Ми—бемолям, вот здесь — я имею в виду туда-сюда, почти без каких-либо узнаваемых модуляций, мы создадим ужасно большое напряжение, когда папа выйдет на F, прямо здесь ... ”


Я посмотрела на руку Лоренцо.


Он пристально смотрел на меня.


Я улыбнулась, выглядела немного смущенной и, действительно, внезапно почувствовала легкое возбуждение. Я подумала: О, он собирается сделать мне предложение! Мне было интересно, будет ли, как и когда ...?


Но то, что он сделал, так это начал дрожать.


Внезапно он прислонился ко мне головой, сжимая мою руку так сильно, что стало больно. На мгновение я забеспокоилась, что нет, он заболел! Я спросила: “С тобой все в порядке ...?”


Но когда его другая рука двинулась, чтобы схватить меня за ногу, я поняла, да, мы действительно были в пределах сексуального.


Не отпуская меня, он, пошатываясь, поднялся со скамейки и, в каком-то дрожащем оцепенении, потащил меня в свою спальню, упал со мной на кровать и начал срывать с нас одежду, бормоча что-то вроде: “Сейчас, сейчас ...!” и: “Пожалуйста, пожалуйста, не бойся! Это не повредит! Я обещаю!” Кажется, в какой-то момент я даже сказала: “Я знаю, ты не собираешься причинить мне боль, Лоренцо, но могу я хотя бы вытащить руку из рукава?”


Которую, я даже не думаю, что он слышал.


Следующие семь или десять минут он трудился надо мной, добиваясь оргазма, пока я пыталась войти в него, поняла, что у меня ничего не получается, попыталась отстраниться от него, обнаружила, что он держит меня слишком крепко, попыталась войти в него снова, немного испугалась, затем попыталась расслабиться и, наконец, в некомфортном состоянии, умеренно пассивная / отзывчивая, просто ждала, пока все закончится — хотя пару раз я задавалась вопросом, имеет ли это вообще значение, что я делаю.


Он пришел.


Возможно, он даже спросил меня впоследствии, могу ли я или хочу прийти. А я просто покачала головой и сказала: “Не-а, все в порядке”. Но я не уверена в этом.


Последовало быстрое, неловкое и молчаливое переодевание. Вероятно, я был тем, кто сказал: “Ты хочешь закончить сцену, над которой мы работали?”


С огромным облегчением Лоренцо вернулся за пианино; я снова сел рядом с ним, и мы проработали еще час — пока я не ушел домой.


Ни от кого из нас не было упоминания о сексе. Мое собственное ощущение было таким: это было ужасно глупо и не очень весело.


Когда я уезжал, я договорился о другой встрече, чтобы вернуться через два дня, и мы приступили бы к третьему акту. Если не считать слегка побаливающего плеча (от первого захвата) и слегка разбитой губы (от одного из его более грубых поцелуев), нет, мне не было больно. Но, думаю, я была тихо потрясена.


Между мной и Лоренцо больше никогда не было секса — и никаких упоминаний об этом тоже. И до, и после он был таким дружелюбным, добрым и заботливым по отношению ко мне, каким только может быть любой мужчина, влюбленный в восемнадцатилетнюю девушку. Это одно из мест, где я узнал, что человек может быть по-настоящему добрым и вдумчивым человеком, будучи абсолютно неприемлемым в постели — неприемлемым в том смысле, что это не имеет ничего общего с тем, чтобы быть “хорошим” любовником или “плохим” любовником в том, что касается техники. Действительно, разница между приемлемым и неприемлемым, которую я имею в виду, является качественной разницей, которая начинает отличать добровольное участие от физического принуждения.


Берни был одним из первых взрослых, с кем я смогла обсудить секс. Конечно, он подозревал влюбленность Лоренцо; в какой-то момент он спросил меня, как у нас продвигаются дела. Я знала, что он имел в виду оперу, но я сказала,


“Ну, мы легли в постель. Он был очень ... энергичен по этому поводу. Хотя, на самом деле, пару раз у меня было чувство, что если бы я просто встала и ушла на середине, он бы не заметил ”. Это было, если уж на то пошло, мягко сказано.


Берни сказал: “Ммм? Ну, я понимаю, что ты имеешь в виду. Таких людей много ”.


И в течение следующих нескольких месяцев мы с Лоренцо закончили нашу оперу.


Но даже я не смог сказать Берни, что на самом деле был неспособен встать в середине и уйти — по крайней мере, без гораздо большего насилия, к которому я был готов прибегнуть.


43.51. Размышляя обо всем этом в больнице, я пришел к выводу, что опыт с Лоренцо был моим пятым, возможно, шестым сексуальным опытом (то есть взрослым, геем); безусловно, это был один из первых случаев, когда социальная ситуация приводила, пусть и неуклюже, в спальню. И, если честно, это было связано с моим обращением к “беспорядочному сексу” и отказом от социального секса в той же степени, что и любое другое событие.


Взгляд осеннего вечера во время прогулки по Западному Центральному парку, когда вы вдвоем сворачиваете в парк на пять-пятнадцать минут и один из вас отсасывает (или трахается) другому, казался более спокойным, физически более удовлетворительным и — в девяти случаях из десяти — гораздо более дружелюбным по атмосфере и отношению. (Фильмы о парках и сорок второй улице - вот из чего более или менее состоял мой “беспорядочный секс” в восемнадцать лет.) Я часто задавался вопросом, не говорят ли люди, которые в гетеросексуальной ситуации рассказывают об изнасиловании в браке, о чем—то довольно похожем - возможно, с проникновением — на мой опыт за пианино. Возможно, это был просто гораздо более распространенный аспект секса в целом в пятидесятые.


Что могло случиться с серьезной оперой двух чернокожих композиторов (одному из которых было восемнадцать) в 1960 году?


Не так уж много того, что.


Но через несколько месяцев после того, как мы закончили роман под названием "Afterlon" (где я впервые написал о глухонемом подростке по имени Снейк, который пришел ко мне — да — во сне) и нуждался в машинистке, Лоренцо настоял на том, чтобы бесплатно напечатать всю рукопись объемом более трехсот страниц. Я думаю, что вся дружба с его стороны была ужасно сложной комбинацией идентификации, вины и искреннего восхищения очень умным чернокожим ребенком, которым я был. Он тоже был вундеркиндом и находился в конце болезненного перехода, который должны совершить те, кто претендует на серьезные художественные подвиги, но в итоге не принимается в первые ряды в свои двадцать, чтобы дожить до тридцати — перехода, о котором я тогда ничего не знал.


Я делаю это сегодня.


Это непросто.


Я не видел ни одной копии оперы с тех пор, как мне исполнилось двадцать.


43.6. Весной после смерти моего отца, за неделю до моего девятнадцатилетия и до того, как наши с Мэрилин сексуальные эксперименты привели нас к браку, когда я шел по Виллидж в районе Восьмой улицы, на фонарном столбе я увидел еще одну листовку, которую кто-то приклеил скотчем:


ПОЭТЫ! ПЕВЦЫ! АКТЕРЫ!


ДРАМАТУРГИ! МУЗЫКАНТЫ!


КАМЕРНЫЙ ТЕАТР


ИЩЕТ ТЕБЯ!


Далее в листовке объяснялось, что “Камерный театр” вскоре вновь соберется на весеннюю сессию 61-го года, и в нем найдется место для всех без исключения творческих личностей. Желающие должны были звонить Ризе Корсун после половины шестого по будням.


Я переписал номер телефона в свой блокнот. Позже тем же вечером я позвонил из родительского дома, и мне ответило гнусавое еврейское контральто. Да, это была Риса. Она пыталась найти время, когда мы все могли бы встретиться — как насчет следующего вечера в половине восьмого ...? и она дала мне название деревенской кофейни. На самом деле давала его мне несколько раз. Она, казалось, думала, что я должен знать, откуда это взялось, исходя только из этого. Но поскольку она не знала точного адреса, ей пришлось описать, где это находится — и во время ее расплывчатых, сложных инструкций у меня сложилось впечатление, что она скорее недоумевала, кто же я такой на самом деле, что не знаю эту самую известную из деревенских достопримечательностей.


Я до сих пор не помню названия заведения. (Это был не "Фигаро". Могло ли это быть "Реджио" на Макдугал-стрит? Нет, потому что описание его местоположения не заняло бы так много времени.) В любом случае, на следующий вечер я нашел его — он не сильно отличался от Реджио.


За маленьким круглым столиком в углу сидела невысокая, полная женщина с седоватыми усами, ужасно растрепанными волосами, в очках с толстыми стеклами и достаточно обычном для того времени платье в богемном стиле (темно-бордовый принт), с особенно крупным металлическим ожерельем — вроде того, которое моя учительница рисования в начальной школе Гвенни заставляла нас делать из алюминиевых пластин и проволоки; у Ризы оно было бронзовым или латунным.


За столом вокруг нее сидели несколько молодых мужчин и женщин. Она посмотрела на меня, когда я оглядывал комнату, улыбнулась и протянула свою маленькую грубую руку. “Я Риса!” - заявила она.


“Я Чип”, - сказал я.


Она начала знакомить меня с остальными, сидящими за столом.


Там была молодая женщина с медовыми волосами лет двадцати или около того в синем свитере, имени которой я не помню.


Там был темноволосый молодой человек ростом шесть футов четыре дюйма, умеренно привлекательный в актерском плане, по имени Питер, который, к сожалению, несколько осунулся и обладал очень мягким голосом.


Там был худощавый светловолосый парень в очках по имени Вилли, у которого, как я понял, как только он дружелюбно поздоровался, был некоторый дефект речи, граничащий с настоящей шепелявостью.


Возможно, были еще двое — я не уверен.


Я придвинул стул, и Риса начала рассказывать нам о камерном театре.


Сегодня, обладая несколькими десятилетиями знаний о жизни и мечтах, а также некоторым опытом механики, с помощью которой одно превращается в другое, я могу рассказать вам о камерном театре гораздо больше, чем мог бы в конце того вечернего сеанса. Камерный театр был просто смелой, изумительной фантазией Ризы. Риса говорила с нами о потенциально международной организации, у которой должен был быть офис, конференц-залы и репетиционные помещения, а также институциональное финансирование, на первом собрании которой должны были присутствовать тридцать или сорок писателей, актеров и композиторов, чей совет директоров и художественные организаторы должны были выступать с заявлениями, писать манифесты и организовывать замечательные проекты.


Мы — очень медленно — начали осознавать, что перед нами была тридцатисемилетняя женщина, которая работала телефонисткой в универмаге на Четырнадцатой улице, специализирующемся на одежде для женщин с избыточным весом (Lane Bryant's). У нее было серьезное (и часто болезненное) заболевание желчного пузыря — некоторое время спустя однажды ночью мне пришлось отвезти ее на такси в отделение неотложной помощи Бельвью. У нее также была мечта, вагнеровская по своей амбициозности, которая включала поэзию, театр, искусство и правду … как бы расплывчато она ни представляла, что представляет собой то и другое. И то, чем был камерный театр, конечно, было взаимодействием, возникшим из-за ослепления и немалого замешательства примерно полудюжины безработных актеров, которые с умеренным любопытством пришли посмотреть на мечту Ризы.


Риса объяснила, что, учитывая людей, которые пришли, нам показалось возможным начать с Международного поэтического проекта, который включал бы чтение стихотворений как на языках оригинала, так и в переводе из разных стран. Был ли кто-нибудь из нас, хотела знать она, знаком с обширной и удивительной традицией местной поэзии, написанной маори Новой Зеландии ...?


Снова непонимающие взгляды, когда Риса полезла в большой ридикюль из красной кожи и вытащила потрепанный экземпляр "Книги стихов маори" "Пингвин".Книга стихов маори". “Из чего, - захотел узнать кто-то, - будет состоять Международный поэтический проект?”


Ну, это началось бы с чтения поэзии из разных стран — например, из Новой Зеландии, — которое было бы организовано с участием актеров, которые у нас присутствовали.


Где?


Ну, прямо здесь. В этом кафе? О, нет. Не сейчас. Но она знала владельца, и он сказал, что был бы не прочь организовать несколько вечерних программ поэтических чтений. Так что, если бы мы просто все вышли и приобрели эту книгу ...? Тогда мы могли бы начать репетиции — у кого-нибудь есть место, где мы могли бы порепетировать? — на следующей неделе. Будущие программы будут включать немецкую поэзию, итальянскую поэзию, испанскую поэзию, южноамериканскую поэзию и французскую поэзию. "Пингвин", как она заверила нас, составил антологии по каждой из них.


Но пока на первом месте были маори.


Я рассказал Мэрилин об этой встрече, и, насколько я помню, она не была особенно заинтересована. Но она согласилась заскочить после занятий в Нью-Йоркском университете и встретиться со мной в кафе через час после назначенной встречи. Конечно, к тому времени все должно было закончиться. Ну, час спустя, когда она вошла, это все еще продолжалось. Через несколько минут после ее прибытия Риса попросила ее произнести вслух за столом какую-то ритуальную песнь маори и засыпала ее похвалами за то, что она читает голосом. Риса даже не допускала мысли, что Мэрилин теперь не входит в труппу Камерного театра.


Хотя, полагаю, у меня было подозрение о нелепости всего этого, мне также было любопытно. Вилли, который несколько дней спустя добровольно предоставил свою деревенскую квартиру для первой репетиции, было по меньшей мере двадцать четыре или двадцать пять лет, и его явно пощекотала нелепость всего происходящего. В половине восьмого вечера следующего вторника мы встретились в маленькой аккуратной квартирке Вилли, расположенной в проходной части Виллиджа, где в холле дежурили уборщики. Пара человек не пришли, но все те, кого я описал, пришли, включая Мэрилин. Пара из нас действительно пошла и купила книгу, так что по окончании чтения на плечах друг у друга, копий было достаточно, чтобы разойтись по кругу. Риса начала назначать (и бесконечно переназначать) стихи для чтения вслух разными из нас (и назначать стихотворные строки для тех произведений, которые, по ее мнению, должны были быть прочитаны несколькими актерами несколькими голосами) и, рассевшись вокруг на подушках или продавленном диване, мы начали репетировать. В этой обстановке дефект речи Вилли стал ужасно очевидным. Все задавались вопросом, как и скажет ли кто-нибудь что-нибудь об этом. В какой-то момент, вполне профессионально, Риса наконец сказала ему: “Знаешь, у тебя действительно серьезная проблема с твоими буквами ”с" и "з"".


На что Вилли столь же профессионально ответил: “Да, я знаю, я работаю над этим”. (Как я уже говорил, это было похоже на шепелявость, но перевод его s как “th” был бы насмешкой, а не передачей смысла.)


Постепенно, после серии попыток, роль Вилли свелась к мужскому голосу в одном стихотворении, которое представляло собой ритуальный брачный диалог между мужчиной и женщиной — с минимумом букв "с" в мужских строках. Должен сказать, он воспринял это очень хорошо. И, если не считать дефекта речи, он был замечательным актером.


Риса научила нас по крайней мере одной ужасно полезной вещи на той первой репетиции, от которой я с тех пор многое почерпнул. Даже сегодня, когда большинство людей читают стихотворную строку — и если сейчас это обычное явление, то в пятидесятых оно было в моде, — они, дойдя до конца строки, заканчивают с нарастающей интонацией. Для большинства людей это способ показать, что они читают поэзию, а не прозу. (Послушайте запись Сильвии Плат, читающей свои собственные стихи. Именно так все читали стихи в пятидесятые. Где мы этому научились? Вероятно, с тех записей Дилана Томаса, которые были у каждого способного четырнадцатилетнего подростка с литературными амбициями. Даже если вам не нравились стихи, вам нравился голос.) Риса остановила Мэрилин на середине одного из стихотворений, чтобы объяснить: “Даже если это стихи, дорогая, ты должна читать их так, как будто это предложение, которое кто-то произносит. Сбавьте тон в конце строки, как вы делаете в конце обычного предложения ”. После этого дела пошли намного лучше.


Помимо своей мечты о камерном театре, Риса была также прекрасным рассказчиком. Насколько мое представление о Деревне основано на рассказах Ризы. Она приехала в Виллидж где-то в сороковых годах. (Ее отец жил в Бруклине — насколько я помню, они с ним не слишком ладили.) Но у нее были бесконечные и замечательные истории о кафетерии "Уолдорф", на юго—восточном углу Шестой авеню и Восьмой улицы, с его растениями в горшках, выложенными плиткой полами, скатертями на столах и корзинками с булочками, уставленными солонками и перечницами (автоматы "Хорн энд Хардарт" — сами по себе такой же символ Нью-Йорка, как Эмпайр Стейт Билдинг, но теперь практически исчезнувшие из города, - были вульгаризацией этих старых заведений в стиле деко), и рассказы об Э. Э. Каммингсе, брате Теодор и Дилан Томас.


Давайте вернемся к репетициям нашего первого вечера поэзии маори.


Я упоминал Питера. Для западных фильмов Голливуду всегда нравились высокие актеры: Питер запросто мог бы быть угрюмым, слегка симпатичным-в-своем-роде, четвертым в очереди членом Банды. Ему было около двадцати пяти, у него были огромные руки, которые, хотя ногти были обычной длины, все еще практически гипнотизировали меня. Он хотел быть актером. Но он говорил с придыханием, почти шепотом. Я вспоминаю, как по крайней мере однажды Риса сказала ему: “Я уверена, что твоя интерпретация этих строк поистине изумительна — полна чувства, глубоко искренна и богата проницательностью. Но ты сидишь на диване. Я сижу вот здесь, на подушке. Комната не такая уж большая. И я не слышу ни слова из того, что ты говоришь!”


В тот год, когда я впервые экспериментировал с сексом, информация, на которой я основывал эти эксперименты, была не очень сложной. Откуда-то я узнал, что актеры-мужчины должны были быть геями. Но я не была уверена насчет Питера.


Когда наша вторая или третья репетиция сорвалась (я не думаю, что Мэрилин устроила эту репетицию, но, возможно, она это сделала), когда мы уходили, я просто пошла с Питером по улице. Через несколько кварталов он предложил нам вместе выпить горячего шоколада. Мы зашли в магазин, вероятно, где-то на Седьмой авеню. Как только мы сели, он начал изливать все свои сомнения по поводу Ризы и проекта Камерного театра — это казалось ему глупым, бессмысленным, невозможным. Я сказал, что он, вероятно, прав, но если вам нечем заняться, это, конечно, не повредит. (Для двадцатипятилетнего парня, живущего самостоятельно в Нью-Йорке и пытающегося стать актером, это, должно быть, звучало совсем иначе, чем для девятнадцатилетнего парня, живущего дома со своей матерью и ищущего, чем бы заняться долгим скучным летом. Несколько раз Питер упоминал, какой умной я кажусь для своего возраста. Люди часто так делали, так что я отчасти самодовольно привыкла к этому.) Когда мы закончили, я заплатила за свою шоколадку, несмотря на его протесты, и — без приглашения — продолжила идти вместе с ним.


Вскоре мы подошли к маленькому дворику, похожему на те, что выходят фасадами на многие особняки, и Питер сказал: “Ну, вот здесь я и живу”.


На самом деле я сказал: “Могу я зайти ненадолго?”


Питер выглядел удивленным, затем сказал: “Ну, да. Конечно”.


Мы вошли.


Что-то в его крошечной двухкомнатной квартире на первом этаже было неработоспособным. Газ? Электричество? Я не помню. На полу у серой стены лежало несколько книг. Пружинный блок на полу с брошенным на него рисунком был его кроватью. Мы сели на него, потому что там не было стульев, и начали разговаривать.


Я действительно хотела лечь с ним в постель. После Лоренцо мой опыт увеличился с пяти или шести до тридцати или сорока, но это были формальные ситуации “круиза” в кинотеатрах на Сорок второй улице или по Центральному парку. У меня не было ни малейшего представления о том, как превратить социальную ситуацию в сексуальную, и ситуация с Лоренцо, безусловно, не давала большого представления о модели.


Я сказал, что мы разговаривали.


За окном серый полдень потемнел и окрасился в темно-синий цвет. Помню, я был удивлен, узнав, как он был расстроен критикой Ризы в адрес его мягкости — хотя это, безусловно, показалось мне разумным доводом. Логика его жалобы, однако, звучала примерно так. Если Риса была права, и он не мог проецировать или быть услышанным, это было равносильно тому, чтобы сказать ему, что он не может быть актером. И кто она такая, чтобы говорить ему это? Все это было глупо. И читать вечерние песнопения маори в кафе в любом случае не было его представлением об актерской игре.


Я была полна решимости оставаться там, пока он не попросит меня уйти. Но он, казалось, был достаточно счастлив, что я у него есть. Я знал, что лучший способ поддержать чей-то интерес - это заставить его рассказать о себе, и поэтому потратил много времени, чтобы вывести его на чистую воду. Должно быть, он рассказал мне большую часть истории своей жизни — и я ничего из этого не помню, даже о городе на среднем западе, откуда он родом.


Мы больше не выходили из дома. Если мы и ели, то это было что-то вроде сэндвичей с хлебом и маслом. В десять или в половине одиннадцатого той ночью он сказал что-то об усталости и что собирается пойти спать. Я сказала, что тоже устала; он не возражал бы, если бы я растянулась рядом с ним? Нет, конечно, продолжайте. Лежа на низкой кровати рядом с ним, мы оба в нижнем белье, я погрузилась в сон. Примерно через час я проснулась. Через пять минут в неподвижной темноте кто—то из нас перевернулся - и внезапно мы обнялись, целуясь. Совершенно без слов, в течение следующих сорока минут мы прошли практически через все, на что способны двое мужчин в сексе вместе.


Мы оба, сначала я и три минуты спустя Питер, кончили.


Я снова заснула. Примерно через час я снова проснулась и, сосчитав до десяти (шесть или семь раз), потянулась, чтобы дотронуться до него. Он был твердым. Но теперь он убрал мою руку, прошептав: “Нет, не сейчас. ...” Разочарованная так, как может быть только возбужденный подросток, я — с беспокойством — вернулась ко сну.


Утром мы встали. В то утро мы говорили обо всем остальном. Но все упоминания о сексе, который произошел — произошел неистово, страстно, ненасытно — были полностью за пределами нашего разговора. По взаимному согласию? Не совсем. Я полагала, что Питер был взрослым. Это был его дом. Я была гостьей. Я пыталась взять пример с него.


Но я также все еще пыталась выяснить — молча, яростно — в течение всего дня, как я могла бы заставить его снова заняться сексом. Преодолев барьер номер один с этим тихим гигантом, номер два казался гораздо более трудным. Опять же, он не подал никакого знака, что хочет, чтобы я ушла. Действительно, казалось, ему нравилось, что я там. Он ни разу не спросил меня, ждут ли меня родители или соседи по комнате. Не было ни одного из тех раздраженных и надуманных сигналов, которые дают вам понять, что вы нежеланны. Нет, в тот день ему было нечего делать. Конечно, было бы прекрасно, если бы я захотела поболтаться. Теперь мы вместе вышли выпить чашечку кофе; теперь мы вернулись в его квартиру, чтобы почитать наши отдельные книги, растянувшись на кровати вместе; теперь мы легко разговаривали о том о сем, совершенно так же комфортно, как если бы я провела день с любым из моих двоюродных братьев. (Интересно, было ли это просто отчаянием влюбленных, которые не могли придумать ничего другого, чем заняться?) В какой-то момент после полудня я решила, что единственный способ снова заняться с ним сексом - это подождать, пока мы ляжем спать, а затем сделать в точности то, что мы делали раньше. И вот, набравшись терпения, я решил сделать это.


Медленно, очень медленно день завершился сам собой.


Тем не менее, он не подал никакого знака, который я могла прочитать, что он хочет, чтобы я ушла. У него в квартире были свечи на вечер, но я не помню, были ли они для атмосферы или для отсутствия тока. В конце концов он растянулся на кровати и сказал, что собирается спать. Я лег рядом с ним. Он выдул два коротких и один высокий восковых посоха. После того, что показалось мне подходящим моментом, я потянулась к нему. На этот раз он немедленно взял мою руку и убрал ее. “Нет. Нам лучше не делать этого. ...” Итак, я перевернулся на другой бок и, думая, что во всем этом есть что-то очень глупое, неправильное и несчастное, отправился спать.


На следующее утро, очень рано — в половине пятого или в пять — я встала с постели, сказала ему, что ухожу. (Очевидно, проснувшись, он посмотрел на меня и сказал: “Все в порядке”.) Выйдя на улицу, я поднялась по ступенькам на уровень улицы и пошла вниз по кварталу, в глаза мне бил солнечный свет с востока, пробивающийся из-под деревьев, окаймляющих узкую деревенскую улицу. Моей главной мыслью было: какой невероятной тратой времени это было!


Конечно, официальные места для прогулок были предпочтительнее этой тихой и невозможной бессмыслицы. Они определенно были быстрее.


Размышляя об этом четыре года спустя, одна в больнице, мне пришло в голову, что мне не исполнился и двадцати одного года : это могло бы обеспокоить Питера. Кроме того, одному небу известно, какой болезни, преступлению или греху он научился дома, в каком бы маленьком городке ни были подобные действия; или какую клятву он дал никогда не совершать их снова. Возможно, своим отказом он просто думал, что делает лучшее для нас обоих. Но если это так, я была абсолютно возмущена тем, сколько времени это стоило.


Более того, однако, в те годы среди среднего класса нашей страны был распространен глубокий страх и недоверие к сексу — боязнь говорить о сексе (поскольку существовал целый словарь слов, которые в те дни нельзя было напечатать даже в самой серьезной художественной литературе, нельзя было услышать на сцене или экране даже в самой зрелой пьесе или фильме; существовала целая галерея текстов, которые нельзя было напечатать, продать или прочитать в этой стране). И черный Лоренцо и белый Питер представили поведенческие полюса, между которыми проявлялся этот страх — поведение, которое варьировалось от (почти) изнасилования до (почти) неприятие — поведение, имеющее легкие аналоги среди гетеросексуалов для любого, кто захочет их найти, поведение, разделяемое белыми и черными, поведение, против которого подростки шестидесятых вскоре объявили бунт, часто не подозревая, что причиной этих бунтов был набор институтов — гомосексуальных, гетеросексуальных, — которые одинаково недовольные мужчины и женщины в пятидесятые, сороковые и ранее установили (пусть молчаливо, пусть эксплуататорски) с аналогичными целями.


Все, что мы привнесли в это, был язык.


Которая создает очень мало.


Но это стабилизируется.


Я больше никогда не видела Питера.


Он не пришел ни на следующую репетицию поэзии маори, ни на представление в кафе в следующую среду. (Каким-то образом тем летом состоялось только одно представление.) Но Риса избавила меня от чувства вины, которое я испытывала, сказав: “Нет, я не думала, что он появится. Он никогда не производил на меня впечатления человека камерного театра”.


Камерный театр, вполне возможно, вдохновил нас неделю или около того спустя на повторную постановку "Персея" Мэрилин на Десятой улице для Coffee Gallery, позже в том же месяце.


43.7. Еще раз, я просто не знаю, когда произошел этот следующий инцидент. Я начал путешествовать. Но я еще не был женат. Было холодно. Но это с такой же легкостью могло произойти в начале марта, как и в начале ноября. Возможности для этого лежат где угодно в более холодные месяцы между зимой моего восемнадцатого года и весной моего девятнадцатого. …


Я пошел прогуляться по Западному Центральному парку. Но холод держал большинство людей дома, и либо я не был удовлетворен теми немногими людьми, которых я видел, либо они были недовольны мной. Около полуночи я закончил тем, что сел на скамейку рядом с парком, где-то недалеко от Семьдесят восьмой улицы. На мне были моя армейская куртка, джинсы и, вероятно, пара сильно поношенных теннисных кроссовок. Пока я сидел там, я увидел оборванного, но симпатичного чернокожего парня ростом около шести футов трех дюймов, может быть, двадцати семи или двадцати восьми лет, идущего через улицу с юга. Он увидел меня и направился прямо ко мне с широкой дружелюбной улыбкой. “Привет, ” сказал он, останавливаясь прямо передо мной. “Что ты ищешь сегодня вечером?”


Каким бы ни был мой опыт, он все еще не подготовил меня ко многому, кроме игры в кошки-мышки, когда я оглядываюсь назад, прогуливаюсь назад, проезжаю мимо и возвращаюсь три или четыре раза, прежде чем меня действительно заберут — довольно стандартная плата за круиз в пятидесятые, даже в таком печально известном месте, как это.


“Я не знаю!” Выпалила я. “Что у тебя ... есть?” Вероятно, это была скорее оговорка, чем что-либо еще.


Но мужчина поднес руку к промежности своих поношенных и грязных черных брюк и прищурился. “О ... примерно одиннадцать дюймов”.


Я не был бы так напуган, если бы внезапно понял, что шагнул со скалы. В голове стучало. Сердце глухо стучало.


“Ты этого хочешь?” - спросил он. “Это твое”. Затем он сел рядом со мной и положил руку мне на плечо. “Тебе есть куда пойти?”


“Нет ...” Мне удалось вырваться.


“Ты живешь со своей семьей, да?” - сказал он, давая мне понять, даже несмотря на мой страх, что эта волшебная формула, которую уже говорили мне по меньшей мере три раза другие и которую я столько же раз повторял сам, действительно была социально принятым кодом для “ты не можешь пойти со мной домой”. Он продолжил: “Значит, ты хочешь пойти со мной?”


“Я ... не знаю”, - повторил я. А потом: “Хорошо”.


“У меня есть комната в Эндикотте. Ты знаешь, где это?”


Я этого не делал.


“Да, ты это делаешь”, - сказал он категорично. “Это тот большой старый отель. Ты просто приезжай”.


Мы дошли до Коламбус-авеню и Восемьдесят первой улицы. "Эндикотт", в то время дешевый отель-гигант, видавший куда лучшие дни, занимал целый квартал. Но я не думаю, что я когда-либо проходил мимо этого раньше. Выйдя из обветшалого, институционально-зеленого вестибюля, в котором я могла видеть двойные двери лифта, автомат с кока-колой и древнюю стойку регистрации, он сказал мне, что поднимется наверх — я должна подождать пять минут, затем просто зайти внутрь, к лифту сзади — “Не тому, что там ...!” — и подняться в четвертый номер -о-чем-то вроде этого.


Затем он взбежал по ступенькам, влетел в дверь вестибюля отеля (широко распахнутую осенью) и исчез. Я знала, что он хотел выиграть время, чтобы, если кто-нибудь из служащих отеля увидит, как я вхожу, я никоим образом не была связана с ним. Но это также означало, что он никоим образом не мог быть связан со мной. Я подождал положенные пять минут, затем вошел внутрь. Портье даже не поднял глаз от своего детективного журнала.


Когда я стояла у заднего лифта, ожидая, когда откроется дверь, глядя на облупившиеся синие обои и неработающий индикатор уровня пола, думала ли я: “Возможно, этот человек сумасшедший убийца-психопат, который хочет пытать меня, разрезать мое тело на мелкие кусочки, а затем развезти их в маленьких бумажных пакетах по всему городу?” Еще бы! У меня вспотела поясница, затряслись мышцы бедер, а в горле словно наждачная бумага? Да, они это сделали. Понимала ли я, что не знаю его имени и что он не знает моего, так что, если между нами произойдет что-нибудь ужасное, не будет способа приписать ужасам, которые он может причинить, какой-либо другой мотив, кроме безумной сексуальности? Верно.


Когда я входил в лифт самообслуживания с исцарапанными голубыми стенами, я думал вот о чем: в этом вопросе я должен быть мужчиной. Храбрость важна в более широком плане вещей. У меня пятьдесят на пятьдесят шансов выйти оттуда живым, может быть, даже семьдесят пять на двадцать пять. Кроме того, я мог бы повеселиться.


Я нашла комнату номер четыре-о-чем-то, постучала. Он открыл с улыбкой над дверной цепочкой, затем снял цепочку; и я вошла. Он сразу же начал раздеваться. “Знаешь, ” сказал он, сидя на краю кровати в этой крошечной комнате за восемнадцать долларов в неделю, “ когда я поднимался на лифте, рядом со мной ждала эта сучка. Она давно хотела, чтобы я трахнул ее сейчас, каждый раз, когда она видит меня; но она не скажет этого вслух, понимаешь? Итак, она спросила меня сегодня вечером, - и тут он перешел на неуместный фальцет, - "Ты не хочешь подняться и провести со мной немного времени этим вечером, милая?’ Поэтому я просто сказал ей: ‘Конечно. Я собираюсь отвести тебя в твою комнату, и ’я собираюсь вылизать твою киску, затем я собираюсь засунуть свой черный член тебе в лицо и трахать, пока не выплесну свой заряд на все твои миндалины ’, и знаешь что?”


Я пожал плечами, снимая куртку и расстегивая рубашку.


Он сказал: “Она так испугалась, что чуть не обделалась! Она издала этот короткий крик, ” и он имитировал женский вскрик, “ и убежала по коридору. Я знал, что она тоже так сделает”. Он рассмеялся своим собственным голосом. “Но мне было все равно; я полагал, что ты придешь, так что, если бы она сказала "да", я бы пошел с ней; но если бы она этого не сделала, я бы взял тебя ”. (Снимая штаны, я задавался вопросом, в чьих интересах эта история.) “Держу пари, я скоро ее заполучу”. Сняв всю одежду, он сел в изголовье кровати и вытянул ноги поверх одеяла, рассеянно натягивая на себя и твердея. Хотя одиннадцать дюймов были преувеличением, у него было девять плюс, может быть, десять, и этого, я думаю, достаточно, чтобы похвастаться. Я легла на кровать между его колен и начала сосать его.


Он вообще не двигался.


Примерно через три минуты он кончил и сразу же наклонился, даже не крякнув, поднял газету с пола рядом с кроватью и начал читать. Я перебралась через его ногу, чтобы лечь рядом с ним и ждать. Он читал около двадцати минут, затем взглянул на меня и сказал: “Хочешь еще раз?”


Поэтому я вернулся к нему между ног и отсосал еще раз. И снова он остался неподвижен.


На этот раз он кончил примерно через шесть минут. Он снова взял газету, но на этот раз, перелистывая страницы, он сказал: “Это было мило”.


К этому времени я поняла, что не была ни с каким психопатом-убийцей. “Хорошо”, - сказала я. “Я рада”.


Он перевернул страницу. “Видишь ли, поскольку на улице было довольно холодно, я просто подумала, что пойду в парк и найду себе одного из этих мальчиков-девочек, ну, ты знаешь, и приведу его сюда, и мы немного повеселимся”.


“О”, - сказал я. Я никогда раньше не думал о себе как о “мальчике-девочке”, и мне не очень нравилась эта идея. Но весь ужас исчез. Теперь мне было просто любопытно, к чему все это должно было привести. Он читал газету еще двадцать минут. Я лежала рядом с ним, ожидая. Наконец он отложил газету и положил руку на одну из моих ягодиц. “Хочешь, я трахну тебя в задницу, прямо сейчас?”


“Э ...” Я сказал: “Я так не думаю. Мне это не очень нравится”. Я уже понял, что мне не особенно нравится, когда меня насилуют. Тем не менее, от тех, кто писал, я знаю, что получил несколько комплиментов по поводу моего собственного умения трахаться. Также я заметил, что часто трахаться больше всего нравилось наиболее традиционно мужественным мужчинам. “Если хочешь, - сказал я ему, - я тебя трахну ...?”


Он отложил газету и посмотрел на меня. “Ты трахаешь меня? Ты, должно быть, сумасшедший, Джим ”. (Это был первый - и последний — раз, когда я когда-либо сталкивался с термином “мальчик-девочка”, кроме как в печати. Также тогда я впервые услышал термин “Джим” — что—то вроде черного “Макинтоша”, - которому суждено было стать обычным средством коммуникации в шестидесятых.) “Ты, должно быть, сумасшедшая”, - повторил он. У меня на мгновение возник намек на убийственную ярость, но секунду спустя я поняла, что он даже не разозлился. Просто удивился. Он спустил голые ноги с кровати и подобрал штаны. “Я думаю, тебе все равно пора уходить, Джим”.


Я встал и быстро начал одеваться. “Прости”, - сказал я. “Я не пытался тебя оскорбить. Я просто хотел знать, хочешь ли ты этого. Вот и все ”.


“Да”, - сказал он. “О, да. Конечно. Я думаю, нет никакого способа узнать, если ты не спрашиваешь. Это, конечно, достаточно верно ”. Он надел рубашку.


Я надел носки и ботинки, влез в армейскую куртку, взял свой блокнот. Он открыл мне дверь и улыбнулся, хотя это была улыбка того, кого вы пригласили войти, кто поставил свои грязные ботинки на кофейный столик красного дерева и пролил кетчуп на персидский ковер.


“Пока”, - сказал я у двери.


“Пока”. Он закрыл за мной дверь.


Нет, это было не так уж весело. Идя по коридору, я мог вспомнить многие из них. (Двадцатитрехлетний белый почтовый служащий, который отвез меня в свою квартиру в подвале в Бруклине ... двадцативосьмилетний фармацевт-латиноамериканец, который отвез меня к себе на Восемьдесят четвертую улицу и после самого дружеского секса познакомил меня с полудюжиной других персонажей, которые жили в его доме ...) Но это было банально и подстроено — и, безусловно, самое ужасающее. И поскольку это наводило ужас, это было самое познавательное: потому что это показало мне, в чем заключался ужас — не в чернокожих мужчинах ростом шесть с лишним футов, которые могли бы проломить мне голову одним ударом, заманив меня в грязные гостиничные номера, - а во мне самой. Спускаясь на лифте в вестибюль, я поймал себя на мысли: во всех моих встречах я встречал горстку неприятных людей, и многих из них я мог бы назвать невротиками или всевозможными “сумасшедшими”; но до сих пор среди них не было ни одного опасного психотика.


Означало ли это, что не было никаких психотических маньяков, скрывающихся, чтобы подвергать пыткам и убивать в сексуальных ситуациях? Вовсе нет. Это наводило на мысль об этом не больше, чем жизнь, проведенная в перелетах из одного конца страны в другой, означает, что не бывает ужасающих авиакатастроф, в которых за считанные мгновения погибает более ста человек. Это означало, что точно так же, как авиакатастроф было недостаточно, чтобы остановить институт авиаперелетов или даже статистически подвергнуть опасности среднего летчика, не было вокруг бегает достаточно маньяков-психопатов, чтобы оправдать полное избегание сексуальных контактов с незнакомцами или, по статистике, подвергнуть опасности среднестатистического мужчину или женщину, ищущих сексуального удовлетворения, в любой сексуальной сфере, от натуралки до заядлого садо-мазо, любого толка.


43.8. Чернокожий мужчина.


Мужчина-гей.


Писатель.


В больнице я также много думал о рассвете на скамейке в Центральном парке после ночи с Мэрилин, когда я сидел, размышляя о романтических двусмысленностях, сопутствующих этим аспектам, поскольку они, казалось, были применимы ко мне. Но теперь я начал понимать, что то, что я принимал за игру в свободу и мистические возможности, на самом деле означало нечто совершенно иное.


... ты ни черный, ни белый.


Ты ни мужчина, ни женщина.


И вы самый неоднозначный из граждан, писатель …


Несмотря на мою усталость, то, что я испытывал, было утешением — на эти несколько мгновений — отмахнуться от социального давления, которое я испытывал из-за того, что был черным, из-за того, что был геем, действительно, из-за того, что был гражданином, который создавал искусство. (Прежде всего, возможно, из-за того, что я мужчина.) Но в то время слов “черный” и “гей” — для начала — не существовало в их нынешнем значении, употреблении, истории. 1961 год все еще был, по сути, частью пятидесятых. Политическое сознание, которое должно было сформироваться к концу шестидесятых, не было частью моего мира. Там были только негры и гомосексуалисты, оба из которых — наряду с художниками — были чрезвычайно обесценены в социальной иерархии. Об этом мире даже трудно говорить. Но, оглядываясь назад на то утро и мистические двусмысленности, которые казались такими важными для него, я видел, что такие моменты сами по себе были в значительной степени социальными и психологическими иллюзиями — если только вы не понимали, что они означали, что действуют силы, как социальные, так и психологические, чтобы подтолкнуть вас к самой консервативной позиции, которую вы могли занимать, как бы плохо вы для этого ни подходили.


Мистический опыт был психологическим признаком того, что вы зашли в тупик, где было слишком утомительно отделять личное от социального на самом консервативном уровне. Это был призыв к бдительности в отношении этого мутного явления, для которого, как я подозреваю, несколько лет спустя был сформулирован радикальный лозунг “Личное есть политическое”.


44


44. Моя терапевтическая группа состояла примерно из чернокожих, латиноамериканцев и белых в равном количестве. На моем индивидуальном часе среди первых вопросов, которые я затронул у доктора Джи, была моя гомосексуальность. В конце концов, гомосексуальность была “психической проблемой”, если не “психическим заболеванием” — по крайней мере, в 1964 году. Но на групповом занятии я об этом не упоминал. Не говорить о чем-то подобном на сеансе терапии казалось мне тогда противоречием в терминах. Я обсуждал это с доктором Дж., который сказал, благослови его господь, что если разговор с группой о моей гомосексуальности доставлял мне дискомфорт, то он не чувствовал, что в этом была какая-то острая необходимость. Но мне это казалось неправильным. Лоренцо и Питер определенно не были характерны для моего гомосексуального опыта. Большинство из этих переживаний были гораздо более оптимистичными. Но в той степени, в какой Лоренцо и Питер представляли место, где эти переживания выходили за рамки данных гомосексуальных заведений — баров, бань, грузовиков или кинотеатров cruisy — и вторгались в диапазон более стандартных социальных ситуаций, они, безусловно, были очагом напряжения, где такие переживания становились проблематичными и разочаровывающими, несмотря на тот урок, который я мог бы извлечь из Эндикотта. Я все равно решил поднять эту тему.


Было ли мне страшно? Да!


Но я также боялась не делать этого. Меня напугал мой срыв. В двадцать два года я понятия не имела, поможет ли групповая терапия в ситуации психиатрической больницы. Но поскольку я был там, мне казалось идиотским тратить впустую терапию, если она была доступна. Терапия для меня означала разговор именно о таких вещах.


Поэтому я решил, что лучше всего поговорить.


Большая часть группы не угрожала мне. Одна испаноязычная женщина была там, потому что она убила своего ребенка и оказалась в больнице, а не в тюрьме. Один бедный белый мужчина грушевидной формы из рабочего класса был одержим своим животом — должен ли он ходить с выпяченным животом (богатые и успешные мужчины, казалось, всегда так делают, объяснял он нам, очень скромно, но так долго, как мы могли терпеть), или ему следует сдерживать его (потому что иногда так поступали и некоторые другие красивые и сильные мужчины)? Пока он был там, он так и не понял, в чем его проблема была его проблемой, а не его неспособностью решить ее. По его словам, его самым ранним воспоминанием было то, как его отец ударом кулака разбил матери нос в кровь, в то время как она держала его, как младенца, на руках, и кровь лилась на него. ... Жила-была приятная, похожая на птичку одинокая женщина по имени Сесиль, которая, когда в шестьдесят семь лет была вынуждена уйти на пенсию с секретарской работы, которую занимала с тридцати лет, осознав, что ее возможности и денежные средства внезапно и серьезно ограничились, испугалась и впала в депрессию, несколько недель отказывалась выходить из своей квартиры и ушла в в процессе чуть не уморила себя голодом. “Теперь я понимаю, что в этом есть что-то очень неправильное — хотя, видит бог, я не смогла бы сказать вам, что это было, когда я этим занималась”. Была пожилая еврейка, которая, по-видимому, сошла с ума, когда ее восьмидесятишестилетняя и неизлечимо больная мать покончила с собой в квартире на Парк-авеню этажом ниже от своей. Муж поместил ее в больницу, чтобы “вылечиться” к тому времени, когда у него закончатся зимние каникулы. И, да, в тот день, когда начался его отпуск, он без промедления забрал ее из больницы, несмотря на протесты врачей. Она ушла от нас, держась за руку со своим мужем, шепча о том, что, конечно, ей лучше, она должна быть лучше, пришло время ехать в отпуск, и, да, сейчас ей действительно намного лучше, она чувствует себя прекрасно, о, она была бы просто замечательной, как только они отправятся в путешествие в Колорадо, они чудесно проведут время, он увидит, насколько ей лучше. Затем она грызла кружевной платочек, повязанный на указательном пальце, скрипя зубами достаточно громко, чтобы мы слышали через вестибюль, в то время как ее седовласый муж в тонкую полоску тащил ее, спотыкающуюся, к стеклянным дверям и машине, ожидающей снаружи. Также в группе был пожилой седовласый мужчина по имени Джо, который, судя по его поведению, маникюру и свитерам, я просто предположил, что он гей, хотя он упоминал об этом на групповом занятии не чаще, чем я. Там также была чернокожая двадцатилетняя женщина по имени Беверли. Бесконечные споры и драки между ее матерью и чередой любовников ее матери в конце концов вынудили ее жить на крыше своего многоквартирного дома — именно там ее нашли до того, как ее привезли на гору Синай. Во всех нетерапевтических программах Беверли представляла себя напористой черной лесбиянкой. Но даже с идентичными людьми во время группового занятия она погрузилась в почти парализованное молчание, хотя утверждала, что у нее не было проблем с разговором с доктором Джи на ее еженедельном индивидуальном часе. Его присутствие, наряду с немного более формальной расстановкой мест, были единственными отличиями в собрании, с которым ей казалось так комфортно и общительно, за несколько минут до официального терапевтического часа или даже через несколько минут после него. Но каким—то образом расположение кресла власти — с кем-то сидящим в нем - оказало на Беверли почти такой же эффект (я не мог не думать), какой цитадель “босса” оказала на Сонни.


Рядом со всеми ними, я думаю, я чувствовал себя вполне нормальным.


Однако мой страх говорить о собственной гомосексуальности был сосредоточен на одном пациенте. Назовем его Хэнком.


Хэнк был белым, примерно моего возраста, и довольно агрессивным парнем. Однажды у молодой пациентки случилась истерика, потому что она не хотела принимать какие-то лекарства. Медсестры, санитары и ординатор физически удерживали ее, чтобы сделать укол, когда Хэнк подбежал на ее крики и начал бить, уложив очень удивленного ординатора психиатрической больницы на пол. Его собственная проблема была как-то связана с его ногами. Они постоянно болели, и ему часто было больно ходить. С ними не было обнаружено ничего физического. Его перевели в психиатрическое отделение для наблюдения на тот случай, если его заболевание было психосоматическим. За исключением редких моментов агрессивности, он был приветливым парнем. Он мне скорее нравился, и, я думаю, хотел, чтобы я ему понравилась. Но его приветливость также включала в себя странную шутку о “педиках”, которая заставила меня усомниться в том, что стоит говорить с ним о том, что он гей, даже в “группе”.


Тем не менее, я принял решение.


Итак, в понедельник утром, когда мы, восемнадцать человек, расселись вокруг на наших алюминиевых складных стульях, я начал: насколько я помню, это было самое унизительное признание. Я объяснил все это, пристально глядя на бело-черную виниловую плитку на полу. У меня была эта проблема — я был гомосексуалистом, но я действительно “работал над этим”. Я был уверен, что с помощью я мог бы “стать лучше”. Я продолжал и продолжал в том же духе около пяти минут, затем, наконец, взглянул на Хэнка, на которого я боялся смотреть с тех пор, как начал, и для которого, в некотором негативном смысле, было предназначено все представление.


И я кое-что увидел.


Сначала он не обращал особого внимания. Он ерзал на стуле. И вы могли сказать: у него сильно болели ноги.


Теперь я объяснил, что меня действительно больше всего беспокоила его реакция, которой, насколько я помню, он был отчасти удивлен. Он посмотрел на меня, немного озадаченный, и сказал, что гомосексуальность - это просто то, о чем, черт возьми, он не слишком много знает.


Джо, я помню, сделал взвешенный комментарий во время одной из пауз в последовавшей дискуссии:


“У меня раньше был сексуальный опыт с мужчинами”, - начал он. “Может быть, это просто то, через что ты проходишь, Чип. Я имею в виду, что вы женаты — сравнительно счастливо, как я понимаю, — и вы говорите, что у вас там нет никаких сексуальных проблем. Возможно, это просто то, что вы пробуете. Скоро это будет позади вас. И это больше не будет тебя беспокоить ”.


“Нет”, - сказал я. “Нет, я так не думаю. Во-первых, я проходил через это с тех пор, как был ребенком. И, во-вторых, я не хочу, чтобы это прекращалось. Мне это слишком нравится. Но ....”


Которая вернула нас к тому неопровержимому молчанию, которое, если уж на то пошло, все больше и больше походило на суть моей “терапевтической” исповеди.


Единственный реальный комментарий Хэнка прозвучал примерно час спустя, когда большинство из нас из группы были уже в другой комнате, изготавливая наши прихватки или рамки для фотографий. Хэнк внезапно повернулся к Джо (в его свитере из лавандовой ангоры) и прямо заявил: “Видишь, я думал, ты такой”, в то время как Джо поднял серебристую бровь в кавказской версии одного из грандиозных черных и нелепых протестов Германа в часовне.


Это было утеряно для Хэнка. “Но ты?” Он повернулся ко мне. “Вот это действительно удивляет меня. Я просто не подумал бы, что это для кого-то вроде тебя. Это действительно странно ”.


Не знаю, как Джо. Но именно тогда я начал задаваться вопросом, не была ли “терапевтическая” ценность моего признания в конце концов скорее социологической, чем психологической. Конечно, Хэнк не стал менее дружелюбным ко мне после этого, когда мы продолжили обед и различные профессиональные занятия до конца дня. Но он больше не рассказывал никаких “педерастических” шуток — по крайней мере, когда Джо или я были рядом.


Однако самая важная часть урока разрешилась для меня той ночью, когда я лежал в постели, обдумывая прошедший день:


Благодаря моему необоснованному страху перед гневом Хэнка (у парня, как и у большинства в мире, просто было слишком много собственных проблем), что мне удалось рассказать им о гомосексуализме, о моей гомосексуальности?


Там, в больнице, я не зацикливался на физическом удовольствии гомосексуализма, страхе и власти в начале политического осознания, или моментах общности с людьми из самых разных социальных слоев, или даже на разочаровании, которое наступало, когда страх или простое неравенство интересов делали встречи для того или иного из нас слишком короткими; то, на чем я зацикливался, было гораздо больше похоже на инциденты, которые я только что пересказал. гомосексуальность. (Но на моем сеансе терапии я ничего не рассказала им о своем разочаровании из-за отвергающего молчания Питера, о моей неприязни к безумному забвению Лоренцо или о моей скуке из-за абсолютной банальности обитателя Эндикотта; ни о том, что я узнала от каждого из них; ни о чем-либо из необычайного спектра альтернатив, которые, несмотря на угнетение, предлагали нам институты, выросшие вокруг нас. Откуда же тогда взялось все то, что я сказал тем утром?


В темноте моей собственной комнаты, лежа рядом с Мэрилин, время от времени их источники начали возвращаться. Они были взяты из книги печально известного доктора Эдмунда Берглера, которую я читал подростком, в которой объяснялось, что гомосексуалисты умственно отсталые и что все гомосексуалисты были алкоголиками, совершившими самоубийство. Они были взяты из раздела “Инверсия” Краффта-Эбинга в "Сексуальной психопатии", который я тоже читал — скандальные абзацы на латыни, переведенные тусклым карандашом по полям прилежным бывшим владельцем подержанного тома. Некоторые из них пришли из Гор Видал город и столп , и некоторые из Андре Телье Сумерки мужчин. Некоторые из них были заимствованы из пафоса научно-фантастического рассказа Теодора Стерджена “Потерянный мир” и его вестерна “Шрамы”. И некоторые из них были взяты из Белой книги Жана Кокто, а некоторые - из "Имморалиста" Андре Жида. И некоторые из них были взяты из Комнаты Джованни Джеймса Болдуина.


Когда вы впервые говорите о чем-то открыто — и это, безусловно, был первый раз, когда я говорил с публичной группой о том, что я гей, — хорошо это или плохо, вы используете общедоступный язык, который вам дали. Только позже, ночью, в одиночестве, возможно, если ты писатель, ты спрашиваешь себя, насколько точно этот язык отражает твой опыт. И той ночью я понял, что этот язык ничего не сделал, кроме как предал меня.


Несмотря на все их “педерастические” шутки, Хэнки этого мира просто не интересовались моим унижением и моими извинениями, так или иначе. Они были пустой тратой времени. Они только ранили мою душу — и дезинформировали любого, кто действительно потрудился слушать.


Я подумал о Германе — и о том, что он смог (и не смог) сказать.


Я вспомнил моего старого, милого, озабоченного гетеросексуального соседа по комнате Боба Ааренберга, когда мы жили вместе на 113-й улице, в нашей комнате, полной радиолюбительского оборудования. Во многих отношениях, прямо перед смертью моего отца, он был моим самым близким другом мужского пола. Но после того первого опыта с израильтянином, хотя я бесконечно говорила об этом Джуди, Гейл и Мэрилин, я инстинктивно знала, что не должна упоминать об этом при нем. Однако несколько месяцев спустя Джуди (они с Бобом встречались случайно) рассказала ему об этом. однажды вечером, когда я вошла, он оторвал взгляд от микрофона, выключил телевизор, и встал, чувствуя себя несколько неловко, с растрепанными светлыми волосами, босыми ногами на замусоренном ковре, в джинсах, с чересчур длинными ногтями и грязными пальцами, теребящими футболку. “Я должен сказать тебе кое-что очень важное, Чип”, - начал он. “Ты не обязан ничего говорить в ответ. Джуди рассказала мне, что ты ... сделала что-то еще. Внизу, на Сорок второй улице. Ты знаешь, о чем я говорю. Нам не обязательно говорить точно, что это было — нет, ничего не говори сейчас. Но я не хочу, чтобы ты когда-либо делал что-либо подобное снова! Это очень важно! Ты должен пообещать мне — нет, мы не собираемся говорить об этом. Но ты должен пообещать это — понимаешь? Я не хочу, чтобы ты пытался это объяснить. Я вообще не хочу, чтобы ты что—нибудь говорил об этом - за исключением того, что ты пообещаешь мне, что никогда больше этого не сделаешь. И теперь я принял твое обещание — ”Все, что я сделал, это слегка приподнял бровь — “и теперь все кончено. Мы больше никогда не будем упоминать об этом. Обо всем позаботились. Я не буду — я обещаю тебе. И ты не будешь. Потому что ты обещал мне. Вот и все, что в этом есть ”. Кивнув головой, он вернулся к своему радио.


И мне оставалось взять содовую из холодильника, посидеть немного и почитать, и, наконец, покинуть маленькую квартирку — пройти по коридору и заскочить к двадцатичетырехлетнему южанину, который снимал там комнату, и с которым, без ведома Боба, у меня был приятный и непринужденный роман более трех недель, и рассказать ему, каким превосходством я чувствовала себя по отношению к Бобу; и каким глупым и самодовольным был Боб - но нам лучше быть осторожными, эти двое из нас. И я ничего не говорил.


По крайней мере, для Боба.


Были ли молчания Боба, Питера и Лоренцо — и мое — наконец, на каком-то историческом уровне единым целым? Неужели я, даже испытывая дискомфорт из-за них, воспринял их и сделал своими?


В ту ночь, когда я вернулся домой из больницы, как я уже говорил, я думал о Болдуине, и Видале, и Жиде, и Кокто, и Телье. Они, по крайней мере, говорили об этом. Какими бы полными смерти и мрака ни были их рассказы, они, по крайней мере, проявили определенную личную честность. А суть честности в том, что все мы разные. В тот день в группе я поговорил. Но разговор был разговором гомосексуалиста, соответствующим столь благонамеренному и совершенно неуместному призыву Боба. Говорить на языке, которым я владел, который я теперь знал, было равносильно молчанию. Мне просто нужно было найти свой собственный голос. (Хотя это дано, а не найдено. И это связано с ....)


Редко нам выпадает шанс сделать вторую попытку так быстро, как я сделал той зимой.


На следующий день в больнице случилось так, что у меня взяли интервью несколько студентов-медиков и интернов, заинтересованных в занятиях психиатрией. Пока студенты в белых халатах слушали и делали заметки, главный психиатр, седовласый лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти, задавал мне вопросы.


И это была совсем не та встреча, которая была у меня в группе.


Я объяснил им, что я писатель. Я был чернокожим, я был гомосексуалистом, я был женат, мне было двадцать два, и я опубликовал — по состоянию на неделю назад — четыре романа в жанре НФ. Но какие бы проблемы у меня ни были, они, похоже, не лежали в области сексуального функционирования. Пока я говорил, я чувствовал себя довольно уверенным в себе и, вероятно, озвучивал это — помню, я смутно задавался вопросом, не заставило ли это меня показаться им еще более встревоженным, — но поскольку это была правда, это была их проблема, а не моя. И я, конечно, рассказал о том, что я почувствовал к тому времени, некоторые из актуальных проблем были: проблемы с переменами, проблемы со структурированными и неструктурированными ситуациями, проблемы установления однополых отношений и мой страх, что они поставят под угрозу мой брак, и проблемы из—за беспокойства о социальных обязанностях в ситуации, когда делать практически то, что я хотел — писать, — было тем, что на самом деле зарабатывало мне на жизнь; и проблемы интеграции этого в жизненную ситуацию с кем—то другим - Мэрилин, - которая хотела чего-то очень похожего, но также некоторые очень разные вещи.


У допрашивающего психиатра постоянно сорвался язык, так что он случайно назвал меня “доктор Делани ...” Студенты смеялись, и, смутившись, он исправлялся и некоторое время называл меня “Мистер” — пока у него снова не сорвалось с языка. И снова они смеялись.


Позже, в моей терапевтической группе, я даже объяснила, что, по моим ощущениям, произошло, своим “признанием”, где я напрасно и неточно представила себя жертвой, чтобы не обидеть их и успокоить их (то есть Хэнка) воображаемый гнев. (Я часто задавался вопросом, не является ли гетерофобия, по крайней мере, такой же проблемой геев, как гомофобия.) Честно говоря, Уайт Хэнк был заинтересован в этом не намного больше, чем в первоначальном признании!


Несколько дней спустя самоубийство другой пациентки (она не была в нашей группе; тем не менее, некоторые из нас знали ее: это была женщина, которую Хэнк пытался защитить от врачей, которые пытались навязать ей лекарства), переключило нас всех в другой режим. Дейдре было восемнадцать; она была беременна от другого пациента и страдала от изнурительных головных болей. Она не смогла уговорить врачей разрешить ей аборт по медицинским показаниям; они утверждали, что она была слишком неуравновешенна для такой психологически сложной операции, хотя отчаянно хотела аборта. В очередной раз получив отказ, она повесилась в ванной на третьем этаже, оторвав полотенце от шеста для занавески в душе.


Ее смерть разлучила многих людей в нашей группе, особенно Сесиль, Хэнка и Беверли.


45


45. “Что ж, ” сказал доктор Джи, “ вы здесь почти три недели. Мы решили отпустить вас домой через три дня, в пятницу”.


Я ухмыльнулся. “Спасибо”.


Я был взволнован. Это было не просто окончание пребывания в больнице. Ходили разговоры о моем возвращении в колледж. Это показалось хорошим знаком мне и всем остальным. Мэрилин уже это сделала, хотя однажды я забыл оплатить счет за электричество, так что за день до ее выпускного экзамена по химии в нашей квартире был выключен свет.


Она все еще получала пятерку, а шесть недель спустя в сером картонном цилиндре, доставленном почтальоном, - диплом.


За первые две недели на горе Синай мой непосредственный симптом — зацикленность на метро — исчез под воздействием лекарств и просто пребывания в другой, менее напряженной обстановке. Каждый день, когда я ехал на метро в больницу и обратно, теперь я ощущал это только как смутное и (все менее и менее) тревожное воспоминание.


Я оставил доктора Джи и постоял в фойе, слушая разговоры людей в терапевтическом кабинете, около двух или трех минут. …


Повинуясь импульсу, я вошла внутрь.


Там никого не было.


Я нахмурился. Я вышел. Я пошел и прошел кое-какую трудотерапию. Я поднялся в спортзал, зашел в туалет, зашел в кабинку, чтобы прочитать главу из книги, которую я захватил с собой, — и поднял глаза три минуты спустя; какой-то парень зашел в соседнюю кабинку с моей и, как я понял по доносящемуся через перегородку дыханию и прыганью его кроссовок по полу, которые я мог видеть внизу, мастурбировал. Когда шум и движение ног усилились, внезапно мне показалось, что это больше похоже на то, что он в конце концов не мастурбировал , а испытывал что-то вроде конвульсий! Я встал, встал на унитаз и огляделся. Это был пуэрториканский парень лет шестнадцати, которого я видел в одной из закрытых палат. Нет, он мастурбировал. Но когда он сжал свои гениталии в кулак, его тело дернулось. Теперь он был повернут кверху, с зажмуренными глазами, его лицо исказилось в отвратительном выражении. Его волосы взметнулись вперед, когда он со стоном опустил лицо вниз. Пока я смотрела, его коричневые голени порвали серую веревку, в которую превратились трусы вокруг его ног.


В банях, у грузовиков, я видел, как мужчины — и мальчики — мастурбировали, многие из них были очень возбуждены. Но даже в воображаемых эксцессах гей-порнографии я никогда не сталкивался с этим.


В его безумии не было ничего соблазнительного. Или порнографического. Не обращая внимания на то, что за ним наблюдают, он кряхтел, трясся, задыхался и дрожал — не так, как я представлял себе человека, ищущего сексуального удовлетворения, а скорее так, как кто-то мог бы совершить отчаянный ритуал, чтобы предотвратить иначе необратимую катастрофу.


Это было по-своему так же страшно, как исход из грузовиков или оргия в банях по всему общежитию. (Когда мы сталкиваемся с этим в месте, контексте или просто в неожиданном для нас ключе, сексуальное всегда пугает.) Я снова сел в кабинку и слушал, пока он не закончил. Да, я была сексуально возбуждена от этого. Но я была слишком напугана, чтобы поделиться своим возбуждением с ним.


Он закончил — и, со скрежетом держателя для туалетной бумаги, скрипом дверных петель кабинки, ушел, как будто опаздывал на другое занятие.


Я закрыл книгу, вышел из спортзала, пропустил волейбольный матч и спустился на лифте в Центр дневного и ночного отдыха.


В вестибюле я слышал, как Хэнк, Беверли и некоторые другие разговаривали в нашем терапевтическом кабинете, когда я проходил мимо. Я снова вошел, чтобы посмотреть, что они делают, и присоединиться к разговору.


И снова комната была пуста — за исключением Сесиль, которая стояла и смотрела в окно.


Она повернулась, улыбнулась и сказала: “О, привет, Чип”.


“Извините”, - сказал я. “Мне показалось, что я слышал здесь людей”. Затем я сказал: “Вы разговаривали не с самим собой, не так ли?”


Она засмеялась. “Нет. Во всяком случае, не сейчас”.


“Хорошо”. Я снова вышел.


На следующий день я рассказала доктору Джи о ребенке в сортире, моем страхе и голосах. И час спустя он позвонил мне, чтобы поговорить с ним. “Мы решили оставить вас здесь еще на две недели”.


“А?” Спросил я. “Почему?”


“Что ж, ” сказал он, “ если вы слышите голоса, возможно, это ваш способ сообщить нам, что вы не совсем готовы уйти. Это не обязательно должно означать именно это. Но это, конечно, не повредит ”.


Это стало неожиданностью. Но факт в том, что я почувствовал больше облегчения от этого решения, чем нет.


Два дня спустя я мог игнорировать голоса.


Три дня спустя они уехали.


Две недели спустя меня выписали.


45.1. Хотя писательское напряжение было лишь одной из причин проблемы, тем не менее, за три года я написал и продал пять романов в жанре НФ — не говоря уже о том, что выпустил большую часть из тысячи страниц Путешествия, Орест! Это давление, безусловно, было важным фактором.


Научная фантастика всегда была привлекательна для молодых писателей. Она дает возможность зарабатывать на жизнь писательством гораздо быстрее, чем некоторые другие виды писательства, литературные или паралитературные. Но в той степени, в какой молодые писатели серьезно относятся к своей работе, это открывает им путь к большой внутренней борьбе за очень скудное вознаграждение. И можно утверждать, что ситуация с нулевым вознаграждением, в которой находится большинство молодых писателей, наконец-то стала более здоровой, потому что она не поддерживает первоначальную иллюзию экономической стабильности, которая безнадежно портится от волнения при виде твоей работы в печати — в смущающе уродливых упаковках!


45.2. Сегодня три тома "Падения башен" кажутся мне очень обнаженными. Они показывают — и не обязательно в лучшем свете — все заботы, которых можно ожидать от молодого человека, чья семья два года назад заслужила статью в популярном научно-популярном бестселлере "Высшее общество в Соединенных Штатах“ (в главе "Высшее общество негров”), который затем переехал жить в многоквартирный дом в Нижнем Ист-Сайде, где крысы прыгали на раковину, когда вы утром шли чистить зубы, а стаи диких собак бегали по лестнице. Сказать, что убийства, самоубийства и сумасшедшие, которые доминируют в последнем томе, отражают давление, которое нарастало внутри меня, вероятно, слишком драматично. Тем не менее, они есть, чтобы их можно было прочитать, как бы это ни было возможно. Отношения между Джоном и его сестрой Клеа очень похожи на те, которые я хотел бы иметь со своей собственной сестрой Пегги — и которые я не начал развивать до тех пор, пока несколько лет спустя она не пришла мне на помощь во время приступа болезни, пока я томился в захудалом отеле residence. (Спастическая двенадцатиперстная кишка снова дала о себе знать. ...) Сближение между Джоном и его отцом (которое я хотел сделать эмоциональной кульминацией всех трех книг, но оно не в том месте ...) во многом похоже на то, чему помешала смерть моего собственного отца четыре года назад. Я плакала, когда писала эту сцену, осознавая, что, когда я плакала, слезы не были гарантией того, что это будет нечто большее, чем мелодрама.


46


46. Но теперь у меня появилась идея для нового романа в жанре НФ. Я не был уверен, как именно я это организую. Я читал различные книги семантика Марио Пея, которые, какими бы популярными они ни были, были полны захватывающих фактов о различных языках. Моя книга должна была быть о молодой женщине-поэтессе — тема, о которой, как мне казалось, я уже должна была что-то знать. Ее темой должен был стать язык.


46.1. Поздно ночью мне звонит Чак из Амхерста: “В твоей книге нет упоминания о черновике, Чип! Не знаю, как вы, но для большинства молодых людей тех лет это было невероятно важной частью нашего позднего подросткового возраста и начала двадцатых годов. Я просто думал о том, что прочитал, и внезапно понял, что этого там не было ”. Сам Чак провел более десяти лет в Военно-воздушных силах. ...


Когда моя семья впервые переехала в Морнингсайд-Гарденс, летом после моего первого года в науке, один мой знакомый парень, который тоже переехал к нам в новый кооператив, был парнем, который ездил со мной в Вудленд, Дэвидом Миллером. Круглолицый и очень умный, он жил в другом конце коридора четвертого этажа от нас со своей матерью, проницательной женщиной с мягким голосом, которая слегка прихрамывала. Примерно через полдюжины лет Дэвид одним из первых публично сжег свою призывную карточку, благодаря чему его фотография появлялась в газетах — сначала повсеместно, затем все реже — в течение десятилетия.


Мой собственный призыв поступил всего через несколько недель после того, как меня выписали с горы Синай. Доктор Джи, к которому я все еще обращался для последующей терапии, написал мне письмо, которое я отнес на медицинское обследование. Мероприятие проходило в сети институциональных зеленых офисов, с десятками других молодых людей — большинство, в том конкретном совете директоров, перед которым я отчитывался, чернокожие и испаноязычные. Я переходил от стола к экзаменационной комнате, затем снова к столу, в конце концов, чтобы меня отчислили на 4-F по совокупности психических расстройств и гомосексуальность.


“Ты знаешь, что не можешь изменить свое мнение об этом”, - сказал пожилой врач в очках и белом халате, наклоняясь ко мне через угол стола и хмурясь как можно более устрашающе.


Напуганный, я тихо сказал: “Да, я понимаю”.


Но когда я шел по Юнион-сквер, я был доволен: это означало, что я могу продолжать писать. Кроме того, с тех пор как я выписался из больницы, я начал подумывать о возвращении в школу — разумная идея, если бы мне не пришлось идти в армию. И каким бы шатким с этической точки зрения ни было это решение, война во Вьетнаме была той, в которой я просто не смог бы участвовать. Это был, по крайней мере, способ решения проблемы.


Двадцать пять лет спустя по телефону мы с Чаком обсуждали те дни обязательного призыва, работая вместе над созданием единой истории для наших очень разных юношей. “Ты, должно быть, помнишь все те истории, которые парни рассказывали друг другу о том, как выйти из игры — не ложиться спать три дня перед поступлением или выпить десять чашек крепкого кофе прямо перед экзаменом ...?” Я так и сделал.


“Если этого там нет, то на самом деле книга как будто о совершенно другом времени”. Только это сказал я, а не Чак. Он согласился. И все же этого там не было — до сих пор. Но именно напряженность между отсутствием повествования и увещеваниями Чака породила этот рассказ. Это напряжение было полем, в пределах которого наш, казалось бы, простой консенсус — “Я сделал”, “Он согласился” — обозначал, производил свои знаки выше, усложнял [в] сам текст, который он исправляет.


47


47. Где-то в декабре я провел утро в офисе регистрации городского колледжа. В просторной, шумной комнате (из-за строительства в другом месте они временно переехали в какое-то огромное помещение с белыми стенами) я показал лысеющему консультанту в очках свои печатные книги. Друг моей матери, который работал с ней в публичной библиотеке, посоветовал мне найти именно этого консультанта. Я позвонила ему. Он знал мое имя, сказал мне подниматься, был искренне впечатлен тем, что я написала, сочувствовал моему пребыванию на горе Синай и сказал, что поможет мне с повторной госпитализацией. Мы заполнили формы. Регистрационные материалы придут ко мне на Шестую улицу. Чувствуя, что я чего-то добился, я спустился с холма за парком Святого Николая и прошел мимо домов Генерала Гранта, зашел в Библиотеку Джорджа Брюса с ее желтыми стенами, деревянными панелями и новыми перилами с железными оковками — единственное предпроектное здание (три этажа), стоящее среди двадцатиодноэтажных розовых кирпичных плит снаружи — и поздоровался со своей матерью, которая работала за кассой. Она была очень довольна, когда я сказал ей, что начал процедуру регистрации. “Это не повредит твоему творчеству, не так ли?” - все равно спросила она меня.


С тех пор как я был опубликован — и, возможно, потому, что сбылось предсказание ее соседки Джесси снизу о том, что я попаду в печать до достижения избирательного возраста (тогда мне был еще двадцать один год, а восемнадцати еще не исполнилось), — она стала поддерживать мои работы настолько, насколько это было возможно ... хотя она все еще не читала их, я подозреваю, по тем же причинам, по которым Сью находила это таким трудным.


“Я так не думаю”, - сказал я.


Я поцеловал ее и ушел.


Я подумал, что, возможно, мог бы заскочить поздороваться к Берни, позвонил, чтобы узнать, не будет ли он возражать, и двадцать минут спустя вошел под длинный зеленый навес, который тянулся до бордюра Вест-Энд-авеню. Я поздоровался со швейцаром Вест-Индии, который улыбнулся, кивнул и провел меня в темный вестибюль, проигнорировав неизменно повторяющееся удивление при виде моего собственного отражения в зеркалах вдалеке. В лифте перед входом я поднялся на четвертый этаж.


Внутри замок издал знакомый щелчок. Берни потянул дверь назад. “Привет, там! Входите”.


“Привет”. Я прошла мимо большого флорентийского стола, заполнявшего фойе, на его черном дереве и инкрустации из слоновой кости стояли богато украшенные часы, которые сочетали позолоту и тик, но не работали, стол и часы вместе, предлагая не скопление несочетаемого антиквариата, а скорее непринужденное отношение ко времени и истории, которое за пять лет стало частью комфорта посещения этого места.


Я повесил свое зимнее пальто в передний шкаф.


Берни провел меня в гостиную.


Расслабленный молодой человек в джинсах, джинсовой куртке и очень потертых ковбойских сапогах поднялся со своего места на диване.


Берни представил нас. “Чип, это Бобби”.


“Боб”, - поправил молодой человек, когда мы пожали друг другу руки.


Я поздоровался.


Боб снова сел, наклонившись вперед на коричневых парчовых подушках, и спросил меня, как у меня дела с деревенским акцентом с самого глубокого юга. У него были серо-голубые глаза, темно-русые волосы и длинные, большие руки, которые явно занимались физическим трудом. В разговоре Берни объяснил, что Боб был его старым другом. Он знал его несколько лет назад — хотя Боб выглядел всего на год или около того старше меня. (Он был на год старше меня.) Боб приехал в Нью-Йорк на Рождество, объяснил Берни.


“Я приехал со своим шурином, - сказал Боб, - из Флориды. Я был здесь давным-давно. Именно тогда я встретил Берни. Приятно снова увидеть город”.


Боб и его шурин остановились в каком-то месте под названием "Дикси Отель", которое, как я знал, находилось в районе Сорок второй улицы. Он сидел, широко расставив колени и опершись на них локтями, в то время как Берни объяснял, что во время своего последнего пребывания в городе Боб работал рассыльным у его подруги, которая управляла дизайнерской и полиграфической компанией. “Сколько тебе было тогда — пятнадцать? Шестнадцать?”


“Мне было четырнадцать”. Боб ухмыльнулся. “По крайней мере, когда я начинал. Я просто никому не говорил”.


Берни, всегда любивший похвастаться своими друзьями друг перед другом, купил для Боба собственные экземпляры моих книг, и я сказал ему, что зарегистрировался в "Сити". Боб сказал: “Иду в школу. Это действительно здорово. Жаль, что я этого не сделал”.


Берни и Боб как раз заканчивали свой разговор. Ходили какие-то разговоры о человеке по имени “Арти”.


“Ну, если он все еще здесь, я думаю, я просто пойду к нему и спрошу, что происходит”.


“Если ты захочешь, ” сказал Берни, - я думаю, ты это сделаешь. Но будь осторожен”.


Хотя я никогда его не встречала, я несколько раз встречала имя Арти в своих приключениях по городу. Он управлял службой "Мальчик по вызову", которая снабжала пожилых мужчин молодыми.


Боб попрощался, встал и неторопливой походкой направился рядом с Берни к двери.


Когда Боб ушел, Берни вернулся и сел.


“Он кажется приятным парнем”, - сказала я.


“Боб всегда был очень обаятельным парнем. Как я понимаю, он только что сбежал от жены и стаи ребятишек где-то во Флориде, чтобы перебраться на север со своим шурин и какой-то девушкой”.


“Как ты с ним познакомилась?” Спросил я. Я представил себе какую-нибудь южную семью из рабочего класса, которая по какой-то причине провела некоторое время в городе, взяв с собой своего сына — Боба.


Но Берни объяснил, что, когда он консультировал молодежь в организации "Большой брат", Боба направили к нему. Боб сбежал из Флориды в тринадцать лет и добрался автостопом сюда, в город, чтобы жить здесь практически самостоятельно, пока ему не исполнилось пятнадцать. Затем он вернулся домой. С тех пор Берни его не видела.


“Чем он занимался все то время, пока не вернулся?” Спросил я. “Ну, - сказал Берни, - я знаю, что два из этих лет он провел в тюрьме”. Мы говорили о других вещах. Затем я ушел, чтобы вернуться в Нижний Ист-Сайд и рассказать Мэрилин, что консультант колледжа сказал о моем повторном приеме.


48


48. Фил теперь работал библиотекарем по картинкам в ежедневной газете. В том году для рождественских открыток он разослал глянцевые фотографии размером восемь на десять, сделанные недавно во Вьетнаме: трое солдат без рубашек, в шлемах и камуфляже, стояли на танке. Один курил сигару с ухмылкой фермерского парня со среднего Запада; второй показывал фотографу (и зрителю) палец. Отвернувшись от камеры, третий мочился сбоку. От резервуара до земли тянулись какие-то веревки, привязанные к ногам полудюжины трупов вьетнамцев, плечи и бедра были странно вывернуты. Некоторых конечностей не хватало. У одного азиатского лица глаза все еще были открыты … когда танк тащил тела за собой, возникло подозрение, что несколько человек, возможно, все еще были живы. Фотограф сделал снимок с очень низкой высоты, так что трупы на переднем плане, казалось, падали с нижней части снимка. Поверх этого, с помощью резинового штампа, Фил напечатал полосатым красным:


МИР НА ЗЕМЛЕ!


ДОБРАЯ ВОЛЯ МУЖЧИНАМ!


Это было то, что можно было достать из своего почтового ящика за день или два до Рождества. Позже Фил сказал мне, что он не только разослал их своим друзьям, но и воспользовался услугами массовой рассылки газеты, чтобы разослать экземпляры нескольким сотням правительственных чиновников.


48.1. Однажды, когда я зашел навестить Фила перед Рождеством и сказать ему, что получил фотографию, я, наконец, заставил его показать мне том его сексуального журнала, в котором была записана наша первая встреча. “Ну, ” сказал Фил на мою шутку по поводу ужасных вещей, которые он, должно быть, написал, - почему бы и нет?” Несколько минут спустя, сидя в коричневом кресле в гостиной, я просматривал машинописный текст, вложенный в переплет spring. (В спальне на довольно полной полке после него уже стояли еще два или три тома.) Наконец я добрался до записи в четыре строки, датированной где-то ноябрем позапрошлого года:


Прошлой ночью встретила в доках парня двадцати или двадцати одного года. Он отсосал мне. Я отсосала ему. Потом пошла выпить пива. Его звали Чип. Он негр — возможно, испанец. Обменялись номерами. Затем отправились домой.


Я просмотрел записи на трех и пяти страницах по обе стороны от нее. Что ж, многие записи были краткими. Но другие были выписаны в деталях, таких же богатых и полных, как все, что я пересказал здесь, с яркими воспоминаниями о запахе и свете, полными социологических спекуляций и психологического анализа, нюансами в прозе, одновременно четкой, скульптурной и заметно лучше моей. Я читаю снова: “... Он отсосал мне. Я отсосала ему. ...” Затем я просмотрела несколько страниц, надеясь найти отчет о нашем втором свидании, но Фил сказал, что никогда не писал о повторах или о людях, которых он действительно приводил домой. Это могло бы быть слишком пугающим, если бы его дневник попал не в те руки.


Я закрыл папку, отнес ее обратно в спальню и поставил на прежнее место на полке — Фил только что вышел на кухню выпить пива.


Анонимный секс может быть адом.


49


49. На второй день занятий сотрудники Promethean разыскали меня и попросили присоединиться. Я присоединился. И получила огромное удовольствие от работы.


Встречи для журнала были также своего рода семинаром, на котором критиковались рассказы и стихи местных школьных авторов. Чтобы решить, хочет ли она продолжать учебу в аспирантуре, Мэрилин записалась на этот семестр на выпускной курс лингвистики в Нью-Йоркском университете. Вечером, когда ее курс не собрался, в то время как свет за окнами за решетками из ромбовидной проволоки все еще был окрашен в серый цвет, Мэрилин пришла в кампус городского колледжа и присутствовала на семинаре. Ее критические замечания были резкими. Когда встреча закончилась два с половиной часа спустя, нынешний главный редактор - еще один бывший сайенсит — пригласил ее регулярно посещать собрания; окна теперь были черными.


В морозной январской темноте, закутанные в шарфы и зимние пальто, когда мы целой группой пересекали заснеженный кампус среди новых и традиционных зданий, все с желтыми огнями в окнах, чье—то портативное радио играло Supremes: “Baby Love” - и мы вышли из ворот, чтобы спуститься с холма к метро.


50


50. В первые дни февраля, вероятно, в четверг днем (ни у Мэрилин, ни у меня не было занятий в пятницу), я снова зашел поздороваться с Берни. “Боб — вы познакомились с ним здесь несколько недель назад — только что позвонил и сказал, что, возможно, тоже заглянет”, - сказал мне Берни, когда я вешала пальто.


Он только что вышел на кухню, чтобы приготовить чай, когда прозвенел звонок. “Ты не могла бы это сделать?” - позвал он.


Я подошел к двери и открыл ее. “Привет”.


Боб выглядел немного удивленным, но оправился с широкой улыбкой. “Ну, привет, незнакомец!” Он вошел. “Берни дома?”


“Конечно. Он на кухне”.


И изнутри, из-за стеклянных дверей в столовую, Берни крикнул: “Привет, Боб! Что ты добавляешь в чай, молоко или лимон?”


“Что угодно, - крикнул в ответ Боб, - лишь бы было жарко!”


В тот день на улице было холодно.


На Бобе была та же джинсовая куртка, что и раньше. Она была без подкладки. Когда он, длинноногий, вошел в гостиную, я решила, что его джинсы тоже с тех пор не стирали. Его волосы, которые стали на три четверти дюйма длиннее, свисали сзади на воротник так, как раньше не свисали. Его руки были серыми и грубыми. Ногти грязными.


“Как у тебя дела?” Спросила я, когда он сел на диван, подавшись вперед, как и раньше, положив локти на колени.


Я сел в одно из кресел в другом конце комнаты.


“У меня могло бы получиться лучше. Но могло бы получиться и хуже”.


“Ты все еще в "Дикси”?"


“Нет”.


“Где ты сейчас остановилась?”


“Ну— ” он ухмыльнулся“ — я провел прошлую ночь на скамейке на автобусной станции Портового управления”.


Берни принес чайный поднос. Боб положил в свой побольше сахара и, держа фарфоровую посуду в цветочек обеими руками у самого подбородка, делал маленькие глотки. Мы проговорили около часа — о моих занятиях, о разных людях, которых видел Боб. Больше не было разговоров о статусе брошенного Боба, но я узнал, что шурин вместе с машиной и девушкой уехали из города. В какой-то момент, из упоминания Бобом “какого-то парня, с которым она была той ночью”, в сочетании с тем, что я знал о the Dixie, не говоря уже об отношениях Боба с Арти, я понял, что шурин, если не Боб, занимался с ней проституцией и жил на доходы. Немного подумав, Берни сказал: “Хотел бы я пригласить вас, ребята, остаться на ужин. Но Айва скоро возвращается домой, и мы на самом деле не планировали этого — ”


Мы восприняли это как сигнал к отъезду. Я достал из шкафа свое пальто и последовал за Бобом, все еще в его джинсовой куртке, в холл. “Спасибо, что заглянул”, - сказал Берни. “Скоро увидимся”. Он закрыл дверь.


“У тебя есть какие-нибудь планы на этот вечер?” Я спросил Боба, пока мы ждали лифта.


“Нет”.


“Не хочешь приехать ко мне и поужинать со мной и моей женой?”


“Ты серьезно?”


“Конечно”.


Боб взглянул на меня. “Если ты хочешь, чтобы я опустился на землю и поцеловал твои ноги прямо сейчас, я это сделаю ...!”


“Я позвоню ей и скажу, что ты придешь”. Я рассмеялся. “Ты не обязан этого делать, но мы должны найти телефонную будку”.


Приехал лифт.


На углу была будка.


Пока я доставал десятицентовик для звонка, я сказал Бобу: “Может быть, ты мог бы переночевать на одеяле на полу — но я не могу этого обещать. Это зависит от Мэрилин. Некоторое время назад у нас была довольно продолжительная гостья. С тех пор она не слишком охотно принимает ночных посетителей. У нас не так много места. Но, по крайней мере, ты получишь что-нибудь поесть ”. Я хмуро посмотрела на Боба в его светлой джинсовой куртке. Февральский ветер коснулся лезвием ножа моей щеки рядом с капюшоном, который я натянула на голову, когда выходила от Берни, и порезал костяшки пальцев там, где я сняла перчатку, чтобы набрать номер. “Тебе не холодно в этом?” Я спросил.


Стоя, засунув руки в карманы брюк, Боб ждал, когда я сделаю свой звонок. “На самом деле, ” сказал он, “ я отмораживаю свои гребаные яйца — раз уж ты спросила”.


“Алло?” Сказала Мэрилин на другом конце провода.


“Привет. Я приведу кое-кого домой на ужин — парня, с которым познакомилась у Берни. Его зовут Боб. Это нормально?”


“Конечно”, - сказала она.


“Прекрасно. Если ты просто достанешь для меня еще пару свиных отбивных из морозилки, я приготовлю их вместе с теми, что оставила сегодня утром ”.


“Ты хочешь, чтобы я готовила?” Спросила Мэрилин.


“На дне холодильника есть салат, сельдерей и прочее”, - сказал я ей. “Приготовить салат?”


“Хорошо”.


Несколько минут спустя мы с Бобом плечом к плечу спешили к станции метро на 103-й улице в темнеющий февральский полдень. У него не было денег на проезд в метро.


“Как вы попали сюда из Управления порта?” Спросила я, покупая два жетона у исцарапанного окна за потускневшей латунной решеткой.


“Ходил пешком”.


“Иисус Христос, ” сказал я, “ в такую погоду ...?”


В метро мы поговорили о дюжине вещей. Какое-то время мы обменивались шутками. “Ты знаешь историю о хуесосе, который работает над парнем в кустах, и после того, как он закончил, парень смотрит на него сверху вниз и говорит: ‘Ладно, ты отсосал у меня, педик. Теперь я собираюсь выбить из тебя все дерьмо". И хуесос поднимает на него глаза и говорит: "Есть две вещи, которые мне всегда нравились. Первая - сосать член. А другой - хорошая, гребаная драка!” Боб усмехнулся, толкнул меня локтем; и я задался вопросом, что Берни рассказал ему обо мне. “Мне всегда это нравилось — или ты когда-нибудь что-нибудь делал для Арти?”


“Нет”, - сказала я. “Но я знаю, кто он”.


“О”, - сказал Боб. “Ну, я так и думал, что ты согласишься”.


Мы обменялись еще несколькими шутками. После паузы я сказал ему: “Берни сказал, что ты провел некоторое время в тюрьме”.


“Два года”.


“Когда это было?”


“От шестнадцати до восемнадцати”.


“Я удивлен, что они не отправили тебя в исправительную школу”.


Боб усмехнулся, когда поезд отъехал от Четырнадцатой улицы. “Я солгал о своем возрасте”.


В тот вечер Боб в тонкой летней рубашке с короткими рукавами, которую он носил под джинсовой тканью, сидел за круглым дубовым столом на нашей кухне и ел свиные отбивные, спагетти, чесночный хлеб и салат. Затем, прислонившись спиной к стене, в течение нескольких часов после этого он был таким же очаровательным и занимательным, каким мог бы быть двадцатитрехлетний парень из южной деревни. Вечер был полон анекдотов, то о рабочих креветочных лодках, то о его семье во Флориде, то о множестве полулегальных приключений - от продажи самогонного аппарата до кражи древесины. Он был прирожденным рассказчиком, и мы с Мэрилин оба были очарованы. Однажды он осторожно затронул тему своего пребывания в тюрьме — бросив взгляд на меня.


Но Мэрилин начала сомневаться. Вскоре он увлекся совершенно новой серией историй о том, как парни брали картошку, протыкали ее четырьмя или пятью бритвенными лезвиями и швыряли друг в друга. “Я никогда не бросал ни одного. Но меня ударили одним, и это больно!” Он показал нам сломанный зуб и сказал, что после того, как он подрался, его связали, отвели в другую комнату и привязали к кровати на пружинах без матраса. Когда пришло время есть, охранник, который имел на него зуб, принес ему тарелку супа и железную ложку. “Ему было поручено накормить меня. Они не собирались меня отпускать. Итак, он сел на мою кровать — его называли Снежный человек, потому что каждый раз, когда он садился, он сбрасывал ботинки со своих больших грязных ног. Затем он начинает ‘кормить’ меня — он выбил мне зуб, порезал рот. … Мне пришлось наложить три шва на язык! Удивительно, что я все еще могу говорить!”


Мэрилин привязалась к Бобу так же сильно, как и я. Однажды, когда она ушла за чем-то в заднюю комнату, я последовал за ней и сказал ей: “Ему негде переночевать сегодня вечером. Ты не возражаешь, если он поспит здесь?”


Минуту спустя, когда Мэрилин снова вышла на кухню, она сказала ему: “На улице ужасно холодно. Хочешь остаться у нас на ночь? Мы можем дать тебе одеяло. Тебе придется спать на полу, хотя ...


“Ну, ваш пол не может быть тверже скамеек портового управления. Большое спасибо, я действительно ценю это”.


В квартире было всего три комнаты. Даже со стеной, которую мы снесли (в основном с помощью Сонни, после того как переехали), чтобы соединить гостиную с небольшим коридором, ведущим на кухню, она была далеко не такой просторной, как наше жилище на Пятой улице. Передняя комната по-прежнему в основном служила складом. Там стояли моя пишущая машинка и картотечный шкаф. Средняя комната служила кухней. В задней части я взяла две кровати, которые подарила нам мама, соединила их проволокой и превратила в двуспальное спальное место.


Отопление на ночь отключили, но в задней комнате все еще оставалось немного тепла.


“Ты хочешь, чтобы я спал на кухне?” Спросил Боб.


“Тебе, наверное, будет теплее, если ты будешь спать с нами в спальне”, - сказала Мэрилин. “Ты можешь положить свое одеяло рядом с кроватями”.


В какой-то момент я зашел в ванную, когда Мэрилин чистила зубы. “Он ужасно милый”, - прошептала она мне.


“Я тоже так думаю”, - прошептала я в ответ.


“Я так и думал, что ты это сделал”. Она рассмеялась и вернулась к расчесыванию.


Мы с Мэрилин легли в постель, в то время как Боб катался по полу рядом с нами с подушкой и одеялом. “Вы, ребята, очень любезны, что уложили меня вот так”. Он повернулся сначала в одну сторону, потом в другую, в темноте.


Не думаю, что когда-нибудь смогу полностью восстановить то, что последовало за этим. Там не было травки. Даже пива не было. После того, как мы все помолчали час или около того, Мэрилин прошептала мне: “Ты хочешь, чтобы он присоединился к нам?”


“Конечно”, - сказал я.


“Ты думаешь, он бы сделал это?”


“Возможно”, - прошептала я. “Почему бы тебе не спросить его?”


Она приподнялась на локте и заговорила в темной спальне. “Глупо, что ты лежишь там, на холоде, на полу. Почему бы тебе не пойти с нами?”


“С вами двумя?” Спросил Боб, явно и недвусмысленно даже не сонный.


“Конечно”, - сказал я.


Через мгновение он встал рядом с кроватью, в единственном свете из переулка, который проникал через решетки на задних окнах. Он опустился на колени на кровать рядом со мной, ощупывая одной рукой.


Мэрилин сказала: “Тебе лучше сначала раздеться”.


“Все они?” Боб усмехнулся. “Ну, хорошо”.


Он сбросил рубашку, сбросил джинсы и снова встал на колени на кровати. Я положила руку ему на плечо, чтобы поддержать его. Он положил одну руку мне на плечо. “Чувак, холодно ...!” - прошептал он, в то время как другой рукой потянулся к Мэрилин. Он накрыл нас — пока я откидывал одеяло — притягивая нас троих друг к другу.


(Первые десять минут это было похоже на то, что двое мужчин по очереди занимались любовью с одной женщиной. Но однажды, после того, как Боб откатился от Мэрилин и его бок коснулся моего, и мы некоторое время лежали так в тишине (я держал руку Мэрилин над головой Боба), я прошептал ему: “Ты все еще возбужден?” (Я уверен, что был!)


В темноте он взял мою другую руку и прижал ее к своим ногам, где он все еще сильно выгибался, прижимаясь к своему животу.


Тогда это было похоже на то, как трое людей занимались любовью друг с другом. Я помню момент, когда я лежал на спине, в то время как Мэрилин лежала на спине поверх меня, мои руки скользили вверх по ее грудям; и пока я двигался внутри нее, а ее бедра выгибались и наклонялись вниз, Боб опустил голову между ее и моими ногами. Или, позже, когда она, находясь под ним, толкалась в него, а его спина и ягодицы медленно двигались, они оба держали меня на боку, так что, наполненный, я скользил между ними в теплой и подвижной расщелине, которую они образовали. Я помню, как Боб держал меня в своей грубой руке в темная и сонно спрашивающая: “Почему так приятно держать одну из них, особенно когда она твердая и больше твоей?” И Мэрилин, дремлющая у него на плече, ответила: “Я не знаю. Но это определенно так”, что заставило Боба, затем Мэрилин, а затем и меня рассмеяться — потому что он разговаривал со мной. Или кто-то спрашивает: “Эй, чей это локоть?”, а двое других вместе отвечают: “Мой …”Даже позже, когда рассвет начал окрашивать серыми красками задние окна спальни, Мэрилин встала на колени над нами, когда мы лежали, обняв друг друга за плечи, повернувшись друг к другу, и, держа нас обоих одной рукой, она некоторое время терла нас друг о друга, прежде чем опуститься, пока один или другой из нас не опустился ей между ног.


50.01. Боб грыз ногти? Нет. Всегда найдется место для другой колонки.


50.1. На следующее утро я встал первым, сонно натянул нижнее белье и вышел на кухню, чтобы сварить кофе.


Пока я стоял у плиты, Боб вышел из спальни босиком. Он надел джинсы, но ремень у него был расстегнут, а ширинка все еще была широко расстегнута. “Могу ли я остаться и выпить чашечку кофе — или ты выставляешь меня сейчас?”


“Останься”, - сказал я, когда Боб подошел, чтобы сесть на скамейку. “Я рад, что ты есть”.


Мэрилин встала несколькими минутами позже. Когда она вышла, на ней была комбинация. Боб встал из-за стола через мгновение. “Привет, соня!” Он встал, чтобы обнять ее. “Доброе утро!”


“Привет”, - сказала Мэрилин сонно, удивленно и, возможно, немного отрывисто, какой она могла быть в первые минуты после пробуждения. Когда мы сидели за первым кофе, Боб сказал: “Прошлой ночью было весело — я думаю — но ты ... наверное, хочешь избавиться от меня сейчас. Верно?”


Мэрилин выглядела удивленной — и разочарованной. “Куда ты идешь?” она спросила.


“Думаю, снова на холод”.


“Ну, ты мог бы остаться на несколько дней, ” сказала она, “ если хочешь. Я имею в виду, если тебе больше негде быть”.


“Я не знаю”, - сказал Боб.


“Ну, тогда ты мог бы остаться с нами”, — ответила она. “Чип не возражал бы, если бы ты был здесь”.


“Не возражаешь?” Спросил я. “Это лучший секс, который у меня был за весь год”.


“Сколько в этом году?” Спросил Боб. “Шесть недель от роду?”


“Оставайся, если хочешь. Я хотел бы обладать тобой”, - сказал я ему. “Я уверен, что не отталкиваю тебя”.


Боб ухмыльнулся. “Это было довольно неплохо, не так ли?” Затем он нахмурился, глядя на Мэрилин. “Ты знаешь, у твоего старика большой член. Мы должны заставить его работать!” Я не знаю, получила ли Мэрилин ссылку, по крайней мере, тогда. “Приятно быть здесь”, - вздохнул Боб. “И я уверен, что мне больше некуда пойти”.


Я думаю, мы вернулись в постель, втроем, сразу после завтрака. Как-то в тот день, когда мы все трое были на кухне, снова в одежде, собираясь вместе куда-нибудь пойти, Мэрилин сказала: “Мне всегда было интересно, смогут ли все трое поцеловать друг друга. Одновременно. Я имею в виду, на самом деле. В то же время. Или носы мешают?”


Я обнял ее и поманил к себе Боба.


“Что ж, давайте выясним”, - сказал он, подошел и обнял нас обоих. Мы все трое стояли посреди комнаты, держась друг за друга.


Три человека могут.


Долгое время.


50.2. Однажды, позже в тот же день, мы с Бобом вместе отправились в магазин. Я дал ему свою старую куртку. Мэрилин предпочла остаться в ней. Когда мы с Бобом шли по авеню С, между нами очень быстро завязалась своего рода суматошная дискуссия.


Первый вопрос Боба:


Был ли я действительно черным?


ДА.


“Я занимаюсь этим дерьмом с ниггером?” Он покачал головой. “Ты знаешь, моя жена, живущая во Флориде, наполовину индианка-семинол. И люди думают, что я сумасшедший дурак, только из-за этого! Что ж, я не собираюсь лгать об этом. Ниггеры всегда меня возбуждали. ’Особенно с белыми женщинами ”. Думаю ли я, что он действительно нравился Мэрилин, он хотел знать.


Да, очевидно.


Я был против?


Я сказал: “Что ты думаешь, хуесос?”


“Я думаю, вы оба сумасшедшие. Или я один из тех счастливчиков, сукин сын, что попал во что-то подобное!” Затем он ухмыльнулся мне и подтолкнул локтем. “После минета, который ты мне сделал прошлой ночью, ты называешь меня хуесосом?”


“Ага”.


“Я не знаю, у кого из вас это получается лучше”.


“Я верю”, - сказал я. “Ты когда-нибудь делал это раньше? Я имею в виду с тремя?”


“Нет. Но я уверен, что думал об этом достаточно. А как насчет тебя?”


“Я думал об этом”, - сказал я. “Много”.


В ту ночь — вторую ночь, когда Боб остался, — сексуальная игра развивалась по другой схеме. Мэрилин оставалась в ее центре — и наслаждалась пребыванием там.


На следующее утро, во время кофе, я снова встал.


И, опять же, пока я был у плиты, Боб вышел в одних штанах. Потирая волосы, он подошел, чтобы сесть.


“Эй, - сказал я, - если ты собираешься остаться здесь, тебе придется утром быть немного нежнее. Мне нужно немного уверенности”.


“О, черт”. Он встал и подошел. “Иди сюда”. Он обнял меня, уткнулся лицом в мою шею, затем, через минуту, поднял глаза и поцеловал меня. “Я не изменил своих чувств. Доброе утро. Теперь мы начинаем все сначала ”.


Я улыбнулся. “Хорошо”.


Мэрилин вышла, когда мы все еще держали друг друга. “Вы двое так мило смотритесь вместе, ” она зевнула, — вы напоминаете мне двух бойскаутов, с которыми я просто хочу потереться друг о друга и разжечь костер”. Это пощекотало Боба, который, смеясь, подошел к скамейке. “Боже мой, ” сказала Мэрилин, протягивая руку, чтобы обнять меня, “ что на вас двоих нашло прошлой ночью? Не думаю, что я когда-либо раньше даже думал о том, чтобы заниматься таким количеством секса!”


“Я скажу тебе, — сказал я, ухмыляясь ей, — шесть раз - это много для меня за одну ночь ... но... ” Я оглянулся на Боба: “Думаю, я пытался не отставать от тебя”.


Боб направился к скамейке, хмуро посмотрел на меня в ответ, а затем начал смеяться и качать головой. “Чувак, я пытался не отставать от тебя!”


Мэрилин вздохнула. “И мне даже не больно!”


Но как только Боб узнал, что секс между ним и мной не только не беспокоил Мэрилин, но и что она находила это эротическим (во многом так, как многие мужчины находят эротичным лесбийскую активность), ему снова стало так же легко, как было под впечатлением от возбуждения и новизны первой ночи.


50.3. Мэрилин ушла с Бобом на вторую половину дня. Я остался дома заниматься. Когда они вернулись, оба смеялись. Волосы Боба были подстрижены. У него была новая зимняя рубашка с длинными рукавами.


“Скажи ему, что ты сделал!” Сказал Боб. “Давай, скажи ему”.


“Я не могу”, - сказала Мэрилин. “Я слишком сильно смеюсь”. Она села за стол. “Ты скажи ему”.


“Ты знаешь, что она сделала?” Заявил Боб, указывая на Мэрилин, пока снова не начал смеяться. “Знаешь что? Она отвела меня в эту парикмахерскую. И когда парень спросил нас, чего мы хотим, она взяла меня за воротник, оттолкнула на расстояние вытянутой руки и сказала ему: ‘Займись этим!’ Как тебе это нравится? ‘Займись этим. ...’Они оба снова расстались.


50.4. Третья ночь — единственный эпизод состязания мачо позади — мы чередовали легкие занятия любовью втроем и разговоры. Прошла полночь. Наконец небо за воротами заднего окна начало светлеть. Мэрилин пристрастилась к апельсиновой содовой. Я встал и вызвался принести немного.


По крайней мере, один раз за день, когда Мэрилин нужно было куда-то уйти, мы с Бобом занимались сексом вдвоем. Не входя в него, я кончала в расщелину между его напрягшимися ягодицами, пока он крепко сжимал мои руки у себя под грудью, затем отсасывала ему, пока он держал мою голову и задыхался. Поэтому я подумала, что для него было бы хорошей идеей провести некоторое время наедине с Мэрилин, а ей - с ним.


Я натянул джинсы, кроссовки (без носков), джинсовую куртку Боба (без рубашки) и спустился вниз, выйдя на крыльцо, ожидая, что на меня обрушится ледяной февральский рассвет. Утро было холодным, но в остальном безветренным. Когда я спешил по улице, а затем через два квартала по авеню С к круглосуточному продуктовому магазину, я даже не испытывал дискомфорта, хотя бордюры были покрыты почерневшей коркой льда.


С двумя большими бутылками оранжевой содовой в бумажном пакете я пошел по тихому тротуару, небо из обожженного алюминия было не совсем светлым. На улице не было машин и людей. На полпути через Седьмую улицу я поднял глаза и увидел, что загорелся красный свет.


Я переходил дорогу против сигнала!


Я остановился. Мои мысли вернулись в больницу. На мгновение я испугался. Неужели я был настолько поглощен своими мыслями, что даже не смотрел на светофор! Может быть, я все еще был болен. Может быть, я все еще был вне пределов досягаемости и не знал об этом. Может быть, мне следовало вернуться в …


Затем я огляделся.


Не было никакого движения. Улица была пуста. Я прекрасно видела это до того, как начала переходить дорогу. Впервые за долгое время я поняла, что со мной все в порядке. Совсем ничего! Больница довела меня до того, что я начал сомневаться во всем. Осознав, что на холодном, тихом рассвете я был свободен от этого.


Я поднялся наверх, взял в спальню стаканы, и мы все выпили апельсиновой содовой. И занялись любовью.


50.41. Позже в тот же день, переходя Купер-сквер на Астор-Плейс, я услышал, как кто-то позвал: “Эй! Алло? Привет— Чип!”


Я оглянулся и увидел Хэнка с горы Синай, который махал мне большой коричневой рукавицей и ковылял от бордюра.


“Угадай, что!” было первое, что он сказал, когда добрался до меня. “Это физически, Чип! Они нашли какой—то чертов защемленный нерв - вот почему у меня все время болят ноги!" Значит, я все-таки не сумасшедший! Разве это не нечто? Можете ли вы представить, что после всего этого это оказывается физическим?”


“Это здорово!” Сказал я.


Он был очень счастливым молодым человеком, счастливым от того, что рассказывал мне об этом; и я была, да, счастлива за него.


50.5. В понедельник после того, как Боб начал жить у нас, мы позвонили Дику и Элис, сказали им, что у нас в доме гость, и спросили, можем ли мы привести Боба вечером, когда придем ужинать.


Конечно, сказали они. (Два года назад Сью, когда она была с нами, стала одним из их любимых людей.) Они с нетерпением ждали встречи с ним.


В воспоминаниях вечер не был самым большим успехом. Он также не был катастрофой. Но общий уровень литературной дискуссии был намного выше понимания Боба. И когда он попытался продемонстрировать свой собственный значительный талант рассказчика, отдельные грубые истории, которые ему приходилось рассказывать, скорее сбивали с толку наших друзей, чем развлекали их.


Когда ужин был готов, они были любезны. Если Боб все еще останется с нами на следующей неделе, он должен прийти снова. На самом деле, я думаю, он им скорее понравился, даже если они задавались вопросом, что, черт возьми, мы с ним делали.


Когда мы шли домой, Боб сказал нам: “Знаете, когда я был в тюрьме, я много читал. Я перечитал Моби Дика пять раз — от конца до другого. И каждую страницу тоже. Я действительно перечитал. И мне понравилось. И я все еще могу рассказать вам обо всем, что в ней происходит. Поэтому я всегда думал о себе как о человеке, которому нравится брать книгу и читать — я был, пожалуй, единственным в моей семье, кто это делал. Но это ничто по сравнению с тем, как вы, ребята, читаете и продолжаете об этом, не так ли?”


На следующей неделе, за час до того, как мы снова собрались пойти к Дику и Элис, зазвонил телефон. Я поднял трубку. “Алло...?”


“Боб там?”


“Конечно”, - сказал я. “Кто, я говорю, звонит?”


Последовала пауза. “Скажи ему, что это Арти”.


Я прикрыл трубку рукой и позвонил Бобу. “Боб, Арти у телефона”.


Боб взял трубку. “Алло … Да … Секундочку— ” Он полез через кухонный стол за карандашом и листом бумаги. “Хорошо. Продолжайте”. Он начал что-то нацарапывать. “Хорошо ... в восемь часов. Спасибо”.


Когда он положил трубку, он посмотрел на нас с Мэрилин.


“Ну, я работаю сегодня вечером. Думаю, я все-таки не смогу прийти к твоим друзьям. Извини”.


Мэрилин с любопытством смотрела на меня, но я ничего не говорил, пока мы не прогуливались по холоду. Когда мы говорили о похождениях Арти и Боба, она нахмурилась. “Как ты думаешь, это хорошо, что он этим занимается?”


“Ну,” я пожала плечами. “Он занимается этим с тринадцати лет”. Но оба наших представления о хастлинге в значительной степени почерпнуты из "Города ночи" Джона Речи, и тот небольшой опыт, который я получил из первых рук во время круизов, не сильно повлиял на это.


Мы с Мэрилин вернулись домой около полуночи. Боб уже вернулся, сидел на скамейке, прислонившись к стене, и пил пиво. “Эй, - сказал он, - вы, ребята, хорошо провели время?”


“Ага”, - сказал я. “А как насчет тебя?”


“Достаточно хорошо”. Он полез в карман рубашки и вытащил двадцатку и десятку. “Вот, ” сказал он Мэрилин. “Тебе нужны деньги?”


“Для чего это?” Спросила Мэрилин.


“Аренда, продукты, электричество — делайте с этим, что хотите. Я остаюсь здесь больше недели. Я подумал, что лучше подарить вам что-нибудь. Я заработал сорок долларов, но купил себе что-нибудь поесть. И немного пива. Хочешь одно, в холодильнике есть еще.”


“О, тебе не обязательно этого делать...” — начала Мэрилин.


“Да, я хочу”, - сказал Боб. “Почему я не хочу?”


“Я возьму это, если ты этого не хочешь”, - сказал я Мэрилин.


“Он возьмет это”, - повторил Боб; теперь он протянул деньги мне, все еще глядя на нее.


“Ты уверен?” Спросила Мэрилин.


“Конечно, я уверен”, - сказал Боб. “Продолжай”.


Обычно Мэрилин распоряжалась деньгами в семье.


“Хорошо”, - сказала она. И взяла его. “Спасибо”.


51


51. Боб остался с нами и спал с нами до конца зимы и до весны. Те недели до сих пор остаются для меня одним из самых счастливых периодов в моей жизни. К концу февраля я начал работать над новым научно-фантастическим романом.


Я назвал ее Вавилон-17 и набросал вступительные сцены, но вскоре понял, что концентрация, необходимая для этого, сделала мою учебу в колледже практически невозможной. “Я собираюсь бросить школу, ” сказал я Бобу и Мэрилин за ужином, - снова “. Книга действительно хочет быть написана. Я знаю, что это то, что я могу сделать, и делаю хорошо. Я уже опубликовал четыре других. Кажется глупым не написать это просто для занятий ”.


Ответ Мэрилин: “Ну, ты знаешь, что хочешь делать. Вероятно, тебе следует”.


Боб: “О, чувак, не бросай школу снова! Ходить в школу действительно важно. И ты только начал ....”


Но я это сделал.


“Тебе не следовало этого делать”, - сказал Боб, когда я вернулся и рассказал им. “Я всегда хотел ходить в школу. И я никогда не мог”.


Мэрилин сказала: “Мне действительно нравится то, что вы написали о книге на данный момент”.


51.1. Звонки Арти были нечастыми, а Боб хотел зарабатывать какие-то стабильные деньги. Однажды Дэйв повел его в "Выгодные книги Боба", чтобы узнать, как работает смена в магазине, но ни к чему не привело. В первый раз, когда испортилась погода, Боб углубился в изучение объявлений о вакансиях в "Таймс“: "Господи, как кто-нибудь может найти работу без этого!” Итак, на следующее утро Мэрилин отвезла его в государственное агентство по безработице и высадила. На следующий день после этого он пришел домой с розовым бумажным листом, чтобы на следующий день явиться в магазин инструментов и штампов в Бронксе.


Это было прямо за рекой. Боб вообще не очень хорошо знал город, поэтому на следующее утро я поехал с ним в метро, доехал с ним до 155-й улицы и подошел к двери магазина вместе с ним. Возле грязно-белого промышленного здания он спросил: “Ты заедешь за мной сегодня вечером?”


“Конечно”, - сказал я. В тот вечер в пять часов я вошел в шумный офис, чтобы спросить толстую женщину в очках за столом у двери, где Боб. Она посмотрела на меня и сказала: “Я не знаю, кто такой Боб”, но минуту спустя, в грязном комбинезоне, тикающем на матрасе, и счастливый, как моллюск, он выскочил из-за машин. Он разделся, повесил их в шкафчик у стены, и мы вышли из здания, чтобы подняться обратно на холм к метро.


“Тебе нужно, чтобы я приехал сюда завтра?” Спросил я, когда мы спускались вниз.


“Нет. Теперь я могу найти это сам”.


Вскоре Мэрилин получила другую редакторскую работу, на этот раз в мужском журнале, посвященном охоте, походам, борьбе и войне, под названием Saga.


Теперь я целыми днями работал над вступительной частью "Вавилона-17", пока Мэрилин и Боб были на работе. По вечерам я готовил ужин. А ночью мы спали вместе на соединенных проволокой кроватях.


Обычно, когда мы наконец ложились спать, Боб перебирался на ту или иную сторону, чтобы свесить одну руку с края.


“Я не знаю”, - сказал он. “Мне всегда было удобнее всего спать именно так”.


Что меня вполне устраивало.


Мне нравилось быть в центре событий.


51.2. Однажды в выходные днем, когда Боб отправился по какому-то делу к Берни, а Мэрилин уехала к своей матери, я вышел, намереваясь зайти в супермаркет, но какой-то избыток энергии в тот мартовский день заставил меня побрести на север, иногда сворачивая на запад, пока я не добрался до Стайвесант-парка. Когда я шел вдоль внешнего кольца скамеек, я заметил, что парень лет тридцати с небольшим наблюдает за мной. Когда я вернулся, он все еще смотрел. На нем были заляпанные краской рабочие брюки под курткой на молнии. Я прошла мимо, затем оглянулась. Он кивнул. Я повернулась и подошла, чтобы сесть рядом с ним.


“Хочешь пойти ко мне?” он спросил.


Волосы у парня были очень тонкие и каштановые, и у него была лысина, хотя ему не было тридцати пяти.


Я на мгновение задумалась. “Конечно”. То, как он улыбнулся, когда я сказала это, решило для меня, что он довольно приятный. Точно так же, как мои отношения с Мэрилин никогда не были закрытыми, я также не чувствовал, что мои отношения с Бобом и Мэрилин были исключительными — хотя это был первый шанс, который у меня был, увидеть, на что похож секс вне его. Честно говоря, мне было любопытно.


Мы встали и вышли через железные ворота на Шестнадцатой улице, в конце концов добравшись до здания, полного маленьких меблированных комнат с затхлым запахом в коридорах. В коридоре с низким потолком он отпер несколько замков на своей двери, и я вошла за ним. Краска была потрескавшейся и синей. Окно выходило на кирпичную стену в восемнадцати дюймах от меня. Там были бюро и кровать на три четверти. Под белым столиком с сигаретными ожогами на столешнице стояла плита. К стене была прикреплена раковина для мытья посуды. “Если хочешь отлить, - сказал он, - воспользуйся этим”.


Секс был в порядке вещей; но я поймал себя на мысли, что в разгар всего этого — почти предсказуемо, — что, хотя это и хорошо, что я увлекся, его не стоило бы искать, учитывая, что у меня было дома.


После этого он спросил меня, не хочу ли я чашку чая. Я сказала "нет, спасибо". Он все равно установил плиту и начал кипятить воду для себя в эмалированной кастрюле с белыми крапинками. Был ли я уверен, что не передумаю? Поэтому я согласился. Сидя, скрестив ноги, в нижней рубашке, в ногах его кровати, глядя на комод, расположенный не дальше, чем кирпич от его окна, я спросила, кто эта пара, обнимающая друг друга за плечи в семидюймовой рамке, сидящая на расстеленном кухонном полотенце.


Женщина была маленькой, пухленькой и белокурой. Мужчина с ней был темноволосым и — на этой фотографии — выглядел мускулистым и немного бестолковым.


“Моя жена”. Мужчина отрегулировал температуру на конфорке.


“А парень?”


“Мой возлюбленный”.


“Да?” Спросил я, шутя. “В одно и то же время?”


“Ага”. Он снова сел на кровать.


Я был заинтригован. “Ты когда-нибудь делал все три одновременно?”


“Конечно”, - сказал он. “Именно так мы это и делали. Все время”.


“О”, - сказал я. “Звучит забавно. Я мог бы заняться этим сам. Где они сейчас?”


“Мертв”.


Это меня удивило. “Что случилось?” Я повернулся на кровати.


“Они погибли — в автомобильной катастрофе”.


“Это ужасно!” Сказал я. “А как насчет тебя? Где ты был, когда это случилось?”


“В тюрьме”. Он протянул мне чашку чая с чайным пакетиком, серая бумага которого только что потемнела и стала прозрачной под воздействием пара. “Она выписала много фальшивых чеков — на самом деле, она их подделала. Как только мы поняли, что ее, вероятно, поймают, мы втроем сели и поговорили об этом. Мы решили, что отдуваться буду я. Он пожал плечами. “Мы все равно потратили деньги. Потом я сел в тюрьму на пять лет”.


“Как долго вы были вместе?” Спросил я. “Я имею в виду вас троих? До того, как вы вошли”.


“Около шести лет. Луиза — моя жена — и я поженились, когда нам было восемнадцать. Сэмми появился примерно через год ”.


“Его звали Сэм?”


“Сэмми. Так все его называли”.


“А как насчет детей?” Спросил я. “У вас у всех они были?”


“Двое”, - сказал он. “Один мной. Один им. Мальчик и девочка”. Когда я с любопытством посмотрела на него, он сказал: “Их тоже убили — они были в машине”.


“Это ужасно!” Но в этот момент мне просто показалось невежливым рассказывать ему о моей собственной ситуации. Соответствие было достаточно большим, чтобы он, вероятно, не поверил мне и просто подумал, что я разыгрываю его — или сошел с ума.


“Как долго ты был без сознания?” Я спросил.


“Не прошло и двух лет. Я все еще условно-досрочно освобожден”.


“Должно быть, было много проверок”, - сказал я.


“Куча чеков. И еще кое-что”. Он поставил чашку на стол, наклонился и подтянул свои заляпанные краской брюки, не надевая трусов. Ширинка расстегнута, верхняя пуговица все еще расстегнута, он снова сел на кровать и снова взял свою чашку с чаем. “Когда я узнал, что все они были убиты, я действительно разорвался на части”.


“Держу пари, что так и было!”


“Это было в значительной степени— ” размышлял он своим мягким, четким голосом, — худшее, что когда-либо случалось со мной”. Он снова отхлебнул. “Я находился в тюремном лазарете около трех или четырех недель. Я ничего не ел. Меня рвало всем подряд — сначала они подумали, что у меня гепатит или что-то в этом роде. Но меня просто тошнило от них, понимаете, о чем я? Только я ничего не мог поделать ”.


“Да”, - сказал я. “Думаю, что не было”. Каким-то образом я почувствовал, что должен что-то сказать. “Меня зовут Сэм”, - сказал я. “Сэмюэль. Но никто не называет меня Сэмми — по крайней мере, больше. Мое прозвище Чип ”.


Он отхлебнул чаю. “Сэм?” Он улыбнулся. “Вот это совпадение, не так ли?” Он снова отхлебнул. “Хотя ты совсем на него не похож”.


“Тебе нравится заниматься сексом с мужчиной и женщиной одновременно?”


Он взглянул на меня с усмешкой. “Мне понравилось.


“Ты — вроде как уже смирился с этим?”


Он пожал плечами. “Вроде того”.


“Это действительно ужасно”.


Каким-то образом мне удалось слушать все это, не считая это каким-либо предзнаменованием. Скорее, это было тревожное совпадение, чтобы проверить мою собственную беспристрастность. Довольно спокойный и собранный, я покинул меблированные комнаты на Восемнадцатой улице.


И все же, когда я шел домой, я думал: снова я столкнулся с этим странным удвоением — удвоением, которое взяло то, что я никогда не считал чем-то иным, кроме моей личной ситуации, и превратило ее в общественно разделяемую, даже если это было всего лишь общество взрослых из шести человек; даже если двое из этого общества уже погибли в автокатастрофе. В то же время это удвоение уже размещены между этим человеком и мной есть граница, за молчание, который, в то время как слюна, сперма, пот и пересек его туда и обратно, я был едва в состоянии проникнуть с сочувствием клишеé и мое имя.


Я уже решил, что нет особого смысла рассказывать Бобу и Мэрилин о нем. Это было не что-то текущее; это было то, что было и с чем покончено. (Возможно, неделю спустя я изменил свое мнение; их реакцией был просто интерес.) Теперь граница, казалось, в первую очередь останавливала определенный порядок языка.


В то же время я был границей, местом, где язык застопорился.


По дороге домой я снова подумал о больнице. Было так легко рассказать свою историю и не упомянуть, что ты гомосексуалист. Было так просто написать о себе и просто не говорить, что ты черный. Вы могли бы составить целую книгу, полную анекдотов о себе, ни разу не признавшись, что страдаете дислексией. А скольким людям, с которыми я только что познакомился и которые спрашивали меня: “Чем ты занимаешься?”, я неискренне отвечал: “О, я печатаю рукописи для people”? Потому что к этому моменту я знал, что такой ответ беспокоит легкие, мерцающие социальные воды гораздо меньше, чем точное “Я писатель”. или более тревожное: “Я писатель, я опубликовал пять романов”, или самое тревожное: “Я писатель, я опубликовал пять романов. Это научная фантастика”, которая, когда вы говорили это мужчинам, в основном вызывала низкое, озадаченное ворчание, как будто вы неожиданно ударили их куда-то ниже пупка, и которая, когда вы говорили это женщинам, в основном вызывала внезапную улыбку и восклицание: “О, разве это не замечательно!”какой ответ, формальный, фатальный, многие женщины в нашем обществе были приучены давать перед лицом неожиданного и необъяснимого насилия (внезапные сексистские рисунки, оскорбительные шутки) — раньше, как с мужчинами, так и с женщинами, кристаллизовалась тишина, сквозь которую на самом деле нельзя сказать ничего значимого, тишина, для обозначения которой было бы так легко использовать скользкую, холодную, статичную, облачную и хлесткую метафору "лед".


Эти молчания, эти границы были промежутками между колонками.


Но даже представить их, сформулировать их, рассказать историю их создания, конституции или постоянства даже самому себе — разве это не начало вытеснять их? Говорить, писать — разве это не означало нарушить границу "я" и позволить вашему слушателю, вашему читателю стать границей вместо вас (отсюда ворчание и фатическая болтовня), но границу, которую теперь намного легче пересечь, потому что ей или ему написали, с ним поговорили?


Интересно, на что было бы похоже, подумал я, свободно говорить или писать о такой ситуации не тем, кто никогда раньше не представлял, какой может быть такая ситуация, а скорее поговорить или написать кому—то - такому, как он, или даже тысяче незнакомцев, — кто уже знал? Я вернулся на Шестую улицу через супермаркет. Вернувшись домой, я приготовил ужин.


51.21. Перечитывая вышесказанное две или три недели спустя, я задаюсь вопросом, не слишком ли часто побуждаемый такой конкретизацией прошлого, не совсем ли я неправильно запомнил хорошую часть? Теперь мне кажется, что я, должно быть, рассказал парню о Бобе и Мэрилин; и что мы обсуждали сходство наших ситуаций с легким соучастием, которое мне сейчас почти невозможно восстановить (“Кто это на фотографии?” “Моя жена”. “А парень?” “Мой любовник”. “Да? В то же время?” “Да”. “Эй, ты не поверишь, но я женат. Мы с женой живем с парнем прямо сейчас, с которым мы оба спим ”. “Конечно, я бы в это поверил. ...”), в то время как обсуждаемый реальный барьер сводится к простому упоминанию в скобках — тому, что мешало мне рассказать Бобу и Мэрилин в течение следующих двух недель.


Конечно, это смещает смыслы и размышления во времени и пространстве, перенося их на новые места в поле желания; но меняет ли это смысл обсуждения границ выше?


Думаю, совсем немного.


Меняет ли это смысл смысла?


Боюсь, почти полностью.


51.22. Написать научно-фантастический роман о людях, которые любили друг друга и делили свои тела, всех троих, было чем-то, к чему я не был готов — пока. Но в книге, которую я начал, участвовал поэт, который только что вышел из таких отношений и который время от времени консультировал некоторых других персонажей — трех Навигаторов, — в настоящее время находящихся в одном.


И многие проблемы и идеи, касающиеся языка, которые я обсуждал здесь, становились частью этого.


Конечно, эти новые отношения изменили нашу с Мэрилин ошеломляющую целостность — еще один способ сказать, что в течение нескольких месяцев мы были счастливы.


В качестве отправной точки в романе использовался язык, который мы с Мэрилин пытались изобрести по пути в Детройт, чтобы пожениться.


51.3. Получив свою первую зарплату из магазина инструментов и штампов, Боб спросил, может ли он отправить пятьдесят долларов домой своим родителям. “Ты можешь делать с ними все, что захочешь”, - сказал я. “Это твои деньги”.


“Черт возьми, что это такое”, - сказал он. “Это наше. Поэтому я спрашиваю”.


“Конечно, ты можешь”, - сказала Мэрилин.


“Потому что я провернул с ними кое-что по-настоящему дерьмовое, и иногда мне кажется, что они не слишком высокого мнения обо мне”. Итак, Боб получил на почте денежный перевод на пятьдесят долларов и провел день за написанием длинного письма своему отцу и мачехе.


К этому времени мы уже довольно много знали о жизни Боба. Во-первых, его настоящее имя было не Роберт или Боб, а “Бобби”, и он ненавидел его так же сильно, как я когда-либо ненавидел “Сэм”. Он жил со своей настоящей матерью до двенадцати лет. Большую часть того времени она зарабатывала на жизнь проституцией. Повторяющееся детское воспоминание состояло в том, как она задерживалась у засиженной мухами двери мотеля, ожидая, когда она закончит с кем-нибудь внутри. “Ей действительно нравилось хорошо проводить время. Что-то вроде того, что мы делаем здесь, ей казалось, что это просто здорово. Она бы, конечно, подумала, что это безумие, но ей было бы щекотно. Ей тоже нравились негры ”. Он устраивался напротив меня. “Только ей нравились настоящие черные”. Она умерла либо от выпивки, наркотиков, инсульта, либо от какой-то неясной комбинации. Государство отправило Боба жить с отцом и мачехой. “Это сработало примерно за три минуты”. После нескольких месяцев, полных проблем, он сбежал в Нью-Йорк и зарабатывал на жизнь профессией своей матери. В конце концов он дополнил это работой рассыльного в дизайнерской фирме. Довольно изобретательный парень, помимо всего прочего, он изобрел что-то вроде скотча со стикерами с обеих сторон и двойное пластиковое покрытие, которое можно снять. Это распространено сегодня, но было неизвестно в 56’м. Когда он впервые рассказал мне об этом, я подумала, что звучит довольно невероятно, что именно он первым придумал это, особенно в четырнадцать лет, но когда я встретила женщину, которая наняла его десять лет назад (которая все еще очень любила его), она подтвердила это. Поездка во Флориду к отцу навлекла на его голову несчастье. Помешанный на оружии, как и многие бедные южане, он купил пару пистолетов вместе с другим ребенком примерно своего возраста. Возник спор о том, кто был настоящим владельцем оружия. Пистолеты были украдены из дома Боба. Боб вломился в трейлер, где жил другой мальчик, чтобы завладеть его имуществом. Произошла драка из-за оружия. Никто не пострадал, и полиция разогнала его. “Что вы пытались сделать?” - спросил судья.


“Убей ублюдка!” Заявил Боб.


Он отсидел два года за взлом, проникновение и нападение с намерением убить. Выйдя на свободу в восемнадцать лет, он женился на первой женщине, которая была с ним мила, официантке-наполовину индианке из местной закусочной по имени Джоан. Она была на пять лет старше его и восстанавливалась после распавшегося брака с тремя собственными мальчиками. В течение следующих трех лет у них родилось еще двое детей. Это был бурный брак. Боб был уверен, что первый ребенок — сын - не его. Вторую, маленькую девочку, названную в его честь Бобби-Ди, он любил больше всего в своей жизни. Боб и Джоанна провели зимние месяцы во Флориде, жил рядом со своим отцом, в окружении многочисленной семьи из южной провинции, в которой он ни в коем случае не был единственным, у кого возникали проблемы. Летом, сначала с Джоанной, но позже самостоятельно, он переезжал в Техас и работал на рыбацких лодках, которые курсировали вверх и вниз по заливу, от Порт-Артура до Браунсвилла. Обычно он начинал с перевала Аранзас, расположенного в нескольких милях к морю от Корпус-Кристи. Он был удивлен, что я когда-либо слышала о крошечном городке на берегу прилива. Но это фигурировало в рассказе Теодора Стерджена “Способ мышления”. Благодаря магии Стерджена я почувствовал, что уже знаю это место. Ловля креветок, объяснил он, была довольно дикой жизнью и привлекала довольно диких мужчин. Во Фрипорте, штат Техас, другом городе Мексиканского залива, он был уверен, что его все еще разыскивают за ночь драк в баре и пьяного вандализма, который сопровождался несколькими ограблениями со стороны некоторых других парней. Не он — но закон этого не знал. За последний год, как в Техасе, так и во Флориде, у него было так много мелких неприятностей, теперь в тюрьме по обвинению в пьянстве и хулиганстве, теперь, когда полиция вызвана, чтобы прекратить спор между ним и Джоанн, дошедший до швыряния мебели, он был уверен, что она была счастлива избавиться от него. Когда его шурин, еще один бывший заключенный, решил уехать на север с молодой проституткой, Боб решил поехать с ним. Может быть, он мог бы начать с чего—то нового - и, к своему неверию и удивлению, он начал.


Это была история, в которую он отправлял свое письмо. (И пятьдесят долларов.) Он попросил нас прочитать его. В адресованном его мачехе письме просто и прямо говорилось, что он любит их, что он знает, что время от времени был обузой, но теперь он обосновался в Нью-Йорке. У него была работа в магазине инструментов и штампов. Здесь у него появилось несколько хороших друзей — не из тех, кто доставил бы ему неприятности. Он надеялся вскоре прислать больше денег. Позже, летом, он, возможно, даже приедет погостить на несколько дней. Он был бы рад их видеть. Он надеялся, что они будут рады видеть его.


Неделю спустя я достал письмо из-за потускневшей латунной дверцы нашего почтового ящика. Оно было адресовано “Бобби” детским наклонным почерком и помечено почтовым штемпелем Флориды. Я отнес его наверх. В тот вечер, когда он вернулся домой с работы, я готовила стручковую фасоль и сказала ему, что он получил письмо из дома.


“Где?”


“На столе”.


Он сел и открыл книгу. Мэрилин вошла, когда он читал ее. “Семья Боба написала ответ”, - сказал я, пока она вешала пальто.


“О, ” сказала она, “ что они говорят?”


Несколько минут спустя Боб бросил письмо на пол и направился в заднюю комнату. Мэрилин нахмурилась, глядя на меня. Боб помедлил в дверях. Он не оглянулся. Но он сказал: “Ты хочешь это прочитать? Это от моей мачехи. Продолжай”. Затем он пошел в ванную.


Дорогой Бобби,


С тех пор, как ты ушла, было очень тяжело, но не слишком, и я думаю, мы все чувствуем себя лучше с тех пор, как ты сбежала, мальчики Джоан привыкают к тому, что тебя здесь нет, но Бобби-Ди сначала много плакала, сейчас нет. Мы получили ваше письмо, и было приятно слышать, что у вас все налаживается. Твой отец сказал, что тебе следовало написать раньше, и был очень зол, ты все еще часть семьи, и это правда, Бобби, спасибо тебе за деньги, но это то, что он сказал. Я думаю, это то, что мы все чувствуем, ты сказал, что, возможно, мог бы выслать нам еще немного денег, если бы мы хотели, чтобы ты навестил нас, и ты, конечно, должен выслать еще немного денег, после того, что ты сделал, когда уходил, но не в том случае, если ты вернешься. Мы не хотим, чтобы вы возвращались, и хотели бы, чтобы у нас не было денег, если это то, что это значит.


Это очень тяжело, я знаю, но я надеюсь, ты сможешь написать мне снова, если захочешь, твое письмо всех здесь расстроило, и папу тоже. Я надеюсь, ты сюда не приходишь,


Искренне,


— Мама


“А моя мачеха, - сказал Боб, вернувшись из ванной, - единственная в семье, кому я нравлюсь!”


Сегодня я не получил письма. Но я уверен в своей реконструкции: несколько месяцев спустя, когда я писал рассказ под названием “Звездная яма”, чтобы создать похожее письмо, отправленное одному из моих персонажей, я поместил письмо Боба на зеленое металлическое крыло печатной машинки и предложение за предложением перевел его, так тщательно, как только мог, в текст моего рассказа. Я работал над этим разделом полдня; таким образом, двадцать два года спустя, имея текст рассказа рядом со мной, довольно легко перевести его обратно.


Теперь Боб натянул рубашку и объявил: “Я не думаю, что буду есть сегодня вечером. Я собираюсь пойти куда-нибудь и напиться до чертиков!”


Мэрилин выглядела расстроенной. Боб увидел ее, нахмурился. Затем он подошел к ней и положил запястья ей на плечи. “Не волнуйся. Я не говорил, что собираюсь покончить с собой!” Он улыбнулся. Она этого не сделала. “Я просто сказал, что собираюсь напиться”.


“Но я не хочу, чтобы ты — ”


“Но я действительно хочу”, - сказал он. “Вы все можете пойти со мной, если хотите. Мне, вероятно, понадобится, чтобы кто-нибудь отвез меня домой!”


“У меня сегодня вечером урок лингвистики ...” - сказала Мэрилин очень тихим голосом.


“Я пойду с тобой на свидание”, - сказал я.


“Тогда давай”.


Итак, большая часть ужина была убрана обратно в холодильник.


Мы с Бобом вышли погулять.


Мы зашли в три маленьких темных бара по соседству, ни в одном из которых я раньше не был. В первых двух мы молча выпили по бокалу пива, Боб поставил два против моего одного. В-третьих, Боб, наконец, начал рассказывать, почти как обычно, о своих приключениях автостопом на юге, о суете на севере или о работе на побережье Мексиканского залива. Ближе к полуночи он, казалось, почти пришел в норму. Только когда мы встали, чтобы уходить, я поняла, когда он чуть не опрокинул свой барный стул, что он действительно шатался. Однажды, на углу, он чуть не упал. Но к тому времени, когда мы вместе поднимались наверх , мы над чем-то смеялись.


Он не пил ничего, кроме пива.


Когда мы вошли в дверь, Мэрилин, читавшая за столом, подняла глаза с радостным облегчением. Я начал объяснять ей шутку. Но внезапно Боб отшатнулся назад. Мгновение спустя из ванной донесся звук рвоты.


“О, Господи...” - сказала Мэрилин. Мы обе вошли за ним, где его вырвало, наполовину на пол ванной, наполовину в унитаз. Мы вымыли его (и пол), затем уложили в постель.


Той ночью он спал посередине, держась за нас обоих. На рассвете я проснулась, услышав его плач. Пара объятий, и мы все снова заснули.


На следующее утро, когда он вышел, пока я готовила кофе, я спросила его: “Ты собираешься сегодня работать?”


“Конечно”, - сказал он. “Я чувствую себя дерьмово. Но разве не в этом смысл напиваться?”


51.4. Возможно, лучшей эмблемой того, что было хорошего в отношениях, было то, что они пережили все это, чтобы вернуться к дням и ночам, которые были для всех нас такими же удовлетворяющими, как и все в первых трех — своего рода удовольствие, подробности которого были бы просто бессмысленно повторяющимися, снисходительно непристойными.


Что я помню, так это много хорошего из того времени, некоторые из них с Бобом, некоторые нет — и все же его присутствие там, казалось, подпитывало их. Однажды я провел день со старым другом из науки, маленьким маслянином по имени Ричард, который шаг за шагом изложил мне вывод чисел G ü del, а также доказательство теоремы G üdel. Провести целый день, где логика сводилась исключительно к математике, было все равно что прогуляться по свежевыпавшему снегу после месяца, проведенного взаперти в перегретой квартире. С тех пор как я прочитал биографию Харта Крейна Филипа Хортона, я всегда планировал посетить Нью-Йоркскую публичную библиотеку и просмотреть работы трагического вундеркинда Сэмюэля Гринберга. Теперь, на длинных деревянных столах, под лампами для чтения из зеленого стекла, я переписывал в свой блокнот различные стихи Гринберга из изящных брошюрок, которые никто не просматривал в течение десятилетия. Было тихое воскресенье, которое Мэрилин провела, сидя с Бобом за круглым столом и работая над переводом с испанского — он всегда хотел выучить этот язык, и Мэрилин знала его довольно хорошо. Или, в другой раз, с помощью маленькой ювелирной отвертки он разобрал, замысловатую деталь, ее камеру, показывая ей, как работает ее внутренний механизм. Или, однажды, Джо — водитель грузовика, с которым я мельком столкнулся в доках летним рассветом 62-го (хотя, по иронии судьбы, Джо совсем этого не помнил), ныне живущий за углом со своим любовником Полом, — нанял Боба и меня поработать с ним на выходных над его трансмиссией в гараже в Джерси, где на гусеницах по балочному потолку с помощью пульта дистанционного управления можно было управлять большим грейфером, как вальдо в фантастических рассказах, которые я читал в детстве.


“Уолдо?” Спросил Боб, когда мы стояли в гулком бетонном ангаре, среди кузовов грузовиков, груды шин, скамеек, заваленных инструментами. “Что это?”


“Попробуй представить, ” сказал я ему, - механическую перчатку, которую ты носишь на руке, которая управляет огромной механической рукой, которая висит посреди всего этого. Ты двигаешь рукой ... и огромная металлическая кисть качается в том же направлении. Ты поднимаешь свою ... она поднимается. Ты опускаешь свою ... и она опускается. Она намного сильнее тебя. Это больше, чем ты есть. Вы можете маневрировать им над этим шасси, опустите свою руку вниз и просто сомкните два пальца: он сомкнет два своих пальца ... и поднимет шасси прямо вверх, когда вы поднимете руку!”


“Это здорово!” Сказал Боб, глядя на грейфер, похожий на металлический цветок, подвешенный к его тросам. “А предположим, ты опустил руку перед собой” — как делал я, теперь он повторил жест, — “так, чтобы эти большие металлические пальцы были прямо вокруг тебя. Затем ты сжал кулак!” Он резко рассмеялся, сжимая его руку. “Ты мог бы раздавить себя до смерти, не так ли? Если бы у меня был такой, я бы так и сделал в ту ночь, когда получил то письмо из дома! ” Но он снова рассмеялся.


51.5. Единственное, что я помню, что было близко к реальной проблеме в нашей повседневной жизни, среди Боба, Мэрилин и меня, было это. После двух недель работы в магазине инструментов и штампов Боб вернулся домой, все еще в своем спортивном костюме, черный от волос до ботинок.


“Что, ” спросила Мэрилин, поднимая взгляд от стола, “ с тобой случилось?”


Боб держал свои грязные руки по бокам. “Они опустили меня в подвал, я чистил там какое—то старое оборудование - чувак, это все грязное! Мне нужно принять ванну!” Его светлые глаза моргнули из-за грязного пятна на лице.


“Позволь мне пойти налить тебе ванну”. Я отошла от плиты, чтобы вернуться в спальню, а в ванной вставила пробку и открыла кран в ванне.


Когда я вернулся на кухню, за столом смеялась Мэрилин. “Ты выглядишь так, словно кто-то катал тебя в ведерке для угля!”


“Примерно так я себя и чувствую”. Боб улыбнулся. Но его грязное лицо выглядело усталым.


“Садись”, - сказал я, возвращаясь. “Хочешь пива?”


“Нет. И я тоже не хочу ни на чем сидеть, пока вода не будет готова”. Но, в конце концов, он примостился на краю деревянной скамейки, облокотившись локтями на колени, со свисающими вперед волосами цвета сажи, время от времени разговаривая с Мэрилин или со мной, в то время как внутри журчала и плескалась вода.


Наконец он сказал: “Этого должно быть достаточно, чтобы я начал”, встал и вприпрыжку вернулся в спальню.


Примерно через полчаса он вышел, обернутый вокруг талии полотенцем, его светлые волосы потемнели и прилипли ко лбу.


“Как раз вовремя”, - сказал я. “Ужин готов”. Я накрывал на стол бумагами и книгами Мэрилин.


Теперь она встала и критически посмотрела на Боба, одной рукой потянув себя за подбородок. “Ммммм ...” Она нахмурилась.


Он посмотрел на нее с вопросительной улыбкой.


Она потянулась вперед и сняла полотенце, которым он был обернут.


“Эй!” - рассмеялся Боб.


Мэрилин кивнула. “Ну, ты действительно выглядишь немного чище”. Она перекинула полотенце через плечо.


“Я получу это обратно?” спросил он.


“Зачем?” спросила она с притворным удивлением.


“Для меня это нормально”, - сказал он. “Но если соседи через двор начнут что-то говорить—” он взглянул на яркую решетку кухонного окна на четвертом этаже, в котором единственной защитой от посторонних глаз была пара растений, “не подходи ко мне и не разговаривай”. С водяными шариками на плечах, шее и длинных, широких ступнях он перешагнул через скамейку, чтобы сесть.


Однако после ужина, когда я вернулся в ванную — Боб (голый) и Мэрилин (одетая) все еще сидели за столом и над чем—то смеялись, - я посмотрел на ванну.


Она была покрыта кольцами грязи и черными прожилками до самого стока. Я покачал головой. Но у Боба был тяжелый день. Я взяла губку и чистящий порошок с подоконника, снова включила воду, спустилась и вымыла ванну. Затем я подобрала комбинезон, который был наполовину заляпан лужей, и повесила его на спинку стула в спальне. Когда я вышел, чтобы снова сесть за кухонный стол и налить себе вторую чашку послеобеденного кофе, я сказал: “Чувак, ты оставил там какое-то кольцо для ванны”.


“Конечно, было”, - сказал Боб.


Они с Мэрилин продолжали смеяться. Довольно скоро я тоже.


На следующую ночь, когда Боб пришел домой, он был таким же перепачканным, как и раньше.


“Боже мой!” Сказала Мэрилин. “Как долго они собираются держать тебя в этом подвале?”


“Я не знаю”, - сказал Боб. “Наверное, всю неделю”. Он стоял, потирая лоб, ставший темнее графита, почерневшими пальцами. “В первый день было довольно весело — мы впятером там внизу, это было похоже на кучку детей, играющих в грязи. Сегодня это была просто работа. Думаю, завтра будет казаться, что пятеро взрослых мужчин в подвале барахтаются в дерьме — примерно так оно и есть ”.


Я вернулся, чтобы включить ванну.


Несколько минут спустя Боб вернулся, чтобы умыться. Когда, став на несколько тонов чище, он вышел, голый, на этот раз с влажным полотенцем, просто свисающим с его руки, он ухмыльнулся мне, затем подошел к Мэрилин, которая сидела за столом и читала. “Привет ....”


Она обернулась, несколько удивленная, обнаружив обнаженного Боба всего в трех дюймах от своего носа.


Он усмехнулся сверху вниз. “Ты хочешь этого?” Затем он перекинул полотенце через ее плечо.


Мы все снова начали шутить.


Но в какой-то момент, как бы по наитию, я зашел в ванную. Ванна была такой же помятой и загрязненной, как и накануне. Я посыпала ее чистящим порошком, затем оставила, чтобы вернуться на улицу и запечь отбивные в бройлере, который мы готовили на ужин. Пока мы ели и смеялись над тем или иным вопросом, я сказал: “Знаешь, Боб, тебе гораздо проще вымыть ванну, пока ты все еще в ней — и там есть вода, — чем мне прийти за тобой позже и вымыть ее. Я не против наполнить ванну для тебя, но будь я проклят, если мне захочется мыть ее после тебя ”.


Боб набрал на большую вилку зелени и положил ее поверх куска свиной отбивной.


“Да”, - сказал он. “Я знаю”. И продолжил есть.


Это звучало как довольно двусмысленный ответ. И поскольку мы все смеялись над другими вещами, было даже трудно сказать, действительно ли он услышал меня или нет. Позже я решила, что не собираюсь в тот вечер доставлять ему неприятности; вернулась и закончила мыть ванну.


На следующий вечер, когда он пришел, снова черный, я снова пошла спускать воду. Когда он вышел, вытирая волосы полотенцем, я сказала: “Приятно видеть тебя чистым, но если ванна будет выглядеть так, как последние два дня, то это будем мы с тобой!” На моем лице появилась легкая улыбка. Но я не слышал ничего похожего на дополнительную уборку, а я прислушивался к этому с каким-то недовольным, надутым чувством.


Но Боб тоже улыбался. “Давай”. Более мокрый, чем нет, он обнял меня за плечи. (Мэрилин, которую я попросил спуститься и забрать пару больших бутылок крем-соды примерно пятнадцать минут назад, теперь вернулась через дверь квартиры с коричневым бумажным пакетом в руках и сказала: “Привет!”) “Давай, сейчас”, - продолжал Боб. “Поехали”. и Мэрилин: “Привет”.


Все еще держа большую кухонную ложку, красную от соуса для спагетти, я позволяю Бобу отвести меня обратно в ванную. “Вот”, - сказал он, когда мы стояли на кафеле, он босиком, я в оранжевых строительных ботинках, которые я купила в "Хадсонз" три месяца назад.


Ванна была ослепительно белой.


“Видишь, я не глухой, ты знаешь”. Он сжал меня в объятиях. “Я слышал, что ты сказала прошлой ночью”.


Я ухмыльнулся. “Хорошо”. Я обнял его в ответ. “Я просто не был уверен. Спасибо”.


“Впрочем, тебе лучше прихватить еще немного чистящего порошка. Мы заканчиваем”.


Из кухни раздался крик Мэрилин: “Что вы, ребята, там делаете?”


Боб (да, голый) все еще стоял, обняв меня за плечи. Но он крикнул в ответ: “Почему бы тебе не зайти и не посмотреть. Может быть, это тебя возбудит”.


В тот вечер у нас на ужин были спагетти. А Боб, снова в джинсах и под руководством Мэрилин, приготовил довольно сносный салат — с добровольцем, который готовил чили, как-нибудь в выходные, когда он не работал. Я не помню, удосужился ли он когда-нибудь этим заняться.


51.6. Какими бы нерегулярными ни были звонки Арти, мы с Бобом думали, что они сойдут на нет — особенно после того, как Боб сказал "нет" нескольким из них. (Джонсы заплатили Арти напрямую за декорации, а затем заплатили Бобу.) Но вскоре стало казаться, что все обстоит наоборот. Даже работая в the die shop, Боб выполнял несколько заданий Арти. Однажды ночью, когда позвонил Арти, Боб сказал через мгновение: “Ну, он больше меня”. А мгновение спустя он прикрыл рукой трубку, повернулся ко мне и спросил: “Хочешь поработать сегодня вечером?”


“В чем дело, - спросил я, - ты не хочешь идти?”


“Нет, - объяснил Боб, - у него две работы. Он сказал, что ты можешь взять одну, если хочешь”.


Полдюжины раз я отправлялся куда—нибудь - один раз на совместную работу с Бобом в Вестчестер, где мы безуспешно пытались продать альбом порнографических фотографий, которые мы втроем сделали друг с другом, проявили и распечатали в нашей ванной, и несколько раз по Бруклину и Манхэттену самостоятельно. И по крайней мере однажды Мэрилин, не желая уступать парням, вышла из дома, когда Арти спросил Боба, знает ли он каких-нибудь женщин, которые работают.


Я думаю, она хотела знать, через что проходит Боб. То, что мы узнали, было во многом уроком, который я получил в Эндикотте. Оказалось, что это не было ни самой ужасной и унижающей достоинство вещью в мире, ни самым захватывающим и развратным опытом.


Как сказал Сонни: это просто работа.


“Ты не возражаешь, если я выйду и пошалю?” Однажды вечером Боб спросил Мэрилин.


“Нет, конечно, не знаю”, - сказала она. “Хотя тебе не кажется, что уже поздновато спрашивать меня?”


“Я делаю это просто ради денег”, - сказал Боб.


“Нет, это не так”, - сказала она. “У тебя есть работа, на которой платят больше сотни в неделю. Ты делаешь это, потому что тебе это нравится”.


“Ну, - сказал Боб, - я все равно всегда возбуждаюсь, когда возвращаюсь. Не так ли?”


“Да”, - сказала она. “Ты такой. Кроме того, я уже заметила это в Чипе, когда он просто отправился в самостоятельное плавание”.


“Пару дней назад, - сказал Боб, - я был в действительно шикарной квартире на Парк-авеню. Этот парень был мудаком. Но квартирный мастер, я никогда в жизни не видел места, подобного этому! Может быть, где-то в кино, но не по-настоящему!”


“Это то, что я имею в виду”, - сказала Мэрилин.


“Ага!” Сказал Боб. “Вот это действительно забавно. Интересно, почему это тебя возбуждает еще больше? Ведь это просто работа ”.


51.61. Мэрилин писала:


Между нами на нашей широкой кровати мы обнимаем инкуба


которых мы наполнили путешествиями …


Реальный, чумазый и изгнанный, он


от нас ускользает.


Я бы показал ему книги и мосты,


и создать язык, на котором мы все могли бы говорить.


Никаких фантазий о блондинках


Мать послала к нам чуму весной,


у него свои собственные дурные сны, ему нужна работа, он напивается,


возможно, я бы не выбрала быть красивой ...23


51.7. Однажды в выходные Большой Дейв все четыре ночи возил свой велосипед наверх, чтобы зайти и поздороваться. В ходе этого, пока все мы сидели без дела, позвонили Бобу. “Это Арти”, - сказала Мэрилин.


Боб подошел к кухонному окну и взял трубку: “... Хорошо ... да ... хорошо. ... Не, мне не нравится брать это в задницу. … Хорошо. … Он может отсосать мне, если захочет … Да, я отсосу ему, если придется, но я бы предпочел приберечь это для дома, понимаешь ...?”


Дэйв нахмурился, глядя на Мэрилин, на меня, затем с любопытством наклонил голову к Бобу. Он снова посмотрел на Мэрилин и беззвучно произнес одними губами: “Что он делает?”


Мэрилин оглянулась на Дейва и просто пожала плечами.


“Хорошо, - сказал Боб, - скажи ему, что я буду там в восемь. ... Да, у меня есть адрес: Нет, не в двадцать тридцать пять, если это то, чего он от меня хочет. Все в порядке? … Хорошо, спасибо.”


Позже Дэйв поехал со мной на велосипеде, пока я спускался в супермаркет. “Что делает Боб, а? Я имею в виду то, что он настраивал по телефону?”


“Вообще-то, суетится”, - сказал я, - “на самом деле”.


“Да?” Сказал Дэйв. “Именно так это и звучало”. Дэйв задал еще несколько вопросов. Я дал лучшие ответы, на которые был способен.


“Вы оба, ребята, спите с ним”, - сказал Дейв, наконец, осторожно, - “и вы не возражаете?”


Я пожал плечами.


Дэйв прищурился. “Ты когда-нибудь этим занимался? Я имею в виду хастл?”


“Да”, - сказал я в своей самой уклончивой манере. “Да, думаю, что да”.


“Ммм”, - сказал Дейв. “Интересно, смог бы я”.


Что меня довольно удивило.


“Я имею в виду, ” сказал Дейв, “ я знал — или знал о — паре парней, которые сделали это. И я думал об этом. Но, думаю, я просто не знаю, с чего начать. Тем не менее. Я всегда отчасти задавался этим вопросом, понимаешь?”


“Что ж”, - сказал я. “Мы всегда могли бы назвать твое имя Арти”.


Дэйв задумался. “Нет, я не думаю, что хотел бы этим заниматься. Встречаться с кем-то, кто был бы совершенно незнакомым — может быть, если бы это был кто-то, кого я знал. Или, по крайней мере, кто-то, кого я знал, знал — вы понимаете, что я имею в виду?”


“Я знаю”, - сказал я. “Но в основном это бизнес. Ты просто не можешь быть таким разборчивым”.


“Думаю, да. Возможно, это означает, что тогда это не мое дело”.


“Возможно”, - сказал я. Насколько я знал — и мы обсуждали это довольно открыто, — единственный сексуальный опыт Дейва с мужчинами был в десять или одиннадцать лет, когда однажды он из любопытства мастурбировал свою собаку.


“Но мне все равно было бы интересно”, - сказал он довольно прямо, почти с вызовом.


Мы оставили это на этом и поговорили о других вещах.


Когда я вернулся в дом, я упомянул об этом Мэрилин и Бобу.


Комментарий Мэрилин: “Дейв?” Ты шутишь?”


Боб только пожал плечами: “Что ж, если он хочет, давайте заставим его работать”.


Я все еще не думал, что это ужасно осуществимая идея.


Но вечером позже, когда Дейв зашел снова, раздался еще один звонок, на этот раз от одного из клиентов Боба. В середине разговора Боб сказал: “... секундочку, Мэтт”. Боб прикрыл рукой трубку и сказал Дэйву: “Хочешь заработать немного денег сегодня вечером?”


Дэйв нахмурился. “Я?” Он положил руку на грудь. “Делаю что?”


“Чтобы тебе отсосали”, - сказал Боб. “Вот что. За двадцать баксов”.


“Ты имеешь в виду меня?” Снова спросил Дейв. “Что еще я должен сделать?”


“Да, я имею в виду тебя”, - сказал Боб. “Только это — это все, что нравится Мэтту. Да или нет?”


“Ну, и кто он такой?” Спросил Дейв. Мэрилин начинала находить это забавным. Думаю, мне тоже.


“Я только что сказал тебе; его зовут Мэтт”. Боб выглядел немного расстроенным. “Он хороший парень — ему около тридцати пяти. Он живет на Гринвич-авеню. Я видел его три или четыре раза — но, вы знаете, последние два раза он говорил о том, что хочет чего-то нового. Я думал о том, чтобы попросить Чипа снять его для меня. Он классный парень — он угощает тебя выпивкой, когда ты приходишь. Он не пьет всю ночь. И он не будет приставать к тебе из-за бабок, когда ты уходишь. С ним все в порядке ”.


“Ну, а как насчет тебя?” Спросил Дейв.


Боб вздохнул и посмотрел на телефон. “Прими решение, ладно? Послушай, я весь день работал в этой чертовой мастерской по изготовлению инструментов и штампов. Я все равно не хочу никуда идти сегодня вечером. Я устал. От меня воняет. Я не ужинал. И я хочу остаться дома и заняться делами ”.


Дэйв перевел взгляд с Мэрилин на меня. “Полагаю, у тебя полно дел, о которых нужно позаботиться, да?”


“Дэйв, я не могу заставлять парня висеть на гребаном телефоне”.


“Хорошо”. Внезапно Дейв встал. “Я сделаю это”.


Мэрилин подняла бровь, глядя на меня.


Боб снова поднес телефон ко рту. “Мэтт, у меня здесь есть еще один парень, я могу прислать его. Ты сказал, что хочешь попробовать что-то новое … Нет, не нас двоих. Только его. ... Да, он классный. ... Двадцать два, темные волосы, рост около шести футов, очень симпатичный — Эй?” Он окликнул Дейва. “У тебя большой член ...?”


Что заставило Дейва выглядеть немного удивленным. “Не—а”, - сказал Боб в трубку. “Я просто шучу над вами обоими. ...” И затем, обращаясь к Дейву: “Он говорит, что пока ты хороший парень, это главное. Я говорил тебе, Мэтт довольно клевый. ...” Он вернулся к телефону. “Угу. То же самое, что и со мной. … Хорошо, секундочку”. Боб снова положил трубку, только на этот раз он не прикрывал мундштук. “Ты сейчас идешь туда?”


“Да”, - сказал Дейв. “Думаю, да”.


“Хорошо”, - снова сказал Боб в трубку, - “он в пути”.


“Он на Гринвич-авеню?” Спросил Дейв. “Скажи ему, чтобы минут через двадцать ждал действительно симпатичного парня на велосипеде”.


Боб вернулся к телефону. “А ...?” Затем он рассмеялся и посмотрел на Дэйва. “Он услышал тебя”. Когда Боб повесил трубку, Дэйв перекинул велосипед через плечо и направился к двери. Боб пошел за ним, чтобы назвать адрес. “Интересно, на что это будет похоже?” Сказал Боб, когда вернулся.


Мы легли спать до десяти. Затем, вскоре после полуночи, я обнаружил, что совершенно не сплю и задумал кое-что написать. Я вытащил руку из-под Мэрилин, перелез через обнаженную спину Боба, вытащил из беспорядка на полу свое нижнее белье, натянул его (в квартире было прохладно) и пошел на кухню. Я закрыл дверь спальни, включил свет, достал блокнот и сел за круглый стол, записывая, размышляя. Незадолго до часа раздался звонок. Нахмурившись, я ответил. Через минуту на лестнице послышались знакомые тяжелые шаги. Я выглянул за дверь и увидел Дэйва с велосипедом на плече, приближающегося в шортах и футболке. “Привет”, - сказал он. “Я подумал, что если ты спишь, то не ответишь”.


“Я встал”, - сказал я. “Откуда ты идешь?”


“УМэтта”.


“Ты был там все это время?” Спросила я, когда он вошел. “Как все прошло?”


Это был более или менее отчет Дейва:


“Ну, когда он позвал меня, мне пришлось отнести свой велосипед к нему домой на второй этаж — ты же знаешь, я никогда не оставляю его на улице. Он поднялся на верхнюю площадку лестницы, и я позвала его: ‘Да, это действительно твой парень на вечер, который поднимается наверх с велосипедом на плече. Но это потому, что я не хочу оставлять это снаружи — нормально?’ Он сказал "конечно" и пригласил меня войти. Он действительно был хорошим парнем. Совсем не так, как я думала, он собирался. Он пригласил меня зайти, и мы разговорились — Господи, мы, должно быть, были там шесть часов. Ну, я продолжала задавать ему вопросы. В конце концов, я никогда раньше этим не занималась. И он отвечал на них. Подробно. Затем он спрашивал меня о чем-нибудь, и я отвечала на это — как могла. Я подумала, что нет никакого смысла не быть с ним откровенной. Я сказала ему, что это мой первый раз. Он сказал, что да. Я сказала, что в данном случае это была не реплика. Это продолжалось ужасно долго, прежде чем мы к чему-то приступили. И когда мы приступили, скажу вам, это было не так уж много. Не думаю, что у меня даже по-настоящему встало. Но он сказал, что все в порядке. И я получила свои двадцать долларов. Он действительно был довольно милым. Он сказал, что, возможно, даже попросит меня прийти снова. Он сказал, что ему нравится разговаривать со мной. Хотя я, конечно, много говорила ”.


На следующий день Мэрилин ответила на телефонный звонок. “Это Мэтт ...” - сказала она, прикрыв трубку. Боб поднял глаза. Но Мэрилин уже вернулась к разговору. Мы с Бобом вроде как ждали, когда она передаст Бобу трубку. Но каким-то образом она завязала с ним какой-то разговор. Итак, примерно через три минуты мы вернулись к тому, о чем говорили. Через пятнадцать минут Мэрилин повесила трубку.


“Разве он не хотел поговорить со мной?” Спросил Боб.


“Нет”, - сказала она. “Я думаю, он получил несколько новых номеров от Арти”.


“О”, - сказал Боб.


“Он рассказывал мне все о Дэйве”.


Выражение лица Боба стало ярче. “Да? Как, по его словам, это сработало?” Я уже передал им ночной отчет Дейва.


Мэрилин засмеялась. “Ну, он сказал, что Дэйв был очень милым. Но он не из тех, кого можно перехитрить, если ты куда-то спешишь — он действительно думает, что его следует приберечь для особых случаев”.


Что заставило Боба рассмеяться.


Когда я снова увидел Дейва, я спросил его: “Ты заинтересован в том, чтобы сделать это снова?”


Дэйв подбросил свой гандбол вверх и поймал его. Позади него другие игроки побежали, остановились и развернулись обратно через корт на Томпкинс-сквер. “Не думаю, что я стал бы его искать. Но если кто-нибудь попросит меня еще раз — может быть, чтобы помочь вам, ребята, когда-нибудь, когда вам не захочется идти ”. Он бросил мяч еще раз.


Однако, когда я передал это Бобу, сидящему у окна рядом с растениями, он сделал еще один глоток из своей бутылки пива и сказал: “Ну, я просто не думаю, что нам лучше спрашивать его снова”.


51.8. Из всех инцидентов и анекдотов, которые остались со мной с того времени, когда мы втроем были вместе, это написать труднее всего.


Такой рассказ, как мой, о Бобе, Мэрилин и обо мне, начинается с различных заметок, то упорядоченных с попыткой установить хронологическую последовательность, то выписанных в более полной форме, то в другом, новом воспоминании, возвращающем автора к уже описанному инциденту, чтобы добавить что—то настойчивое или характерное, или — было бы неискренним не признать этого - полностью выдуманное, насколько это касается памяти; но необходимое, потому что логика настаивает на том, что так и должно было быть. В ходе этого различные инциденты достигают определенных результатов: набрасывать этот было приятно, в то время как другой был чистой работой — или, что еще хуже, болезненным. …


Лидия была умной, толстой и застенчивой. Я не верю, что она и Дейв пришли на ужин в тот вечер — возможно, они зашли позже вечером, и я предложил им немного какого—нибудь коблера или пудинга — вместе с кофе - которые мы ели на десерт. Отношение Дейва к нашим трехсторонним отношениям представляло собой странное сочетание терпимости и — иногда — назойливого любопытства. Поскольку все мы трое были довольно словоохотливыми людьми — Мэрилин и я в литературном и аналитическом плане, Боб в общительном и анекдотическом — мы все были открыты для обсуждения вопросов, если кто-нибудь хотел спросить. Поэтому, время от времени, Дейв спрашивал. Однако единственным предисловием к вечеру, которое я получила, было то, что за несколько дней до этого он сказал мне: “Я обсуждал с Лидией ваш секс втроем. И она говорит, что в этом есть многое, чего она не понимает. Я думаю, она хотела бы это обсудить.” Когда они пришли, я подумал, не приведет ли этот визит к какому-нибудь неформальному допросу. Но к тому времени, как был налит кофе, я решила, что этого не произойдет. Тем не менее, вскоре мы отвечали то на один, то на другой вопрос Дейва. И Лидия сказала: “Но вы трое не ревнуете друг к другу, не так ли?”


Я сказал: “Пока мы этого не сделали. Хотя я не думаю, что мы это сделаем”.


“Я имею в виду, скажем, - сказала Лидия, - мы все переспали друг с другом. Ты бы не возражал против этого?”


“Звучит довольно забавно”, - сказал Боб. “Ты хочешь?”


Дейв рассмеялся. “Ты действительно этого хочешь?”


“Мы все могли бы играть в покер на раздевание”, - заявил Боб, явно проникнувшись идеей. “Победитель может делать с проигравшими все, что захочет. ...” И он явно был человеком, настроенным на победу.


У Мэрилин был какой-то странный взгляд, отчасти улыбающийся, отчасти что-то еще.


“Нет, вот, я тебе покажу”. На холодильнике лежала колода карт. Через минуту Боб встал и вернулся к столу с ними. И вот Боб, Мэрилин, Дэйв, Лидия и я оказались за карточной игрой. Очевидно, Боб был настроен на то, чтобы это превратилось в оргию из пяти участников.


Но так же очевидно, что, когда мы сидели за нашим кухонным столом и снимали один предмет одежды за другим, ни Мэрилин, ни Дэйв не испытывали особого энтузиазма.


Ни Боб, ни я не носили нижнего белья; вскоре мы оба сидели с голыми ягодицами на скамейке для досок. Из некоторого чувства компенсации Дейв сначала снял брюки и трусы, оставив рубашку и футболку. У меня сохранилось воспоминание о Мэрилин, выглядевшей немного кисловатой в своих трусиках, и другое воспоминание о Лидии, снимающей свой белый блестящий бюстгальтер, и, когда одна чашечка упала с ее широкой груди, мое удивление, что сосок, расположенный в центре розового блюдца в виде ореола, был таким маленьким.


“Знаешь, - сказал я, - не думаю, что кому-то это действительно нравится”. Это подействовало как своего рода сигнал, и Мэрилин и Дэйв снова потянулись за своей одеждой.


“Черт”, - сказал Боб. “Я был!”


“Ну, больше никто не пишет”, - сказала Мэрилин.


Лидия молча переоделась.


“Знаешь, ” сказал Дейв, натягивая джинсы, широко расставляя босые ноги на сером линолеуме нашей кухни, — вот что нам было интересно - Лидия говорила со мной об этом, и она подумала ... Ну, я думаю, нам обоим было любопытно, понимаешь, на что будет похож секс втроем. В постели. Но я имею в виду, как ты находишь что—то подобное вне ...


Лидия застегнула блузку и скромно добавила: “— если только у тебя нет трех человек”.


Теперь выяснилось, что Лидия была заинтересована в сексе втроем и, по сути, надеялась позаимствовать меня на вечер. Нет, не оргию. Только меня.


Хотя она мне всегда нравилась, я был немного удивлен. “Только я?” Я спросил.


Застенчиво Лидия подтвердила это.


Ответ Боба был размашистым и несколько — даже мне показалось — чрезмерно великодушным: “Господи, почему ты поступил несправедливо? Ты хочешь увести его на ночь? Я не против, если ты вернешь его сюда к утру ”. Он повернулся к Мэрилин. “Ты не возражаешь, если они заберут твоего старика на ночь?” Он обнял ее одной рукой.


Мэрилин выглядела удивленной, затем пожала плечами. “Думаю, что нет”. Ее взгляд на меня был вопросительным.


Но я не был слишком уверен, что я сам чувствовал по этому поводу — возможно, больше любопытства, чем чего-либо еще.


“А как насчет тебя?” Спросила Лидия.


“Да”, - сказал Дейв. “Что ты об этом думаешь?”


“Что ж”, - сказал я. “Думаю, все в порядке. Я имею в виду, если ты действительно хочешь ...”


Итак, Лидия и Дейв отвезли меня обратно в свою квартиру на Десятой улице. Мы все легли в постель. По-своему, это было достаточно приятно. Как я уже сказал, Лидия мне всегда нравилась. И Дейв был моим лучшим другом. Но, несмотря на странную эрекцию с Дейвом, хотя я в разумных пределах занимался оральным сексом с Лидией, я не мог по-настоящему физически возбудиться — хотя они оба возбуждались. И для человека, не особо разбирающегося в мужской стороне секса, Дэйв был настолько щедр, насколько мог быть кто-либо другой. “Ну, с кем-то вроде тебя все проще”, - сказал он. “Это все”. Мои воспоминания о той теплой, полной постели - о Дейве, взбрыкивающем над тяжело дышащей Лидией, одной рукой обнимающей меня, достаточно сильно, чтобы повредить плечо; другой - смотрящей поверх бледного тела Лидии, пока она смеялась над чем-то, сказанным Дейвом. Во время какого-то другого сексуального маневра я помню краткое удивление, когда увидел обрезанный пенис Дейва — хотя, конечно, я знал, что он еврей; и я сам был обрезан. Тем не менее, после сильно обтянутого крайней кожей члена Боба это выглядело на мгновение странно. Мы разговаривали, мы шутили, мы пили кока-колу. Мы валялись в постели. Что касается меня, я не считаю это сексуально очень успешным: я был единственным, кто не кончил. Но ее целью было удовлетворить их любопытство — и мое. И это произошло.


Около трех часов ночи я вернулся домой, натянув куртку до ушей, поднялся наверх, вошел в квартиру и лег в постель с сонными Мэрилин и Бобом. Мы коротко поговорили об этом на следующий день. Боб был в основном выбит из колеи тем временем, которое потребовалось им, чтобы собраться с духом и сказать то, что они хотели. “Я думал, что мы все собираемся трахнуться. Если они не хотели, им следовало сразу сказать об этом!” Мэрилин, казалось, была довольна тем, что все вернулось к обычному.


Теперь, где в этом рассказе я нахожу его сложность? Что делает его если не последней рассказанной историей, то уж точно последней написанной? (Это та трудность, которая заставляет меня поместить ее здесь? Или все это произошло намного раньше в отношениях? Факт в том, что я не знаю.) Это смущение от импотенции в произведении, которое в противном случае можно было бы ошибочно принять за проявление бесконечной и безудержной доблести? Возможно. Может быть, после всего этого времени я все еще чувствую себя защищенным по отношению к Бобу, что каким-то образом нарушает этот анекдот с его картина более грубой стороны его сексуального энтузиазма, чем, возможно, обладали остальные из нас? Это возможно. Это потому, что моя неспособность сексуально насладиться Дейвом и Лидией наводит на мысль, что то, что произошло между Бобом, Мэрилин и мной, было не каким-то фетишизированным “извращением”, которое искали как воспроизводимый объект, а скорее тремя людьми, общающимися (лично, сексуально, социально) в пределах их собственных сексуальных возможностей — и таким образом раскрывающими область частной жизни, все еще нетронутую, которую удобнее скрывать, чем формулировать? Конечно, это возможно. Но каковы бы ни были эти причины на полях желание, они неразрывно связаны с тем более писательским фактом, что Лидия существует для меня только в этом одном случае. Если я спрошу: “Каковы были ее чувства к Мэрилин?” одна логика подсказывает мне, что эти двое, должно быть, нравились друг другу, поскольку Лидия была такой же ненасытной читательницей, как Мэрилин или Сью, даже если ее природная сдержанность не позволяла ей так же свободно высказывать свое мнение о прочитанном. “Какой была ее реакция на Боба?” Я подозреваю, что она нашла его интересным и сбивающим с толку — и, возможно, несколько отталкивающим, по крайней мере в тот вечер, из-за простого культурного отчуждения: опять же, логичное предположение. И для Дейва? За эти месяцы ее роман с ним, до того как они расстались, привел к возникновению проблем, которые, оглядываясь назад, показались мне характерными для того времени и места. Но, опять же, это логика. (В какой-то момент ночи она рассмеялась и сказала: “Я думаю, с твоей стороны это очень мило”. Сказал ли Дейв: “Ну, Чип просто хороший парень”. Написав это, я, кажется, помню это. Но является это память? Или логика? Или только давление повествования, стремление к собственной правде?) В какой бы степени ни удовлетворяли любые из этих спекуляций (или ниспровергали) смысл повествования, с ними не приходят конкретные воспоминания, чтобы предлагать, подтверждать, создавать, наделять эти структурные суждения образами, текстурами, сохраняющимися сенсорными ощущениями. Таким образом, автор атакует этот момент — по-своему, больше похожий на историю, чем на любой другой в книге, — с ощущением огромного обеднения всего вненасказательного материала, который подталкивает диегезис к возможности, к повествованию, к языку.


52


52. Постоянство, похоже, пока не является аспектом отношений, которые мы исследуем, исходя из нашей неудовлетворенности вариантами, доступными на кодифицированных социальных уровнях.


Боб решил привезти свою жену Джоан в Нью-Йорк на две недели, в течение которых он переехал из нашей квартиры в ту, которая только что освободилась через коридор от нас. Сегодня, я думаю, он был убежден, что она вернется домой в назначенное время.


“Ты собираешься рассказать ей о нас?” Спросила Мэрилин. Она выглядела очень обеспокоенной. Но я думаю, она также чувствовала, что, если бы он это сделал, это могло бы, по крайней мере, привести отношения между Бобом и его женой к какому-то завершению, в любом случае.


Но Боб сказал. “Ты что, с ума сошел? Если бы я это сделал, она бы убила тебя, Чипа, и меня. Нет, я просто не думаю, что она смогла бы даже это вынести. Я привожу ее сюда не для этого ”.


“Предположим, что после того, как она приедет сюда, ” сказал я, “ она захочет остаться?”


Боб хмыкнул. “Ради чего она собирается остаться? Она относится ко мне примерно так же, как мои родители. Я просто подумал, что, может быть, мы могли бы кое-что уладить между нами и расстаться как друзья. Мои родители заберут детей на две недели. Но как она собирается оставлять пятерых из них здесь дольше? После того, как мы все сделаем, мы действительно сможем быть вместе, втроем. …”


Джоанна приехала три дня спустя, за ней последовала пара родственников, которые несколько ошеломленно осматривали город еще четыре дня. Кузина Луэнн (смуглая, как Джоан наполовину семинолка, хотя она клялась, что в ее ветви семьи вообще не было индейцев) и Джоан — обе, действительно, темнее меня — в детстве вместе пели гимны и песни в стиле кантри. Однажды, когда мы с Мэрилин показывали их по городу, мы зашли повидаться с Берни в маленькую студию звукозаписи на Бродвее, где он работал с подростковой певческой группой, и там был дополнительный час оплаченного студийного времени. Он позволил двум женщинам записать трек с их полными, дерзкими гармониями в песне “Yes, Jesus Loves Me” — только то одна, то другая заливалась смехом, прикрывая рот руками, отворачиваясь от висящего микрофона в потоке хихиканья, прежде чем они дошли до конца припева. “О, да ладно тебе!” - сказал бы другой. “А теперь давай, ты!”


В самые первые часы между Джоанной и Бобом появились нотки напряженности: внезапное резкое слово, то от одного, то от другого, то сердитый взгляд Боба, то надутые губы Джоан.


Двадцатидвухлетний кузен Лонни был блондином цвета кукурузного шелка, с полным животом, узкими плечами и слишком бледным, чтобы кто-то мог поверить, что он действительно из сельской Флориды. Однажды днем он устало поднялся на наши четыре пролета, чтобы немного посидеть у нас на кухне. В своем сером костюме и красном галстуке он позволил мне налить ему чашку кофе, при этом спросил: “Ты не возражаешь, если я сниму эти туфли? Я просто не привык к таким прогулкам, которыми вы, ребята, занимаетесь здесь, в Нью-Йорке ”.


“Конечно”, - сказал я. “Продолжай”.


И под столом он снял новый, слишком тесный, черный мокасин с очень белого носка.


Я заметил, что у Боба и Джоан, похоже, уже возникли некоторые проблемы.


Лонни взял розовый пластиковый прототип автоматического дозатора зубной пасты с пружинным приводом — его отец-изобретатель из подвала отправил его сюда посмотреть, сможет ли он продать его какой-нибудь из северных сетей супермаркетов, — перевернул его, осмотрел и снова поставил на стол. “Ну, так они пристают друг к другу с тех пор, как они сошлись. Я не думаю, что это когда-нибудь изменится. Мне нравится этот сукин сын — действительно нравится. Но когда он сбежал, я и все остальные сказали ей, что ей лучше от него избавиться ”.


Мэрилин стояла у кухонного окна, глядя сквозь растения, через бельевые веревки, на пожарные лестницы. На самом деле она не двигалась и ничего не говорила в течение двух или трех минут.


“Лонни— ” я поставила кофейник на стол, скрестила руки и прислонилась спиной к плите” — как ты думаешь, в чем настоящая проблема с этими двумя?”


“У них есть только один, - сказал Лонни. “Они просто слишком провинциальны — они оба. Вот и все”.


А днем позже, после плотного завтрака с беконом, тостами, жареным картофелем, выпечкой, яйцами и блинами у нас дома, когда мы с Джоанной разделили приготовление пищи, Луанна и Лонни отправились ловить такси до аэропорта и самолета обратно во Флориду, оставив своих деревенских кузенов разбираться с Нью-Йорком.


Мы с Мэрилин старались быть как можно более дружелюбными. Мэрилин подарила Джоан зимнее пальто из красного фетра. И когда Боб и Мэрилин были на работе, я повел ее на экскурсию, от крыши Радио Сити до парома Стейтен-Айленд.


Когда мы стояли у опустевших перил, а Джоанна смотрела поверх прозрачно-зеленой воды на горизонт Нью-Йорка, я понял, пока ее черные волосы поднимались и падали на красный воротник, что одним движением. … Я, конечно, этого не делал. Но было странно внезапно узнать, что я способен серьезно рассматривать убийство. Тогда она повернулась ко мне. “Ты относишься ко мне лучше, чем Боб”, - сказала она мне. “Он пригласил меня сюда, а теперь вообще не платит мне ни минуты с тех пор, как я пришла”.


На следующий день, когда она зашла немного посидеть у меня на кухне (снова Боб и Мэрилин ушли на работу) и, по ее настоянию, я пошел печатать раздел своего романа в гостиной у окна, выходящего в вентиляционную шахту, она внезапно поставила чашку кофе на край печатной машинки.


“О, спасибо тебе ...!”


Она мрачно улыбнулась мне и быстро отошла. Но я был поражен странным и неловким фактом, что ни разу за всю мою жизнь, на протяжении уже пяти романов, никому еще никогда не приходило в голову принести мне, без приглашения, чашечку кофе, пока я работаю.


52.1. Бродвейский театр, конечно, занимает центральное место в жизни Нью-Йорка, хотя билеты на Бродвей были выше того, что мы с Мэрилин могли себе позволить. Но в том сезоне новый молодой драматург, Терренс Макнелли, поставил премьеру своей первой бродвейской пьесы "И то, что происходит ночью", с замечательной Эйлин Хакетт в главной роли. Название, безусловно, взято из старой молитвы, которую много лет назад мы с Чаком слушали, как Джин Шепард декламирует, медитирует и импровизирует в своей радиопередаче с полуночи до трех: “От вурдалаков, привидений, длинноногих тварей и всего, что бродит по ночам, Дорогой Господь, избавь нас”. Пьеса получила хорошие отзывы, но коммерчески не преуспела. Затем The Village Voice, убежденный в важности произведения, развернул кампанию, чтобы сохранить его — и театр фактически решил продавать билеты всего за три доллара каждый!


Да, мне было интересно посмотреть это. Но в основном я подумал, что Джоанне было бы неплохо посмотреть хотя бы одну профессиональную театральную пьесу в течение ее двухнедельного визита. Тогда, не имея ни малейшего представления, во что я ввязываюсь, я поехал на метро к кассе и купил четыре билета — для нас с Мэрилин, для Боба и Джоан.


Той ночью мы пошли.


Действие пьесы разворачивается в мире, который только что пережил атомную войну. В центре сюжета — жуткая семья - мать, сын-подросток и дочь чуть младше. Семья страдала от какой-то болезни или, возможно, мутации, в результате которой им приходилось заманивать кого-то извне и убивать его или ее каждую ночь. Мать объяснила, что если бы они этого не сделали, они бы включились и убили друг друга. С этой целью сын выходит и возвращается с молодым человеком, которого он подобрал на ночь, предположительно, чтобы заняться сексом. Пока молодой человек рассказывает сыну о своих попытках вести осмысленную жизнь, мальчик записывает их разговор. Когда двое мальчиков уходят, чтобы заняться любовью, дочь фотографирует их через замочную скважину.


“Это интересно”, - сказала Джоанна во время перерыва в переполненном фойе. “Я уверена, что никогда раньше не видела ничего подобного. Но я не совсем понимаю, что должно происходить”.


“Это странно, вот что это такое!” Сказал Боб, стоя рядом со своей женой, которая была на пять лет старше его. “Это странно, вот что!”


Прозвенел звонок ко второму акту.


Я взял Мэрилин за руку. “Нам лучше вернуться ...”


Когда молодой незнакомец вышел из комнаты, дети воспроизвели отредактированную версию его комментариев. В то же время они спроецировали слайды с двумя мальчиками, занимающимися сексом, по всей сцене. Результат был грубо искажен и смертельно смущен, и молодой человек, наконец, уничтожен. Озвучивающая клаксоном Хэкетт в роли матери теперь обратилась к зрителям с речью в заключительной части пьесы: Да, мы монстры. А вы - люди, которых мы уничтожаем. Но насколько лучше для мира то, что мы делаем — в то время как мы убиваем только одного человека за ночь, вы убили тысячи своими безвкусными идеями, своим наивным оптимизмом и благими намерениями, совершенно не имеющими отношения к реальной ситуации в мире. Какими бы нечистыми мы ни были, мы - единственное хорошее, что у нас осталось. В первую очередь, это вы принесли это опустошение — вот почему монстры, такие, как мы, должны убить вас.


Эффект был ошеломляющим — и тревожащим, по крайней мере для меня.


Я не могу говорить за Мэрилин или Боба. Но я чувствовал, что действительно спорно, был ли я монстром, жертвой или наивным оптимистом.


“Не думаю, что я это поняла”, - сказала Джоанна, когда мы выходили из кинотеатра. “Тем не менее, это было интересно”.


Мэрилин и Боб тоже были довольно задумчивы.


52.2. Однако к концу недели она объявила — к моему шоку, Мэрилин и, кажется, Бобу, — что, к черту детей, ей здесь нравится и она намерена остаться.


Еще три дня, и она получила работу официантки в сети магазинов быстрого питания на Двадцать третьей улице. “А я действительно хорошая официантка”, - сказала она нам.


Она тоже была.


52.3. После нескольких неудачных попыток и нескольких недель, когда я просто чувствовал себя слишком подавленным, чтобы писать, однажды днем, когда Мэрилин была на работе, а я наконец вернулся к своей книге, я услышал, как Боб толкнулся в квартиру — дверь была открыта — но продолжал печатать. Затем я поняла, что он стоит позади меня. Возможно, его дыхание было другим. Когда я оглянулась, у него были абсолютно дикие глаза. Он сказал медленно, хрипло: “Давай, хуесос, залезай ко мне в постель!”


Я опрокинул стул, вставая; затем — хотя до этого я добрался до двери и запер ее — мы были в спальне. Во время интенсивного, отчаянного секса ни один из нас никогда полностью не снимал одежду. Но когда мы закончили, Боб перевернулся, снова прижался к моему телу дугой и, держа мою руку у себя на груди, и мы оба тяжело дышали, мы отправились спать на смятых одеялах.


Я все еще дремал, когда в замке повернулся ключ. Конечно, это была всего лишь Мэрилин ... но секундой позже я понял, что это была не она.


У Боба был ключ от нашей квартиры. Но он, должно быть, оставил его у себя, когда приезжал сюда. Я всегда говорил Джоан, что если ей что-то понадобится, она может прийти и просто взять это — воспользоваться ключом, если меня не будет дома. Именно это она и сделала.


Я открыл глаза.


Джоанна, черноволосая и со смуглыми чертами лица, стояла в дверях спальни и выглядела расстроенной.


Моя рука обнимала Боба.


Я присутствовал, чтобы понять, что единственное, что нужно было сделать, - это действовать так, как будто ничего не случилось, ничего не могло быть не так, и ничего не могло быть не так. “Привет”, - сонно сказала я, убирая руку с груди Боба. Встав с кровати, я застегнула ремень. “Тебе что-то было нужно ...? Давай, просто возьми это. Я все равно встаю ”.


“Боб здесь ...!” - сказала она.


“Да. Мы решили вздремнуть”.


Боб проснулся от голоса своей жены. “Привет”, - сказал он. К счастью — и независимо - он принял такое же решение, как и я.


Очевидно, Боб должен был выйти в магазин за молоком для кофе. Он не вернулся. Вместо этого он пришел сюда. Через час Джоанна взяла ключ и подошла посмотреть, нет ли у меня чего-нибудь в холодильнике, что она могла бы одолжить. Я отправил их с половиной кварты обратно в их квартиру. Затем я сел за пишущую машинку — и закрыл глаза.


Она никак не могла пропустить мою руку, обнимающую ее мужа. Она все это время нервничала, была слегка сбита с толку, и я знал, что это было. Интересно, как бы Боб выпутался из этого?


Позже тем вечером, когда я возвращался домой, я встретил Боба одного в холле, когда он уходил. “Что, черт возьми, - спросил я, - сказала Джоанна о том, что застала нас вот так?”


На расстоянии четверти улыбки от невозмутимости он сказал: “Она хотела знать, почему ты спала, обняв меня”.


“Что ты ей сказал?”


“Ты спала и, возможно, думала, что я Мэрилин — ты, вероятно, даже не знала, что твоя рука была там”.


“И она тебе поверила?”


“Я не знаю”. Он пожал плечами. “С тех пор она ничего об этом не говорила”.


Днем позже я вернулся домой и услышал звуки из ванной. Когда я вошел в спальню, через дверь ванной комнаты я увидел, с минутной фамильярностью в свете флуоресцентного света, обнаженных Боба и Мэрилин, обнимающихся у раковины, его плечо слегка веснушчатое, на ее плече вмятина там, где кость внутри натянула кожу, — потому что ее рука была поднята. Прядь ее длинных волос оказалась зажатой между ними. Несколько его волос, теперь немного длинноватых, с бронзовыми прядями, смешались с ними. Они занимались любовью стоя, бедро к бедру, на фоне белого фарфора.


52.4. В течение следующих ночей, в три или четыре часа утра, Боб приходил в нашу квартиру — со своим ключом — и забирался к нам в постель. Мы занимались любовью. Потом мы обнимали его, пока он плакал. “Любовь” было не тем словом, которое мы часто использовали. Я никогда не сомневалась, что мы нравились Бобу. Но в те времена, когда он казался совершенно уязвимым и жертвой собственных просчетов и ошибочных суждений о том, чего хотела бы Джоанна, чего он мог бы добиться с ней, я верю, что он любил нас обоих, а также то, что было между нами, так сильно, как он вообще что-либо любил.


Когда он впервые захотел рассказать о Джоан, я задалась вопросом, использовали ли нас или обманулись в его чувствах. Но теперь я не думаю, что использовали. Что касается обмана, то это было бы слишком сложно.


Пробыв с нами полчаса в темноте, он уходил.


Тогда Мэрилин плакала; и я обнимал ее.


52.41. Где-то на семидесятых улицах Сентрал-Парк-Уэст одним холодным весенним днем на спинке скамейки сидел высокий чернокожий парень в джинсовой рабочей рубашке. Я бродил по центру города — вероятно, после визита к Берни. Мы посмотрели друг на друга. Было прохладно, солнечно, где-то в марте 65-го. Я улыбнулась ему; он улыбнулся в ответ, жестом подозвал меня. Я подошла. Сразу же, с легким карибским акцентом, он объяснил, что хочет поиграть в мяч. Его звали Тони — о, и еще кое-что: слышал ли я когда-нибудь о знаменитом немецком философе по имени Освальд Шпенглер?


Нет, сказал я. Я этого не делал.


Что ж, он был удивлен. Я казался умным парнем. Он подумал, что я, должно быть.


Тони отвез меня домой в свою квартиру на цокольном этаже, недалеко от парка. Секс был прямо-таки спортивным. В его единственной подземной комнате у него была очень высокая кровать. И я думаю, что там был камин, который не работал. Но еще более запоминающимся стало то, что после этого он достал из публичной библиотеки свое двухтомное издание "Закат Запада". По словам Тони, автор (Шпенглер) решил все проблемы мира, и нам нужно было только обратить внимание на то, что он сказал, чтобы вернуть цивилизацию в нужное русло. В какой-то момент, когда Тони нужно было идти в магазин, он оставил меня одну читать ее минут на двадцать.


Боюсь, знаменитое “Введение”, где молодежи предлагается оставить искусство и гуманитарные науки и вместо этого заняться наукой и инженерией, просто не запомнилось — или, во всяком случае, показалось мне своего рода безумной метафорой для чего-то еще, что я не совсем понял. Но начальная часть собственно "аргументации", посвященная истории Греции, показалась мне увлекательной. Тони гостил у своего маленького чернокожего друга, корнета из джаз-бэнда Sun Ra, который пришел позже.


“Ты с кем-нибудь живешь?” Тони хотел знать.


“Моя жена”, - объяснил я. “И моя любовница”.


“И то, и другое одновременно?” спросил его друг.


“Ага. Мы все спим в одной большой кровати”.


Тони поднял бровь.


Конечно, это было неправдой. Но теперь, движимый каким бы то ни было желанием, было легче сказать это, чем описать ситуацию, которая пришла ему на смену.


К тому времени, как я уехала, Тони и его друг пригласили меня на концерт в Музей современного искусства, который, к сожалению, я пропустила. Но каким-то образом наша дружба сохранилась. Несколько месяцев спустя, наконец, впервые дав мне понять, что они любовники, они переехали в заброшенную квартиру Боба и Джоан в конце коридора, как раз перед моим отъездом в Европу.


И более десяти лет спустя, когда в Англии я купил для себя экземпляр "Заката Запада" и прочитал его (большая часть из них, увы, того же бредового толка, что и "увещевание"; хотя эрудиция часто была потрясающей), это было связано с воспоминаниями о том мартовском дне под развевающимися ветвями над стеной Центрального парка.


52.5. Через три недели после приезда Джоанна объявила, что беременна. “Я не знаю, как она могла быть”, - сказал Боб. “Я не трахал ее с тех пор, как она попала сюда. Однажды утром я проснулся от того, что она писала на меня верхом, и сказал ей отвалить к черту. Я не знаю. Она говорит, что, возможно, я слил информацию ”.


53


53. Теперь Боб совсем перестал ходить на работу. Через неделю нам позвонили с его работы, чтобы сказать, что его уволили. Мы передали новости. Казалось, это мало что значило для него. Что происходило в квартире на другом конце коридора, я не знала. Боб перестал бриться, перестал мыться — и еще через две недели он выглядел примерно таким же странным и озабоченным, как я перед тем, как попал в больницу.


Джоанна тоже волновалась — теперь она сказала ему, что беременность была ложной тревогой, или, как выразился Боб, “гребаной ложью”. Однажды поздно ночью, чуть позже, грязный и рассеянный, он постучал в нашу дверь, расстроенный, чтобы объяснить, что Джоанна только что перерезала себе вены. Мы ворвались. Несмотря на кровь, порезы были неглубокими. Это была детская попытка самоубийства. Но она все еще была в истерике. Боб был не в состоянии что-либо предпринять. Он хотел, чтобы я осталась с ним. Итак, Мэрилин отвезла Джоан на такси в Бельвью.


В отделении неотложной помощи, пока они ждали, Мэрилин написала:


Бесследная и затерянная между стенами цвета мочи,


она съеживается на подлокотнике скамейки, прячет лицо,


сотрясается от рыданий или сухой рвоты. Стажер звонит


скучающим голосом. Люди переминаются на месте.


Часы приближаются к утру, и она прячет лицо.


Между красным фетровым воротничком и ее волосами,


ее шея покрыта белыми трещинами под коричневым.


Я рисую старика. Трое мальчиков поворачиваются, чтобы посмотреть


перегибаюсь через скамейку, чтобы посмотреть, что у меня внизу;


У одного из них кровавая рана под волосами.


Я незнакомец, которому она не может доверять …


моя рука на ее плече, мы здесь.24


На следующий день Боб был достаточно собран, чтобы забрать Джоан и привезти ее домой. Больницы социального обеспечения Нью-Йорка - мрачные места, и я думаю, он был шокирован тем, насколько мрачным это было — и даже тем, что мы с Мэрилин привезли туда Джоан.


Но мы сделали все, что могли.


53.1. 15 апреля 1965 года первая страница второй части "Вавилона-17" была напечатана на моей пишущей машинке.


Я только что напечатал фразу “Семиотическая и синтаксическая двусмысленность ...”


54


54 . ... когда Боб и Джоанна вместе постучали в нашу дверь. Они вошли и объяснили, что у них состоялся долгий, серьезный разговор. Боб решил, что отправится автостопом в Техас, чтобы поработать на лодках за перевалом Аранзас, как он делал каждую весну в течение четырех лет, с тех пор как ему исполнилось восемнадцать.


Это было представлено как решение, которое решило бы их растущие проблемы. Было ясно, что Боб в основном хотел уйти от всего.


“Я бы очень хотел, чтобы ты поехала со мной”, - сказал он мне. “Ты тоже могла бы там работать”.


Мы с Мэрилин на тот момент уже говорили о расставании.


Оставить Мэрилин и Джоанну в квартирах в противоположных концах коридора, вероятно, было не лучшей идеей. Но я думаю, что все мы — по крайней мере, Мэрилин, Боб и я — надеялись, что Джоан устанет ждать в течение лета и в конце концов вернется во Флориду к своим детям, которые все еще жили у родственников со стороны мужа, и вот уже шесть недель.


55


55. Я решил взять свой блокнот и гитару.


“Ты действительно собираешься это взять?” Джоанна сомневалась, что я возьму с собой гитарный футляр в путешествие автостопом по пересеченной местности. Но Боб сказал: “О, ты видишь парней на дороге с более странными вещами, чем это. Он может сорваться. Но кто-то из них должен это сделать ”.


Мэрилин была просто отстраненной. Я был озабочен — и мне было любопытно, куда завели ее эти заботы. Когда я ходил по квартире, раскладывая вещи — в то время как Мэрилин заглядывала в ящики и осматривала книжные полки, — наши взгляды приковывались друг к другу. Один из нас бросал вопросительный взгляд, спрашивающий: “Ты что-то хотел сказать ...?”, который другой, спустя мгновение, игнорировал.


Поскольку местом назначения Боба и меня был перевал Аранзас, с такими местами, как Галвестон и Порт-Артур, в качестве возможных остановочных пунктов я положил в горловину футляра для гитары свою книгу в мягкой обложке с загнутыми углами "E Pluribus Unicorn" Стерджена (корешок зеленый, обложка от Пауэрса). Действие последнего рассказа книги, замечательного “Способа мышления”, разворачивалось на берегу залива. Мне было любопытно, как это будет читаться, когда я буду там, внизу.


План состоял в том, чтобы уехать рано утром следующего дня.


Около шести я откинул покрывала с кровати, на которой Мэрилин казалась такой далекой, ступил на деревянный пол и прошел в ванную. Когда я вышел, Мэрилин сидела на кровати, набрасывая на плечи халат. Она встала и направилась на кухню. В дверях она остановилась и оглянулась. “Могу я приготовить тебе завтрак?”


“Спасибо”. Я улыбнулся. “Конечно”.


Я сидел без дела, пока она готовила бекон, кофе, яйца. Потом мы вместе ели, разговаривая о поездке, о писательстве, о погоде — за кухонным окном, за растениями солнечные моменты уже чередовались с пятнадцатиминутками серости. Время от времени. Наконец часы на задней стенке плиты показали семь. “Я пойду позову Боба”, - сказал я ей.


Она кивнула, немного обеспокоенная, немного отстраненная.


Я прошел через гостиную, где напротив беспорядка, перед окном вентиляционной шахты, стояла пишущая машинка, в ролике все еще была вчерашняя страница. Я взял свой гитарный футляр, упакованный накануне вечером, отпер дверь и вышел в холл.


Я прошел по плиточному полу рядом с перилами с тонкими спицами, повернулся и постучал в дверь Боба и Джоан.


Ответа не последовало.


Солнечный свет, проникающий через окно в конце коридора, ложился медной трапецией на серо-бордовый кафельный пол и отбрасывал сетку тонких теней на желтую стену лестничной клетки, которая потускнела до серого, пока я ждал, когда небо затянут облаками.


Я поставил гитарный футляр на место и снова постучал.


Сорок секунд спустя я услышала, как поворачивается замок. Джоанна приоткрыла дверь, придерживая домашнее платье, которое одновременно служило халатом. Ее черные волосы были растрепаны. Она выглядела очень сонной.


“Боб готов?” - Спросил я.


“Он еще не проснулся”, - сказала она.


“Хорошо”, - усмехнулся я. “Я вернусь позже”.


Она поспешно кивнула, затем закрыла дверь.


Я вернулся в свою квартиру.


“В чем дело?” Спросила Мэрилин. Она все еще сидела с половиной чашки кофе.


“Сам, похоже, еще не проснулся”.


“О”. Итак, мы посидели, еще немного поговорили, время от времени переживая тишину, которая подчеркивает прощальный разговор — когда расставание, запланированное когда-то, теперь откладывается все дольше и дольше.


Окончательное прибытие Боба — ухмыляющегося и зевающего — около половины девятого запечатлелось в памяти гораздо менее отчетливо, а фактическое прощание (от Мэрилин, от Джоан) - пустым звуком.


С этого момента я собираюсь провести эксперимент. До сих пор мало что в этом отчете было по-настоящему исчерпывающим, но просто чтобы посмотреть, что получится, я попытаюсь включить все свои воспоминания о поездке автостопом. Что касается экспериментов, я сомневаюсь, что все начинается очень хорошо, потому что первая часть особенно тусклая. Все, в чем я действительно уверен, это то, что Боб не взял ничего, кроме джинсов, которые были на нем, рубашки и ботинок, которые на нем были, и его джинсовой куртки.


Я знаю, что мы вместе шли через весь город, я несла футляр для гитары. Где-то за входом в поезд PATH train на Шестой авеню Боб или я посмотрели вверх и отметили, что облачность сгустилась. Вероятно, собирался дождь.


У меня было чуть больше пятидесяти долларов. У Боба было немного меньше.


На поезде PATH мы доехали до Журнальной площади. Некоторое время спустя мы вышли на какую-то дорогу, и я помню, как мы с Бобом стояли на дуге шоссе под легкой моросью, глядя на мрачный индустриальный пейзаж, в то время как машины свистели и грохотали позади нас. Обочина дороги была недостаточно широкой, чтобы позволить им остановиться, даже если бы они захотели. Вероятно, из-за дождя нам пришлось доехать на автобусе до Вашингтона.


Я сидела, глядя в окно или вниз на наши ноги в джинсах, Боба и мои, то соприкасающиеся, то на расстоянии полдюйма друг от друга, то снова соприкасающиеся.


В тот вечер, стоя возле вашингтонского депо и наблюдая за сексуальным трафиком, гомосексуалистами и натуралами, движущимися вокруг нас в свете зеленого и красного неона из бара через дорогу, Боб толкнул меня локтем: “Вероятно, мы могли бы здесь немного подзаработать”.


“Продолжай, если хочешь”. Я придвинул кейс к себе. “Я зайду и сяду”.


Однако, побродив еще немного, мы остались там на скамейках, дремля друг у друга на плечах, почти всю ночь. Ближе к восходу солнца я разговорился с каким-то парнем, который сказал, что подвезет нас до шоссе. На нем были очки, мятый серый костюм, и он сопровождал поездку лекцией о том, как тяжело двум парням ехать вместе автостопом. Мало кто рискнул бы взять с собой пару мужчин. Нам лучше разделиться.


Это имело смысл.


Я взял дорожную карту из корзины на стойке на автобусной станции. (Боб сказал, что она ему не нужна. “Ты просто держи курс на юг, пока не доберешься до Флориды. Затем вы поворачиваете направо и идете на запад ”.)


Но теперь мы наметили общий маршрут, вниз по восточному побережью и через Техас. Двадцать минут спустя, выйдя на солнечное утреннее шоссе, Боб сказал: “Хорошо, я собираюсь подняться примерно на сто ярдов. Ты ткни сюда большим пальцем. Посмотрим, что получится ”. Он побежал вверх по дороге, время от времени протягивая руку, когда проезжала машина.


Он проехал всего около тридцати ярдов, когда перед ним остановился зеленый "Крайслер". Его придорожная дверца распахнулась.


Боб ухмыльнулся мне в ответ, показал поднятый большой палец, побежал дальше и нырнул внутрь. Дверь закрылась. "Крайслер" влился в поток машин ... и исчез.


Я был один на дороге, в нескольких сотнях миль от своего дома и в тысячах других мест, куда бы я ни хотел поехать.


Я повернулся к дороге, глубоко вздохнул и выставил большой палец.


Все мои повествовательные инстинкты говорят мне, что, если бы поездка, которую я получил примерно через шесть минут, была моей третьей или пятой, рассказ тек бы гораздо плавнее. Но это нарушило бы природу эксперимента, который я здесь пытаюсь провести. И, как бы неловко это ни вписывалось в сюжет, это действительно была моя первая поездка, как только Боб ушел.


Прошло очень много шесть минут (я был готов к тому, что это займет час или два ...), когда передо мной остановился старый синий грузовик с брезентовыми веревками по бокам фургона. Дверца такси распахнулась. Я взбежал на обочину, запихнул футляр с гитарой внутрь, затем подтянулся. Чья—то рука схватила меня за руку, чтобы поддержать: “Ну вот. Закрой дверь. Куда ты направляешься?”


“На юг”, - сказал я. “Наконец-то в Техас. Но я поеду так далеко, как ты ведешь машину”.


Водителю было под тридцать, он был одет в синюю клетчатую рубашку с короткими рукавами, довольно сильно распахнутую на лысой груди, и выглядел серьезным. “Я еду довольно далеко. Давайте посмотрим, как это получится ”.


Я закрыла дверь. Когда он завелся, улыбка, которой он одарил меня, на мгновение погасла, а затем очень быстро исчезла. Он снова выглянул в лобовое стекло и потянул за руль. “У тебя там достаточно места?”


“Да. Спасибо”.


Мы начали подпрыгивать на дороге, футляр от гитары трясся у меня на голени.


Однако после трехминутного разговора о маршрутах, дорогах и поездках он за те же десять секунд переключил передачу в грузовике и продолжил разговор, перейдя к непристойному рассказу о том, как он был возбужден и как вел себя в поездке, при этом часто ощупывая свою промежность.


Возможно, из-за того, что он выглядел таким трезвым, или, может быть, просто потому, что я этого не ожидала, мне потребовалась еще минута, чтобы понять, что это был заход. Странным было то, что я подумала, что парень был довольно привлекательным, и в любой другой ситуации была бы счастлива заняться с ним сексом. Боб предупредил меня, что секс в дороге был распространен. Но я не была готова к тому, что это вторглось в мою первую поездку. Кроме того, мне удалось поспать всего, может быть, два часа на автобусной станции в Вашингтоне. Но парень был настроен довольно решительно. “Чувак, говорю тебе, мне нравится моя киска. В Теннесси меня ждет старая леди, и мы почти женаты. Но я буду откровенен с тобой, ” Он снова приподнял свою промежность, — Мне, конечно, тоже нравится, когда у меня отсасывают. Тебе нравится, когда мне отсасывают?”


“Я не знаю”. По какой-то причине я решил сказать: “Я никогда не делал ничего подобного”.


“Раньше у меня был один старый членосос, ” продолжал он, “ работал в чертовом цирке — путешествовал по всему восточному побережью. У него не было зубов — но от этого было только лучше. Понимаете, что я имею в виду? И, я скажу вам, тот мужчина сосал член так, как будто хотел, чтобы вы вернулись. Я тоже возвращаюсь. На самом деле мы были настоящими хорошими друзьями. Я три года ходил за этим чертовым цирком ”. Он оглянулся. “Господи, мне ужасно хочется отлить”. Остановив грузовик, он отпустил сцепление и двинул своим поношенным ботинком, чтобы нажать на педаль тормоза; мы оба побежали вперед, затем назад. “А как насчет тебя?”


“Эм”, - сказал я. “Нет”.


“Увидимся через секунду”. Он открыл дверцу со своей стороны, спрыгнул, чтобы обойти кабину спереди с моей стороны, где, по-видимому, отлил. Он оставался там добрых две с половиной минуты. Три раза, когда я бросала взгляд в правое зеркало, он смотрел прямо на меня, пока стоял там, ощупывая себя, ожидая меня.


Я уже почти решила, что, возможно, все пойдет лучше, если я отвечу (было не так уж много оправданий, которые я могла бы придумать после того, как меня поймали за разглядыванием — три раза), когда внезапно он снова повернулся на бок и забрался в такси. Он рывком закрыл дверцу, включил зажигание и снова выехал на шоссе. Когда я взглянула на него, я увидела, что ширинка его джинсов расстегнута, как будто он забыл застегнуть молнию. Но примерно через две минуты он просто сунул руку внутрь. “Чувак, мы с этой штукой неплохо провели время вместе. Мне бы не помешало немного развлечься сейчас — сколько сейчас, семь тридцать? Я не знаю, но я всегда возбуждаюсь по утрам, черт возьми. Я могу идти всю чертову ночь и не думать об этом, но наступает утро, и вот оно, просто встаю и спешу уйти. ” Смело он вытащил свой член из штанов, посмотрел на него, затем на меня. “А как насчет тебя?”


В этом не было ничего особенного. У него была действительно тугая крайняя плоть — и он был не большим любителем грызть ногти, чем Боб.


“Я не знаю”, - сказала я и попыталась выглядеть смущенной. “Я так не думаю”.


“Ну, я уверен, что не отказался бы немного развлечься”. На мгновение он даже выглядел застенчивым. “И этого недостаточно, чтобы тебе не было больно”.


Когда я ничего не сказала, он сказал более резким тоном: “Знаешь, если ты ничего не хочешь делать, я могу высадить тебя на дорогу прямо здесь, и ты можешь поехать и найти себе другую машину. Для меня это не имеет никакого значения. Это то, чего ты хочешь?”


Я устал; и я не был уверен, чего хочу. “Нет. ...”


“Хорошо”, - сказал он. Он проехал еще минуту. “Ты можешь потрогать это, если хочешь. Продолжай. Это не причинит тебе вреда”.


Я так и сделал. Она была маленькой и твердой под моей рукой. Мы ехали так еще пару минут. Наконец он сказал: “Послушай, я уже немного устал. Я собираюсь остановиться ... ” что он и начал делать— “и залезай в кузов грузовика и отвези меня отдохнуть”. На обочине он снова нажал на тормоза. “Ты можешь вернуться туда со мной, если хочешь”. В его серьезной интонации это прозвучало не столько как приглашение, сколько как предупреждение.


Мы пробежались трусцой, снова останавливаясь; снова он открыл дверцу со своей стороны, раскинул ноги и спрыгнул — судя по тому, как это выглядело, его маленький член все еще торчал из штанов.


Я сидела в такси десять, двадцать, тридцать секунд; может быть, я просто вела себя глупо. Поскольку я действительно находила его сексуальным, зачем я подвергала его и себя всему этому? Тем не менее, я чувствовал, что меня принуждают к чему—то, чего, как мне казалось, я говорил, что не хочу делать, хотя ... ну, я действительно хотел. Наконец я вылез со своей стороны, оставив гитарный футляр прислоненным к сиденью, и обошел грузовик сзади. Через брезентовые откидные створки — одна была немного сдвинута в сторону — я могла видеть, где он расстелил одеяло на ребристом полу фургона. Он лежал на ней, на спине, с расстегнутыми штанами, массируя себя.


Утренние пробки проходили довольно регулярно.


Я забрался внутрь. “Знаешь, — на самом деле сказала я, -я никогда раньше этим не занималась”, потому что я была измотана, и потому что я не хотела, чтобы он думал, что я просто хуесос, и потому что это был первый раз, когда я была совершенно одна, за пределами Нью-Йорка, в сексуальной ситуации, которая, несмотря на весь мой опыт, была, наконец, достаточно новой, чтобы заставить меня отступить за языковой барьер, состоящий из этой банальной лжи, которую миллионы миллионов женщин и мужчин произносили в подобных ситуациях, - чтобы проложить некоторый промежуток между этим и всем тем просто это было так много в моей жизни.


“А?” Он поднял голову и посмотрел на меня. “О. Да.” Он снова положил голову на одеяло.


Секс, как говорится, был кратким и безличным. Я не кончила. Он кончил. И все же реальность этого каким-то образом немного вернула меня к себе. В какой-то момент, в своем возбуждении, он протянул руку и схватил меня за голову. И мне это понравилось. Эта моя притворная застенчивость была, как я поняла, глупой. Когда все закончилось, я даже усмехнулся. “Ну, это было не так уж плохо”.


“Да”, - снова сказал он.


Теперь мы оба лежим на одеяле. Я надеялась, что он может остаться там и дать нам поспать час или около того.


Но не прошло и минуты, как он внезапно сел. “О'кей, Док. Давайте отправляться. Пора возвращаться в путь”.


Я последовал за ним через заднюю дверь, спрыгнул, подошел к такси и забрался обратно.


Когда мы ехали дальше, он сказал: “Я собираюсь оказать тебе услугу, парень. Ты никогда не доберешься до Техаса, если будешь следовать маршруту, о котором говорил. Я путешествовал автостопом по всем этим штатам, и вас никто не подвезет по этой дороге — часть той дороги, по которой вы ехали, даже еще не построена!” (Так вот что означал раздел с пунктиром, который мы с Бобом рассматривали тогда, на автовокзале.) “Кроме того, он не идет прямо. Вы сворачиваете здесь, примерно в пятнадцати милях впереди, на— ” он назвал номер другого межштатного шоссе“ — и это приведет вас прямо через Миссисипи в Луизиану; затем вы едете прямо в Корпус. Перевал Аранзас находился всего в нескольких милях от Корпус-Кристи. “И ты будешь там”. Он покачал головой. “Я не знаю, куда, черт возьми, ты думал, что направляешься, но если ты собираешься в Техас, тебе лучше поехать, как я сказал. Если ты это сделаешь, ты будешь там в два раза быстрее. Продолжая в том же духе, что и раньше, ты, скорее всего, будешь в пути пару чертовых недель!”


Я не был уверен, что сказать. Путь, которым я направлялся, был тем, который мы с Бобом выбрали на карте — Боб утверждал, что он уже ездил автостопом раньше. Но когда я посмотрел на карту, сложенную у меня на коленях, то, что сказал этот парень, тоже показалось мне разумным. … Но еще до того, как я была уверена, что мне лучше всего сделать, он остановился, указал на поворот, где я могла видеть другое шоссе, и выгнал меня из своего такси. “Теперь выбери правильную дорогу, и ты доберешься туда!”


Затем его грузовик, дребезжа и ворча, уехал в утреннюю дымку, его брезентовые задние клапаны тряслись и раскачивались. Я стоял с футляром для гитары в одной руке, картой в другой, и многое было у меня в голове.


А как насчет Боба, на другой дороге?


Но, возможно, я решил, что, пока я не доберусь до перевала Аранзас, беспокоиться бессмысленно. Еще одна вещь, которую я решил (теперь я присел на обочину, чтобы засунуть свою карту вместе с блокнотом обратно в чемодан), заключалась в том, что если я попал в такой сексуальный ландшафт и встречи будут происходить так часто, то, как бы я ни устал, мне лучше избавиться от этой вновь обретенной девственности, которую я развивал. (Возможно, он не столько оказывал мне услугу, сколько избавлялся от ребенка, который собирался стесняться выходить на улицу. Я знал, что ему предстояло пройти пару сотен миль по моему первоначальному маршруту; и с ним было бы не так уж плохо путешествовать. ...) Я прошел несколько футов по рампе для подачи материала и вытянул большой палец.


Схема проезда автостопом по пересеченной местности всегда была практически одинаковой: три, пять, семь поездок по три, пять, двенадцать миль, прежде чем вы преодолеете добрых сорок, шестьдесят, девяносто миль. Иногда у тебя даже получаются два хороших фильма подряд — тогда ты начинаешь все сначала.


Никаких других сексуальных предложений не было до семи поездок и трехсот миль спустя: это был другой Крайслер, и когда я подбежал к открытой двери, на мгновение мне стало интересно, найду ли я Боба внутри. Но этот был темно-синим. За рулем сидел худощавый лысеющий парень лет под тридцать в очках, одетый в бледно-голубые брюки и расстегнутый воротник, который болтался у него на шее. Он сказал, что был продавцом, но что бы он ни продавал (лодки? дома? частные самолеты?) было слишком большим, чтобы поместиться в его машине. Примерно через десять минут поездки он начал рассказывать анекдоты о своих собственных днях автостопа: “… Я снова очутился в спальном вагоне, понимаете — мы были где-то в Южной Каролине, было около девяти часов вечера, и я был просто выбит из колеи, — но следующее, что я помню, это то, что он остановился ради какой-то другой попутчицы. Ну, мы вообще не двигались. Итак, я выглянул из-за спальной занавески, и будь я проклят, если водитель грузовика не подобрал этого ниггера, не спустил ему штаны до колен и не сосал его член — кусок мяса на этом ниггере тоже! Ну, я смотрю из ’спящего", и разве ты не знаешь, что это возбуждает меня? Так что— ” он взглянул на меня. “Ты выглядишь так, что в тебе тоже могло бы быть немного цветной крови, а?”


Я кивнул. “I’m Negro.”


“О, ну, ты знаешь, я ничего не имел в виду, называя его ниггером. Негр. Этот негритянский мальчик. Ну, в общем, вот он, отсасывает у этого негритянского паренька на переднем сиденье, а вот и я, выглядываю из—за спальной занавески, натягиваю на своего Питера что-нибудь свирепое - жду, когда он закончит с цветным мальчиком. Не дошло — потому что я хотел, чтобы этот хуесос поработал надо мной ”. Он потер промежность, засмеялся и посмотрел на меня. “Понимаешь, что я имею в виду? И он тоже. Что ж, говорю вам, мне нравится моя киска. Но с той самой ночи, я буду честен с тобой, — он снова потер между ног, — Я уверен, что хотел бы получить свой ...


Но я заснул под его бредни.


Пару раз, пока я дремала в гудящей машине, а по ветровому стеклу между золотыми полосами тянулись послеполуденные облака цвета ирисок, он протягивал руку к гитарному футляру между нами, и я чувствовала, как он ощупывает меня.


Это было все.


И я был слишком уставшим, чтобы отвечать.


В течение многих лет ко мне возвращалось удивительно яркое воспоминание: в каком-то городе средних размеров я спускался по широким ступеням в старинный вестибюль, держась за железные перила. Весь зал — возможно, это был YMCA — был выкрашен бирюзовой эмалью. На полу лежал бордовый линолеум. С того места, где я стоял на ступеньках, я мог видеть деревянные ячейки для почты за регистрационной стойкой. На стойке стоял черный телефон и потускневший звонок вызова, вроде тех, на верхнюю кнопку которых нажимают ладонью. Через выложенный плиткой вестибюль лифт находился на первом этаже, и над дверью была только решетка. Я знал, что внутри (поскольку я уже ездил на нем до своей комнаты) у него был большой реостат и ручной рычаг. Чернокожий мужчина в темно-зеленой поношенной ливрее был одновременно посыльным и оператором. В дверном проеме свет лился на ночную улицу (я запомнил это, когда вошел) через два узких витражных окна.


У меня не было ни малейшего представления о годе, ситуации или каком—либо контексте для воспоминания - конечно, не было фотографии комнаты, которую я снимал. Или о том, кто привел меня туда или как я выбрал это место.


Я все еще не знаю город.


Действительно, незафиксированный статус воспоминания несколько раз заставлял меня задуматься, не было ли это сном.


Однако в те же годы, если бы вы спросили меня, останавливался ли я в отеле во время какой-либо из моих поездок автостопом в Техас, я бы ответил “Нет” — точно так же, как сказал бы: “Мой отец умер в 1958 году, когда мне было семнадцать. ... ” Но фактическая транскрипция этого раздела закрепила этот свободный и плавающий образ за этим путешествием — несомненно, и за второй ночью этого путешествия тоже.


Не было внезапного и откровенного дополнения, связывающего его материалом и логикой с чем-то другим из того же времени. Это осознание пришло, скорее, как растущее убеждение, восстановление воспоминаний, которые у меня иногда возникали по этому поводу, укрепляющаяся уверенность, которую, однажды возникнув, я уже не могу отрицать, как это было бы с любым внезапным и кульминационным знанием. Нет способа подтвердить такой сдвиг в статусе воспоминания. Но вчера я бы сказал, что не знаю, откуда берется этот след в памяти. Сегодня я в равной степени уверен, что знаю.


На данный момент я могу восстановить по крайней мере этот контекст: ночь на автобусной станции с Бобом изрядно утомила меня, как и сама поездка автостопом, и я, наконец, решил потратить шесть или семь долларов из своих денег на комнату на ночь. По словам Боба, в манере настоящего жулика, когда он путешествовал автостопом, он никогда не останавливался в отелях или мотелях, если только кто-то другой его не приютил. Я чувствовала себя виноватой за свое решение и решила не упоминать об этом ему.


Он был на совершенно другом пути.


Возможно, я никогда этого не делал. Но, вычеркнув это из моего собственного репертуара того, что можно рассказать о поездке, я начал вычеркивать это из языка и истории, так что год спустя это был не закрепленный фрагмент: и я допустил небольшую ложь самозащиты, умолчав и забыв, что это не было правдой. Только фрагменты визуального образа остались на поверхности, чтобы плавать и дрейфовать (не было ли это из моей более поздней поездки в Европу? или из какой-то последующей остановки на ранней конференции научной фантастики?) пока я на самом деле не забыл, к чему это относилось.


Такие достижения в области местных знаний о событиях нашей жизни входят в число призов, которые может получить такое самоописание, как это. (И разве это повествование не лишает нас многих таких фрагментарных ощущений и образов навсегда ...?) Но есть и другие воспоминания, которые для меня всегда были частью путешествия:


В течение трех часов я сидел на солнце у обочины шоссе, вокруг меня раскинулось раскаленное поле со сверчками, а все шесть машин проехали мимо. Сидя на земле, скрестив ноги, рядом с гитарой, я исписал несколько дневниковых страниц в своей записной книжке. Я перечитал два рассказа об осетре — но пока не “Образ мышления”. Затем я снял рубашку, сел на футляр и минут пятнадцать бренчал и перебирал.


Но было слишком жарко.


Прищурившись, присев на корточки, я отложил гитару, встал и снова выставил большой палец.


Седьмая машина свернула к краю дороги и открыла дверь.


Еще час (хотя я не знаю, был ли этот час до или после моего ожидания на солнце) Я смотрел из окна какого-нибудь грузовика или машины на проезжающий берег дороги, поросший серой и зеленой травой, кустарником и соснами, окаймляющими его вершину. Земля опалилась от жары, и через каждые несколько ярдов кирпично-красной земли Джорджии проступали огромные струпья.


Около полуночи, между пляжем и шоссе, я шел по окраине Билокси, штат Миссисипи, перешагивая через ветки, разбросанные ураганом неделю назад, желтый неон с карнавальных аттракционов, которыми была заполнена эта часть города, раскачивался надо мной, вокруг меня, освещая песок, щебень, мой вытянутый большой палец, в то время как машины проезжали мимо в темноте.


И в половине четвертого утра водитель маленького пикапа протянул руку, потряс меня за плечо, чтобы разбудить, и сказал: “Ну вот, парень”.


“О ... да”. Я моргнул. “Спасибо”. Нагнувшись, я взял свой чемодан и выбрался в пустынную пригородную ночь, на каком-то перекрестке в Шривпорте, Луизиана.


“Вы идете прямо в ту сторону, примерно через три-четыре квартала. Как я уже сказал, - толстяк в кепке наклонился, чтобы сказать мне через полуоткрытое окно, — ты снова будешь на шоссе”.


Затем, единственное движущееся транспортное средство на улице, его грузовик отъехал, а его красные задние огни исчезли в черноте.


Глядя ночью на перекрещивающиеся провода, на светофор (который теперь сменил зеленый цвет на красный), висящий посередине, я стоял в центре тихой улицы, тяжелая часть футляра от моей гитары лежала на асфальте, гриф балансировал у меня под рукой. Слева и справа от меня стояли темные дома. Я чувствовал вкус слизи, покрывавшей мой рот. Мое лицо казалось какой-то металлической пластиной вместо костей, плоти и мышц. Пот, собравшийся в складке моей шеи во время последнего часа сна с опущенной головой, высох в темноте.


Интересно, что я собираюсь делать в половине четвертого утра в Шривпорте?—


Затем начался дождь — мягко, настойчиво, капли тикали и поблескивали на асфальте под фонарями перекрестка, на листьях деревьев на углу, покрывая мое лицо, руки, очки.


В половине четвертого.


В Шривпорте.


Я поднял футляр для гитары и пошел по улице, на которую мне указали. Это была самая бедная из четырех, соединяющихся на перекрестке, — там, действительно, дома были довольно элегантными.


Впереди я мог видеть шоссе под фонарем на телефонном столбе. Дождь мерцал под жестяным абажуром. За те пять минут, что я шел к нему, ни одна машина не проехала мимо.


То, что произошло дальше, я использовал в романе семь лет спустя (за исключением того, что я опустил футляр для гитары, о котором к настоящему моменту пожалел, что взял его с собой). В захудалом доме, в двадцати футах от дороги, я поднялся на крыльцо и лег на покоробленные доски у стены — одной рукой обхватив горловину чемодана, — чтобы задремать под шипение воды и шепот по гальке наверху.


Когда воздух за пеленой облаков за перилами крыльца стал серо-голубым, я поднялся, подобрал под себя ноги (я оставил очки в кармане рубашки, потому что все еще шел дождь), взял свой чемодан и спустился по ступенькам под морось, вышел со двора на шоссе.


Там все еще не было никаких машин.


Совсем.


Я прищурился, увидел капли на лице и подумал, что это глупо. Я бы вернулся на свое крыльцо и попытался еще немного поспать. Я повернулся и пошел обратно по тихой, заросшей травой улице. Но когда я приблизился к обшитому серой вагонкой дому с темными окнами и перевернутым трехколесным велосипедом во дворе, я услышал рычание, и в следующее мгновение большая бело-коричневая собака выскочила из-под крыльца рядом со ступеньками. И начал лаять.


Очевидно, он спал там, когда я дремала наверху. Но сейчас он проснулся.


Я дал задний ход.


Он шагнул вперед. И залаял еще. Много.


Я сделала еще два шага назад — я не столько боялась собаки, сколько меня беспокоил шум, который она производила.


Затем он набросился на меня.


Я повернулся, поскользнулся, снова обрел равновесие и побежал — широко размахивая гитарным футляром — к дороге. Позади меня продолжал лаять пес. Не прекращая своего рева, возможно, он остановился на несколько секунд. Но когда я была на шоссе, у меня перехватило дыхание, я обернулась, чтобы посмотреть назад — и, всего в тридцати футах позади меня, он снова бежал на меня.


Я рванулся вперед —


— и этот двенадцатилетний синий "Шевроле", которого я даже не видел, проехал мимо меня, чтобы свернуть в сторону. Его дверца распахнулась — я даже не успел протянуть руку. Но я практически нырнула в машину. Кто—то втянул меня внутрь - то за руку, то за пояс. Я едва могла видеть, что происходит. Дверь за мной захлопнулась, но мы уже двигались. Когда я сел, ушибив колено о футляр, чтобы выглянуть в окно, собака, все еще лая, пробежала некоторое время, остановилась, залаяла снова — и упала обратно в желтовато-коричневый утренний соус.


“Спасибо вам—” - выпалила я, оглядываясь по сторонам. “Спасибо вам, я— ” я закашлялась. “Спасибо вам. …”


Я сидел на переднем сиденье. Сзади было много очень светловолосых, очень сероглазых детей в возрасте от двух до пятнадцати лет. Женщина в домашнем платье с принтом, втиснутая за рулем, была огромна. Парень с жилистой шеей рядом с ней, который посадил меня в машину, держал на себе пару огромных мозолистых рук. Он ухмылялся мне, лысый, с серо-стальными пучками над ушами.


“У него совсем плохие легкие”, - коротко объяснила женщина о своем долговязом муже. “С тобой все в порядке после этого? Это хорошо. Потому что я увидел, как эта собака бежит за тобой, и у меня словно остановилось сердце ”. Когда она поворачивала штурвал, дирижабли из плоти, появляющиеся из ее складчатых и цветастых пройм, раскачивались на ее плечах. “Ну, как я уже сказал, он действительно болен. Но он не остался бы, что бы я ни говорил. Он хотел приехать и помочь с детьми — но он такой. Он такой хороший человек — у меня разрывается сердце, когда я вижу его таким. Кстати, за что этот старый мерзкий пес вот так за тобой бегал ?”


Я объяснил, как мог.


Ее муж только усмехнулся; у него было только около половины зубов.


“Я знаю, что он предложил бы тебе сигарету”, - сказала женщина, снова указывая на своего мужа, - “но доктор больше не разрешает ему курить. Это потому, что у него такие плохие легкие ”. Она, как оказалось, ехала повидаться с их старшим сыном, восемнадцати лет, который находился на военной базе в другом штате.


“Куда ты идешь?” муж, наконец, спросил меня.


“Перевал Аранзас — в Техасе...”


“Зачем ты туда идешь?” Он не казался больным, и его щербатая улыбка была настолько дружелюбной, насколько это вообще возможно.


Женщина сказала: “Теперь не суйся в дела мальчика. Ты должен извинить его — он хороший человек, но у него действительно плохие легкие. И ему приходится совать нос в чужие дела, которые его не касаются. Тебе не нужно говорить ему ничего такого, чего ты не хочешь — все, что я знаю, это то, что я не потерплю, чтобы собака ни за кем не гонялась по дороге под дождем, когда ты, вероятно, ничего не делал, только проходил мимо и сказал: ‘Привет’. Вы все возьмите эту гитару и положите ее на заднее сиденье — и не трогайте ее сейчас. Это его; это не твое. За что, ты сказал, ты идешь ко дну?”


“В Техас”, - повторил я. “На перевал Аранзас — работать на лодках для ловли креветок. На весну”.


“Вот это здорово”, - сказала она. “Он едет туда работать. На лодках. Бьюсь об заклад, это хорошая работа, когда становится по-настоящему жарко. Он тоже работал на свежем воздухе, пока не заболел. Теперь видишь, я сказал тебе, что он был милым мальчиком, когда увидел, как он бегает ”.


“Вы там хорошо зарабатываете?” спросил мужчина.


“Теперь тебе не нужно ничего рассказывать ему о своих деньгах. Он просто хочет знать, что у всех на уме. Вот и все — иногда он похож на старуху. Всегда хочет знать все обо всех, что его не касается.” Она засмеялась. Дирижабли закачались. “Как тебя зовут?”


Но пока она спрашивала, я поражался тому, как под этим натиском тепла и домашности я внезапно превратился в самого обычного молодого человека, едущего автостопом на юг, чтобы подработать летом, в то время как все остальные — Боб и Мэрилин, настойчивые водители грузовиков и робкие продавцы — внезапно и полностью закрылись от меня.


“Как тебя зовут?” - спросил мужчина.


“Ты не обязана говорить ему, ты не хочешь”, - сказала женщина. “Это твое дело, не его. Тебе не нужно обращать внимания на его глупости, как только он начинает задавать вопросы. Мы просто подумали, что ты выглядишь так, будто тебе нужна помощь — не трогай футляр для гитары вон того парня вон там. Просто подержи это у себя на коленях ”.


Я снова закашлялся. “Извините меня”, - сказал я. “Извините ...” И пока я искал это, я понял, что в следующие мгновения я действительно не мог вспомнить, что я должен был сказать, как будто факт моей личности каким-то образом умудрился соскользнуть со столов сознания и закатиться в какой-то угол, чтобы стать — по крайней мере, на мгновение — невидимым из-за истощения, замешательства, смещения. Впрочем, это длилось всего несколько секунд. “Чип”, - сказал я. И снова закашлялся. “Меня все так называют. Чип. Хотя мое настоящее имя Сэмюэль. Но ты можешь называть меня Чипом ”.


“Ну, привет, Чип”, - сказал муж.


Затем жена представила меня всем детям, и себе, и своему мужу — стайке Линкольнов, Эзрас, Энни, Хью и Лурлен, — среди которых мое собственное имя, казалось, снова оказалось неуместным, как будто, несмотря на мои улыбки и мою благодарность, вся моя личность каким-то образом была закрыта от их приятного, разговорчивого дружелюбия и простой самаритянской доброты, наряду со всем, что я знал, о чем я не мог здесь говорить.


Задремал ли я?


Когда я проснулся, ветровое стекло было в дождевых пятнах. Мы как раз проезжали какой-то знак, который сначала я принял за государственную границу. Но это было не так — и мы все равно не могли ехать так долго. Еще раз, молча, я порылся в своей голове в поисках своего имени: и, к счастью, нашел: “Чип ...!”


“Ха?” - хрипло спросил мужчина, поворачиваясь ко мне.


“Ничего”, - сказал я. “Я просто кашлянул”.


“Мы собираемся остановиться и позавтракать впереди”, - сказала женщина. “Мы приглашаем вас присоединиться к нам”.


“Мы угощаем тебя хорошей едой”, - сказал мужчина. “Большую часть времени в дороге ты не можешь хорошо поесть — я это знаю. Мой старший мальчик — тот, к кому мы собираемся в гости, — рассказал мне.”


“Мой мальчик тоже путешествует автостопом”, - сказала женщина. “Он добирался автостопом всю дорогу домой с военной базы, чтобы однажды навестить нас”.


Мужчина рассмеялся. “Тоже не должен был. Нам пришлось забрать его обратно. У него из-за этого тоже были неприятности ”. Он усмехнулся. “Говорю вам, ему не нравится эта армия!”


“Но вот почему, ” продолжала женщина, более или менее игнорируя его, “ я всегда останавливаюсь ради молодых людей на дороге. Я думаю, что кто-нибудь, может быть, остановится ради моего мальчика. Он тоже хороший мальчик. Вот почему мы идем к нему. Он говорит, что ужасно скучает по нам там. То, что он попал в такую беду, разбило мне сердце из-за того, что он соскучился по маме и папе и приехал навестить. Он действительно хороший мальчик. Как и ты — ну, думаю, это завтрак ”. И она помогла нам остановиться перед каким-то загородным заведением для завтраков.


Потом, позже:


Было ли это утром?


Был ли это вечер?


Какой-то мужчина, который хотел, чтобы я поговорила, чтобы не дать ему уснуть, высадил меня сразу за Батон-Руж. Это было прямо на пересечении объезда, на который меня отправила моя первая поездка, и последнего отрезка дороги, который мы с Бобом изначально проследили. Машин было не слишком много, поэтому я начал прогуливаться под деревьями на краю шоссе. Когда я отошла ярдов на пятьдесят, я увидела парня, стоящего немного впереди — какой-то местный, как я поняла, идущий по дороге. Но теперь он выставил большой палец и повернулся, чтобы проследить глазами за проезжающей машиной. Слабый солнечный свет поблескивал в его бронзовых волосах. На нем была джинсовая куртка.


Я нахмурился.


Я остановился.


Затем я позвонил, уверенный, что ответа не будет: “Привет, Боб ...?”


Он обернулся и посмотрел назад.


Я ухмыльнулся. “Боб!”


Его собственное хмурое выражение сменилось улыбкой. “Ну, а теперь представь, что я встретил тебя здесь, за тысячу миль отовсюду. Привет, незнакомец!”


“Какого черта ты здесь делаешь?” Спросил я.


“То же самое, что и ты. Пытаешься поймать чертову попутку”. Он засмеялся. “Ну, я вижу, ты не потерял свою гитару. У тебя уже был шанс сыграть в это?”


“Не-а”, - сказал я. “Не совсем. Джоанна была права. Мне не следовало соглашаться на это”.


Боб усмехнулся. “Но ты ничего не можешь тебе рассказать”.


“Эй, ” сказал я, “ ты можешь себе это представить, мы двое, встречаемся вот так, совершенно случайно!”


Боб пожал плечами. “Мы идем в одно и то же место, в одном направлении — примерно с одной и той же скоростью. Иногда это происходит три или четыре раза”.


“Что ж”, - сказал я. “Это, конечно, удивило меня”.


“Я задавался вопросом, почему я уже не догнал тебя раз или два”.


Я рассказал Бобу о своих приключениях с первым водителем грузовика, дождем и собакой. Боб посвятил меня в свою ... наиболее впечатляющую историю: его подобрала девушка из колледжа на каникулах на красном "Ситроене", которая отвезла его в мотель недалеко от Вирджиния-Бич, где, по-видимому, “Я ел киску, чувак, как будто это выходило из моды!” Где-то в середине он серьезно посмотрел на меня. “Ты же не звонил Мэрилин, не так ли?” - В голосе прозвучали обвиняющие нотки.


“А?” Сказал я. “Нет. А ты?”


“Практически при каждом удобном случае. Вот почему я знаю, что ты не такая. Но я сказал ей, что ей не стоит беспокоиться ”. Он слегка покачал головой. “Тем не менее, тебе следует позвонить ей, если у тебя будет шанс”.


“Да”, - сказал я. “Я так и сделаю. Как Джоанна?”


Боб пожал плечами. “Я не звонил ей, я же сказал тебе. Я позвонил Мэрилин”.


“О”, - сказал я. В их квартире не было телефона, только в нашей. И Мэрилин пришлось бы бежать по коридору, чтобы позвать ее.


“Я думаю, с ней все в порядке”, - пожал плечами Боб. “Но она в любом случае не ожидает услышать от меня ничего, пока я не приеду туда”. Он перевел дыхание. “Ну, с тех пор как мы стоим здесь и разеваем рот, проехало около трехсот машин. Нам лучше снова выставить большие пальцы, если мы хотим чего-то добиться”. Он положил руки мне на плечо. “Может быть, я увижу тебя снова, когда-нибудь скоро”.


Я рассмеялся. “О'кей, эй, на этот раз я иду впереди”. Я поднял футляр для гитары и пошел по дороге, выставив большой палец.


Я тоже впервые прокатился на неизвестном драндулете без стекол в окнах, с его коричневой обивкой, свисающей полосками с внутренней стороны дверей, потолка, сидений. Вернувшись в дорогу, я увидел, как Боб рассмеялся и показал мне палец, когда я скользнул на сиденье.


К сожалению, машина завелась.


Водитель был огромным, дружелюбным и немного медлительным чернокожим парнем. Ему было около двадцати шести лет, он только что расстался со своей девушкой и решил, что с него хватит в Сент-Гейбле, который находился недалеко от Батон-Руж. Он был ростом шесть футов восемь дюймов, с предплечьями размером и цветом обугленных бараньих ножек. На нем была зеленая рабочая рубашка сорок четвертого размера, забрызганная краской, и, что совершенно неуместно, рубашка поло в бело-синюю полоску, порванная там, где из воротника выглядывал дубовый обрубок шеи. В какой-то момент, с тщательным обдумыванием, он подробно описал мне все размеры своей одежды, от кроссовок (размер 14) до воротника (размер 18 ½): не то чтобы я спрашивала. Но я думаю, что это сделали другие люди. После расставания прошлой ночью он уехал куда-то еще, куда угодно, он не был уверен. “А как насчет тебя?”


“Ну, а я, ” сказал я ему, “ отправляюсь на перевал Аранзас. Я собираюсь поработать там на лодках для ловли креветок”.


“Да?” Он посмотрел на меня, размышляя. “Теперь это не кажется плохой идеей. Я могу просто согласиться с тобой и сделать кое-что из этого сам”.


“Ну, да, - сказал я, - это идея ...” хотя представить себя входящим в незнакомый город на побережье Мексиканского залива с этим в остальном приветливым мамонтом было не самым удобным образом, который я мог изобразить.


Однако, проехав тридцать миль, его машина начала глохнуть, издав, наконец, стон карбюратора. Мы подкатили к остановке. Я оставила его — снова шел дождь — ходить вокруг халка, пиная одну шину за другой. “Что, по-твоему, в этом плохого?”


“Господи”, - сказал я. “Прости, но я ничего не смыслю в машинах”.


“Я тоже ничего о них не знаю”.


В двадцати ярдах вверх по шоссе меня подвез другой.


Еще один, более поздний, был в старой машине с пухлым парнем в очках в черной оправе и поношенной футболке, который любил комиксы, астрономию и фильмы о вампирах и который объяснил, что сегодня ночью луна темнеет и что незадолго до полуночи мы будем проезжать под ней. Изначально я решила ничего не говорить ему о своей связи с научной фантастикой. Но через пятнадцать минут я, наконец, упомянул, что написал несколько романов в жанре НФ, что их опубликовал Эйс, как меня зовут, — затем откинулся на спинку стула, наслаждаясь его изумленным энтузиазмом, который выливался в его возбужденном юго-западном акценте. Он был уверен, что видел одну из моих книг, уверен, что даже читал ее. (Хотя, судя по его отрывочному описанию, я был уверен, что он этого не делал.) Я почувствовала странное сочетание дискомфорта и удовольствия, которые приносит такое внимание. И через десять минут ему все равно пришлось меня отпустить.


Позже той ночью, под бушующим ливнем, когда молнии отбрасывали светящиеся полосы на поля вокруг меня, я тащился вдоль шоссе по обочине, по колено в грязи. Движение остановилось в какой-то чудовищной пробке. И, да, ночью под дождем автостопом путешествовать невозможно. Я держал гитарный футляр обеими руками перед собой. Причина, по которой я не был на обочине тротуара, заключалась в том, что между машинами и тем местом, где дорога обрывалась в болото, через которое я переходил вброд, было всего около восьми дюймов асфальта.


Предмет был примерно в пятнадцати футах впереди, прежде чем — даже при свете фар — я понял, что это было:


На бетонном пьедестале, похожем на "темную башню" Чайлда Роланда, воссозданную из стекла в этом поле, пронизанном молниями и дождями, у дороги возвышалась телефонная будка. Мне пришлось забраться в нее. Я не мог одновременно задвинуть гитарный футляр до конца и закрыть дверцу, но этого было достаточно, чтобы внутри автоматически включился свет. Вероятно, из-за дождя никто в пробке в трех футах слева от меня не вышел, чтобы воспользоваться ею. Я вытащил десятицентовик из своих промокших джинсов, опустил его в щель и позвонил оператору, в то время как дождь и неоновый свет, окружавший квадратный алюминиевый потолок, и заглохшие фары на шоссе, образовали с четырех сторон нечто вроде занавеса из бисера. “Я хочу позвонить, чтобы забрать деньги ...”


Спустя очень долгое время я услышал, как кто-то на другом конце провода сказал: “Звонок для Мэрилин от Чипа ... вы примете оплату?”


“Да”, - услышал я ее ответ.


“Привет, ” сказал я. “Как у тебя дела?”


“Как дела у тебя?” - требовательно спросила она. “Где ты?”


“Я думаю, в Техасе. По крайней мере, так сказала моя последняя поездка. Но я не совсем уверен. Льет дождь, и я жду наступления темноты луны — в пробке, где-то прямо посреди сельской местности. Сейчас не лучшее время для того, чтобы ловить попутку, поэтому я решил позвонить ”.


“Ты путешествуешь автостопом ночью?” - удивленно спросила она.


“Я не знаю, что лучше”, - сказал я. “Это или день. При солнечном свете все, что вы видите, - это раздавленного енота за раздавленным скунсом — по всей дороге. Эй, вы никогда не догадаетесь, с кем я столкнулся ранее сегодня ”.


“Боб”, - сказала она. “Я разговаривала с ним по телефону около двадцати минут назад. Он сказал мне, что вы двое только что вот так встретились. Он сказал, что с тобой все в порядке”.


“Более или менее. Наверное. Где он был?”


“Я не уверена”, - сказала она. “Где-то в мотеле”.


Дождь врывался в приоткрытую дверь, брызгая мне в лицо. “Мотель”, - сказал я. “Разве ты не знаешь. Что происходит с Джоанной?”


“Ну, ” объяснила Мэрилин, “ она все еще работает в ночную смену официанткой в круглосуточном "Бикфорде" на Двадцать третьей улице. Днем я работаю в журнале. Поэтому мы на самом деле не так уж часто видимся друг с другом ”. У меня сложилось впечатление, что она была так же счастлива. “Что ты делаешь?” она спросила меня.


“Поливая грязью и водой всю телефонную будку. Я пытался провернуть такого рода аферу — если вы это так называете. Многие люди, которые вас подвозят, подвозят вас, потому что думают, что вы местный и знаете местность — чтобы вы могли указать им дорогу куда-нибудь. Я взял за правило запоминать около четырех квадратных дюймов дорожной карты каждый раз, когда выхожу из машины. Затем, когда кто-нибудь останавливается и говорит, что подвезет меня, если я скажу им, как добраться до Гроверс-Корнерс, я просто говорю: "Ну, вы можете проехать три мили вверх и повернуть налево, идите, пока не доберетесь до Нью-Гошена"., затем поверните направо на 26 на протяжении шести миль или около того, затем держитесь левой стороны, пока не попадете на нее — или вы можете проехать около тринадцати миль вниз по дороге и повернуть направо на 26; таким образом, вы, вероятно, доберетесь туда быстрее, потому что избегаете плохих дорог со всеми колеями’ — эту последнюю часть я просто отчасти придумываю. Благодаря ей я проехал три тринадцать-четырнадцать миль из последних пяти. И в конце концов они туда добираются — по крайней мере, я на это надеюсь. Послушай, ” я вытерла воду со рта“ — ты можешь просто поговорить со мной о какой-нибудь старой вещи минут десять-пятнадцать?”


“Хорошо ...” сказала Мэрилин с нерешительностью, которая означала, что все разговоры покинули ее.


“Расскажи мне о литературе или еще о чем-нибудь. Прямо сейчас я настолько мокрый, грязный и несчастный, насколько — еще час назад — я думал, что это возможно”.


“Конечно”, - сказала Мэрилин. “Хорошо ...”


Итак, мы поговорили.


Минут через пятнадцать я сказал: “Когда ты выйдешь, не мог бы ты выпить чашечку горячего кофе там, наверху, и думать обо мне изо всех сил, пока делаешь это ...?”


Она рассмеялась. “Хорошо”.


“Ладно. Пока”. Я повесил трубку, перевел дыхание и шагнул обратно под дождь — и погрузился по щиколотки в гребаную грязь. Я снова начал тащиться.


Пятнадцать минут спустя какой-то парень с бородой и пивом в кулаке опустил окно и крикнул: “Эй, ты откуда-то отсюда?”


Я прищурился сквозь падающую воду. “Я живу где-то здесь”, - сказал я. “Почему?”


“Эта чертова пробка — нам нужно добраться до Шривпорта, чувак. Кто-то сказал нам, что есть небольшая дорога, по которой мы должны ехать ...?”


Шривпорт, подумал я, где я был всего в половине четвертого предыдущего утра. Это было, может быть, в трехстах милях отсюда.


На последней заправке, Джон, час назад, в течение двадцати минут я изучал отмеченные сеткой дюймы моей карты. Я знал, что между пятьюдесятью и ста пятьюдесятью ярдами впереди был поворот налево, на двухмильную соединительную дорогу, которая переходила в главное шоссе, которое величественно поворачивало обратно на север— в Луизиану, прямо в Шривпорт. Я поднял гитару и подумал: "Дорогой Боже, прости меня".


Затем я перезвонил: “Эй, нет, чувак, ты не можешь добраться туда этим путем. Этой дороги нет уже шесть месяцев. И в такую погоду? Ты бы никогда ее не пересек. Вам нужно проехать, может быть, сорок-сорок пять миль. Там начинается шоссе, ведущее в Шривпорт, и пересекает это. Это как раз то место, куда я направляюсь. Ты хочешь подвезти меня, и я отвезу тебя прямо туда ”.


“О'кей, чувак”, - позвал парень. “Залезай на заднее сиденье”.


Я выбрался на дорогу и сел в заднюю дверь. В машине воняло. Грязный и хлюпающий, я перекатился на сиденье.


“Давай”, - сказал парень. “Закрой гребаную дверь, чувак. Хочешь пива?”


В машине было трое парней и два картонных ящика, наполненных пустыми бутылками, и еще один ящик был наполовину готов. Все трое парней были похабными, грязными, шумными пьяницами. Бежевое свечение автомобильных часов на приборной панели — чудесным образом все еще работающих и, я полагаю, вовремя — говорило о том, что было незадолго до полуночи.


Я вспомнила "Драгоценности Эптора" и "Белую богиню Грейвса" и лениво задалась вопросом, под покровительство какой обратной лунной богини я попала.


Кем бы она ни была, я поблагодарил ее за джем: ни парень за рулем, ни кто-либо из двух других были не в том состоянии, чтобы вести машину. Следующие десять миль мы преодолели со скоростью не более пяти в час. (Пару раз нас толкнули сзади; пару раз мы толкнули парня впереди. К счастью, ни один из них не решил выйти и устроить скандал.) Основным занятием всех троих вечером было мочиться в пивные банки, зажатые между бедер (“Чувак, не дергай так гребаную машину. Из-за тебя я обоссал себя и гребаный пол!”) и выбросил их в окно.


Через сорок пять миль шоссе, ведущее в Шривпорт, действительно, после незначительных колебаний пересечет это шоссе. Им оставалось проехать всего семьдесят или восемьдесят лишних миль. И я был бы на пятьдесят миль ближе к перевалу Аранзас.


Но когда, проехав сорок пять миль, я вылез из машины и вывел их на дорогу в Шривпорт, дождь прекратился. Я тащил свою гитару по скользкому шоссе.


Удалось ли мне провести несколько из этих послеполуденных часов — с каким-то парнем, который хотел потрахаться - в мотеле? Или мне, подпрыгивающему и дремлющему рядом с будкой для собак, на лобовом стекле грузовика играли фары встречного движения и шоссе, и я мечтал только о той, которую Бобу удалось выманить у проезжающего водителя? Какие бы воспоминания ни закрепило и прояснило для меня написание этого аккаунта, это не одно из них.


Но на следующий день меня высадили во Фрипорте, штат Техас. Было солнечно, ветрено и тепло. Когда машина тронулась, я ударил кулаком по небу, зевнул, затем поднял свой чемодан, чтобы немного пройтись.


С этим городком в Техасском заливе была связана история, которую Боб несколько раз рассказывал Мэрилин и мне. Два года назад это была сцена пьяной пьянки с участием полудюжины лодочников, в ходе которой Боб разбил окна и вломился в чей-то офис. Группа из них была арестована; и Бобу, когда его переводили из одной тюрьмы в другую, удалось сбежать и отправиться автостопом дальше по заливу. Но Фрипорт, как он много раз уверял нас, был единственным местом в Соединенных Штатах, которое он знал наверняка, его имя значилось в книгах и его разыскивал закон — и, следовательно, единственным местом в стране, куда он хотел держаться подальше любой ценой.


Я вспоминал об этом, когда смотрел вниз между домами, где я мог видеть сверкающую воду и несколько мачт и свай. Может быть, подумал я, мне стоит спуститься и взглянуть на приливы, над которыми я буду работать в нескольких сотнях миль южнее. Но, я полагаю, именно поэтому я был так удивлен, когда на улице Доксайд увидел Боба, неторопливо бредущего по дальнему тротуару.


Он увидел меня, ухмыльнулся и крикнул: “Ну, привет, незнакомец!”


Я просто рассмеялся. “Странно, что я встретил тебя здесь”, - сказал я. Я покачал головой. “Это, безусловно, последнее место, где я ожидал тебя увидеть!” Однако, когда я это сказал, в этом была определенная неизбежность. “Как ты здесь оказался?”


Он пожал плечами. “Это то место, где меня высадила машина. Давненько не видел этого места. Отчасти интересно взглянуть на все это снова”.


“Как долго ты здесь?”


“Часа через три-четыре”.


Я решил, что нет смысла что-либо говорить.


Мы пообедали в аптеке маленького городка в Техасе. Боб флиртовал с несколькими старшеклассницами в кабинке позади нас и умудрился получить предложения о работе от проходивших мимо братьев одной из девушек и от двоюродного брата другой, который также был в магазине. Слушая подшучивания Боба — в которых последние месяцы отсутствовали так же, как и во время моего разговора с семьей, отправившейся проведать их сына в армии, — я понял, что Бобу гораздо комфортнее справляться с этим ландшафтом, чем со сложностями Нью-Йорка, — а это означало, что ему здесь было комфортнее, чем мне когда-либо могло быть. Некоторое время я знал, что если ты высадишь меня на улицах любого большого города, я смогу выжить. Но я и не подозревал, что существует целая техника, равная по своей сложности и совершенно неизвестная мне, с помощью которой кто-то вроде Боба, оказавшийся в таком городке, как этот, может выжить так же хорошо.


После этого мы вернулись на набережную и сели на пару причальных свай, наблюдая за лодками. “Итак, прошлой ночью ты поселился в мотеле. Как тебе это удалось?”


“О, чувак...” — начал Боб. “Когда ты бросил меня вчера на дороге, меня подобрал этот парень на какой-то новенькой иностранной спортивной машине менее чем через две минуты после того, как ты уехал на своем драндулете. Большинство парней хотя бы здороваются, как дела, куда идешь — прежде чем они начинают тебя лапать? Но этот парень был прямо на мне, как только я вошла! Он сказал мне, что угостит меня хорошим ужином, снимет номер в мотеле, где мы могли бы переночевать, — именно оттуда я позвонила Мэрилин. Он даже не позволил мне позвонить, чтобы забрать деньги ”.


“Звучит заманчиво. Что еще произошло?”


“Я рассказала ему о тебе”.


“Я?”


“И твой большой черный член”.


“Боб, - сказал я, - почему бы нам не назвать его среднего размера и вроде как кофейного цвета?”


“Ты кофейного цвета”, - сказал Боб. Ветерок всколыхнул воду у наших ног и приподнял его волосы. “Но твой член темнее, чем у всех вас”. Он пожал плечами. “Я был слишком близок к этому, чувак. Ты не можешь сказать мне ничего другого”.


“Так что же произошло?”


“Ну, ты знаешь, большинству парней — ты говоришь им, что у тебя есть партнерша, и они думают, что ты их к чему-то настраиваешь. Но не этому парню. Он был взволнован настолько, насколько мог быть. Он сказал, что ему действительно нравится иметь двух парней одновременно — ты уехала меньше пяти минут назад, так что мы проехали все это шоссе вверх и вниз, три, четыре раза, разыскивая тебя. По крайней мере, в течение двух часов ”.


Я вздохнул. “Первые две поездки, которые я получил, были на работу длиной в тридцать-сорок миль”.


“Да”, - сказал Боб. “Но если бы ты просто проехал пять или шесть миль”, что, как я теперь знал, составляло четыре из пяти поездок, которые тебе удавались, “у тебя был бы один хороший стейк на ужин, самый приятный душ, хороший ночной сон и минет ”, — он покачал головой, — “это бы не прекратилось!” Он ухмыльнулся мне.


“Он сосал так, как будто хотел, чтобы ты вернулась, да?”


Это заставило Боба взвыть. “Ты что, прятался на заднем сиденье того желтого "доджа", на котором я ездил два дня назад?”


Я поднял глаза. “Ты думаешь, снова пойдет дождь?”


“Не-а...” Он прищурился, глядя в небо. “Похоже, с этим покончено. По крайней мере, на какое-то время. Давай”. Пенистое кружево лениво колыхалось под нашими ботинками. “Пойдем, позвоним Мэрилин”.


Мы это сделали.


Собирай.


Облака были белыми и высокими в лазурный полдень. Набившись в телефонную будку в начале дока, то Боб, то я, то Боб снова изливали каскады подробностей из прошлых дней, смеясь на расстоянии, пока Мэрилин рассказывала нам, что женщина, которая была ее начальницей в журнале, сказала предыдущим утром и в пятый раз спросила нас, как мы умудряемся сталкиваться друг с другом, так же удивленные этим феноменом, как и я. В течение этих десяти минут, проведенных по телефону, казалось, что солнце обжигает мне затылок, вода плещется под досками причала и обычный запах Боба, несмотря на душ , становится чем-то удивительно противным после трех дней пути (но я предполагаю, что это была его одежда; моя собственная, несомненно, была хуже), все мы чувствовали, что, несмотря на все барьеры, мы во всех отношениях снова вместе.


Когда я повесил трубку, Боб попятился от кабинки. Я вышел, поднимая футляр для гитары.


“Что ж”, - сказал он. “Я думаю, нам пора возвращаться в путь”.


“Да”, - сказал я. “Думаю, да”.


“Пойдем. Я провожу тебя до шоссе”.


Когда мы добрались туда, Боб вернулся на берег и сел. “Продолжай”, - сказал он мне. “Смажь маслом большой палец и заставь его мурлыкать”. Я даже не удивилась, почему он предложил мне идти первой. Я прошла несколько ярдов по дороге и выставила кулак.


Проезжала машина. Боб отпускал какой-нибудь непристойный комментарий о том, что я недостаточно усердно работаю пальцем. И я оглядывалась на него, качая головой.


Через двадцать минут меня подвезли.


56


56. Через некоторое время после этого, в Нью-Йорке, за круглым дубовым столом на кухне, пока телефон стоял на подоконнике, Мэрилин написала:


По илистым равнинам и широким дорогам, через реки и границы,


автобусом, грузовиком, прицепом, машиной и пешком,


две мои любви ушли, темная и светлая.


Водители грузовиков, продавцы, школьницы на каникулах


попробуй соленые плоды их тел.


Они дышат чужим воздухом; чужие руки сжимают их плечи.


С ними говорят странные голоса …


Вдоль шоссе отчаяние и мертвые животные


пар на щебенке ... На расстоянии многих миль друг от друга, в илистом штате


от красного холма до щетки для мытья посуды …


Они громко поют, и длинная дорога пуста.


Вместе, ненадолго, они сидят на расколотых сваях.


Густая желтая пена шлепает по корпусам дизелей.


В заливе штормы; загвоздка на севере.


На севере, на старом побережье, не имеющем выхода к морю, на моем острове


сухим летом, покрытым сажей, я пряду их тепло.


Я записываю их имена в словах. Одна дорога закрыта


женщинам и заговорщикам. Я составляю заговор. Я пою.


Мать изгнанников, спаси их от ветра и ярости.


Мать путешествий, позволь морю быть добрым к ним.25


56.1 Позже тем вечером я стоял перед небольшим белым зданием, по обе стороны которого тянулась высокая трава. На стене у сетчатой двери зелеными буквами по трафарету были выведены слова "ЦВЕТНОЙ ВХОД" со стрелкой, указывающей на боковую дверь. Это было первое заведение с раздельным питанием, в которое я когда-либо собирался зайти.


Я был очень голоден.


Моя последняя поездка невинно указала на это место как на хорошее и дешевое.


И я не видел другого места рядом с этим.


Я стоял там около двух с половиной минут, решая, что делать. На этой залитой солнцем земле мой цвет лица был настолько неоднозначным, что я не видела смысла заходить в цветной подъезд, если не хотела сделать какое-то заявление. Только — хотел ли я сделать заявление прямо в этот момент?


Я хотел чего-нибудь поесть.


Вспоминая парня в машине (“... ты выглядишь так, будто в тебе могло бы быть немного цветной крови ...?”) Я прошел через вход без опознавательных знаков (так что, предположительно, белый) и занял место за десятифутовой стойкой — внутри, похоже, не было какой-то определенной цветной секции за шестиместной стойкой. Двое рабочих-латиноамериканцев, которые ели по обе стороны от меня, были значительно темнее меня. Рыжеволосая официантка приняла мой заказ на сочетание энчилады и тако с рисом и пережаренными бобами — и подала мне с улыбкой и обычным: “Вот, пожалуйста. Наслаждайся этим прямо сейчас ”.


Это было очень хорошо.


56.2 А во Фрипорте, после того как его полчаса никто не подвез, Боб побрел обратно в город, чтобы задержаться до вечера, в конце концов переспав с какими-то парнями, которые ходили от бара к бару, покупая выпивку всем подряд; и к двум часам ночи его задержали за пьянство и нарушение общественного порядка, а на следующее утро вышвырнули на дорогу. …


Какие бы обвинения ни выдвигались против него год или два назад, они давно забыты, объяснил он мне, когда мы снова встретились в доках нашего пункта назначения.


Я думаю, он был разочарован.


57


57. Пыльный пикап высадил меня на набережной Аранзас-Пасс. От одного конца до другого можно было дойти пешком за десять минут. Я так и сделал, вернулся пешком, затем зашел в темную, обшитую вагонкой закусочную с вывеской Coca-Cola, прибитой к одной стене, и рекламой жевательного табака на другой, чтобы купить содовую и бургер. Внутри за одним из столиков слонялся без рубашки белокурый парень с загорелой кожей примерно моего возраста. Я завязал разговор.


Его звали Джейк. Откуда я, он хотел знать.


На севере, сказал я ему. (Сказать "Нью-Йорк", как я уже знал, часто означало бросить своего рода ненужный вызов.)


Зачем я сюда приехал? В этой маленькой дыре делать было нечего.


Я искал работу на лодках.


Что ж, это, конечно, не должно быть слишком сложно. Джейк сам работал на лодке. Может быть, если я зайду позже, его капитан скажет мне, куда мне лучше всего отправиться. Но все, что мне действительно нужно было сделать, это расспросить всех вдоль берега, и я, вероятно, получил бы ответ до конца дня. Лодки для ниггеров были на другом конце, он сказал мне со знанием дела.


Я не была уверена, означало ли это, что я должна попробовать их или избегать. Но я решила, что, вероятно, сейчас не время ни отстаивать свою позицию, ни выяснять. И Джейк уже спрашивал, знаю ли я какие-нибудь шутки?


Шутки? Я никогда не был особенно хорош в запоминании шуток. Но я привел одну. Она была довольно неубедительной, но вызвала смешок у Джейка. Давай, сказал он, вернемся на мою лодку. Капитан куда-то ушел до вечера. Но в холодильнике на камбузе есть ящик пива. Он не будет возражать, если мы возьмем одну или две. Давай я расскажу тебе одну прямо сейчас.


Парень, который был и поваром, и официантом, сказал, что я могу оставить футляр для гитары за стойкой на несколько часов, и это будет безопасно. Я горячо поблагодарил его.


“Ты играешь на этой штуке?” Спросил Джейк, когда грузный мужчина в фартуке поднял темный футляр. “Почему бы тебе не взять его с собой и, может быть, поставить нам немного музыки?”


“Не-а”, - сказал я. “Я не настолько хорошо играю. Кроме того, одна из струн лопнула, и я должен ее починить ”. Это была ложь. Но после того, как я протащил этот тяжелый чемодан более чем за полторы тысячи миль за четыре дня (большинство из них, как подсказала мне память, были полны дождя и грязи), я не хотел видеть его снова в течение нескольких часов.


Мы вышли на улицу.


Сидя на пустом камбузе лодки Джейка, мы выпили по пиву и обменялись историями. Третья работа Джейка была о хуесосе, который работал над парнем в кустах, и после того, как он закончил, парень смотрит на него сверху вниз и говорит: “Ладно, ты отсосал у меня, педик. Теперь я собираюсь выбить из тебя все дерьмо ”. И хуесос смотрит на него и говорит: “Есть две вещи, которые мне всегда нравились. ...” Я нахмурился. Но половина шуток, которые Джейк рассказал в тот день, были теми, которые Боб рассказал мне в метро, тем вечером первого февраля, когда мы ехали от Берни. Я задал Джейку несколько вопросов о нем самом. Ему было двадцать пять. Он был из Джорджии. Два из последних трех лет он провел в тюрьме.


За что они его схватили?


“Развешивание бумаг. Черт, у меня были плохие чеки по всей Джорджии, Алабаме и Миссисипи! Но это было мое первое уголовное преступление, так что я вышел через два года условно-досрочно ”.


Он был женат, и у него был ребенок, но он не был уверен, что это его. Жена была на шесть лет старше его — ее третий брак, его первый. Но ему просто надоело с ней спорить, и он сбежал в прошлом месяце; теперь он собирался работать здесь на лодках все лето. Может быть, он когда-нибудь вернется ... только он боялся, что закон все еще может разыскивать его в городе Джорджия, который он только что покинул. И, может быть, добавил он, глядя на электрический будильник на красной, покрытой линолеумом стойке камбуза с алюминиевым поручнем по краю, тебе тоже лучше уйти. Капитан скоро вернется, и ему не пристало застукивать незнакомца, сидящего без дела и допивающего свое пиво, понимаете, о чем я? Но если я ничего не нашел, я должен вернуться и спросить его. Ты тоже знаешь несколько хороших историй. Я не слышал и половины тех, что ты рассказал.


Ты тоже знаешь несколько хороших книг, сказал я. Спасибо за пиво. Затем я вышел на палубу, спрыгнул на причал и снова пошел пешком.


Несмотря на "Сынки мира", ни Мэрилин, ни я никогда раньше не встречали никого, похожего на Боба. Но здесь, на его собственной территории, я за считанные минуты встретила мужчину, который был социологическим близнецом Боба. Подумав об этом, я решил, что Боб был уникальным. Но что было уникальным в нем, так это то, что он прочитал Моби Дика пять раз в тюрьме — не саму тюрьму; что было уникальным в нем, так это его изобретение двухстороннего скотча; что было уникальным в нем, так это его храбрость, с которой он приехал в Нью-Йорк в тринадцать лет, не говоря уже о его готовности жить в отношениях втроем столько, сколько у него — или у любого из нас — было. Но теперь я знал, что большая часть остального, в котором было так много красок, была написана его рукой, столь же твердой по форме, как у любого количества старых шуток.


Однако сейчас, с восьмьюдесятью долларами в кармане, мне нужно было найти работу.


Немного дальше по пирсу припарковался синий пикап. Парень средних лет вытаскивал коробки из багажника, а парень помоложе выносил их через причал и заносил на борт.


Между ними и мной на каких-то тюках сидел парень лет двадцати пяти, обняв колени и глядя на меня сверху вниз. Его волосы были каштановыми и вьющимися. На нем не было рубашки. Он был босиком. И он был очень грязным.


Проходя мимо, я остановился и сказал: “Привет!”


Он кивнул.


“Ты знаешь, где я могу найти работу?”


Он вернулся с ответом с таким сильным местным акцентом, что я не смогла разобрать ни слова. Одной просмоленной рукой он указал на меня.


Я позволяю своим глазам следовать за его указательным пальцем — ноготь наполовину почернел от какого—то недавнего удара - среди покосившихся и полуразрушенных зданий напротив дока, к задней части супермаркета из красного кирпича, мимо которого я проходила, спускаясь сюда. Это не значило слишком много. Единственное слово, которое, как мне показалось, я смогла разобрать в его произношении, было “что-то ебаное”. Его улыбка, тем не менее, была дружелюбной.


“Я хочу устроиться на работу”, - повторил я.


Он снова ответил на своем непонятном протяжном наречии. Он указал на блокнот у меня под мышкой.


“Хочешь посмотреть?” Спросил я, поднимая ее. “Это всего лишь записная книжка. ...” Моя собственная дикция становилась четкой, чтобы выражаться понятно, даже когда я поняла, что он поймет меня лучше, если я позволю своей речи дрейфовать так же далеко на юг, как у моего отца или даже Боба.


Он покачал головой, все еще улыбаясь, но с некоторой грустью, своего рода непониманием. Он сказал что-то еще. Возможно, дело было в том, что он не умел писать. Или читать. Но я не мог сказать.


У Джейка был сильный акцент. Но я не знала, что существует американская речь, все еще разновидность английского, настолько далекая от разборчивости. На мгновение я подумала спросить его, откуда он, просто чтобы записать это. Но тогда я, вероятно, не узнала бы это имя.


“Спасибо”, - сказала я с сомнением и улыбнулась. Я понятия не имела, за что я его благодарю, но я не могла придумать, что еще сказать. “Спасибо”.


Я шел мимо лодок.


Мускулистый парень, разгружающий свой синий пикап, был в рубашке, обтянутой по бокам огромными отпечатками потных ладоней. Все пуговицы исчезли, и он завязал передние уголки поверх ковра волос на животе, торчащих выше и ниже узла.


Парень, который нес коробки мимо меня на лодку, был очень похож на парня, с которым я только что разговаривал. Он был босиком и без рубашки в пронизывающую жару, спина и плечи обгорели до черноты, как пенни. Его волосы были торчком; руки были грязными. С другой коробкой на плече он тащился не более чем в двух футах от меня, не взглянув на меня — хотя он должен был меня видеть.


Стоя на серых досках, я подумал: Самый популярный человек в восьмом классе ...? Парень, который может подружиться с кем угодно ...? Но если я не могу его понять, какое это будет иметь значение? Может быть, мне стоит обратиться к парню из грузовика? Но как только я повернулся, парень постарше закончил ставить последнюю коробку и обошел пикап с другой стороны.


Молодой парень снова сошел с поручня лодки и остановился на мгновение, чтобы перевести дух.


Я тоже взяла одну и спросила: “Ты там работаешь на лодке?”


Он посмотрел на меня, кивнул.


Я взял еще одну. “Ты не знаешь, есть ли у меня здесь какой-нибудь шанс найти работу?”


Он сказал: “Есть, если хочешь работать”. У него был такой же северный акцент, как у меня, и он мог бы принадлежать любому выпускнику университета штата Новая Англия.


“Конечно”, - сказал я. “Это то, что я ищу!”


Он потер свою загорелую шею и крикнул грузовику: “Привет, Элмер!”


Парень средних лет с волосатым животом встал, хмуро посмотрел поверх синей крыши такси и потер мокрый лоб тыльной стороной ладони. “Чего ты хочешь?” Акцент Элмера был насыщен техасским выговором.


“У нас тут парень ищет работу”.


Элмер вернулся из-за пикапа и встал передо мной. Он оглядел меня с ног до головы. “Хочешь покрасить лодочную палубу, у тебя есть работа. Посмотрим, как ты рисуешь; тогда, может быть, я возьму тебя в качестве главного героя. Мне нужен третий мужчина ”.


“Спасибо вам, сэр!”


“Ты парень с Севера, как вот этот Рон?” Элмер ухмыльнулся.


“Это верно. Я ищу работу здесь на лето. На лодках”.


Ухмылка превратилась в ворчание. “Рон покажет тебе, что делать. Он мой первый помощник”. Элмер повернулся обратно к грузовику.


Я все еще не был уверен, есть ли у меня на самом деле работа. Хотя, если бы и была, это было бы просто.


Рон, должно быть, интуитивно почувствовал мое замешательство. Он сказал: “Я думаю, ты нанят. Элмер - капитан. Это его лодка. И то, что он говорит, сбывается. Меня зовут Рон. Откуда ты?”


Элмер сел в грузовик; шины захрустели по гравию и редкой траве. “Увидимся завтра, мальчики”, - крикнул он из окна.


Я на мгновение задумался. Затем я сказал: “Я из Нью-Йорка”.


“Ни хрена себе!” Рон ухмыльнулся. “Я из Нью-Джерси!”


Коробки, которые они загружали, были полны банок белой палубной краски.


Остаток дня я провел с Роном, выкрашивая палубу семидесятидвухфутового "креветочного бегуна" Элмера мертвенно-белой свинцовой краской, оставив серую полосу у двери каюты. К шести я снял рубашку, как и любой другой мужчина моложе сорока в доках Аранзаса. Постояв минутку, чтобы смахнуть пот с глаз, я увидел Джейка, идущего мимо лодок. “Привет!” Я помахал рукой.


“Капитан вернулся”. Джейк ухмыльнулся мне. “И меня только что уволили, мать твою!”


“Что случилось?”


“После того, как ты ушел, я допил остатки гребаного пива. Ты знаешь любое местечко поблизости, где я могу найти работу?”


Рон встал рядом со мной. “Эта лодка полна”, - сказал он. “У нас есть трое наших мужчин. Но ты просто поспрашивай здесь, в доках. Ты справишься”.


Рон угостил меня ужином, так как Элмер ушел домой. Той ночью я спал в лодке.


На следующий день, около двух часов, когда я шел к закусочной с гамбургерами, я увидел знакомую фигуру, спускающуюся по грязной дорожке рядом с супермаркетом. Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и объявил: “Ну, привет, незнакомец ...!”


И мой эксперимент по исчерпанию закончен.


58


58. Но я на удивление много чего помню из тех недель в Техасе. Поэтому пересказываю некоторые, не стремясь к полноте, а соблюдая только музыкальный порядок:


В том месяце я работал на креветочной лодке Элмера в качестве “хедера” — третьего человека в команде из трех человек, который отделяет головы от креветок после того, как они пойманы, и до того, как они остынут и будут храниться в глубоком трюме лодки с алюминиевыми стенками. Я спал в одеяле на голом матрасе в форпике, из-под которого в свою первую ночь я убрал кучу использованных презервативов и окурков — оставшихся от последнего хедера, у которого была эта работа. В море работа продолжалась двадцать четыре часа в сутки: трое на сон, четверо на рыбалку, трое на сон, четверо на рыбалку — убийственный график, которому приходилось следовать пять или шесть дней подряд.


Продолжалось семь, восемь или десять дней, и это действительно сводило некоторых людей с ума. Одного первого помощника, работавшего тем летом в доках, звали Рэд, это имя он взял в подростковом возрасте, когда его волосы на самом деле были огненно-медными. Сегодня это была просто слишком длинная, неописуемая блондинка с кирпичным оттенком на закате. Ему было под тридцать, долговязый, загорелый, у него были веснушчатые руки и щеки.


Когда мы выходили из закусочной с гамбургерами, где я услышал, как официант назвал его по имени, я заговорил с ним из-за истории, которую Боб рассказал мне об Аранзасе в его первые дни с нами в Нью-Йорке. В свое первое лето там, оставив Джоанну во Флориде, Боб тусовался с группой рыбаков, пил, веселился в номерах мотелей, дрался в барах, разгуливал по улочкам маленького городка, отключаясь с ними на рассвете в те дни, когда они были вдали от лодок. “Был один парень постарше по имени Рэд. Я всегда знал, что я ему вроде как нравлюсь. Мы все спали бы в чьей-нибудь комнате, пьяные из наших тыкв, и я бы проснулся, потому что почувствовал, как кто-то сосет мой член. Я смотрела вниз и видела, как он усердно работает. ‘Какого хрена ты делаешь?’ Говорила я, хотя не могла удержаться от смеха. У него это получалось довольно хорошо. Он успокаивал меня и шептал: ‘Не волнуйся. Это всего лишь я’. Затем он возвращался к работе — прямо там, в комнате, со всеми остальными. Но они были без сознания. Он тоже делал это регулярно, все лето. Клянусь, никто другой не знал об этом — если только он не делал это со всеми нами!”


Я провел пару дней после обеда, сидя на бочках на солнце, разговаривая с Редом — но в течение первых десяти минут понял, что он не тот Ред из рассказа Боба. Это было его первое лето на перевале Аранзас. Он также совсем не знал Боба. У него был довольно ровный темперамент. И, растягивая слова по-кентуккийски, он мог на удивление много узнать о классической музыке! Заголовок на лодке, где Ред был первым помощником, был алкашом и частым бродягой по имени Билли. Старше Реда или капитана, волосы Биллибыла красной и засунута в спутанные, с морковным оттенком носовые платки из-под темно-синей кепки, ставшей угольного цвета от жира. У Билли забегали глаза. Все его ногти на ногах были обломаны и почернели — он ходил босиком. И когда он начинал с тобой разговаривать, он хватал тебя за руку или плечо, бормоча без остановки, много повторяясь, много брызгая слюной и не имея особого смысла.


Капитан Рэда отправлялся на лодке в двухнедельный рейс, который, по всеобщему мнению, был довольно долгим. Но через шесть дней они приплыли обратно.


В двух коричневых техасских автомобилях, фары на крышах которых походили на затуманенные солнцем глаза, щурящиеся на полуденный причал, полиция ждала на набережной. Среди лодок прошел слух, что Реда посадили под арест.


“Для чего?” Я спросила Джейка.


Покушение на убийство. Ред пытался убить Билли. На лодке.


“Как? Что, черт возьми, он сделал?”


Пытался утопить жалкого сукина сына. (Информация поступила по радио от капитана лодки, объяснил Джейк.) Сбросил его с чертовой лодки, прямо за чертов борт.


“Почему? Что произошло?”


Сказал, что терпеть не может этого жалкого ублюдка. Сказал, что ему не нравится, как он выглядит, как от него пахнет, или как он моет посуду (заголовок — посудомойка на яхте - и, в моем случае, на яхте Элмера, повар тоже), или то, как он забрызгивает тебя, когда разговаривает, и если он скажет Реду еще три слова, тот его утопит —


“Три слова? Это было бы довольно сложно с Билли”.


Да. Билли продолжал висеть на нем, так что Ред перекинул Билли через перила. И когда Билли попытался залезть обратно, Рэд схватил чертов багор и начал колотить его по рукам, сбивая обратно в воду. Капитан сказал ему прекратить это, шутка есть шутка, но Ред сказал, что он не шутил, он собирался утопить его. И когда Билли подплыл, Ред попытался ткнуть его багром под водой — тогда Капитан сказал, эй, да ладно тебе, и они с Редом поссорились, и капитану в конце концов пришлось связать Реда и втащить Билли обратно на борт; и Ред сказал, что ему тоже лучше держать его связанным, потому что если он снова отпустит его, то просто завершит то, что уже начал. Итак, капитан позвонил береговому патрулю, и они сказали ему вызвать чертову полицию ...!


Вместе с дюжиной других лодочников мы наблюдали, как офицеры береговой охраны уводили Рэда с палубы. На нем только что были наручники, и выражение его лица было чем-то средним между раздражением и недоумением. Он кивнул паре человек, включая меня, пока садился в машину. Однако он ничего не сказал. Они отвезли его в город.


Капитан Рэда, который все это остановил, был парнем лет двадцати семи, немного моложе Рэда. Он сам был крупным и довольно покладистым. Он был немного похож на медведя.


Приложив кулак к джинсам у ковбойского пояса, он сошел на причал, то чтобы поговорить с прибрежным полицейским, то чтобы прищуриться вслед отъезжающей полицейской машине, то чтобы провести по своей голой косматой груди пальцами толщиной с ручку метлы, на которых широкие ногти были обкусаны так, что стали короче, от смазанной маслом кутикулы до покрытой грязью макушки, чем у большинства пятилетних детей.


“Я тебе скажу”. Рядом со мной Боб покачал головой. “Билли очень повезло”. (Билли сбежал с лодки еще до того, как мы подошли. Все продолжали спрашивать о нем.) “Подобные вещи происходят там постоянно. Если бы Капитан чувствовал то же, что и Ред, это просто превратилось бы в ‘несчастный случай’. И никто бы никогда больше ничего не сказал об этом ”.


“Я могу в это поверить”. Рон тоже покачал головой.


И час спустя Боб был нанят на место первого помощника Рэда. Как только они с капитаном выпили по пиву, он побежал к лодке Элмера в поисках меня. “Давай. Может быть, я найду тебе работу хедера на моей лодке с капитаном Джо ”.


Поэтому я пошел с ним наверх. Мы сидели втроем на перевернутых ведрах и разговаривали. Обнаженный по пояс капитан Джо был медлительным, приветливым, почти чрезмерно вежливым техасцем (рядом с которым Боб, с его шутками и энтузиазмом, выглядел пародией на какого-нибудь городского пройдоху). Он сказал нам, что это была лодка его отца. В прошлые годы он был первым помощником, но этим летом управлял ею в качестве капитана, поскольку его отец больше не хотел на ней работать. Когда мы сидели, разговаривая и рассказывая наши истории (я дал Бобу строгий приказ никому не говорить, что я писатель. Он следовал ему, но время от времени, когда в разговоре наступила обычная пауза, я видела, что он как бы возражает), у меня сложилось впечатление, что я нравлюсь Джо. Он мне определенно нравился. Но в конце концов он наклонился вперед и сказал почти застенчиво: “Насчет твоей работы на лодке. Я имею в виду заголовок. Это работа Билли, понимаешь. Я ничего не могу с этим поделать. Он работал с моим отцом. Теперь ты можешь остаться на лодке на ночь, если хочешь. Билли - старый алкоголик, и сейчас он где-то напивается, я это знаю. После того, что случилось, я его не виню. Сегодня вечером он не вернется, я это тоже знаю. Что ж, завтра утром я ухожу, несмотря ни на что. Потому что я хочу снова порыбачить. После всей этой заварухи с Редом я не буду чувствовать себя хорошо, пока не вернусь к работе. Но я скажу тебе, пятьдесят напятьдесят, что Билли появится. О, он знает, что я ухожу. Я сказала ему об этом. Но если он не появится до того, как мы уйдем, тогда ты получишь работу. Но если он все-таки вернется— ” Джо пожал волосатыми плечами и ухмыльнулся, подняв свои широкие, крепкие рыбацкие руки. “Ну, тогда я ничего не могу сделать. Он встречается со мной, а ты нет. Тебя это устраивает?”


“Конечно”, - сказал я. “По крайней мере, у меня есть шанс”. Я ухмыльнулся Бобу, который ухмыльнулся в ответ — хотя, я думаю, ему понравилось бы, чтобы все это было немного жестче.


“Как я и сказал”. Джо снова пожал плечами. “С Билли все пятьдесят напятьдесят”.


“Что ж”, - сказал Боб. “Я буду работать с кем угодно. Но я вроде как надеюсь, что Билли действительно хорошо проведет время сегодня вечером!”


Боб оставался на лодке Элмера три ночи. Теперь я вернулся вниз, чтобы сказать Рону, что, если я не появлюсь на следующее утро, у меня есть другая работа — если нет, не упоминай об этом Элмеру (который в эти дни не приезжал на лодке раньше трех или четырех часов дня), и все пойдет по-прежнему. В ту ночь я остался на лодке капитана Джо. Спальные места для хедера были намного лучше, чем у Элмера. Во-первых, там была настоящая койка.


Комары появились сразу после того, как лосось на закате утонул в вечернем индиго. Мы зашли на камбуз, чтобы закрыть за собой сетчатую дверь и включить тусклую лампочку на потолке, Джо отпускал обязательные шутки о том, что тебя укусит комар, когда ты пойдешь отлить. (Внутри всех лодок были джонсы, но, похоже, не пользоваться ими было признаком гордости — по крайней мере, для писания. И, как сказал мне Боб, отряхиваясь через перила, когда однажды я упомянул об этом при нем: “Все это в любом случае заканчивается в одном и том же месте.”) Позже я вышел на ночную палубу, пробрался вокруг каюты на форпик, спустился по маленькой лесенке, отмахиваясь от москитов, задернул окно ширмой в рамке и лег спать, сгорая от любопытства, что будет утром.


Согласно индикаторам температуры на переднем углу супермаркета, дневные температуры в Аранзас-Пасс тем летом иногда достигали ста четырех. Ночные температуры редко опускались ниже семидесяти пяти. Но поскольку даже в океане стояла сухая жара, она была более терпимой, чем испаряющаяся сырость Нью-Йорка.


Около пяти я проснулся в теплом косом свете, мне захотелось отлить, я натянул джинсы и вышел к прибрежному поручню лодки. Восходящее солнце стояло низко, небо было ярким, и длинные тени от кабины затемняли перила. Когда я заканчивал и застегивал молнию, я взглянул на окно каюты. Через иллюминатор я мог видеть койку напротив, где на спине спал капитан Джо. Простыня, под которой он спал, соскользнула, свисая только с одной ноги. Он спал голым, положив одну руку на свой волосатый живот. Другая его рука была зажата лицом. Утренняя эрекция под углом над его животом, кран плоти поднимается, опускается, снова поднимается вместе с его дыханием —


Внезапно я оказался в том неоднозначном состоянии между психологическим и физиологическим, которое и есть желание. Я направился обратно к форпику, но задержался еще на минуту, время от времени поглядывая, не смотрит ли кто на меня; и остался еще на минуту — пока внутри Джо не попытался высвободить ногу из-под простыни, приподнял колено, затем позволил ему снова медленно соскользнуть вниз — все еще, я был уверен, спящий.


На форпике я спустился вниз, скользнул на койку и вытянулся.


Что я знал тогда, так это то, что даже если бы я работал на этой лодке с Бобом, секса не было бы ни с Бобом, ни с кем-либо еще. Из-за обычаев, моей собственной скрытности и рабочего графика, который вызвал раздражение Реда до маньяка-убийцы и чуть не убил Билли, это было бы невозможно. Положив подбородок на предплечье, я размышляла об этом.


Однако теперь я знаю, что мрачную окраску моему осознанию придало невнятное знание, на котором оно основывалось: независимо от того, какие границы я пересек, желание (наряду со страхом быть отвергнутым желанием) все еще может вспыхнуть где угодно, создавая новую тишину, новые разделения между высказываемым и невыразимым, членораздельным и невнятным.


Я снова заснул.


Около половины седьмого я услышал, как кто-то ходит по палубе. Я свесил ноги, низко опустив голову, чтобы не удариться о потолочные балки, поднялся и побрел по узкому участку палубы рядом с каютой.


В своей грязной кепке, вокруг которой торчали спутанные волосы, Билли сидел на корточках у лазарета и возился с чем-то, к чему была привязана веревка. Он выглядел довольно бодрым для того, кто пьет всю ночь, хотя в его заднем кармане лежала пинтовая бутылка. Он поднял глаза и ухмыльнулся мне поверх пары длинных желтых зубов, которые торчали из верхней десны. “Ну, а теперь, привет всем — как дела? Доброе утро. А? Привет, приятно прогуляться, не так ли?”


“Привет, Билли”, - сказал я.


“Да, доброе утро. Как дела? Ты спал в моей постели прошлой ночью? Все в порядке. Хочешь увидеть Кэпа? Я думаю, он все еще спит. Но он скоро встанет. Разве сегодня не здорово на улице? Привет, как у тебя дела сейчас?”


В этот момент капитан Джо, босиком и в джинсах, плечом вышел через дверь камбуза на палубу. Боб вышел за ним примерно через три удара.


“Что ж, доброе утро”, - сказал я; а затем капитану: “Хорошо”. Я улыбнулся Бобу. “Пока. Увидимся, когда ты вернешься”.


Джо сонно кивнул мне. “Пока”.


Боб вздохнул и покачал головой. Я перелез через планшир на причал и начал спускаться. Я не думал, что Боб станет спорить с Джо обо мне — не в такую рань. Но на случай, если у него возникнет искушение, я решила, что мне пора.


Я вернулся на лодку Элмера, в каюту, и лег на другую койку напротив спящего Рона — когда Элмера не было на лодке, он сказал, что ничего страшного, если я буду спать наверху — и вытянулся.


58.1. Воспоминания о моем времени на лодке?


Я бросила горсть нарезанной кубиками соленой свинины в черную сковороду, чтобы она зашипела на крошечной плите камбуза, прежде чем положить нарезанный перец, лук, помидоры и курицу, в то время как грязное белое пластиковое радио на задней стенке стойки звенело и растягивало гитарные аккорды к рассказам о распущенных женщинах и сильно пьющих мужчинах — готовя ужин, который избавил Рона от работы повара с Элмером, а меня - с Элмером.


Было время, на второй день моего пребывания на яхте, когда мне показалось, что банка в задней части стола на камбузе (рядом с радиоприемником) полна сладких корнишонов, я достал один и, сам того не ведая, откусил от своего первого халапеньо целиком — это заставило меня, после мгновений огня и слепоты, задыхаться от немой боли еще четверть часа.


Однажды днем, когда мы все еще стояли в доке, миссис Элмер, высокая женщина с голубым шарфом на голове, приехала на пикапе, чтобы привезти нам с Роном очень большую миску картофельного салата и целый яблочный пирог. “Мы готовили барбекю у нас дома. Я собирался принести вам, мальчики, ребрышек и цыпленка, но они съели все мясо. В любом случае, я просто подумал, что тебе может понравиться немного домашней еды ”.


Мы съели и то, и другое за пару часов, а затем весь следующий день были вынуждены терпеть поддразнивания Элмера, потому что остались только чистые тарелки (я вымыл их в тот вечер в слишком маленькой алюминиевой раковине камбуза): “Боже милостивый, картофельного салата хватило бы на шестерых мужчин - и вы двое не съели все это за одну ночь?" Скоро на вас, ребята, вылезут глаза! Что это, вас на севере не кормят?”


Я не помню первых мгновений, когда лодка отчалила от причала в море, хотя я могу восстановить, какими они должны были быть.


А в море двери (на более бедных лодках они иногда были именно такими: пара старых деревянных дверей, хотя на большинстве это были дощатые конструкции почти одинакового размера) опускались с кранов, слева и справа, с помощью лебедки, рыча и подвывая сбоку от каюты, ударяясь о набегающие волны, поднимая брызги, широко поворачивая, чтобы разорвать сети.


Я помню бесконечные дискуссии с Роном о том, была ли маленькая сеть, которую Элмер запускал с ручной лебедки сзади, чтобы проверить, как ловятся креветки, “пробной сетью” (с помощью которой вы “пробовали” воду) или “тройной сетью” (поскольку у нее было три стороны). Элмер тоже не знал, хотя он запоем читал вестерны в мягкой обложке.


Самой повторяющейся фразой Элмера была: “У меня четыре зуба и пятеро детей”.


И это было в первый раз (пока Элмер у лебедки управлялся с тросом, а Рон за рулем удерживал лодку ровно), когда поручень упирался мне в живот, а двадцатифутовый багор с крюком размером с баскетбольное кольцо оттягивал мои руки, я высунулся из воды, чтобы зацепиться за веревки дверей и втянуть их внутрь — потянулся за ними, и промахнулся, и промахнулся снова. И пропустил третий раз.


За барабаном, смеясь, Элмер крикнул: “Продолжай. Продолжай, сукин сын! Продолжай! Ты какое-то жалкое подобие заголовка! Попробуй еще раз. Давай, "достань их сейчас же!” И в этот момент, при моем следующем выпаде, я их достал. Веревки сети дернули багор в моих руках, прижимая меня к перилам достаточно сильно, чтобы у меня перехватило дыхание — нет, я не ронял багор. “Тоже неплохо”, — объяснил Элмер, когда я сидел на корзине, фактически в середине моей первой рубрики - эта часть работы, по крайней мере, была легкой. Позже мы с Роном своими широкими метлами вымели “мусор” (водоросли, мириады рыб, камни, еще больше рыбы и все остальное, что не было креветками, вытащенными на палубу промокшими сетями) через отверстия в шпигатах обратно в море. “Потому что, если бы ты это сделал, — сказал мне Элмер, смеясь в пятый раз, - я бы выбросил тебя прямо за борт и заставил плавать, пока ты не добьешься своего - и будь я проклят, если позволю тебе продолжать, пока ты этого не добьешься”. Я тоже смеялся: и подметал — и думал о Билли, о Реде.


Воспитанный как довольно вежливый парень, в первый же день я назвал капитана Элмера “сэр”. Я подумал, что так принято называть капитана лодки. Но после того, как Элмер в первый раз с помощью лебедки опустил свои сети и двери в воду (и я крикнул, как меня проинструктировали: “Они внутри, сэр”), он довольно сердито повернулся ко мне: “Ты должен прекратить это дерьмо с "сэром’, парень, даже если ты с севера! Ты не ниггер! Поэтому я не хочу, чтобы ты разговаривал со мной как ниггер. Ты ниггер, ты можешь называть меня ‘сэр’. Но ты белый человек, ты можешь называть меня по имени!”


“Да, сэр ...” Начал я, удивленный, испуганный и не знающий, что сказать. “Я имею в виду, да ...”


Позже, когда Элмер прилег вздремнуть, а мы с Роном прислонились к перилам, глядя на смыкающиеся и открывающиеся желоба в железном море (почти зелено-черном — под небом серым, как кошка, — в котором почти ничего не отражалось), Рон сказал мне, немного удивленный: “Я не думаю, что он понимает, что ты негр!”


Я сказал: “Я тоже не думаю, что он это делает!”


Мы оба посмотрели друг на друга, пожали плечами; затем, надеясь, что тень моего отца не опустится в гневе, я начал называть Элмера “Элмер”.


И через четыре дня, когда я спустился вслед за Роном и Элмером на причал, мне показалось, что серые доски сдвинулись сильнее, чем когда-либо двигалась шлюпочная палуба. Мир колыхался подо мной, как вода, когда я шел по гравию и асфальту набережной.


58.2. Кажется, с моего первого дня в Аранзас-Пасс люди предлагали мне пойти повидаться с Тони. “Он с севера, как и ты”, - объяснил Джейк. “Он только пару месяцев назад купил себе лодку здесь, внизу, но уже около двух лет работает в доках. Теперь он другой капитан — его лодка прямо там. Он живет со своей женой недалеко от Аранзаса. У них маленький ребенок. Но его жена тоже с севера. Вы, ребята, понравитесь друг другу. Может быть, он даст тебе работу, потому что вы оба из одного места ”. Ну, у меня была работа, так что это не было неотложным приоритетом. “Тони думает, что все здесь внизу просто тупые деревенщины!” Джейк ухмыльнулся. “Возможно, он тоже прав”.


Я нахмурился. Будучи убежденным сторонником культурного релятивизма, я не счел это хорошей рекомендацией — и поставил встречу с Тони чуть ниже в моем списке дел.


Но Рон тоже знал Тони. “Да, мы должны подойти и поздороваться, чтобы ты могла с ним познакомиться. Он итальянский парень — из Нью-Джерси; не слишком далеко от того места, откуда я родом. Его жена Сэнди действительно милая ”.


Мы шли вдоль лодок.


“Поехали”, - сказал Рон, останавливаясь у лодки чуть меньше, чем семидесятидвухфутовая яхта Элмера.


Мускулистый парень лет тридцати, одетый в обычные брюки морского пехотинца и без рубашки, стоял на палубе, вытачивая что-то из-под карниза своей каюты.


“Привет!” Позвонил Рон. “Тони, это Чип. Он направляется со мной вниз на лодке Элмера”.


Тони оглянулся через плечо. “Привет, Чип”.


“Привет”, - сказал я.


Может быть, это был просто акцент, который заставил его остановиться и подойти к перилам. “Вы работаете внизу с Элмером? Рад с вами познакомиться”. Он протянул руку.


Я пожал ее. “Рад с вами познакомиться”.


“Чип приехал сюда с партнером — парнем из Флориды, Бобом. Он занял место Реда после всей этой чепухи”.


“Да. Это было слишком плохо для Красного. Вы, ребята, были здесь из-за этого?”


Я кивнул. “Ред был довольно милым парнем”.


“Рэд был чертовски сумасшедшим!” Сказал Тони с некоторой горячностью. Но я не мог сказать, произошло ли это постфактум или было основано на предварительных знаниях. Тони продолжал: “Зачем ты сюда спустился?”


“Мы вместе путешествовали автостопом, - объяснил я, - Боб и я. Боб работал здесь раньше, пару лет назад. Так что вот где мы оказались”.


“С чего ты начал?”


“Нью-Йорк”. Я чувствовал себя так, словно исповедовался.


“Да”, - сказал Тони. “Я был в Нью-Йорке. Это действительно оживленное место. Где ты жил?”


“Нижний Ист-Сайд”, - сказала я ему.


“О”. Он слегка нахмурился. “Ну, я никогда не был в этой части. Но мне нравится Нью-Йорк. Мне здесь тоже нравится ”. Затем он рассмеялся. “Я почти догадался, что ты не местный. Но ты тоже не похож на жителя Нью-Йорка”.


“Многие люди так говорят”, - сказал я ему. “Но я говорю правду. Ты живешь здесь уже пару лет. Тебе, должно быть, это нравится”.


“Все в порядке”. Он положил руки на перила и немного склонил голову набок. “Как тебе это нравится?”


“Ну, я не был там целых две недели. Но люди кажутся довольно дружелюбными”.


“О, они действительно дружелюбны. Они действительно милые. Но через некоторое время они начинают тебя раздражать. Я имею в виду, здесь не так уж много всего происходит”.


“Ну, ” сказал я, “ это маленький городок”.


“Но я имею в виду, ” настаивал Тони, “ что здесь нечего делать. Никто ничего не читает — даже газет. И вот однажды ты понимаешь, что половина парней, работающих на этом причале, даже не умеют как читать. Никто не говорит по—английски ...


“Ну, это другой акцент”, - сказал я. Я подумал, стоит ли упоминать коробку вестернов, засунутую обратно под койку Элмера. Но я подозреваю, что для Тони это имело бы значение не больше, чем научно-фантастические романы, о которых я не упоминал, которые написал сам.


“Я имею в виду приличный английский, такой, какой учат в школе. Обычная хорошая грамматика. Сейчас я не считаю себя интеллектуалом. Но я не говорю ‘нет’, и я не говорю ‘вы все’. Вы поговорите с любыми десятью парнями на этом причале, и вы, возможно, даже не найдете ни одного, кто закончил среднюю школу. И многие из них не закончили третий класс. Я проучился в колледже всего два года. Я так и не закончил его. Но, по крайней мере, я получил диплом о среднем образовании. Здесь, внизу, такие вещи редки. Большинство людей даже не думают, что это важно ”.


“Ты оставался в колледже дольше, чем я”, - сказала я ему.


“Ладно, не всем обязательно заканчивать колледж. Я этого не делал. Ты этого не делал. Но, я имею в виду, даже по паре предложений я мог сказать, что у тебя было какое-то образование. И ты друг Рона. Разве от одного того, что ты слушаешь, как некоторые люди разговаривают здесь, у тебя не перехватывает дыхание? Я имею в виду, слушая их, думая о том, что это значит, ну— иногда мне просто становится не по себе ”.


“Полагаю, что так”. Я рассмеялась. (Сегодня я подозреваю, что он был озабочен предстоящим образованием своего нового ребенка. Но в то утро мне это не пришло в голову.) “Иногда”. Но, если уж на то пошло, суждения Тони обо всем, что нас окружало, были, вероятно, самыми неприятными вещами, которые я когда-либо слышала.


Тем не менее — после предупреждения Джейка — по мере того, как Тони продолжал, я понял, что многое из этого было просто ошибочной попыткой успокоить меня — как “образованного северянина” — литания, которую он чувствовал обязанным высказать, больше, чем реальное мнение. “Моей жене здесь нравится”, - продолжал он. “Я думаю, иногда она скучает по дому со своей семьей и всему остальному. Но ей это нравится. И с лодками у меня все не так уж плохо”.


“Как Сэнди и ребенок?” Спросил Рон. Зная Тони лучше, возможно, он понял суть его жалобы.


“Ого, ” сказал Тони, “ малыш становится все симпатичнее и симпатичнее; и все больше и больше!”


“Она начинала мило”, - сказал Рон. “Насколько большой она может стать за три месяца? Эй, Тони, ты знаешь, что Чип тоже играет на гитаре”.


“Ты делаешь?” Спросил Тони. “Рон довольно хорош в этой штуке — ты уже слышал, как он играет?”


“Не-а”, - сказал Рон. “Я не имею в виду, как я. Чип действительно может это сыграть”.


У Рона был с собой надежный акустический Гибсон; мы провели пару часов в течение пары дней, играя вместе.


“Мне нравится гитарная музыка и пение — ты играешь народную музыку?”


“Это то, что мне нравится”, - сказал я.


“Пару раз я сидел и слушал, как играет Рон. Это было действительно здорово”.


“Если тебе это понравилось, ” сказал Рон, “ тебе стоит послушать Чипа”.


“Да? Сэнди это тоже нравится”, - сказал Тони. “Может быть, мы могли бы как-нибудь вечером спуститься на лодку. Мы захватим немного пива. И мы все могли бы посидеть, а вы, ребята, могли бы поиграть, и мы могли бы приятно провести время. Это было бы нормально?”


“Конечно”, - сказал я. “Я бы не возражал. Это было бы весело ”.


“Я имею в виду, что это то, чем можно заняться”, - сказал Тони. “После того, как вы посмотрели фильм, в течение следующих двух недель особо нечего делать, пока не появится другой. У них все равно никогда не получается ничего хорошего ”.


“Ты мог бы спуститься к лодке Элмера этим вечером”, - сказал Рон. “Приведи Сэнди. Элмера там не будет. Он остается со своей семьей, когда бывает в порту”.


“Ну, сегодня вечером мы ничего не делаем. Если Сэнди готова, мы, вероятно, спустимся. Может быть, около половины восьмого или около того. Ей действительно нравится такая музыка. И я тоже ”.


В тот день пришла лодка Боба. В тот вечер он зашел к Элмеру; Рон сказал, что ничего страшного, если он останется на ужин. (Элмер снова был у себя дома.) Я готовил — и более или менее забыл о Тони и его жене, пока, пока я был у раковины, мыл посуду, снаружи на причале кто-то не позвал: “Алло? Ну, я вижу свет на камбузе — значит, кто-то должен быть дома. Эй, привет там?”


За столом на камбузе Боб нахмурился, и Рон поднял глаза: “Это Тони!”


Мы вышли на улицу.


Я не знаю, почему в тот вечер не было комаров. Возможно, ветерок пригнал их всех к южной оконечности гавани. В рабочей рубашке в стиле вестерн поверх рабочей формы и с упаковкой пива в каждой руке Тони представил нас Сэнди, стройной и дружелюбной женщине с коротко подстриженными темными волосами. Одетая в коричневые бермуды и сандалии, она прижала к блузке своего новорожденного ребенка в розовом одеяльце и наклонилась к ней, чтобы крепко пожать руку с теплой улыбкой. “Это ужасно мило с вашей стороны, мальчики, пригласить нас сюда, на лодку”.


“Теперь давайте посмотрим, кто здесь умеет играть на гитаре”, - сказал Тони.


Мы поднялись на переднюю палубу и сели перед каютой, прислонившись спинами к стене, прислонив рабочие ботинки Тони и сандалии его жены к зеленой доске, которая проходила по краю входа в форпик.


“Кто хочет пива?”


“Я верю”, - сказал Боб. “Я не знаю об остальных из вас”.


“Сначала дамы”, - сказал Тони.


“Спасибо, милая, нет”, - сказала Сэнди. “Мне это не нужно. Ты продолжай”.


Пока Тони открывал бутылку для себя, я поднял крышку футляра для гитары, в то время как Рон — горлышко на фоне фиолетового неба — снял брезентовую крышку со своего Gibson.


Мы с Роном спели “Trouble in Mind” и “The Midnight Special”. Затем я сыграл инструментальное попурри из “Buckdancer's Choice” и “Railroad Bill”, от которого у меня мурашки побежали по коже, и вызвал аплодисменты у четырех из моей аудитории в четыре с половиной человека.


“Я думаю, малышке это должно понравиться”, - сказал Тони. “Она такая хорошая”.


Его жена посмотрела на одеяло. “Она спит, милый. Вот почему она такая тихая”.


“Давайте сделаем что-нибудь, что мы все сможем спеть”, - предложил я. Итак, мы спели “Когда святые войдут маршем”. Затем мы спели “Темно, как в подземелье”, слов к которой Тони не знал. Но Сэнди написал. Однако к тому времени, как мы закончили, он от души подпевал в припеве — хотя (как и Боб), когда он пел, у него была склонность сильно сбиваться с тональности.


Но никто не возражал.


“Спой ту, что ты спел для меня вчера”, - сказал Рон, проводя пальцами по шелку и стали своего Гибсона, чтобы заставить их замолчать. “Я действительно хочу выучить эту песню. ...”


Итак, я спел “Блюз на потолке” Фреда Нила.


Всем это действительно понравилось.


“Чип тоже может петь грязный блюз”, - сказал Боб, сидя на краю входа в форпик, положив предплечья на колени, его пивная бутылка свисала с пальцев обеих рук, как гигантский карандаш.


“Эй, ” сказал Тони. “Звучит забавно”.


“А это по-настоящему грязно!” Боб ухмыльнулся.


“Да, - сказал я, - некоторые из них становятся немного непристойными. Может быть, сейчас не время для —”


Последовал всеобщий протест. “О, нет. … Продолжайте. … Конечно, давайте послушаем”.


“Ну”, - сказал я. “Есть ‘Чикагский блюз’....”


“О, я знаю эту песню!” Сэнди плакала. “Продолжай, пожалуйста! Это весело. Спой эту песню!”


“Хорошо”, - сказал я. “Хорошо —”


В версии “Чикагского блюза”, которую я знал, не было слов из четырех букв; но уровень наводящего на размышления более чем компенсировал это. Я получил два куплета из нее из архивной записи Библиотеки Конгресса. Два других — а также пару стихотворных фрагментов — я позаимствовал из одной из антологий Ломакса. И Мэрилин аранжировала фрагменты и соединила их вместе вокруг нескольких переходных куплетов, которые она сочинила самостоятельно — для версии, которую я пел еще в The Village, которая была подхвачена множеством других деревенских певцов. И я наблюдал, как продуманные строки самого добросовестного из поэтов теряют свою авторскую подпись, возвращаясь к народной традиции.


Под грохочущий блюз в восемь тактов я пел:


Я еду в Чикаго


Чтобы сварить мою суповую косточку.


На причале кто—то прошел мимо - постоял мгновение, улыбнулся, покачал головой (я мог только видеть его голову над перилами) и пошел дальше.


Я еду в Чикаго


Чтобы сварить мою суповую косточку


Потому что вы’ женщины Нью-Йорка


Пусть моя суповая косточка испортится.


Рон откупорил вторую бутылку пива, затем огляделся, потому что “хлопок” показался слишком громким.


Ты можешь лизнуть это, если тебе это нравится,


Но ты не клюй на это.


Это не принадлежит тебе …


Жена Тони покачивала ребенка, как будто на мгновение испугалась, что он может проснуться.


Маленькая девочка пошла к дантисту и улыбнулась.


Она сказала: “Я хочу, чтобы мои передние зубы были подпилены”.


Да, ты можешь лизать это, если тебе это нравится,


Но ты не клюй на это.


Это не принадлежит тебе.


Во время синкопирования вода шепталась о сваи, корпус.


Что это пахнет рыбой?


Я расскажу тебе, если ты действительно хочешь знать.


Это не сардины.


Это не входит ни в какую консервную банку.


Это то, что каждая женщина


Чего хочет от каждого мужчины.


Но держи свои пальцы подальше от этого,


А теперь не прикасайся к этому.


Это не принадлежит тебе.


Куплеты и нерегулярный припев с произвольными повторами разносились над палубой. Трапеция света из окна каюты над нами осветила в одном углу потертое колено Рона, а в противоположном - ногу Сэнди в сандалии.


Две старые девы, лежащие в постели.


Одна повернулась к другой, а затем она сказала:


“Тебе лучше держать свои пальцы подальше от этого;


А теперь не прикасайся к этому.


Это не принадлежит тебе!”


Я оглянулся на ухмыляющегося Боба и улыбающегося Рона. Затем я увидел между ними обеспокоенное выражение лица Сэнди. Она теснее прижимала к себе своего ребенка.


Однажды в летнем лагере, растянувшись на своей кровати с цветными страницами, положенными на железную ножку, я прочитал комикс о парне, который мог стать невидимым, заставив себя стоять так неподвижно, что колебания между его молекулами замедлялись, пока, наконец, электроны не перестали вращаться вокруг своих атомов. С этого момента свет проходил прямо сквозь него, и он стал полностью и идеально прозрачным. Хотя я его не видела, Тони, должно быть, был в состоянии, очень близком к этому в ту ночь.


Между ними не было сказано ни слова, но он сидел рядом с Сэнди, обняв ее за плечи. Какие жесткости или другие телесные сигналы передали это ей, я не могу знать. Но теперь Сэнди подобрала под себя ноги, а Тони подтолкнул ее вверх. Когда она проходила передо мной, слегка испуганно оглянувшись через плечо, я увидел, как ее лицо перемещается из тени к свету, затем к тени. Ее глаза были отведены. Ее лицо выглядело просто очень сосредоточенным. И в яростном стуке сандалий и рабочих туфель по палубе между нами оба исчезли.


Рон был первым, кто сказал: “Хм ...?”


Боб положил руки на колени, огляделся и сказал: “Ну, и о чем это было?”


Я просто почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а желудок сжался перед ними.


Начал Рон: “Я не думал, что ты все это время пел что—то такое ...”


И остановилась, услышав скрежет рабочих ботинок у хижины. Тони, пошатываясь, завернул за угол, встал передо мной, наклонился и прошептал: “Я не знаю, это то, что они поют, когда хорошо проводят время в Нью-Йорке!" Но мы здесь уверены, что так не поступают!”


Он перевел дыхание, встал, огляделся, наклонился, чтобы схватить оставшуюся упаковку из шести банок пива, и снова прошелся по хижине.


Да, на мгновение я подумал, что меня могут ударить; и у меня перехватило дыхание перед этим. “О, Иисус ...” Сказал я.


Боб был возмущен. “Ну, и как тебе это нравится?”


Рон был сбит с толку. “Это был сюрприз. Я не думал, что они будут так себя чувствовать — ”


Мы вернулись и сели на камбузе, обсуждая это в течение следующего часа.


Мне было плохо.


Боб сказал: “Ты сказал им, что это непристойный материал”—


Рон сказал: “Они сказали нам, что хотят это услышать”—


Но что меня так сильно огорчало, так это то, что я совершенно неправильно истолковал набор социальных знаков, чуждых этому берегу, но, несмотря на все профессии Тони о северном соучастии, одинаково чуждых мне. “Я пойду извиняться завтра. Последнее, что я хотел сделать, это оскорбить его или его жену”.


“Да”, - сказал Рон. “Наверное, это хорошая идея”.


“Черт возьми”, - сказал Боб. “Я бы ни за что не стал извиняться. Ты ничего не сделал. Это они разозлились и им надоело”.


Я подумал, что это все равно было бы хорошей идеей.


К восьми часам следующего утра мы уже пару часов были на ногах. (Элмер приехал не раньше десяти или одиннадцати.) Итак, я пошел по набережной, прочь от супермаркета, к лодкам для негров.


На своей палубе он нес ведро рядом с каютой.


“Тони”, - позвал я. “Я просто спустился, чтобы сказать, что сожалею о том, что произошло прошлой ночью. Я хотел извиниться перед тобой и твоей женой. Я действительно не думал, когда пел эту песню — ”


“Ты не должна передо мной извиняться”. Он поставил ведро. Полное болтов и гаечных ключей, оно со звоном упало на палубу. “Не было никакого призыва ко мне так расстраиваться. Ты ничего не сделал”.


“Ну”, - сказал я. “Я не хотел, чтобы были какие-то обиды. Мы все сидели там, и я просто не думал”.


“Нет никаких обид”, - сказал он.


Затем он сказал:


“Черт”, - и, отвернувшись от стены каюты, подошла к поручню. “Видишь ли, Сэнди сказала, что она знает эту песню и хочет, чтобы ты ее спел. И я был совершенно не в форме, потому что не хотел, чтобы вы думали, что моя жена была из тех женщин, которые знают все о таких вещах ”.


Откуда это взялось, я не мог бы вам сказать. Было ли это его утренней рационализацией или выпало из какого-то позднего разговора между ним и Сэнди прошлой ночью, ход, благодаря которому все это каким-то образом стало виной Сэнди, сбил меня с толку не меньше, чем первоначальное возмущение Тони.


“Так что, если бы она ничего не сказала, мы, вероятно, просто сидели бы там, смеялись и думали, что это действительно забавно”.


“Ну, Тони”, - сказал я. “Я уверен, что ничего не думал о Сэнди — поверь мне!”


“Я знаю, что ты этого не делал”.


“Ты передашь ей, что я зашел извиниться? Я действительно не хотел никого обидеть — и если бы я знал, что собираюсь нанести какой-либо ущерб, я бы не стал это петь ”.


“Как я уже сказал, тебе не нужно было извиняться”.


“Хорошо”, - сказал я. “В любом случае, я хотел”.


Мы неловко пожали друг другу руки.


Затем я вернулся на лодку.


Грузовик-рефрижератор, в который загружали креветки, с грохотом подкатил по гравию, когда я перелезал обратно через поручни лодки Элмера.


Когда я позже объяснил это, пока Рон стоял рядом со мной на палубе, а Боб на причале ждал, скрестив руки на груди, по другую сторону поручня, Рон только нахмурился.


И Боб сказал: “Из-за того, что она что-то сказала? Что ж, теперь, если это просто не победит все!” Смеясь, его плечи загорели до красного цвета, который уже стал почти грязно-коричневым, он повернулся, чтобы неторопливо вернуться к своей лодке.


58.3. Я помню, как сидел ночью в рулевой рубке, пока мы качались на причале. При свете, который затемнял окна и воду снаружи, в моем загнутом блокноте я написал письмо Мэрилин, которое занимало двенадцать, тринадцать, четырнадцать двусторонних тетрадных страниц.


Я помню, как жарким днем мы с Роном стояли в той же рулевой рубке и спрашивали его, не является ли серая металлическая коробка слева на прилавке с круглой катушкой над ней “лораном” — чудесным навигационным прибором, который Боб описал нам с Мэрилин еще в Нью-Йорке.


“Ага”, - сказал Рон. “Вот и все. С этим любой может стать навигатором”.


Я помню, как, когда мы были на воде, сочетание бурного моря и круглосуточного вируса вызвало у меня первый приступ морской болезни.


“Подойди к поручню, парень”, - сказал Элмер. “Не стой без дела и не пачкай палубу. Тебе просто придется почистить ее, если ты это сделаешь”.


Я так и сделал.


И, словно пародия на все описания, которые я когда-либо слышал или читал о болезни, в которой я сейчас тонул, с головной болью и слабостью в коленях, я выплюнул желчь из своего завтрака в бурлящую пену внизу.


“Ладно, - сказал Элмер, - теперь давай и возвращайся к работе. То, что ты болен, ни от чего тебя не освобождает”. Хотя я даже не был уверен, что смогу устоять на ногах. Рон обеспокоенно взглянул на меня.


В ту ночь, когда вокруг было испещренное светлыми полосами море, под полной луной и высокими мраморными облаками, нависшими над водой, было совершенно ясно, что я ни на что не гожусь — и характер Элмера истощался. Я поднял багор, который, как я думал, оторвет мне руки и, вероятно, разорвет живот. Рон ушел в рулевую рубку. Элмер подошел к лебедке, когда мотор внезапно взвыл и заглох —


— какая-то катушка прогорела; какая-то шестерня со скрежетом и ревом остановилась. Элмер закричал “Черт бы его побрал!” и швырнул вниз, чтобы разбился о палубу, съемный металлический рычаг, которым он управлял лебедкой.


В ту ночь мы больше ничего не делали.


Позже, когда рассвет разлил розовое и золотое сияние по морю, я объяснил Рону: “Я думаю, это так. Там есть богиня луны — она намного старше любого из других богов в округе. Она всегда брала на себя защиту художников, поэтов и людей, которые создают музыку. И я ей нравлюсь. Если я попадаю в беду, она единственная, кто меня вытаскивает. В темноте луны она делает это каким-то задом наперед. Это как спасать меня от дождя, подвезя на машине, полной пьяных, но она поставит нас в пробку, чтобы они не смогли нас разбить. Во время полнолуния она вытащит меня каким-нибудь прямым способом: например, сломает проклятый двигатель ”.


Рон сказал: “Итак, ты действительно во что-то веришь? Или это просто то, что ты выдумываешь — может быть, потому, что тебя все еще укачивает ...?”


Лежа на верхней койке, в то время как Рон растянулся на нижней, Элмер откладывал свое переиздание Зейна Грея, заговаривал голосом маленького мальчика и звал вниз: “Давай, Рон. Расскажи нам историю!”


“Что значит "рассказать тебе историю”?" Рон сжимал зубы и бросал взгляд на дно койки. “Давным-давно жили-были три медведя. Папа-мишка, мама—медведица и...


“Нет, Рон!” Элмер крикнул бы вниз в своей детской пародии. “Расскажи нам грязную историю! История о девушке, делающей что—то мерзкое ! Ты хочешь, чтобы он рассказал нам грязную историю, не так ли, Чип?”


Я рассмеялся, пожал плечами.


И Рон сказал: “О, Элмер —”


“Продолжай. Расскажи нам о том, когда ты в последний раз занимался сексом”. Теперь Элмер держал обе руки между ног и раскачивался взад-вперед. “Расскажи нам грязную историю, Рон!”


“У меня так давно не было секса, что я забыл, как ты это делаешь”, - сказал Рон. “Кроме того, мне кажется, я превращаюсь в девственника”.


“В прошлом месяце вы рассказали нам грязную историю. Продолжайте, сейчас”.


“Я больше ничего не знаю”.


“Ну, тогда... ” Элмер снова заговорил своим собственным голосом: “Придумай что—нибудь, глупец!”


Это ни к чему не привело. Но, вернувшись на пристань, когда я упомянул об этом ему, Боб прокомментировал: “Ну, это то, что происходит на некоторых лодках. Один парень рассказывает о том, как трахнул какую-то бабу, а все остальные валяются у него на койке, отбиваются и ничего не говорят об этом позже. Даже при всей этой работе, пара дней там, и ты можешь возбудиться ”.


А ночью, на берегу, я шел к доковому телефону, чтобы позвонить Мэрилин, в то время как мошки и мотыльки ползали по круглой люминесцентной лампе на потолке кабинки или шныряли по углам стекла. (Оказавшись в Аранзасе, Боб практически перестал звонить, в то время как я только тогда по-настоящему начал.) Но только в течение нескольких менее половины звонков, в те вечера, она была дома.


58.4. По крайней мере, одна из причин, по которой я приехал работать на лодках, заключалась в том, что я был в разгаре романа о команде, работающей на космическом корабле, и я подумал, что, работая здесь, я мог бы почерпнуть идеи, которые придадут моей книге правдоподобия. Однако я узнал, что команда из трех человек на лодке в доке, где досуг означал выпивку или драку, а работа означала полное отсутствие досуга, просто не была подходящей моделью для семейного набора из четырнадцати-шестнадцати человек, который я представлял для моего рассказа.


В тот вечер мы отправились в телефонную будку в порту немного пораньше: небо над водой было темно-синим, с фиолетовыми полосами, косо тянущимися над крышей супермаркета. То, что я изливал Мэрилин на протяжении многих миль, звучало примерно так: если бы я был дома и вкладывал в свою новую книгу столько же энергии, сколько вкладывал в выживание здесь, в доках, у меня получилось бы нечто экстраординарное. Я знал это.


Желание написать мою книгу было ощутимым порывом в моих руках, в моей голове. ... Но здесь, внизу, не было реального способа поработать над этим.


Я видел Боба все меньше и меньше. Прямо сейчас, пока я был внутри, его не было. Элмер отпустил меня — фактически уволил (“На самом деле, мне не для чего тебя использовать, парень, прямо сейчас”.) из-за морской болезни. Увольнения в доках были постоянными, бесцеремонными и довольно безличными, как и прием на работу: мужчины переходили с палубы на палубу в летней игре в музыкальные лодки. Я готовился найти новую, но это казалось неправильным распределением сил, поскольку мой роман не был завершен в Нью-Йорке и на четверть —


“Я могла бы выслать тебе билет на самолет”, - сказала Мэрилин.


Я сказал: “Ты мог бы?”


“Конечно. Ты можешь побродить около телефонной будки? Я перезвоню тебе минут через двадцать. Или, если кто-то пользуется телефоном там, внизу, ты позвонишь мне ...”


На следующий день Рон одолжил мне немного денег.


Позже тем же вечером я прошел несколько улиц в город и снял комнату с пятнистыми обоями в голубой цветочек, сигаретными ожогами на выкрашенном в белый цвет подоконнике, кроватью с железным каркасом и тончайшим матрасом, на котором я когда-либо спал, на втором этаже меблированных комнат, которые обслуживали рыбака из Аранзаса. У домовладелицы были седые волосы, очки в проволочной оправе и на плечах был накинут свитер, защищающий от душного бриза, который электрический вентилятор в окне гостиной на первом этаже умудрялся разгонять по дому. Арендная плата составляла три доллара за ночь — это были дорогие меблированные комнаты, поскольку дешевые в квартале отсюда (где комнаты стоили двести пятьдесят) были переполнены.


Мой план состоял в том, чтобы подождать и посмотреть, придет ли завтра лодка Боба, чтобы попрощаться — если нет, я оставила сообщения Рону, Джейку и парню из гамбургерной, одно из которых должно было дойти до него. И я бы вылетел автостопом в аэропорт Хьюстона.


Я поставил футляр для гитары в угол, растянулся на покрывале из синели, открыл свой экземпляр E Pluribus Unicorn и прочитал:


... Я путешествовал с Келли, когда был ребенком. Танкеры, в основном на побережье: загружаются где-нибудь в нефтяной стране, в Новом Орлеане, на перевале Аранзас, в Порт-Артуре или где—то в этом роде - и разгружаются в портах к северу от Хаттераса. Восемь дней, восемнадцать часов, плюс-минус день или шесть часов … В Келли было много необычного, в том, как он выглядел, как двигался; но самым необычным в нем было то, как он думал. …


На следующее утро я выходил из кафе за два здания от отеля. Когда я сошел с крыльца, подъехали два двухместных "Триумфа", и светловолосый парень примерно моего возраста перелез через борт одного из них. На нем были коричневые брюки-чинос, белая рубашка с коротким рукавом и белые теннисные туфли. Поднявшись на крыльцо, он спросил с акцентом, который выдавал представителя среднего класса Питтсбурга или Филадельфии: “Эй, ты не знаешь, принимают ли там дорожные чеки? Мы ищем завтрак. Как там с едой?”


“Я только что съела несколько вполне приличных сосисок и яиц. Ты любишь овсяную кашу с мамалыгой? Что касается чека, хотя... ” Я указала на противоположную сторону улицы: “Я думаю, тебе там будет лучше”.


Молодой человек обернулся. На другой стороне площади стояло небольшое здание банка.


Он оглянулся на меня и улыбнулся, смущенный тем, что не видел этого.


Я думаю, это мой собственный северный акцент заставил их ненадолго остановиться, чтобы поболтать на обратном пути после обналичивания чека. Его друг, сидевший в другой машине, присоединился к нему в разговоре. Их звали что-то вроде Томми и Тимми. Недавно окончив университет на среднем Западе, они были проездом, чтобы навестить родственников. Спортивные автомобили, на которых они ездили, были подарками на выпускной двум университетским друзьям — от их отцов.


А как же я? они хотели знать.


Ну, я только что закончил работу над лодками. Теперь я планировал добраться до Хьюстона, чтобы успеть на самолет обратно в Нью-Йорк.


Похоже, они направлялись в Хьюстон. Мы могли бы подвезти этого парня (Тимми обратился к Томми), не так ли?


Думаю, да (Томми сказал Тимми).


Но сначала они заходили в дом и завтракали.


Я сел на рассохшийся садовый стул из белого металла на крыльце, достал из кармана книгу в мягкой обложке и прочитал еще один рассказ о Стерджене. Я был готов к тому, что они выйдут и объяснят, что, на самом деле, поразмыслив, было бы немного сложно взять меня с собой. …


Заказ, с которым они вышли из-за сетчатой двери, похвалив деревенский завтрак, был, однако, намного проще. Им все еще нужно было кое-что сделать по соседству. Если бы я был здесь в четыре часа, они бы вернулись и забрали меня.


Для меня это звучало прекрасно.


Они уехали. Задаваясь вопросом, действительно ли они собираются вернуться, я снова спустился в доки. Лодка Боба прибыла около часа назад. Боб неторопливо бродил по пирсам, разыскивая меня. Он уже получил два из трех моих сообщений.


“Значит, ты возвращаешься домой и пишешь свою книгу?” - спросил он. “Это, пожалуй, самая разумная вещь, которую я услышал от тебя с тех пор, как мы начали здесь работать”.


“А как насчет тебя?” Спросил я. Было около десяти часов утра, и за несколько минут, прошедших с момента нашей встречи, на причале заметно потеплело.


“Джоанна все еще там, наверху, не так ли?”


“Да. Это то, что сказала Мэрилин”.


“Тогда я остаюсь здесь. Не волнуйся. Я буду звонить каждый раз, когда буду дома”.


Мы тусовались вместе, съев в полдень гамбургер и выпив бутылку пива в ресторане hamburger, куда я зашел в свой первый час в Аранзасе. Перед моим отъездом, после всего этого, мы крепко обнялись — самая физическая близость, которая у нас была с тех пор, как мы покинули Нью-Йорк. И все же, когда Боб отправился на поиски своего капитана (который хотел, чтобы он сходил куда-нибудь, что-нибудь подобрал и принес обратно на лодку), я задумался, почему без Мэрилин я (и, вероятно, он) так мало скучал по этой близости.


Я вернулся в меблированные комнаты. Хозяйка сказала, что я могу оставаться в комнате до трех часов. Я немного поспал; затем спустился вниз и снова сел на крыльце, чтобы читать одну замечательную сказку об осетре за другой. Футляр от моей гитары был спрятан под стулом.


Без десяти четыре на пыльной площади один Триумф следовал за другим.


Я встал и сошел с крыльца, книга теперь у меня в заднем кармане, футляр от гитары стучит по голени. Он только что оказался в багажнике машины Тимми. Томми забрался обратно, не открывая дверь — я тоже забрался.


Мотор издал свое мощное урчание, и, пока ветер трепал волосы Томми (или Тимми), мы поехали мимо обшарпанных домов.


План, который объяснил мне Тимми (или Томми), состоял в следующем. На самом деле мы не собирались уезжать в Хьюстон до раннего утра следующего дня. (Поскольку мой самолет вылетал не раньше 7: 30 следующей ночи, они заверили меня, что у меня будет несколько часов в запасе.) За пределами Аранзаса был остров — действительно огромная песчаная коса. Несколько нищих рыбаков когда-то жили на одном конце. Но в прошлом году землеустроительная компания (в которой один из их дядей был высокопоставленным руководителем) купила это место, снесла рыбацкие лачуги, прорыла канал в центре острова, затем построила серию роскошных домов по обе стороны. В каждом доме был бассейн. Притоки вели от центрального канала к эллингу, который был в каждом доме. В каждом доме был свой собственный двухэтажный гараж. Компания Dow (имя знакомо из их рекламы в научной американцы , которые прибыли ежемесячно за мной на протяжении всего моего детства) был большой в области ... принадлежал проклятому месту, я слышал, что мужчины, работающие в доках говорить брюзгливо.


Роскошные дома предназначались для местных руководителей Dow. Чтобы побудить их к покупке, теперь, когда дома были достроены, девелоперская компания снабдила каждый дом продуктами, наполнила бары виски, поставила стейки и пиво в холодильники, обставила минимумом мебели спальни и гостиные, застелила кровати, разложила полотенца и постельное белье в ванных комнатах и пригласила различных потенциальных покупателей приехать со своими семьями и переехать на выходные — просто чтобы посмотреть, каково это - жить там.


Мальчикам дали ключ от одного из незанятых домов и сказали, что они могут остаться там на ночь.


Час спустя мы сидели в гостиной одного из этих конвейерных особняков, за нашими спинами горел камин из коричневого кирпича, рядом с нами была лестница, ведущая на внутренний балкон и спальни на втором этаже. За окнами мы могли видеть лужайку, примерно на три четверти покрытую пышной зеленью, которая заканчивалась строгой линией ломаных прямых углов, где дерн еще не был уложен. Дальше простирался унылый песок.


Выключатели на стене, которые мы обнаружили, когда впервые вошли и попытались включить свет, сдвигали тяжелые, с золотыми крапинками шторы взад и вперед на панорамных окнах.


Я сказал им, что из того, что я увидел на кухне, я мог бы приготовить неплохой ужин —


Тимми выглядел смущенным. Ну, он не знал, должны ли мы это делать.


Томми продолжил объяснять: Несколько недель назад сын одного из сотрудников девелоперской компании, учившийся в колледже, получил ключ и расправился с бандой своих друзей вместе с различными отставшими, которых они подобрали по пути. Они устроили бесконечную вечеринку, выпили все спиртное, съели всю еду и даже разбили мебель. “Затем, когда они закончили разрушать одно место, они просто переехали в следующий дом и начали все сначала. Они бросали кровати и комоды в бассейны. У них даже здесь были наркотики!”По-видимому, каждый понедельник приезжал грузовик с горничными, плотниками и ремонтниками, чтобы застелить кровати, устранить любые мелкие повреждения, которые могли натворить приезжие руководители, пополнить бар и кухню — и примерно в течение трех недель примерно так и происходило, пока кто-то не понял, что “незначительные повреждения” выходят из-под контроля.


“Они нанесли ущерб на тысячи и тысячи долларов”, - объяснил Тимми. “Поэтому мы должны быть очень осторожны. Я имею в виду, что на самом деле нас даже не должно было здесь быть”.


Однажды эту историю прервал звонок в дверь — звонил достаточно дружелюбный охранник, который, казалось, знал разницу между дикой вечеринкой с крушением дома и тремя молодыми людьми, сидящими в полутемной гостиной и разговаривающими.


Мы решили оставить кухню в покое. Томми возвращался на материк по длинному тонкому мосту и привозил пиццу — что он и делал.


Мы решили, что не будем упускать по одной кока-коле на каждого с кухни. Когда мы сидели, поедая пиццу на бумажных полотенцах у нас на коленях, в дверь снова позвонили. На этот раз это был несколько более угрюмый обслуживающий персонал, который хотел знать, чем мы занимаемся, но в конце концов развернулся и ушел. У каждого из нас в ту ночь была своя спальня. Мой выходил на крытый балкон, больше, чем вся моя трехкомнатная квартира на Шестой улице, с видом на бассейн и эллинг.


После душа в огромной ванной, выложенной коричневой плиткой, я вышел, чтобы постоять голышом у поручня, щелкнув выключателем на стене, который включал подводное освещение по обе стороны притока, идущего от лодочного домика к самому каналу — постоянно освещенному, по которому вы могли вывести свою лодку в море.


Небо было темным и безоблачным.


Я подумал о дикой вечеринке, которая недавно прошла по громадам других готовых особняков, стоящих вдоль воды. То тут, то там в одном из окон горел свет. Я подумал о рассказе Боба о романе в Вирджиния-Бич. Я мог бы даже сказать ему, что был на такой вечеринке, здесь, когда увижу его в следующий раз. Он бы знал, что это чушь собачья, но ему нравились хорошие истории.


Я зашел внутрь и скользнул в постель.


На следующее утро, около восьми, мы были в машинах и уехали.


Позже в тот же день, когда мимо проезжали заправочные станции и груды пыльных шин, я увидел зеленый дорожный знак, сообщавший мне, что мы находимся в пригороде Хьюстона Пасадене, в то время как в этот момент по автомобильному радио "Бич Бойз" пели “Маленькую старушку из Пасадены” — о пригороде совершенно другого города.


Выйдя из терминала, я помахал на прощание Томми и Тимми. Их спортивные машины с ревом умчались прочь.


На стойке в аэропорту меня ждал билет.


До взлета оставалось два с половиной часа. Я проверил футляр для гитары и побродил по полю, то заходя в ангары технического обслуживания, то возвращаясь в зал ожидания.


Это был мой первый полет на самолете. К тому времени, когда я вместе с другими пассажирами прошел по горячему асфальту, чтобы подняться по откатным ступенькам в серебристо-полосатый самолет, улыбающаяся стюардесса забрала мой тонкий красный билет, чтобы посмотреть налево и направо в поисках номера моего места где-нибудь в бежевом проходе, я понял, что взлет космических кораблей из научно-фантастических рассказов, которые завораживали меня с детства, не имел никакого отношения к полету, в который я собирался отправиться.


В рассказах Азимова "Основание" сороковых годов или даже в "Звездах моего назначения" Бестера середины пятидесятых, какими бы научными безделушками и технологическими приспособлениями они ни были увешаны, “космодромы” в этих рассказах были смоделированы не по образцу какого-нибудь современного аэропорта, а скорее по образцу какой-нибудь древней железнодорожной станции или даже набора лодочных причалов, подобных тем, в которых я только что работал.


С этим открытием, пристегнутым ремнем безопасности на коленях и инструкциями стюардессы относительно кислорода и аварийных выходов, все еще звучащими в моих ушах, я почувствовал, как самолет подо мной заурчал; мы покатились вперед и — без каких-либо изменений в ощущениях от земли к воздуху — поднялись в небо Техаса. Поездка Хьюстон-Нью-Йорк (в те дни до экономии топлива) занимала три часа. Мне показалось, что самолет поднялся, выровнялся (к этому времени за овальными иллюминаторами стемнело, и я откинулся на спинку кресла, глядя на маленькие звездообразные отверстия в выкрашенной в коричневый цвет эмалированной полоске, которая проходила по краю между мягко изогнутой стеной с мягкой обивкой и нависающими отсеками для хранения с их воздушными форсунками, дверцами кислородного отсека, индивидуальными лампочками и кнопками вызова) и снова опустился.


Реальность преодоления за три часа того, на что у меня ушло четыре дня автостопа, была шокирующей — гораздо больше и гораздо глубже, чем все, что я когда-либо испытывал в плане секса или эмоций; так что, когда я выходил из самолета в аэропорту Кеннеди, я продолжал говорить себе: “Я уже не тот человек, которым был, когда садился в самолет! Я совершенно другой человек! Сейчас я живу в совершенно другом мире — в совершенно другом столетии! Я никогда не смогу смотреть на горизонт, как всего три дня назад, с борта лодки Элмера, и переживать это таким же образом снова. Никогда. Теперь я представитель двадцатого века, каким большинство людей, с которыми я работал и разговаривал большую часть последних шести недель, не являются!”


58.5. Приведенный выше отчет о пребывании в Техасе также довольно исчерпывающий, хотя и не вполне добросовестный.


Но никакое простое, чувственное повествование не может передать то, что в нем заложено, — будь то поездка автостопом в Техас или воспоминания, которые остаются от такой поездки двадцать пять лет спустя. Эта извечная философская загадка, проблема репрезентации (в ее двойных формах, проблеме верификации и проблеме исчерпанности), делает мастерство как таковое не проблемой, не нуждающейся в высоком искусстве. Тонкая проницательность Теодора Стерджена, возможно, уместна здесь: лучшее произведение вообще не воспроизводит — или представляет — опыт писателя. Скорее, это создает опыт, который полностью принадлежит читателю, выкованный полностью из его знаний, ее или его воспоминаний, ее или его идеологии и чувствительности, и явно разный для каждого — но который (в зависимости от мастерства писателя) просто столь же значим (хотя и не обязательно значим таким же образом), как у писателя, просто такой же яркий.


Короче говоря, писательство создает не репрезентацию мира писателя, а модель его замысла.


(Это создает повторное представление, в другой форме, о мире читателя.)


Но моделировать - это не значит быть мастером.


И, наконец, не является ли это вопросом моделей, к которым в той или иной степени ведет все повествование?


Я так же удивлен, как и все остальные, что совокупность этого повествования (§§ 58-58.51), каким бы промежуточным оно ни было, создает такой легкий вымысел, что для некоторых он может даже принести удовлетворение. И все же, даже когда я пишу это, я осознаю, что такая совокупность является результатом исключительно памяти, а вовсе не анализа, скажем. (Это столь же произвольно, сколь и промежуточно.) Какой отчет о тех днях мог бы написать Боб сейчас? Могла бы Мэрилин? Мог бы Рон? Мог бы капитан Джо? Мог бы Тони? Мог бы Сэнди? (Признаюсь, эти два названия добросовестно заменяют настоящие.) Что мог бы сказать Ред, или Билли, или Элмер, или Джейк, или Томми, или Тимми? (Этих последних двух, надеюсь, выдает их созвучие, я совсем не помню. Я только предполагаю, что они были у парней, что когда-то я знал их.) Могли ли их совокупности быть вписаны, легко и некритично, в промежутки моего сознания, прозрачно перекрываясь там, где они перекрывались вообще, наполняя мое молчание сенсорными высказываниями таким образом, чтобы предполагать плавную и рациональную непрерывность, доступность, согласованность реального? Что означают фактические документы — старые авиабилеты, телефонные счета с указанием междугородних номеров, время, даты, стоимость и продолжительность, записи в дневниках, письма, прогнозы погоды в Нью-Йорке и Корпус-Кристи, вырезки из газет (сделал ли арест реда звезду Аранзаса? Была ли статья с таким названием?) — добавить к этому, умалить или проблематизировать в этом отчете? Или альтернативные колонки, которые такие отчеты могли бы заставить, при чтении бок о бок с этой, затемнять, искажать и противоречить друг другу, порождая апории, которые приводят к концептуальному существованию той ментальной экономики, которая, будучи такой же выдумкой, как и любая другая, сама по себе может содержать их все и которую можно назвать только историей?


58.51 (Когда все “знают”, что произошло, истории нет — только мифология, которая, при всех ее практических последствиях, современна настоящему.)


Некоторым читателям, несомненно, захочется представить здесь некоторую реконструкцию моей встречи с Мэрилин. (Ничего из этого не сохранилось в памяти.) Она не приехала встречать меня в аэропорт. Кажется, я попросил ее не делать этого по телефону, когда позвонил ей перед вылетом из Хьюстона. Вероятно, я много думал в автобусе из недавно переименованного аэропорта Кеннеди о том, на что будет похожа эта встреча. Когда я отпер дверь квартиры ключами, которые носил в джинсах до Техаса и обратно, и она подняла глаза, вероятно, от кухонного стола, я уверен, что между нами были улыбки. Конечно, были объятия. Были, я уверен, тревоги. Были вопросы о Бобе. В какой-то момент я, вероятно, извинился, чтобы напечатать еще один или два абзаца на странице, все еще лежащей на валике пишущей машинки. И, еще позже, мы, должно быть, сидели за кухонным столом и разговаривали. Вероятно, той ночью мы гуляли по теплым улицам Нижнего Ист-Сайда. Вероятно, я поел. Возможно, был какой-то напряженный спор, недовольство и молчание одного или обоих из нас, которые через некоторое время снова уступили место мимолетным улыбкам — и продолжению разговора, вернувшись в квартиру, до позднего утра.


Однако психологическая условность, похожая на повествовательную, с помощью которой развился паралитературный детектив, гласит: поскольку вы не можете этого вспомнить, в нем должна содержаться тайна, смысл, объяснение, чрезвычайно важное прозрение, ожидающее, чтобы его распутали. Отсутствие у вас памяти - это как раз признак уникального и потрясающего подавления этого смысла, глубоко запечатленного на поверхности события, если бы мы только могли его восстановить.


Однако другая повествовательная конвенция гласит: поскольку вы этого не помните, событие, должно быть, в точности соответствовало базовой норме, к которой склоняются все подобные ситуации. Отсутствие у вас памяти - это как раз признак совершенно общего, совершенно необычного, сугубо ординарного и, следовательно, полностью исторического, из которого складывается все, что имеет социальный (в отличие от индивидуального) смысл в жизни. Большая часть жизни в ее специфике обыденна: вот почему мы забываем об этом. На поверхности события не было ничего интересного. Ее единственный смысл заключается в исторической глубине, которую всегда можно каким-то образом реконструировать вокруг нее.


Еще одна, почти полностью вытекающая из современной феминистской теории, провозглашает: то, что вы забыли, подавили, стерли в ужасе от ее специфичности, - это идеологическое. Чего вы не можете вспомнить, так это конкретной встречи с женщиной. Ваша реконструкция, что бы она ни содержала, уступает вам только истории других подобных встреч — поскольку вы признаете, что ваша память не хранит само событие. Глубины и поверхности не являются окончательными.


Любой текст, который вы сможете извлечь из него — запомнить, реконструировать, даже изобрести, — начните с перечитывания:


Почему ты попросил ее не встречаться с тобой? Вызови эти тревоги, эти аргументы. Допроси эти обиды. Сформулируй это молчание. Кто платил за эти полеты туда и обратно, не говоря уже о предстоящих рейсах? (Не ты!) Дайте деньгам, домашнему хозяйству и психологии голоса, равные и столь же сложно реализуемые, как и совокупность вашего гомоэротического корма на дороге. Тогда вы, по крайней мере, начнете (Написание этого сразу вызывает два инцидента, которые до сих пор ускользали от “полноты” приведенного выше описания: мы с Роном толкали тележку с покупками по проходам супермаркета вслед за Элмером, покупая дюжину стейков, чтобы запастись на камбузе к следующему выходу, поскольку Элмер не любил рыбу, хотя мы с Роном оба могли бы жить на рыбе счастливо и легко — и мы оба были слегка недовольны этим, потому что деньги на еду вычитали из нашей зарплаты. И, выйдя на воду, я приготовила большое блюдо свежевыловленных креветок, надеясь убедить Элмера уменьшить количество говядины - и стоимость для всех нас — в следующей поездке; но мы с Роном съели их вдвоем, сидя вечером на террасе, потому что Элмер терпеть этого не мог) чтобы иметь возможность прочесть политическое бессознательное в вашем тексте.


Эта конвенция рассказывает нам:


Неизвестное событие - это не личная тайна, которую нужно разгадать, говорящая о чем—то другом — вашей слабости, вашей силе, вашей вине за несоответствия между ними - о “мужчине” (то есть субъекте) в вас. Это скорее исторический текст, который нужно написать о женщине, которую вы забыли, подавляли или никогда, по-настоящему, не знали. Кем бы мы, сегодняшние мужчины и женщины, ни заменили слово “мужчина” в предыдущих предложениях, именно такой — сегодня — идеологией она стала и остается.


(История приходит только тогда, когда мы не знаем, что произошло. Только когда мы забываем. Только когда люди расходятся во мнениях о том, что произошло. Вот почему теория истории всегда должна возникать в тот же момент, что и сама история.)


58.6. В ту ночь, когда я уехал из Техаса, вернувшись в Аранзас Пасс, Боб напился, подрался и устроил беспорядок. Арестованный, он был приговорен к тридцати дням — все это он объяснил мне в телефонном разговоре на следующее утро, пока я сонно кивала в трубку, стоя у кухонного окна в одной майке.


Мэрилин не было дома, когда он позвонил.


Позже, когда она вернулась, она позвонила в Техас — и действительно смогла поговорить с ним в маленьком городке гусгоу.


Несмотря на его протесты, Мэрилин перевела ему двести долларов для внесения залога — я занял сотню из них, перевел у своего двоюродного брата в Лос-Анджелесе, а Мэрилин заработала еще одну за пару часов работы, воспользовавшись связью, оставшейся от Арти.


Днем позже в аэропорту Хьюстона Боба ждал билет на самолет на имя “Альфред Дуглас”.


58.7. Дождливой ночью, где-то в середине утра, Мэрилин встретила Боба в аэропорту и, вместо того чтобы отвезти его обратно в нашу квартиру на Шестой улице, отвезла его в отель "Ансония" на углу Семьдесят третьей улицы и Бродвея, где я встретил их на углу, сразу за дверями киоска метро на Семьдесят второй улице. Но к этому времени даже Боб был готов признать, что снова увидеть Джоан здесь было не лучшим решением для них обоих.


Мэрилин писала:


Когда ты сказала мне, что он в тюрьме


и снова я выпросил двести долларов за него под залог


через два часа подключил его, пришел домой, меня вырвало,


плакала, пока ты варил мне кофе, и меня вырвало,


и ее рвало каждые тридцать минут ровно


в течение двух дней, пока авиакомпания не прекратила это


и доставила его обратно. Бледный, усталый, чистый,


Я села на автобус Кэри в два пятнадцать и ждала его на вокзале.


На нем были новые клетчатые брюки в обтяжку. Они подстригли его волосы.


Он сказал, что был удивлен, что я была там


и сидела ли я на диете, чтобы так похудеть.


Он спросил, почему тебя там не было, и я ответила, ну,


вы занимались дипломатией, что означало, что вам нужно было подождать и посмотреть


его жена. Мы вернулись на автобусе. Было темно


внутри, но освещенные прожекторами балки огибали парк.


Зернистые, тяжелые конусы света пролились на небо


когда самолеты опускались на свои взлетно-посадочные полосы сквозь туман.


Когда мы целовались, раздался рев двигателей.


И прожекторы осветили мою руку на его бедре.26


Туманный летний дождь то и дело падал в течение всей той ночи. Дождь только что снова прекратился, и улицы все еще были мокрыми, когда Боб, обнимая Мэрилин, вышел из дверей киоска метро на Семьдесят второй улице и, увидев меня, стоящего на углу, ухмыльнулся и помахал рукой. Я поцеловал Мэрилин, моя рука покоилась на его плече. Она выглядела совершенно измученной и очень счастливой. Мы втроем пошли по темному Бродвею к "Ансонии".


Семьдесят вторая улица; так устал, что было больно.


Румяный славянин, разрывающий свою грязную рубашку


из окна кассы было видно, кем мы были:


трио путешественников без багажа,


хочу дешевых кроватей и анонимности.


Ты подписалась за двоих, хотя он мог видеть троих.


Два бульдога дразнили язвительную шлюху-подростка


прикованный девочками к двери вестибюля


и задавался вопросом, можно ли провести различие


среди нас кто был уловкой, а кто торговлей.27


Я решил, что оставлю Боба и Мэрилин наедине на то, что осталось от его первой ночи возвращения. Я знал, что были вещи, о которых она хотела с ним поговорить, спросить его. Она была вдали от него гораздо дольше, чем я. И она была очень расстроена последним поворотом событий.


Мы поднялись на лифте в наш номер.


И Мэрилин написала:


Стены были зеленого цвета в отеле. Кто-то нарисовал


горы синих карандашей напротив железной кровати.


Мы отложили смену нижнего белья. Я зевнул.


Свист машин, запах высушенных мертвецов


прошел через ослепленный двор к залам.


Ты ушел той ночью ...28


Я отправился обратно на Шестую улицу.


И лег спать один. А на следующий день встал, сварил себе кофе и сел за круглый дубовый стол, размышляя. Я уже видел Джоан пару раз. Однажды я зашел в "Бикфорд" на Двадцать третьей улице, где она в своем желтом халате с белым носовым платком, приколотым к плечу, работала по ночам за прилавком. За бесплатной чашкой кофе, которую она мне угостила, я рассказал ей о проделках Боба до того момента, как ушел. Подозреваю, что я тоже видел ее в тот день — и поразился тому, как легко было поддерживать обычный разговор, который мы вели, то о ее работе, то о том, как ей скучно здесь, в городе, где ей нечего делать, кроме своей работы, без моего упоминания о том, что Боб сидел в тюрьме, а теперь вышел, что он вернулся в Нью-Йорк, что он в гостиничном номере на Семьдесят второй улице. Я вышел и немного погулял. А позже я вернулся в Ансонию.


Мэрилин взяла выходной, чтобы побыть с Бобом. Но когда я добрался туда, они вместе дремали. В полутемной комнате с обязательными рваными шторами я поговорил с Бобом, который сейчас сидел, обнаженный, скрестив ноги, на кровати рядом с подушкой, в то время как Мэрилин сидела на краю в своей сорочке.


Что, я хотел знать, он собирался делать с Джоанн?


“Что я должен с ней делать?”


“Ты собираешься с ней увидеться?”


“Неа”, - сказал Боб. “Я даже не хочу, чтобы она знала, что я в городе”.


“Когда ты привел ее сюда, - сказал я ему, - ты сказал, что есть некоторые вещи, над которыми вы хотели бы поработать вместе. Тебе есть над чем еще поработать?”


“Черт”, - сказал он. “Это была самая глупая вещь, которую я когда-либо делал. Между нами больше ничего нет”.


“У тебя есть еще что-нибудь, что ты хочешь ей сказать?” Я спросил снова.


“Нет”.


Я перевел дыхание. “Тогда ладно. Почему бы тебе не позволить мне отправить ее обратно во Флориду. Ей здесь не нравится. Она скучает по детям — ”


“Ты думаешь, она пошла бы?”


“Думаю, примерно через неделю я смогу убедить ее. Мы купим для нее билет. И на этом все”.


“Меня это устраивает”, - сказал Боб. “Если ты думаешь, что сможешь это сделать”.


“Ты не против заплатить за еще один авиабилет?” Я спросил Мэрилин.


Она тоже вздохнула и покачала головой.


Это заняло не неделю — всего три дня. Я не сказал ей, что Боб вернулся. И когда я предложил купить ей билет, я отмахнулся от ее протестов по поводу расходов: это были дополнительные деньги, которые только что поступили ко мне от одной из моих книг. Она могла отплатить мне тем же, когда ей было легко. Если она не могла, то ей и не нужно было. … Но восстановить те убедительные беседы с женщиной, которая все еще думала, что ее муж в Техасе, было бы для меня так же сложно, как воссоздать мою встречу с Мэрилин по возвращении из Техаса. Все, что осталось в памяти, - это те моменты, когда ее темные глаза загорались при мысли о ее детях: “О Боже, Чип, я так скучаю по этим детям. Ты просто не представляешь, насколько сильно. ...”


И я бы сказал: “Тогда почему бы тебе не пойти домой к ним?”


Но это все.


Удобно.


Однажды утром, около половины одиннадцатого, три дня спустя, я отвез Джоан (на автобусе Кэри) в Кеннеди — и выбежал с ее багажом из дверей и через взлетно-посадочную полосу к тележке для багажа, когда на мгновение показалось, что она может опоздать. Затем я стоял на солнце, махал рукой и смотрел, как она забирается в самолет, моргая, когда самолет укатил прочь, а через несколько минут взлетно-посадочная полоса оторвалась от земли. …


В ярком свете я прищурился и задался вопросом, как все это произошло.


Теперь Боб вернулся на Шестую улицу.


Мы трое снова начали спать вместе. Были даже моменты в постели, когда один из нас или, возможно, все мы были убеждены, что все вернулось в норму.


Одна история, рассказанная Бобом из его краткого пребывания в тюрьме Аранзас-Пасс, остается со мной — вероятно, потому, что это было единственное указание на гомосексуальность где-либо в этом маленьком городке (несмотря на историю Рэда) У меня когда-либо была. Мои собственные недели там, возможно, из-за моей собственной слепоты (но я сомневаюсь в этом), представили пейзаж, который для большинства одиноких мужчин в тех доках был, несмотря на их бесконечные истории, столь же сексуально унылым в гетеросексуальном плане, как и в гомосексуальном.


Сидя в захламленной гостиной, где стоял старый диван, Боб объяснил (пока я печатал): “Когда меня арестовали и бросили в вытрезвитель...” Мэрилин стояла в дверях, прислушиваясь: “там была эта маленькая королева — тоже симпатичный парень. Может быть, двадцать, двадцать два. Я не знаю, для чего они ее подобрали. Но, черт возьми, она хотела, чтобы ее трахнули самым ужасным способом. Она все еще была пьяна, и она подходила к каждому парню в этом резервуаре, просто умоляя его трахнуть ее. И, конечно, мы все сидели вокруг, смеялись над ней и говорили о том, что позже, может быть, мы просто так и сделаем. что-то было не так, и о том, что она, вероятно, была бы довольно неплохим куском хвоста. И, в конце концов, вокруг не было ничего лучше. Ну, позже я подошел к ней и сказал, что, конечно, я сделаю это. Так что я спустил с нее штаны там, в углу, и просто залез в эту милую маленькую попку. И ты знаешь, после того, как я закончил, никто из других парней там со мной больше не разговаривал? Как будто я сделал что-то смешное, и с мной ! Ты можешь в это поверить?” - закончил он с неискренней воинственностью, которую, я могу честно сказать, он никогда не обрушивал ни на Мэрилин, ни на меня, но которая, как я теперь знал, была его реакцией на любую ситуацию, которая складывалась не совсем так, как ему хотелось, неважно, было ли это возмущение Тони, недовольство Джоан, цены Арти или ночной остракизм со стороны трех или четырех алкоголиков с побережья Мексиканского залива.


Но я снова усердно работал над своей книгой.


58.8. Я закончил Babel-17 в июле 65-го. Боб прочитал первый вариант рукописи, сидя на скамейке за круглым столом, через некоторое время после Мэрилин. “Это неплохо”, - таков был его комментарий.


“Ну, мне нужно еще раз пропустить это через пишущую машинку”, - сказал я ему.


Конечно, были приятные моменты, когда мы сидели на кухне, и я учил Боба играть на моей гитаре с полдюжины аккордов; или когда, прислонившись спиной к стене и перетасовывая карты за столом, Боб обучал Мэрилин тому или иному виду тюремного покера — и обнаружил, к своему удивлению, что поэтесса была прирожденным игроком в покер с меньшим количеством подсказок, чем у него.


Но части нашей тройки просто не подходили друг к другу так, как когда-то. Подавленный, Боб действительно хотел вернуться во Флориду. Мэрилин беспокоилась о нем; и я обнаружил, что отстраняюсь как от его депрессии, так и от ее мрачного чувства бессилия. Была неделя долгих, серьезных разговоров — между Бобом и мной, между Мэрилин и Бобом, между мной и Мэрилин, то в жаркой квартире (которую Боб покидал все реже и реже, почти так же, как раньше в квартире на другом конце коридора с Джоанной), то на летних улицах города. В конце концов, однако, ничего не оставалось, как отправить его домой.


Это то, чего, по его словам, он хотел.


В ночь, когда он ушел, Мэрилин сказала: “А что, если он не вернется?”


“Не удивляйся, ” сказал я, “ если он этого не сделает”.


Мэрилин писала:


Слишком рано сбежали, вернувшись в наше логово изгнанников,


он мечтает о кораблях и говорит с нами шифром.


Он прячет свою золотистую спину от июньского солнца,


учится у тебя музыке, учит меня играм заключенных,


читает романы о славных побегах.


Свобода - это фуга, а любовь - болезнь


то, как они учат белокурых мальчиков в портовых городах Мексиканского залива …


Затем, там, где он был, пустое пространство и мечты:


чистое море и его обнаженное тело, золото


под лучами солнца круглые твердые руки, смазанные потом


тянется, чтобы обнять меня. Между его руками


Я просыпаюсь. Мы, любящие его, новые незнакомцы, просыпаемся29


Вскоре во Флориде Боб был арестован за серию фальшивых чеков, некоторые из которых были выданы до того, как он приехал в Нью—Йорк, но некоторые были выписаны после его отъезда. Они, как он сказал нам (в другом разговоре), были написаны Джоанной. Но, похоже, им обоим не было никакой необходимости садиться в тюрьму, тем более что у нее были дети. Это не имело бы большого значения для срока, который, как он сказал нам в своем следующем разговоре, составлял двадцать лет.


К этому времени мы уже несколько раз разговаривали с его родителями.


Берни получил пару писем от Боба из тюрьмы, в характерном конверте с обратным адресом, но без названия учреждения. В одной из них, которую показал нам Берни, он очень долго говорил о том, как сильно он нас любил, как ему жаль, что он не остался с нами, но как — скорее всего — для нас, если не для него, это было лучше всего.


Мэрилин была истощена.


Боб был стержнем, удерживающим нас вместе; теперь мы были очень далеки друг от друга.


59


59. Примерно через день я получил письмо от Рона, который все еще работал над лодками. В ней он высказал идею поехать осенью в Европу, хотя и чувствовал, что это будет слишком дорого. Я сам вынашивал эту идею с ... ну, с 1961 года. Мы с Роном хорошо работали вместе, легко уживаясь в тесноте. В своем ответном письме я вызвалась оплатить для него билет Icelandic Air Lines туда и обратно, если он захочет полететь со мной. Рон вернул письмо, полное восторженного согласия, если я был серьезен.


Я написал в ответ, что определенно был.


59.1. Вскоре после того, как я получил второе письмо Рона, я начал писать короткую книгу (на самом деле длинную историю) под названием "Звезда империи". За этим стояли по крайней мере три мотивации, и на таком расстоянии я не могу честно сказать, какая из них была самой сильной. Одним из них было больше денег на поездку. Кроме того, последнее напряжение романа с Бобом привело к тому, что мы с Мэрилин оба устали и отдалились друг от друга. Находясь в эмоционально истощенном состоянии, я почувствовал, что должен взяться за какой-нибудь новый проект, который я мог бы завершить и почувствовать некоторое удовлетворение, хотя бы для того, чтобы укрепить мое собственное шаткое чувство благополучия. Я никогда не был быстрым писателем и, по моей собственной оценке, не очень дисциплинированным, поэтому хотел сделать тщательно спланированную работу.


Что более важно, я хотел писать по строгому графику, просто чтобы посмотреть, смогу ли я. Длинная история (которая, как я изначально думал, появится на обороте Babel-17 в формате Ace Double) была написана как своего рода тест на выносливость: писать утром, переписывать днем. Третья причина заключалась в том, что многое из того, что мы с Мэрилин провели с Бобом (включая поездку в Техас), все еще оставалось невыясненным, пока хотя бы часть этого не превратилась в искусство.


Это было правдой для Вавилона-17 .


Это было правдой для звезды империи.


И это было правдой для “Звездной ямы”, рассказа, первые две трети которого я закончил сразу после этого.


Тридцать тысяч словEmpire Star были написаны за одиннадцать дней.


59.2. Примерно в то время, когда я заканчивал перепечатывать последний текст, Рон приехал в дом своих родителей в Нью-Джерси, позвонил мне, и мы встретились пару раз, чтобы обсудить нашу предстоящую поездку. Рон был довольно проницательным парнем. Он не только понял (без предупреждения), что я черный, но и составил схему отношений между Бобом, Мэрилин и мной. От Боба он узнал, что я публикуемый писатель. Странно, вся эта запутанная история, вместо того чтобы заставить его отдалиться, казалось, заставила его полюбить меня еще больше. Мы на самом деле стали довольно хорошими друзьями.


Однажды он рассказал мне о смерти своей бабушки, которая жила с его семьей в Нью-Джерси: будучи подростком, однажды днем он пришел домой и, войдя в ее комнату, обнаружил, что она сидит в кресле. “И хотя она выглядела так, как будто спала, как только я вошел, я понял, что она мертва”. Для него это был совершенно сверхъестественный опыт. И семнадцать лет спустя, когда моя мать позвонила, чтобы сообщить, что моя собственная бабушка умерла, вскоре после того, как я навестил ее в больнице Святого Луки, мне вспомнилась история Рона.


Мы несколько раз говорили о сексе: Рон считал себя натуралом; тогда я считал себя бисексуалом (с множеством молчаливых вопросов о “би-”). Рон казался слегка любопытным, но в целом терпимым. И между нами не было ничего сексуального, да я и не хотел, чтобы это было. Однажды, на платформе станции метро West Fourth Street, когда разговор, как мне показалось, отошел от той или иной из этих несколько сенсационных тем, Рон внезапно сказал: “Знаешь, я был в школе красоты”.


Я посмотрела на него, не уверенная в переходе.


“Да. Сразу после окончания средней школы. Это то, чем я хотел заниматься. Укладывать женские прически, делать макияж и все такое. Поэтому я поступил в школу красоты. Ну, может быть, я не хотел этим заниматься. Я просто хотел разозлить своих родителей. Это тоже сработало. Я никогда никому об этом не рассказывал — я имею в виду, особенно если ты в Техасе, работаешь на гребаном судне для ловли креветок. Но я рассказал ”.


Но к этому времени пришло метро, и мы сели в него, чтобы с ревом умчаться туда, куда собирались.


Я никогда не был до конца уверен, что Рон имел в виду под этим “признанием”. Длиннолицый, кареглазый американец шведского происхождения, загоревший темнее меня за месяцы, проведенные в заливе, и скорее симпатичный, чем нет, Рон больше всего походил бы на рабочего на лодке, чем на косметолога. Он не пытался сказать мне, что на самом деле он педик. (“Гей” не было тем словом, которое я использовал или думал в то время: хотя я знал это, тогда оно казалось мне и, как я подозреваю, большинству других, невыносимо жеманным.) Я уверен в этом, потому что он был слишком честен в отношении мимолетных и, по его мнению, неинтересных гомосексуальных переживаний, которые у него были. Возможно, это был способ сказать, что он знал других гомосексуалисты раньше. Но я никогда не был слишком ясен в этом.


Я знал только, что это было предложено как нечто личное; и вот как я это воспринял.


В наших первоначальных планах было, добравшись до Европы, купить дешевую машину и колесить по континенту. Однако, как и многие другие уроженцы Нью-Йорка, я так и не научился водить. Итак, во время одного из моих визитов в Нью-Джерси Рон попытался научить меня, используя "Паккард" своего отца. Первые сорок минут урок проходил достаточно хорошо, пока я легко колесила взад и вперед по пригородным улицам, а Рон рядом со мной давал указания и подбадривал — затем, каким-то образом, я поцарапала крыло припаркованной машины. Мы остановились. Очень белокурая женщина в очень синем платье выскочила из соседнего подъезда (где находился ее бридж-клуб была на собрании), посмотрела на восьмидюймовую царапину на своем крыле и впала в истерику. Всего неделю назад она попала в автомобильную аварию и, по-видимому, проходила своего рода испытательный срок от своего мужа, о том, что если у нее будет другой, он никогда больше не позволит ей сесть за руль. Несмотря на слезы, вопросы скучающего полицейского, любопытных соседей, которые вышли посмотреть, что происходит, и общее чувство вины и взаимные обвинения, мы обменялись необходимой информацией. Царапина обошлась мне в девяносто два доллара из тех денег (к тому времени всего около тысячи четырехсот), на которые я планировал прожить год в Европе. Уроки вождения были заброшены, и мы с Роном решили, что если нам удастся купить машину за границей, то обучение вождению будет проходить там.


59.3. Вернувшись на Шестую восточную улицу, Ана перечитала ранний машинописный текст “Звездной ямы” и сказала, что нужно что-то большее; и на следующий день я написал то, что сейчас является вступительной частью повести, рассказывающей о Вайме и его коммуне на пляже под двойным солнцем, а также о переходе к истории Рэтлита, Алегры и Сэнди, как я ее написал в первый раз. Однако в тот момент я почувствовал, что нужно что—то еще большее - и вставил ms. в чехле для гитары, который я взял с собой в Европу, где, как я подумал, мог бы поработать над ней больше.


59.4. Бобс Пинкертон порекомендовал мне молодого агента через некоего Ханса Стефана Сантессона: Генри Моррисона, который в то время только открывал свое собственное литературное агентство. Мы с Генри встретились в маленьком, захламленном кабинете, который, по-моему, он тогда делил с Гансом, и мы немного поговорили на разные темы, начиная от Курта Воннегута и заканчивая контрактом Ace Books на Babel-17 к возможности написать несколько ресторанных обзоров, пока я был за границей: я нашел его дружелюбным, хорошо информированным и остро умным; и мы оба согласились, что было бы неплохо пригласить кого-нибудь в Штаты, чтобы вести мои писательские дела, пока я буду за границей. День или два спустя я передал ему несколько своих юношеских романов — Путешествуй, Орест! (1963), Те, кого пощадил огонь (1958), Цикл для Тоби (1958), Afterlon (1959), Пламя бородавочника (1960), Влюбленные (1960) и Убийство (1961).


59.5. В течение последних недель моего пребывания в городе мне удалось, почти случайно, завести любовника по имени Аллан, который работал в типографии недалеко от Колумбии. Он был худым, невротичным любителем грызть ногти (что сначала привлекло меня к нему), хотя после нашей первой ночи (мы встречались в доках на Кристофер-стрит ...?) он стал появляться в моей квартире на Шестой улице в больших разноцветных шелковых шарфах, которые были просто не в моем стиле. Я довольно быстро поняла, что я нравлюсь ему больше, чем он мне. И я был благодарен, что призрак Европы через неделю или две нависал над нашими отношениями с самого начала, непоколебимый разрыв. В качестве прощального подарка за два дня до моего отъезда Аллан повел меня на премьерный показ нового фильма "Битлз" "Помогите!


Аллан, вероятно, был первым, кто предположил — неуверенно и с большим чувством вины, боли и трепета, — что между мной и светлоглазым, темнокожим, долговязым Роном было что-то сексуальное. Этого не было. (И, повторяю, меня не интересовало, что там вообще что-то было.) Рон был просто легким и спокойным другом — хотя, думаю, пару раз я подумывала рассказать Аллану о том, что у нас были, хотя бы в надежде быстрее прекратить то, что стало раздражающими отношениями.


59.6. Память ищет границы, на которых можно написать саму себя.


К какой колонке, хочет знать, я принадлежу?


На замусоренной Нижней Ист-Сайд-стрит было солнечно и прохладно. Из-за угла Седьмой улицы и авеню С выбежал, затем остановился молодой украинец — лет восемнадцати-девятнадцати (четырнадцать или пятнадцать в тот год, когда мы с Мэрилин впервые переехали в этот район, и я впервые обратил на него внимание). Его волосы всегда были коротко подстрижены ежиком, но за исключением одной недели осенью и еще одной летом, они оставались слишком длинными, цепляясь за уши или царапая шею бледной щеткой желто-коричневого цвета. Его кожа была того же землистого оттенка. На круглом, как дыня, лице все еще были большие уши по бокам и дикий подбородок под полным ртом.


Мальчик с большими бедрами, на самом деле грушевидной формы, все же он не был пухлым. Его руки всегда казались мне руками рабочего, на две или три головы выше его: ногти длинные, широкие и грязные. Его бежевый пиджак был расстегнут, и ветер разорвал желтую футболку, задравшуюся над впадиной пупка. Порванные на одном колене, испачканные брюки цвета хаки свисали ниже живота и топорщились над огромными черно-белыми баскетбольными ботинками. Он оглянулся через плечо, чтобы крикнуть другу что-нибудь непристойное и грубое, затем рассмеялся, заливаясь осенним золотом улицы. Затем он проскочил мимо овощного прилавка, выступающего из-под навеса бакалейной лавки на углу.


Хотя каждая фраза, которой я его описываю, ассоциируется с неуклюжестью, невзрачностью, грузностью, я подозреваю, что почти любой, кто действительно видел его, мог бы назвать его симпатичным юношей и найти движения его неуклюжего тела мужественными и грациозными.


Предположим, размышляла я, продолжая идти по тротуару, он был черным, а не белым. (Предположим, он грыз ногти, а не пренебрегал ими полностью.) Предположим, что в его широкоплечем теле скрывается какой-то удивительный талант, мудрость, сила, превосходящая его очевидную физическую силу.


Предположим, он был просто другим, чем он был: другим. …


Я перекинулся с ним парой слов три или четыре раза за столько же лет, когда мы проходили утром через Томпкинс-сквер, когда мы встретились у прилавка винного магазина: он, чтобы купить поздний "Сникерс", я, чтобы купить кварту молока для завтрашнего кофе. Он был медлительным, заурядным ребенком, который мог как разозлиться, так и расхохотаться — над вещами, которые я не находил ни оскорбительными, ни смешными.


Предположим (и теперь я смеялась, возвращаясь домой), что мир вокруг него (и меня) настолько изменился по сравнению с тем, который мы действительно разделяли, что мифы, сводящие на нет всю нашу культуру, от греческих сказок об Орфее и Тесее до историй, рассказываемых современным радио и старыми киножурналами о "Битлз" и Джин Харлоу, должны были быть написаны ... по-другому?


В том мире каким голосом он бы командовал?


С его центром тяжести на восемь дюймов ниже моего (мы были одного роста), как бы его тяжелое, грациозное тело прыгало и танцевало?


Позже в тот же день, когда в окно влетел ветерок с комнатными растениями, я открыла свой блокнот на круглом столе, откинув назад коричневую обложку, чтобы представить, во что он превратился под давлением спекуляций, — и начала обдумывать его рассказ (доходящий до языковых блоков), как будто я перечитываю его через эту чудесную, аморфную тень, которая одновременно является подходящей метафорой для смерти и для всего бессознательного творчества.


И я исписал из этого десять страниц.


59.7. Мы с Роном планировали встретиться в аэропорту Кеннеди для нашего перелета в Исландию в Рейкьявик в семь вечера, а затем в Люксембург (в общей сложности двадцать три часа на винтомоторном самолете). Однако некоторые происшествия, произошедшие за семьдесят два часа до того, как я действительно взлетел, остались со мной, и я пересказываю их здесь.


59.8. Тогда Мэрилин работала в Государственном кадровом агентстве на Четырнадцатой улице, и ее не было в нашей квартире на четвертом этаже на Шестой улице за два дня до моего отъезда; хотя ни она, ни я не помним, где она время от времени останавливалась после ухода Боба. (Я предполагал, что она уехала погостить к своей матери; сегодня она говорит, что так не думает.) Было бабье лето, и, по—моему, я надел фланелевую рубашку вместо куртки, расстегнутую поверх более легкой рабочей рубашки - хотя даже это было слишком тепло для погоды с короткими рукавами, которая время от времени налетала на город с ветерком в октябре того года; В те дни я обычно носил тяжелые оранжевые строительные ботинки и джинсы, довольно стандартный богемный наряд в то время, когда термин “хиппи” еще не стал обычным явлением.


Был период в несколько месяцев — на протяжении большей части романа Боба — когда я вообще не видел Сонни. Но в тот день я столкнулся с ним на Второй авеню, недалеко от Сент-Маркс-плейс. Он жил на улице. В тот день он ничего не ел. Я купила ему гамбургер и молочный коктейль, вероятно, в кафе "Веселка". “Как Мэрилин?” - спросил он, набрасываясь на мясо и булочку в манере, не слишком далекой от манеры его (недавно умершего) отца. “Она все еще пишет те стихи?”


Я пожал плечами. “Мы не слишком хорошо ладим здесь”.


“Да, такое случается. Ты все еще поешь ту старую народную музыку?” И гамбургер исчез.


“Иногда”.


Мы расстались, у Сонни все еще были седые усы после молочного коктейля, и мы оба неопределенно бурчали о том, что видим тебя рядом.


Я решил провести остаток дня в Центральном парке и, после поездки на метро из Нижнего Ист-Сайда, отправился прогуляться по дорожкам вокруг Восьмидесятых улиц. Я, конечно, знал, что Центральный парк был местом интенсивных прогулок, и время от времени проводил поздние ночные часы в прогулках. Район вдоль Западного Центрального парка был для меня обычной прогулочной полосой до моего замужества — действительно, мои второй, третий и четвертый пикапы произошли там. Но с тех пор, как я переехала в Нижний Ист-Сайд, я посещала его не так часто. На данный момент трудно сказать, думал я или не думал о сексуальных перспективах. Но вскоре я уже сидел на скамейке в парке рядом со светловолосым мужчиной среднего роста лет тридцати пяти, в джинсах, черных сапогах инженера и синей шерстяной рубашке, с курткой-бомбером, перекинутой через спинку скамейки, для которой погода была слишком теплой.


В течение первых нескольких минут я сказала ему, что через пару дней уезжаю в Европу.


“О, тебе это понравится”, - сказал он. Казалось, он только что вернулся из монастыря в Японии, где изучал дзен — я когда-нибудь слышал о Д. Т. Судзуки? (Я действительно прочитал по меньшей мере полторы книги Судзуки.) Он был его учителем. До этого были Европа и Сан-Франциско. Он был в монастыре с поэтом Гэри Снайдером и женой Снайдера, поэтессой Джоанн Кайгер — она была просто замечательной! Они только что развелись. Знал ли я работы Снайдера?


Я этого не делал.


Ну, я должен. Он был очень хорошим другом, по его словам, со многими поэтами, такими как Роберт Дункан, Хелен Адам и Джек Спайсер, который только что умер. И Чарльз Олсон ...? Я знал, что Дункан зовут — было, действительно, назван раздел в одном из моих ранних романов я так недавно поставленного Генри, те избавлены от пожара , после Дункан стихотворения: “это место Rumourd были Содом.” Олсона и Спайсера имена были ему знакомы с раннего “Возрождения Сан-Франциско” проблема вечнозеленые комментарий я прочел много лет назад.


Хелен Адам написала замечательную пьесу, объяснил он, в стихах: она называлась "Горящий Сан-Франциско". Они могли бы сделать это в Нью-Йорке. “Поверь мне, - он нахмурился и пренебрежительно покачал рукой, — если они сделают это здесь, это разнесет Нью-Йорк в пух и прах!” Этим человеком был художник Билл Макнил: и количество имен, которые ему удалось назвать за двадцать минут разговора — некоторые известные, но большинство нет, хотя он говорил о них так, как будто каждый в мире должен знать стихи Джорджа Стэнли, Джона Райана, Джеймса Бротона и Ричарда Бротигана, а также картины Пола Александера и Рассела Фитцджеральда, — было забавным, несколько отталкивающим и интересным. Поговорить с ним в течение получаса означало увидеть, я подозреваю, что он был немного шарлатаном, немного шоуменом. Но в то же время вы признали, что он испытывал безграничный энтузиазм к своему творческому кругу, некоторые члены которого (во многом благодаря "Evergreen Review" и серии "Карманные поэты" Лоуренса Ферлингетти) начали привлекать к себе некоторое внимание. Сам он был уверен, что находится на пороге какого-то прорыва к большему признанию — хотя, конечно, кого волновало, что думают другие люди? Но он, очевидно, так и сделал.


Я спросил Билла, слышал ли он когда-нибудь о Мэрилин и моей подруге Мари Понсо, чья первая книга стихов "Истинные умы" была опубликована в серии "Карманные поэты" сразу после "Воя" Гинзберга и других стихотворений.


Нет. Очевидно, его чтение не зашло слишком далеко за пределы его друзей, живущих в основном в Сан-Франциско.


Когда я встречаю кого-то нового, особенно в сексуальной ситуации (как это было), я почти никогда не упоминаю, что я писатель — на тот момент было напечатано пять книг (и еще две только что проданы). Это было правдой в течение многих лет. Но мне также было любопытно, какой может быть реакция Билла, поэтому довольно неуверенно я сказал ему, что, ну, я пишу роман.


“Не все!” - был ответ Билла. Но я полагаю, что он зашел так далеко, что спросил, о чем это было.


“Это о мифах”, - сказал я. “Христос, Орфей, Джин Харлоу, Билли Кид и "Битлз" — это о древних мифах и современных мифах и о том, как они оба работают вместе”.


“О!” - провозгласил Билл. “Вам стоит посмотреть замечательную пьесу моего друга Майкла Макклюра. Он пытается поставить ее в Сан-Франциско. Замечательная пьеса! Это изменит все и сведет с ума любого, кто это увидит! Это называется "Борода" , и все это о Джин Харлоу и Малыше Билли!”


Я был удивлен — и в то время несколько не верил. Это казалось слишком большим совпадением. Биография Харлоу Ирвинга Шульмана, которая так долго держалась в списке бестселлеров, еще не была опубликована. А Билли Кид был в основном шуткой, благодаря повторным показам старых вестернов по телевизору, И на несколько минут я действительно подумал, что Билл просто воспринимает все, что я говорю, и просто делает это еще лучше с любой случайной выдумкой. Но три или четыре года спустя я понял, что это было не такое уж большое совпадение. Примерно в 1960 году я купил тот тонкий литературный журнал, Трепещущий ягненок , на черно-белой матовой обложке которого Харлоу была изображена крупным планом: “У меня осталось три года, чтобы поклоняться молодости. ...” Уже будучи очарованным вундеркиндами в целом и Рембо в частности, я наткнулся на статью о странной смерти Джин Харлоу в возрасте двадцати шести лет всего месяц или два спустя. Конечно, эта цитата и обложка были первоначальным слиянием моего интереса к Харлоу и Билли Киду. Несколько лет спустя, когда я вернулся из Европы и подружился с Расселом Фитцджеральдом, однажды днем, когда мы сидели и разговаривали, Рассел вспомнил поэтический семинар, на котором действие происходило в 1957 или 59 году в Сан-Франциско, на котором тогда восемнадцатилетний Майкл Макклюр поразил всех, сказав: “У меня осталось три года, чтобы поклоняться молодежи, Рембо, Джин Харлоу, Билли Киду. ...” Строчка часто цитировалась именно в тех кругах, о которых мне сейчас рассказывал Билл, и в конечном итоге была напечатана на обложке какого-то литературного журнала. … Однако на данный момент мне все еще было любопытно, но ни он, ни я больше не упоминали о моем собственном творчестве.


Я действительно сказал Биллу, что моя жена была поэтессой: это явно заинтриговало его. Он сразу же начал рассказывать мне обо всех людях, с которыми он мог бы ее познакомить, которые помогли бы ей с карьерой — “То есть, если она хоть немного хороша”. Я также сказал ему, что она не придет домой этим вечером, и если он хочет вернуться ко мне и провести ночь, пожалуйста. В ходе этого он сказал мне, что тоже когда-то был женат — тоже правда, но это все еще придавало атмосферу “Я превзойду все, что ты скажешь”, игре, в которую я удивлялся, почему ему так интересно играть. По мере продолжения разговора мистер Макнил начал терять очки. И все же его энтузиазм и энергия, не говоря уже об интеллекте, были достаточно реальными. Кроме того, с его случайным южным акцентом, прорывающимся сквозь приобретенную северозападную речь, он был сексуален.


Наконец мы спустились на метро в Нижний Ист-Сайд. Это действительно был район, где он остановился. К этому времени наступил ранний вечер, и мы зашли в ресторан "Одесса" на авеню А, напротив Томпкинс-сквер, поесть пирогов. Билл к тому времени рассказал мне, что у него был любовник (“Думаю, он примерно твоего возраста”) по имени Джордж, молодой художник, который также жил в Ист-Виллидж — на самом деле, не более чем в квартале от меня. Билл вернулся в квартиру на Шестой улице, и мы легли спать.


Около часа ночи, когда я лежала в полудреме, а Билл храпел на животе рядом со мной, раздался стук в дверь. Я встал, голый, прошел через кухню и гостиную (к настоящему времени она превратилась в развалины, совмещая кладовку и комнату для письма), чтобы ответить на звонок. “Кто это?” Я спросил.


Грубый голос с другой стороны сказал: “Эй, Чип, это Сонни!”


Я открыл дверь. Сонни ухмыльнулся мне, протягивая упаковку из шести банок пива, все еще в красной картонной упаковке. Мужчина лет сорока — то есть работающий — в коричневой куртке и очках стоял позади него. “О, извините ...” Сказал я. “На мне нет никакой одежды”. (Я знал Сонни достаточно хорошо, чтобы открыть дверь голым.)


“О, все в порядке”, - сказал Сонни. “Он не возражает”, показывая через плечо на своего друга. “Мы можем зайти на минутку? Мэрилин здесь? У нас есть немного пива ”.


“Ну, хорошо”, - сказал я. “Нет, она не такая. Но у меня есть компания”.


Я провел их на кухню, включил свет, и Сонни со своим другом сели за круглый деревянный стол в стиле пикника. Сонни разорвал картон и достал три банки пива. “Видишь ли, он и я — как тебя зовут?”


Это было что-то вроде “Джо”.


“— Мы с Джо искали место, чтобы, ну знаешь... немного потрахаться”. Сонни наклонился ко мне и прошептал. “Он хочет, чтобы я трахнул его в задницу, понимаешь. Но у нас не было места. Я сказал ему, что знаю парня, но нам, возможно, придется сделать это втроем. Хочешь пошалить с нами?”


Я засмеялся. “Звучит довольно забавно”, - сказал я ему. “Только у меня уже есть кое-кто внутри. Я действительно не знаю, пойдет ли он на это. Кроме того, он спит. Я думаю, нам лучше пропустить это сегодня вечером ”.


“Ну, ладно”, - разочарованно сказал Сонни. “Ты уверен...?”


На самом деле у меня не было четкого представления о сексуальной терпимости Билла, и это, казалось, подталкивало к поведению на одну ночь, как я их понимал в то время. “Да, я уверен”.


“Да, он занят”, - сказал Джо (или кто там еще). “Я думаю, нам лучше уйти”.


“Ага”, - сказал Сонни. “Ну, ладно”.


Они встали, и я пошел с ними к двери и закрыл ее за ними. Я развернулась и постояла посреди своей рабочей комнаты, все еще обнаженная, несколько вдохов, затем вернулась на кухню и села на одну из двух скамеек, которые служили столом для сидения, чувствуя странную дезориентацию от разврата в сочетании с предстоящим путешествием. Примерно через тридцать секунд раздался еще один стук. Нахмурившись, я пошла открывать.


Грубый голос Сонни снова донесся из-за двери. “Это я!”


Я открыла ее снова: он ворвался с быстрой усмешкой. “Кое-что забыла”. Он подошел к кухонному столу, собрал оставшиеся банки в разорванной картонке — я даже не поняла, что он их оставил, — и поспешил обратно к двери. “Пока!” Он ушел по коридору.


Я снова закрыл дверь.


Наша предыдущая встреча, без сомнения, навела его на мысль обо мне, когда он подцепил “Джо” тем вечером, и им понадобилось место для вечеринки.


Через несколько минут я встал, потянул за шнур, чтобы погасить лампочку на потолке кухни без абажура, вернулся через стеклянные двери в спальню и забрался в постель рядом с Биллом, который сонно спросил: “Кто это был?”


“Мой друг”, - сказал я. “Он привел какого-то парня, и они захотели поиграть в мяч”.


Билл перевернулся. “Ты должен был сказать им, чтобы они заходили и присоединялись к нам”.


“О”, - сказал я. “Ну, я не был уверен”.


“Это было бы весело”.


“Да”, - сказал я. И мы вернулись ко сну.


59.9. На следующее утро мы встали поздно. Билл дал мне свой номер телефона, и я записала его в свой всеведущий блокнот. Я отвозил пару пакетов со старыми журналами, рукописями и различными бумагами в квартиру моей матери на Морнингсайд-Гарденс на хранение, пока меня не было; Я запер квартиру за нами, и Билл проводил меня вниз и вверх по Шестой улице в сторону авеню С. Пройдя полквартала, он увидел кого-то знакомого на другой стороне улицы; молодой человек в выцветшей клетчатой рубашке с застенчивой улыбкой выглянул из-за машин, чтобы поздороваться. Билл представил меня. Это был Джордж, который, как я вспомнила через несколько мгновений после вступления, был любовником Билла. Когда мы обменялись примерно тремя фразами, я поднял глаза и увидел Мэрилин, идущую к нам, возвращаясь домой с того места, где она провела предыдущую ночь. Я представил ее Биллу и Джорджу и поспешно объяснил ей, что направлялся наверх, чтобы отвезти вещи к маме, оставил их троих на улице и пошел к станции метро "Вторая авеню", время от времени останавливаясь, чтобы поставить пакеты с покупками на тротуар, потому что ручки из бечевки врезались мне в пальцы.


В том, что было моей старой комнатой (и в которой сейчас жила моя бабушка), в задней части шкафа стоял ящик из-под апельсинов. В нем хранились различные бумаги и тетради моего детства. К ним я добавил то, что извлек из деревянного картотечного шкафа в нашей квартире на Шестой улице, из моего производства в Нижнем Ист-Сайде за последние три или четыре года. Моя мать напомнила мне, как она делала несколько раз за последние недели, что, поскольку моей первой остановкой должен был стать Люксембург, хорошей подругой моего дяди Майлза была чернокожая женщина, ныне американский посол там, Патрисия Харрис. И мой дядя, и моя тетя Дороти уговаривали меня навестить ее, хотя бы для того, чтобы поздороваться. С этой целью примерно за неделю до этого мама отвела меня в "Блумингдейл" и купила мне коричневый костюм. Когда во время примерки выяснилось, что я собираюсь в Европу и надеюсь попасть в Грецию, продавец с большим энтузиазмом рассказал нам о своей собственной поездке прошлым летом на эгейский остров Миконос.


“Тетя Мэри оставила для тебя записку — она на кухне, рядом с телефоном”, - позвонила мама, как раз когда я собирался уходить.


“О. Спасибо”. Итак, я вошел и развернул листок бумаги рядом с телефоном, лежащим под шкафчиками.


На ней было написано: “Болдуин” и номер телефона.


Тетя Мэри, невестка моего отца, была членом Гарлемской гильдии писателей, к которой также принадлежал Джеймс Болдуин; она угрожала упомянуть обо мне в разговоре с ним почти год. “Я думаю, вы двое понравились бы друг другу”, - сказала она. “Я возьму номер его телефона, когда увижу его в следующий раз, и ты сможешь ему позвонить”. И вот был обещанный номер — за день до моего отъезда в Европу.


Тем не менее, было бы неплохо поздороваться. Набирая номер, я нервничал и чего-то ждал. Эссе Болдуина произвели на меня такое же впечатление, как и любая другая научная литература, которую я когда-либо читал. Вспоминая о его художественной литературе, я вспомнил комментарий, который однажды сделала Мари Понсо, когда мы обсуждали его первые три романа: “Если бы Болдуин думал, что он такой же важный писатель, как я, он был бы гораздо лучшим”.


Телефон на другом конце зазвонил: один, два, три раза.


Я был вполне готов к тому, что никого не будет дома.


Но раздался щелчок. Затем голос произнес: “Алло?”


Я спросил: “Мистер Болдуин?”


“Да?”


“Меня зовут Сэмюэл Делани. Моя тетя, Мэри Делани, возможно, упоминала обо мне вам ...?”


“Да”. Это был не самый теплый голос в мире.


“Она предложила мне позвонить тебе, чтобы поздороваться, что, возможно, мы могли бы встретиться”.


“Это верно”.


“Проблема, однако, в том, что завтра я уезжаю в Европу”.


“О”.


“Но я все равно хотел позвонить, просто чтобы поздороваться”.


“Я вижу”.


“Возможно, мы могли бы снова поговорить вместе, когда я вернусь”.


“Да”.


“Ну, как я уже сказал: я просто хотел поздороваться с тобой. Было приятно поговорить с тобой. До свидания”.


“До свидания”.


Я повесил трубку. Весь этот не-разговор (моя единственная встреча с Болдуином) вызвал у меня улыбку. Мне бы очень хотелось сделать ему какой-нибудь комплимент, но общая неловкость обмена репликами, казалось, препятствовала этому. Интересно, куда мог бы завести разговор, если бы я не уезжала на следующий день, и мне удалось бы на самом деле надавить на него, чтобы он встретился?


Я снова поехала в центр города на поезде D, освободившись от сумок с покупками, держа на коленях только свой текущий блокнот.


На станции "Вторая авеню" (несколько лет спустя маршрут "Д" будет изменен) я поднялся с железнодорожного вокзала и зашел в мужской туалет на уровне вестибюля, где в течение последних двух лет большинство моих случайных гомосексуальных встреч происходили в течение десяти-двадцати минут по пути домой, откуда бы я ни возвращался. Засаленные лампы накаливания в проволочных клетках освещали грязно-желтые стены и вонючие умывальники. Темно-зеленые металлические перегородки стояли между тремя унитазами.


Мужчина лет двадцати пяти сидел на среднем. Он был достаточно мускулистым, чтобы я подумал, что он занимался с отягощениями. У него были рыжевато-каштановые волосы, он был одет в джинсы, желтую футболку и пару черных баскетбольных кроссовок. Я подумала, что он только что вернулся с какой-то физической работы. У него были большие руки (и большие ноги), и он был умеренно серьезным любителем покусывать ногти. Он подвинулся вперед на прилавке, чтобы помассировать свое внушительное мясо перед фарфоровым бортиком. В туалете больше никого не было, и он поманил меня подойти. Когда я это сделала, он расстегнул мне ширинку, вынул мой член и начал делать мне очень хороший минет. В середине он вздохнул, откинулся на спинку стула и сказал: “Эй, ты знаешь, я бы действительно хотел снова встретиться с тобой”.


Я посмотрела на него сверху вниз. “Ты не поверишь, но завтра я уезжаю в Европу”.


Он печально улыбнулся мне и вернулся к сосанию.


Позже, когда я шел домой по Хьюстон-стрит в сторону авеню С, я подумал: какого черта я еду в Европу? Никто моложе двадцати пяти лет, независимо от его или ее сексуальных убеждений, не отправляется в Европу (или, возможно, куда-либо еще) без доброй надежды на то, что секс в пункте назначения будет лучше и обильнее. Но, думая о Билле, Сонни и парне в туалете (особенно о парне в туалете!), не говоря уже об Аллане, я спросил себя: “Зачем ты едешь в Европу, если это доступно здесь, в Нью-Йорке?"”Неужели эмоциональное замешательство Мэрилин и Боба просто отвлекло меня от того, что мог предложить мой собственный город? Каким-то образом мои последние дни в городе, теперь, когда я уезжал, казалось, превратились в своего рода сексуальное счастье.


60


60. В течение многих лет после этого моим следующим четким воспоминанием было пробуждение через несколько часов после ужина в самолете, рядом со мной дремал Рон, а я смотрела в овальный иллюминатор на стены залитых лунным светом облаков, поднимающихся рядом с нами, как будто мы были на дне какого-то каньона цвета серой слоновой кости, нависшего над освещенным луной морем. В те же годы я считал постоянной иронией жизни то, что, когда я вернулся из Европы семь месяцев спустя, Мэрилин и Билл Макнил жили вместе в квартире на Шестой улице — на основании того, что я принял за не более чем случайную встречу на улице утром после моего секса на одну ночь. Многие из людей, о которых Билл упоминал в тот день в парке, теперь были частью жизни Мэрилин, а впоследствии и моей. Однако, разговаривая с Мэрилин восемнадцать лет спустя, я обнаружил, что она совершенно не помнит ту короткую уличную встречу, которую я помню так отчетливо. Как я могу реконструировать это с ее помощью (скорее, чем по-настоящему вспомнить, хотя то тут, то там обрывки воспоминаний кажутся чтобы подтвердить это), когда я вернулся домой от матери в тот день, Мэрилин была дома, и я рассказал ей об интересном мужчине, с которым познакомился накануне вечером, Билле Макнилле, который знал стольких поэтов и художников и сказал, что хотел с ней познакомиться. У меня был номер его телефона. Хотела бы она встретиться с ним на расстоянии ближе, чем щетка на тротуаре? Я мог бы пригласить Билла на ужин, сказал я ей. Мэрилин согласилась. Я позвонил ему, пригласил его и Джорджа прийти в тот вечер — Джордж по той или иной причине не смог прийти. Но Билл пришел.


Первое воспоминание Мэрилин о Билле - это то, что я рассказал ей о нем, а затем пригласил его в гости, и у меня сохранились смутные воспоминания о том, как мы втроем сидели за кухонным столом для пикника и ели. Хотя, что я готовила, понятия не имею.


Ее последующая дружба с Биллом началась с ужина, а не с едва запомнившейся уличной встречи за несколько часов до этого.


60.1. Ханс Сантессон пригласил меня в тот вечер на встречу “Клуба Гидры” — позже я узнал, что одним из гостей была автор детективов Корнелл Вулрич — в дом женщины, о которой обычно говорили только как о девушке Вилли Лея. (Дебби что-то там ...?) Вечеринка в тот вечер устраивалась в честь Джеймса Ганна, который тогда гостил в Нью-Йорке. Я понятия не имел, что такое клуб "Гидра", хотя знал, что он состоит из писателей-фантастов; и я знал о Ганне по его книгам, таким как "Звездный мост" и "Бессмертные". Но в половине девятого или в девять я извинился перед ужином, оставив Билла и Мэрилин одних — при этом Билл издавал звуки, свидетельствующие о том, что он тоже скоро уйдет, — и отправился на встречу.


Это была квартира в каком-то жилом комплексе. Мой новый агент Генри был там, и мы немного поговорили. Вилли Лей тоже был там — я попросил Ганса показать мне его. Но я, должно быть, пропустил кивок или жест, потому что человек, на которого, как мне показалось, указал Ханс, был парнем с бочкообразной грудью, оживленно передвигающимся по квартире на двух костылях для предплечий, чтобы компенсировать его иссохшие ноги. Я даже разговаривал с ним раз или два в ту ночь, находясь под моим ошибочным впечатлением. В течение следующих двадцати пяти лет я думал, что это был Лей - пока не была опубликована первая версия этого рассказа и кто-то не указал, что я, по-видимому, пропустил грозного, рослого немца, который был настоящим Лей, и перепутал его с другом Ганса, также присутствовавшим на вечеринке той ночью, по имени Йона.


На протяжении пятидесятых и в шестидесятые годы, хотя сам Лей не писал научной фантастики, о которой стоило бы говорить, он был одним из самых важных имен, связанных с научной фантастикой. Его регулярная научная колонка в "Гэлакси" стала прототипом Азимовской "В фэнтези и научной фантастике" ; наряду с его многочисленными публикациями в научной литературе и общением с такими людьми, как Вернер фон Браун, это сделало его таким же известным именем, как имя любого другого научно-популярного писателя на сегодняшний день. (После его смерти в 69 году в его честь был назван кратер на обратной стороне Луны.) Вошел Ханс, отвел меня в переполненную кухню и представил меня Ганну.


Одетый, связанный и “имперски стройный”, как Э. А. Робинсон написал о ком-то другом, Ганн прислонился к холодильнику после того, как выпил, возможно, больше, чем мог бы. “И чем занимается этот молодой человек?” - спросил он.


“Ну, он пишет фантастику”, - объяснил Ханс.


“Вы что-нибудь опубликовали?” Спросил Ганн.


“О, - сказал я, - три или четыре романа в жанре НФ”. Я думал, что это скромный способ сказать "пять".


“А как тебя зовут — еще раз?”


“Чип Делани”, - сказал я. “Э ... Сэмюэл Р. Делани”.


“Это потрясающе. Я никогда не видел ни одного из них. Я действительно думал, что не отстаю от этой области ”. Затем он повернулся и объявил над своим стаканом: “Теперь, вы видите, это те люди, на которых мы должны обратить внимание. Вот где будущее этой области. Прямо здесь, в таких людях”.


Я был впечатлен — действительно, я не мог отделаться от мысли, что в его словах был смысл. То, что никто по-настоящему не слушал, не имело значения; даже Ханс сейчас разговаривал с грузной женщиной в синем с металлическими светлыми волосами. (Наша хозяйка ...?) Чувствуя, что вечер не мог предложить мне ничего большего, чем это, я пожелал всем спокойной ночи и пошел домой.


Билл ушел, когда я вошел, но Мэрилин еще не спала. Я рассказал ей что-то среднее между серьезностью и шуткой по поводу комментария Ганна. Не думаю, что ее это очень заинтересовало.


60.2. На следующий день я вышел из дома с маленькой сумкой (полной костюма, который мама купила мне в "Блумингдейл", сменных джинсов, нескольких рубашек и майок), гитарой Martin double-oh-eighteen в объемистом футляре (чистые носки набиты вокруг шеи) и записной книжкой: под обложкой были сложенные копии стихотворений Мэрилин, написанных к настоящему времени в серии "Навигаторы", в которых описывался распад романа с Бобом, и которые я доставал, чтобы почитать., молча и вдумчиво, по два или три раза в каждом европейском городе, который я посетил. Осталось написать два стихотворения в последовательности; но то, что является завершением сегодня, было завершением тогда:


Орфей и анимус,


возвращаясь к путешествиям сейчас,


оставляя меня на берегу позади


улицы и ставни разума


когда начинается новая октябрьская полоса


сухие впадины под нашими щеками:


все, чему я научился у тебя,


все, чему я не смог научиться,


Я снова закажу


сверхосторожной ручкой,


создание моделей, дающая имена


(ничто никогда не остается неизменным),


инициируйте изменения, которые движут


периферии любви.30


На скамейке у терминала авиакомпании West Side Airlines (его больше не существует) я закончил их перечитывать, сложил их в свою серую паспортную книжку (тогда паспорта были серыми) вместе с желтой папкой для вакцинации (папки для вакцинации больше не требуются в Европе). Вскоре складка на странице сделала двенадцатую строку почти нечитаемой (а несколько месяцев спустя вертикальная строка почти разделила страницы на отдельные столбцы). Но “Навигаторы” поехали со мной на автобусе Кэри в аэропорт Кеннеди, где я встретила Рона, и на пропеллере (исландцы использовали последний из них, и они были сняты с производства, когда ...?), улетела со мной через Исландию в Люксембург.


61


61. Таким образом, снова противоречивая память и воспоминание дают мне несколько заметок, несколько образов, из которых я мог бы выбрать окончание для этих самых произвольных фрагментов.


Я выберу из уже написанных слов:


... Я смотрела в окно на стены залитых лунным светом облаков, поднимающихся рядом с нами, как будто мы были на дне какого-то серого каньона цвета слоновой кости, нависшего над освещенным луной морем ...


Рядом со мной был Рон. К нам присоединился канадец по имени Билл, мы познакомились в самолете, и ему предстояло путешествовать с нами несколько месяцев. (В жизни ничто никогда не заканчивается аккуратно.) Но, оглядываясь назад, я полагаю, что причина, по которой я хочу закончить рассмотрение этих слов, заключается в том, что движение твердого тела Луны сквозь высокие дрейфующие кучевые облака — прочтите их еще раз — находится в полной противоположности тому, что мы воспринимаем при наклоне и опускании поверхности жидкости, и поэтому становится другим привилегированным полюсом среди образов этого исследования, этого эссе, этих мемуаров.


Или, возможно, поскольку это всего лишь предложение, синтаксическое место которого было поставлено под сомнение моими собственными нешкольными исследованиями, я просто хочу исправить это, прежде чем оно исчезнет, как вода, как свет, как игра между ними, которую мы только предполагаем, но никогда не осваиваем, словом движение.


— НЬЮ-ЙОРК


Август 1987


Благодарности


Эта книга никогда бы не была начата без


Роберт С. Бравард и Дэвид Г. Хартвелл;


это написано для моих идеальных читателей,


Джон Дель Гайзо, Кэтлин Л. Спенсер, Энтони К. Лилли и Мэрилин Хэкер;


и она никогда не была бы закончена без


Роберт Моралес, Рики и Джанет Каган, Шелли Фрир, Миа Вольф, Линда Александер, Дэниел Сандэнс Маклафлин, Сьюзан Палвик и Чарльз Соломон Коуп.


1 Майкл У. Пеплоу и Роберт С. Бравард, Сэмюэл Р. Делани: Первичная и вторичная библиография, 1962-1919 (Бостон: Г. К. Холл и Ко., 1980).


2 Мэрилин Хэкер, “Беременная Кэтрин”, в Разлуки (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1976), стр. 23. Первоначально написанное в конце октября или начале ноября 1962 года в виде безымянного сонета из трех частей, это стихотворение позже было включено в цикл "Кэтрин", остальные стихи которого, основанные в основном на эпизодах из жизни Клоди, первой жены художника и скульптора Дэвида Логана, были написаны годом или более позже.


3 Нэнни Мюррелл, “Спящая красавица”, в Динамо, ежегодный литературный журнал Высшей школы естественных наук Бронкса за 1955 год.


4 Эта строка взята из неизданного стихотворения Мэрилин Хэкер, название которого я больше не помню.


5 Из “Монолога на закате” Мэрилин Хакер. Это стихотворение, состоящее из четырех длинных строф, не собрано и не опубликовано. Я цитирую эти строки по памяти.


6 Hacker, “Chanson de l’enfant prodigue,” in Презентационный материал (Нью-Йорк: Викинг, 1974), стр. 8.


7 Хакер, “Математический", появился в Динамо, ежегодный литературный журнал Высшей школы естественных наук Бронкса за 1958 год.


8 Строки в этом разделе взяты из Персей: Упражнение для трех голосов, Мэрилин Хэкер. Стихотворение не собрано и не опубликовано.


9 Современный читатель Джон Дель Гайзо, знакомый с уличной культурой тех лет и встретивший приведенный выше отрывок в первом издании этой книги, сообщает мне, что “Т. ”К“ означало слова "убивать” — так что вся аббревиатура расширяется до “Убивать, как ублюдок”.


10 Хакер, “Призма и линза”, в Разлуки, стр. 67.


11 Хакер, “Беременная Кэтрин”, в Разлуки, стр. 23.


12 10. Карл Шапиро, “Оден”, Адвокат из Гарварда, 108, № 2 и 3 (1976): стр. 25.


13 Хакер, “Призма и линза”, в Разлуки, стр. 70.


14 Там же, стр. 71.


15 Не собранная, без названия и неопубликованная болтовня Мэрилин Хакер.


16 Не собранное, без названия и неопубликованное двустишие Мэрилин Хэкер.


17 Не собранный, без названия и неопубликованный отрывок Мэрилин Хакер.


18 Несколько лет спустя Оден изменил свое мнение о произношении; в впоследствии опубликованном “Академическом рассказе” он должен был рифмовать “Артур Хью Клаф” с “достаточно”. Но та ночь была “клоунадой”.


19 Не собранное, без названия и неопубликованное короткое стихотворение Мэрилин Хэкер.


20 Хакер, “Сеньора П.”, в Разлуки, стр. 16.


21 Хакер, “Ночи 1962 года”, Гранд-стрит 6, № 1 (1986).


22 Там же.


23 Хакер, “Навигаторы”, в Презентационный материал, стр. 17.


24 Там же, стр. 21.


25 Там же, стр. 22.


26 Там же, стр. 24.


27 Там же, стр. 25.


28 Там же.


29 Там же, стр. 26.


30 Там же, стр. 30.