# Осложнения

Брайан Майкл Стэблфорд

Содержание


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ


ОСЛОЖНЕНИЯ


Введение


ОСЛОЖНЕНИЯ


АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ МИРЫ


ЛЕСНЫЕ ЦВЕТЫ


СЛОИ СМЫСЛА


ЭФФЕКТ ЭДИПА


СОРТИРОВКА И ИНТУИТИВНАЯ ПРОЗОРЛИВОСТЬ


СОДРАННАЯ ЗАЖИВО КОЖА


ОТПРАВИЛИСЬ В ПУТЕШЕСТВИЕ


ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ


ДИКАЯ СТРАНА


ОБ АВТОРЕ


ТАКЖЕ АВТОР : БРАЙАН СТЕЙБЛФОРД


ОСЛОЖНЕНИЯ

Введение


Все истории в этом сборнике - своего рода комедии, хотя некоторые из них гораздо более откровенно-сардонические, чем другие. “Осложнения”, впервые опубликованная в февральском номере "Удивительных историй" за февраль 1992 года, пожалуй, самая прямолинейная из всех. Это упражнение в спекулятивной биологии, которое признает, что некоторые характеристики анатомии человека являются произвольными случайностями судьбы, напоминающими определенные идиосинкразические черты общего предка, которые разделяют все млекопитающие — или даже все виды позвоночных. Если бы нам повезло больше в выборе далеких предков, мы могли бы сейчас не застрять с горлом, в котором нашей пище приходится преодолевать путь мимо портала в наши легкие, или с задней частью, в которой наши выделительная и репродуктивная системы так нелепо и неудобно перепутаны, но в таких тривиальных поправках было бы мало сюжетной ценности — та, что на самом деле присутствует в истории, гораздо более интригующая и, скорее, более забавная.


Семя "Альтернативных миров” было посеяно, когда я случайно употребил термин “альтернативный мир” в присутствии Брайана Олдисса, который отчитал меня за это.


“Их следовало бы назвать альтернативными мирами”, - чопорно сказал он мне. “Если называть их альтернативными мирами, это звучит так, как будто они каким-то образом сменяют друг друга”.


Я, естественно, принял эту критику близко к сердцу и решил загладить вину, написав историю, в которой альтернативные миры действительно сменялись друг другом. Я назвал это “Альтернативные миры” и отправил в Interzone— редактор которого купил это, но настоял на изменении названия на “Minimoments”, тем самым невольно перечеркнув весь смысл упражнения. Я благодарен за возможность расставить здесь все по своим местам. Рассказ был первоначально опубликован в Interzone 38 (август 1990 г.).


“Цветы леса”, первоначально опубликованная в "Удивительных историях" за июнь 1993 года, — это история о том, как важно поддерживать связь со своими корнями, даже если вы принадлежите к культуре звездоплавателей. Как любит подчеркивать Сэмюэл Р. Делани, одно из интересных свойств языка научной фантастики заключается в том, что он стирает грань между метафорическим и буквальным, радуя сердца всех, кто наслаждается игрой слов.


“Слои смысла” из "Интерзоны 21" (осень 1987) также является упражнением в игре слов, которое заимствует заголовок к самому известному мультфильму, когда-либо опубликованному в британском сатирическом еженедельнике "Панч". Я отправил рассказ в Punch, но он был отклонен с подозрительной поспешностью; вскоре после этого журнал прекратил публикацию.


“Эффект Эдипа” и “Сортировка и прозорливость” были написаны для серии антологий “Общий мир”, разработанных Роз Кавени, Алексом Стюартом и Нилом Гейманом. Они были вдохновлены успехом в Америке серии “Дикие карты” Джорджа Р. Р. Мартина, в которой супергерои комиксов были адаптированы к текстовому формату (но им не разрешалось рекламировать себя как истории о “супергероях” из-за ограничений на товарные знаки). Роз Кавени и ее коллеги признали, что, если бы судьба действительно подбросила необузданные таланты в таком изобилии, все полезные были бы уведены из Британии эмиграцией, оставив после себя кучу более или менее бесполезных, которые Департамент паранормальных ресурсов Государственной службы изо всех сил пытался бы использовать характерно неуклюжим образом, вероятно, действуя в некотором роде по образцу прославленного агентства по трудоустройству. “Эффект Эдипа” появился в ”Temps” под редакцией Нила Геймана и Алекса Стюарта, издан Roc в 1991 году; "Сортировка и прозорливость" вышла в "Eurotemps", который последовал в 1992 году.


“Освежеванный заживо” был одним из самых ранних рассказов, которые я когда-либо написал о возможностях биотехнологии, который позже стал моей специальностью, что нашло отражение в моем сборнике "Сексуальная химия: сардонические рассказы о генетической революции" (Simon & Schuster, Великобритания, 1991). Рассказ был первоначально опубликован в журнале Weekend's Fiction Extra в сентябре 1978 года.


“Taken for a Ride”, впервые появившийся в Век научной фантастики в марте 1994 года, — это еще одна история, сюжетная основа которой основана на эффекте Эдипа, философской концепции, которая продолжает меня очаровывать. (Возможно, мне следует упомянуть, что первым дал это название Карл Поппер, а не я, хотя он, казалось, так и не осознал тот факт, что самоотрицающие пророчества гораздо более распространены и гораздо более интригующи, чем самоисполняющиеся.)


“Добродетельная реальность”, впервые появившаяся в "Интерзоне 55" (январь 1992 г.), является одним из нескольких написанных мной рассказов, которые “переворачивают” события и темы рассказов Эдгара Аллана По. Полагаю, я продолжаю это делать, потому что это, кажется, так хорошо работает в качестве стратегии обнаружения иронически интересных сюжетов.


“Дикая страна” была написана для тематической антологии, которая обязана своим существованием одному из тех золотых вечеров на съезде научной фантастики, когда группа писателей ухитряется напоить редактора настолько, чтобы тот согласился на предложение, которое они только что придумали под влиянием момента. (Я совершенно невиновен; я слышал об этом из вторых рук, от Дэйва Лэнгфорда.) Первоначальным намерением было назвать это чем—то грубым, вроде Секс в космосе, но это уже использовалось; редактор, который, очевидно, еще не протрезвел, придумал Стрелы Эроса. Книга была отредактирована Алексом Стюартом и опубликована издательством NEL в 1989 году. Как и “Осложнения", ”Дикая страна" довольно прямолинейна, но столь же глубоко иронична; эти двое составляют разумно подходящую пару концовок книг благодаря изученной причудливости их интереса к вопросам сексуальности.


OceanofPDF.com

ОСЛОЖНЕНИЯ


“Это мальчик”, - сказала доктор Брюер, сдвинув очки еще выше на переносицу, чтобы она могла отслеживать каждый нюанс реакции своего пациента.


Рейчел была полна решимости оставаться бесстрастной; в конце концов, она была образованной женщиной двадцатого века. Современная наука освободила ее от мучительных месяцев надежды и беспокойства, которые были вынуждены выносить ее праматери, когда они желали, чтобы их животы раздувались, и молились, чтобы любая неспособность сделать это была просто медлительностью, а не следствием мужского пола их детей; современные женщины обязаны реагировать зрелой реакцией.


Казалось, однако, что ее разочарование было очевидным — скрупулезные глаза доктора Брюер немного сузились, а сжатые губы слегка поджались. С другой стороны, возможно, это была просто готовность пожилой женщины увидеть разочарование, которое заставило ее заметить это, даже в чертах лица, застывших, как маска.


“Вы планировали этот случай?” - спросил доктор, когда стало очевидно, что Рейчел не собирается говорить.


“Нет”, - коротко ответила Рейчел. “Это одно из преимуществ раннего тестирования, не так ли? Вам не нужно строить никаких планов, пока вы не знаете, что планировать”.


Рейчел знала, что Гвенифер далеко не будет такой бесстрастной, когда ей сообщат эту новость. Гвенифер, чье понимание вероятностного анализа, к сожалению, было рудиментарным, убедила себя, что после трех мальчиков в роду почти наверняка на этот раз родится девочка. Гвенифер сама изо всех сил старалась ради девочки, но безуспешно, и начала подозревать, что, возможно, что-то не так с ее собственным мужем, которому оставалось всего пару лет до мертворождения.


“Есть ли у вас какие-нибудь идеи, какой курс лечения вы, скорее всего, предпочтете?” - спросил доктор Брюер, изо всех сил стараясь, чтобы слова звучали тактично.


Бесстрастность Рейчел наконец дала трещину; ей показалось, что это довольно неделикатный вопрос, даже из уст врача. Она отвела взгляд. “Мне придется поговорить об этом со своей семьей”, - тихо сказала она. Затем она снова посмотрела на доктора, стыдясь своей слабости.


Глаза доктора снова слегка сузились, хотя на этот раз эффект был компенсирован тем фактом, что ее очки снова сползли; необычно узкая переносица не позволяла им удерживаться на месте.


“Конечно, будете”, - сказала она. Затем, внезапно почувствовав себя такой же неловкой, как и ее пациентка, она сказала: “Но я должна предупредить вас, что могут возникнуть осложнения, которые следует принимать во внимание”.


Рейчел внезапно почувствовала озноб. “Какие осложнения?” спросила она. Предполагаемой целью теста, которому она подверглась, было получение набора данных, относящихся к здоровью матери, мужа и ребенка. Определение пола ребенка предположительно было лишь побочным продуктом, хотя большинство женщин неизбежно рассматривали это как наиболее важный вопрос, требующий решения.


Доктор Брюер подняла руку в том, что предположительно должно было быть ободряющим жестом. “Пожалуйста, не волнуйтесь, мистер С. Хейл”, - сказала она. “Ничего опасного для жизни. Никакой опасности ни для вас, ни для эмбриона нет.”


Рейчел без труда вычла два из трех и придумала правильный ответ. “ Вы хотите сказать, что с моим мужем что-то не так? ” резко спросила она.


“Возможно, это несерьезно”, - поспешил сказать доктор Брюер. “Но нам нужно исследовать дальше. Сканирование покажет нам весь масштаб проблемы, и я записался на прием во вторник. Подавляющая вероятность состоит в том, что это всего лишь незначительная аномалия. Даже если это нечто большее, возможной опасности для вас нет. ”


Рейчел никогда не разделяла подозрений Гвенифер о том, что с линией что-то не так, несмотря на то, что Гвенифер не смогла забеременеть во второй раз. Елена принимала противозачаточные, а Кандида благополучно овдовела, так что не было никаких реальных причин подозревать наличие какого-либо наследственного дефекта ... до сих пор.


“Что именно вы хотите сказать?” Спросила Рейчел. Когда доктор Брюер заколебалась, она добавила: “Я вполне способна понять объяснение. Может, я и не специалист, но я преподаю общие науки в младших классах. Я знаю, что означают все эти слова.”


“Тест показывает, что в вашей матке происходит какая-то реакция на гистамин”, - сказал доктор Брюер. “Гистамин - это вещество, выделяемое в ответ на раны, поэтому может быть просто небольшое повреждение или язва какого-либо рода, хотя в этом случае можно было бы ожидать других признаков. Но это также вызывается аллергическими реакциями, и есть вероятность, что ваш муж может стать жертвой повышенной чувствительности матки.”


Рейчел почувствовала пустоту своего бахвальства, что она знает, что означают эти слова. Смутно она понимала, но теперь почувствовала настоятельную необходимость точно знать, о чем может идти речь.


“Означает ли это, что у моего мужа аллергия на собственного сына?” - неловко спросила она.


“Нет. Это может затронуть вашу матку. Существует вероятность — на данном этапе только вероятность, — что наступление беременности повысило чувствительность вашей матки до такой степени, что она начала реагировать на присутствие мужа и инициировать преждевременное отслоение. Это не такая уж редкость, и в двух случаях из трех реакция носит временный характер.”


“А во второй трети?” Спросила Рейчел, думая при этом: Значит, это моя вина — изъян во мне.


“В некоторых случаях отделение заходит достаточно далеко, чтобы привести к инвалидности. Вероятность вдовства невелика, но мужчины - существа нежные ... Если бы вам не повезло, вы, вероятно, не смогли бы снова забеременеть на этот раз. ”


“Но это не передается по наследству, не так ли?” - резко спросила Рейчел. “Это только у меня — это не влияет на моих свекровей?”


Доктор Брюер взглянула на записи Рейчел, на мгновение растерявшись.


“Я третья невестка в очереди”, - быстро сказала Рейчел. “У нас в доме только один ребенок, и это от предыдущего брака матери. Моя бабушка с тещей пользуются контрацепцией, а моя свекровь — нет - она уже некоторое время надеялась снова забеременеть, но безуспешно. Однако, когда она рожала моего мужа, ей сделали тот же тест, что и мне. Ничего не обнаружилось. ”


Врач нахмурила брови. “Иногда синдром становится заметным только на более поздней стадии беременности”, - сказала она. “Это не всегда проявляется на данном этапе, и когда мы что—то обнаруживаем - как в вашем случае, — все равно требуется специальный тест. Некоторые мужья гораздо более склонны к такого рода отказам, чем другие, и да, я боюсь, что это может быть наследственным. Ваш семейный врач будет уведомлен об этих результатах как о чем-то само собой разумеющемся, и он, вероятно, попросит вашу свекровь прийти на сканирование. Если у нее действительно такая же проблема, мы должны быть в состоянии идентифицировать ее и определить степень повреждения. Сколько ей лет? ”


“Двадцать пять — столько же, сколько мне”, - ответила Рейчел. Добавляя вторую фразу, она почувствовала себя немного неловко. Поскольку свахи почти всегда искали более молодых реципиентов, когда их невестки забеременевали мужчинами, доктор мог сделать правильный вывод, что брак Гвенифер и Рейчел был заключен по договоренности. Рейчел поделилась, в своей более спокойной манере, твердой политической приверженностью Гвенифер к самоорганизации, но она все еще чувствовала легкий укол неодобрения своей матери каждый раз, когда признавалась, что сама выбрала себе пару.


Доктор Брюер, очевидно, был совершенно равнодушен к светским тонкостям, которыми была одержима мать Рейчел. Все, что она сказала, было: “В таком случае у нее есть все время в мире, чтобы попробовать еще раз”. Затем, после минутной паузы для размышления, она добавила: “Если что-то не так, возможно, здесь замешан наследственный элемент. Вы, вероятно, захотите услышать результаты обоих наборов тестов, прежде чем принимать окончательное решение, but...it возможно, вам стоит дать нам немного времени, чтобы осмотреть вашего ребенка, прежде чем вы передадите его нам.”


У Рейчел на мгновение возникло искушение прервать эти рассуждения, сказав, ты имеешь в виду, накачать его танком, но она этого не сделала. Доктор делала все, что могла, в трудных обстоятельствах, и Рейчел не могла заставить себя быть грубой. Так или иначе, утопление больше не рассматривалось как замаскированное детоубийство; современная медицинская наука убедилась, что самцы могут выживать в прославленном аквариуме с таким же комфортом, как и в матке. Точно так же, как браки по договоренности постепенно теряли клеймо позора, которое они когда-то несли, приближалось время, когда для любой женщины было бы совершенно приемлемо разводить своего сына. Об этом можно было бы открыто говорить на званых обедах.


Рейчел не могла не задаться вопросом, было ли все проще в старые времена, когда девочки обычно скрывали свою беременность до тех пор, пока они — и, надеюсь, только они — не были уверены, будет ли это мальчик или девочка. Тогда, если это будет мальчик, и если она так решит, девочка может просто тайно ускользнуть к реке и отдать своего нежеланного отпрыска на холодную милость течения. Ее родственники со стороны мужа, конечно, знали бы, но железные законы этикета и табу вынудили бы их никогда не признаваться в том, что они знали. Цивилизация и наука принесли с собой большую ответственность, а также большие возможности.


Все, что Рейчел сказала в конце, было: “Да, я понимаю. Ты можешь быть уверен, что я обдумаю все варианты. Мы снова увидимся во вторник?”


Доктор Брюер улыбнулась, но означала ли эта улыбка удовлетворение ее ответом или это было просто вежливое завершение беседы, Рейчел сказать не могла.


Это мальчик, подумала Рейчел, вставая, чтобы уйти. Это мальчик с осложнениями. Как будто осложнений недостаточно просто потому, что это мальчик!


* * * * * * *


Рейчел точно знала, как Гвенифер отреагирует на эту новость. Люди, которых легко вывести из себя, были легко предсказуемы, и обратной стороной горячего желания Гвенифер управлять обстоятельствами было ее яростное негодование по поводу любого подрыва ее планов. Ее недавнее повышение до бригадирши нисколько не помогло; ходили слухи, что она была настоящим ужасом на заводе, и она была не из тех людей, которые оставляют свою рабочую индивидуальность в раздевалке, когда прозвучит пятичасовой гудок.


Гвенифер проклинала бы свою удачу, даже если бы единственной новостью, которую Рейчел принесла домой, была информация о том, что ребенок будет мальчиком, но зловещая вероятность того, что придут новые плохие новости, добавила еще более мрачного оттенка в ее настроение. К сожалению, Рейчел пришлось столкнуться с ней в одиночку. Елена и Кандида работали в центре города, и им пришлось добираться домой на поезде; фабрика, как и школа Рейчел, находилась всего в нескольких улицах отсюда.


“Что это за чувствительность у матки?” Гвенифер требовательно спросила, как будто Рейчел — возможно, в силу того, что она преподаватель естественных наук — была лично ответственна за существование такого явления.


“Я мало что знаю об этом”, - призналась Рейчел. “Об этом не упоминается в учебнике биологии, которым я пользуюсь в классе, но это только для четырнадцатилетних, и он уже устарел на десять лет”.


“Если у меня это случилось, то, конечно, врачи в Медицинском центре должны были выявить это много лет назад. Не то чтобы я не спрашивала их, почему я не забеременела снова — я должна была знать лучше, чем позволять им обманывать меня просьбами быть терпеливой. Терпеливая! ”


“Предполагается, что это несерьезно”, - отметила Рейчел. “Как сказал доктор Брюер, у вас достаточно времени, чтобы попробовать еще раз. Даже если вам придется вынашивать своего нынешнего мужа до срока, это займет всего три-четыре года. Затем, после мертворождения, вы могли бы снова выйти замуж. Тебе будет всего тридцать один или тридцать два, когда ты снова станешь фертильной.”


Рейчел не потрудилась указать, что Гвенифер, как убежденному специалисту по самоорганизации, не нужно было беспокоиться о том факте, что женщина старше тридцати, которая никогда не рожала дочь, вряд ли попадется на глаза свахе. Даже если Гвенифер не удастся всеми правдами и неправдами найти новую свекровь, она все равно сможет усыновить ребенка — в конце концов, на дворе двадцатый век, и в аквариумах полно здоровых самцов.


“Но у меня нет времени”, - пожаловалась Гвенифер. “Весь смысл раннего рождения дочери в том, чтобы у нее оставалось немного жизни после того, как она вырастет. Предположим, что Кандида родила бы еще одну девочку после мальчика, которого получила Елена, — она все еще занималась бы активным воспитанием детей, когда ей исполнилось пятьдесят. Я полагаю, Елене тоже нужно будет сдать анализы; ей нет смысла принимать таблетки, если она все равно не может иметь еще одного ребенка. ”


Рейчел пожала плечами. “Елена так близка к вдовству, что это не будет иметь большого значения”, - сказала она. “Я полагаю, они, возможно, захотят проверить ее, на случай, если возникнут какие-то проблемы с мертворождением”.


Гвенифер уже забыла о Елене и обрела решимость отложить свои собственные проблемы в сторону, по крайней мере, на данный момент. “Я полагаю, самый важный вопрос, - сказала она, - это то, что мы собираемся делать с вашим ребенком. У вас есть кто-нибудь на примете в качестве возможной невестки?”


Вопрос, заданный так резко, заставил Рейчел обессилеть от смущения. Дело в том, что у нее действительно был кто—то “на примете” - о чем еще должна была думать будущая мать мальчика во время тридцатиминутной поездки на автобусе из больницы домой? - но иметь кого-то на примете — это ни в коем случае не то же самое, что иметь определенный план процедуры. Она не имела ни малейшего представления о том, как человек, которого она имела в виду, может отреагировать на предложение, особенно такое, которое поступило непосредственно от будущей матери, а не от свахи.


Гвенифер, видя ее замешательство, совершенно неправильно поняла причину этого. “Надеюсь, ты не ожидаешь, что я найду тебе пару”, - сказала она.


За двадцать лет, что она знала Гвенифер, у Рейчел было достаточно возможностей понаблюдать за ее склонностью опрометчиво делать неправильные выводы и вытекающей из этого привычкой бросаться ненужными обидными замечаниями, но это было слишком тяжело вынести.


“Вряд ли”, - возразила она, стараясь, чтобы в ее голосе звучало презрение, а не обида. “Если бы я решила выбросить свои принципы за борт при первых признаках стресса, я бы поискала кого-нибудь, кому можно было бы доверить серьезно относиться к бизнесу подбора партнеров”.


Гвенифер уже осознала, что она сказала и как это прозвучало. Хотя она не была склонна извиняться, она знала, когда нужно поспешно отступить.


“Просто шутка”, - пренебрежительно солгала она. “Это полностью твое личное дело, но свекровь имеет право интересоваться, тебе не кажется?”


“Что ж, ” невозмутимо сказала Рейчел, “ если ты хочешь знать, врач посоветовал мне серьезно подумать о том, чтобы временно приостановить его лечение, чтобы они могли тщательно обследовать его. Так что, вероятно, не будет никакой спешки, даже когда наступит время счастливого события.”


Рейчел с удовлетворением увидела, что Гвенифер выглядит шокированной, но ее свекрови потребовалось всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Гвенифер гордилась современностью своего отношения.


“Ты сделаешь это?” Спросила Гвенифер.


“Я могла бы”, - вызывающе сказала ей Рейчел. “Я полагаю, это зависит от того, действительно ли у меня чувствительность к матке. Если у меня — и у вас тоже, — то с моей стороны было бы довольно безответственно навязывать ребенка кому-то другому, не убедившись, что все в порядке.”


“Я полагаю, что да”, - признала Гвенифер. “Означает ли это...?” На этот раз она думала и говорила достаточно медленно, чтобы отказаться от вопроса, но не нужно было читать мысли, чтобы проследить за ходом аргументации.


“Да”, - сказала Рейчел. “На данный момент новости о том, что я беременна, лучше оставаться между этими четырьмя стенами и обложками моей медицинской карты. Дело не в том, что я стыжусь того, что мне, возможно, придется сделать; просто нет никакого смысла делать из этого проблему. Я, конечно, не хочу, чтобы моя мать узнала об этом — по крайней мере, до тех пор, пока все не будет улажено. Хорошо?”


Гвенифер пожала плечами. “Это твое решение”, - сказала она. “Просто помни — я твой лучший друг, а также твоя свекровь. Мы всегда были близки, как сестры, и если у нас обеих этот дурацкий синдром, то мы вместе вляпались во всю эту чертову кашу ”.


Гвенифер искренне хотела подбодрить — ее предложение поддержки было совершенно искренним, несмотря на неловкий тон ее голоса, — но Рейчел не смогла найти подходящего ответа. Простой факт заключался в том, что она слишком долго знала Гвенифер и слишком долго соглашалась, чтобы она доминировала и руководила ею. Она начала задаваться вопросом, не было ли ошибкой согласиться стать невесткой Гвенифер, хотя у них уже давно был негласный договор о браке. Теперь Рейчел чувствовала потребность в настоящей независимости, а не в той фальшивой, которую неискренне навязывал ей этот друг детства, которому она невинно уступила контроль над своей жизнью. Несмотря на огромную разницу в их политике и взглядах, Гвенифер и мать Рейчел были в чем-то удручающе похожи.


На самом деле, Рейчел внезапно подумала — хотя и полностью осознавала, что это была действительно ужасная мысль, — что вмешательство медицинских осложнений в их жизни может оказаться благом, замаскированным под уродство. Если бы они действительно были вместе в этом “кровавом месиве”, это легко могло бы стать тем клином, который с опозданием расколол бы их и освободил ее.


* * * * * * *


В ту ночь, лежа в постели, Рейчел задавалась вопросом, почему она никогда не испытывала того чувства благополучия, которое, согласно популярной романтической литературе, должно было снизойти на замужнюю женщину в тот момент, когда ее муж поселился в ее утробе, и не покидало ее до тех пор, пока он не появился снова при мертворождении. Все ли притворялись, или она была просто уродкой и неудачницей? Она никогда не знала, винить ли себя за то, что была лишена способности чувствовать то, что, по правилам, она должна чувствовать, или это просто сын Гвенифер был таинственным образом бессилен успокоить ее постоянную тревогу.


Это вообще не повод для вины, строго сказала она себе — и не в первый раз. Это повод для самовосхваления. Ни кайфа, ни похмелья.


Аргумент имел смысл, но она никогда не могла сделать его убедительным. Правда заключалась в том, что она хотела чувствовать себя так, как должна была чувствовать: спокойной, довольной, реализованной. В конце концов, если брак не помогает чувствовать себя лучше, зачем беспокоиться? Современные преимущества принадлежности к линейному семейству были, мягко говоря, неоднозначными. Предполагалось, что свекрови должны быть хорошими товарищами и бесценными союзниками в любых невзгодах, но они также могли быть трудными, особенно если одной из них была Гвенифер.


Согласно учебнику биологии, который Рейчел использовала в качестве учебного пособия, предполагалось, что имплантированный мужчина будет выделять гормон, обладающий небольшим, но значительным опиатным эффектом — эффектом, достаточным для того, чтобы сделать подавляющее большинство женщин зависимыми от присутствия мужчин в их утробах. Многие вдовы, решившие не вступать в повторный брак — а все больше и больше вдов чувствовали, что им не следует вступать в повторный брак, учитывая, что население мира опасно приблизилось к трем миллиардам, — нуждались в инъекциях синтетического гормона, чтобы выдержать симптомы абстиненции, которые последовали за мертворождением. Но Кандида была одним из исключений из правил, достаточно легко адаптировавшись к жизни без постоянного присутствия мужчины, и Рейчел задумалась, не идет ли она сейчас по стопам своей прямой матери.


Возможно, это еще один наследственный фактор, подумала Рейчел. Еще один симптом чувствительности матки.


В древние времена — даже сегодня, в охваченной голодом Африке и пустынной Америке - вдовы, в полной мере насладившиеся химическими благами брака, были обречены в лихорадочной тревоге ожидать рождения еще одного мальчика в семейной группе, а затем вынуждены соревноваться с девушками, достигшими зрелости, к которым больше всего благоволили свекрови. Рейчел всегда казалось, что Природа сыграла с ними злую шутку, но Природа никогда не славилась своей добротой, а мудрость преданий и легенд настаивала на том, что выгоды перевешивают издержки.


Но тогда, подумала Рейчел, так и было бы, не так ли?


Она так старалась что-нибудь почувствовать, что было бы почти облегчением почувствовать боль: какое-то шевеление во внутренностях, которое могло бы подтвердить, что ее бедный муж беспокойно ерзал в своей мясистой постели, преследуемый неблагодарностью ее собственной своенравной иммунной системы.


Вообще ничего не было; казалось, что ее мозг полностью потерял контакт с нижними отделами мозга, так же не вдохновленный ее беременностью, как и замужеством. Ее мысли были встревожены, но тело казалось упрямо, раздражающе спокойным.


Как бы рассмеялась ее мать, если бы узнала о состоянии своей дочери! “Это послужит тебе уроком, моя девочка!” - сказала бы она. “Это научит тебя пренебрегать приличиями и разобьет сердце твоей матери!”


К сожалению, до сих пор это вообще ничему ее не научило, и она сомневалась, что научит.


* * * * * * *


Ультразвуковое сканирование на самом деле не было тяжелым испытанием, и пока приборы записывали, врачи передавали снимки на телевизор рядом с кроватью, чтобы Рейчел могла видеть, что происходит. Доктору Брюер пришлось указать на крошечный эмбрион, который был ее сыном, потому что его было очень трудно разглядеть, но свернувшуюся кольцом форму ее мужа было безошибочно узнать.


У Рейчел возникло жуткое чувство, когда она смотрела на него таким образом, в то время как он был внутри нее. Она, конечно, видела бесчисленное множество изображений внутренностей плодородной матки — от аккуратных клинических диаграмм в школьных учебниках до ярко окрашенных фотографий, сделанных крошечными камерами, установленными на аккуратных зондах, которые недавно были опубликованы в воскресных приложениях, — но это было не то же самое, что заглядывать в глубины собственного тела.


Она поняла, что до сих пор по-настоящему никогда не видела своего мужа. Рождение и женитьба прошли очень гладко; он выбрался из утробы Гвенифер и оказался в ее чреве, как крыса из пословицы - в водосточной трубе, и, несмотря на все свои решения, она не смогла скромно отвернуться в решающий момент. Древние табу все еще умудрялись бросать мрачную тень на современную жизнь, и в ее конкретном случае им недвусмысленно помогала мать, чьи взгляды были примерно такими же либеральными, как у папы Иоанна.


Картинка на экране была довольно размытой, и Рейчел не могла представить, как консультант мог сделать вывод из такого неопределенного изображения, было ли что-то не так с имплантацией ее супруга, но техник заверил ее, что информации достаточно для экспертного анализа. Они взяли еще несколько мазков и образцов изнутри нее, чтобы убедиться, что у них есть все доступные данные.


Позже, когда она оделась, ее навестил доктор Брюер.


“Результаты будут готовы только через пару часов”, - сказал врач. “Я подумал, не хотите ли вы совершить небольшую экскурсию, пока ждете”.


Рейчел нисколько не смутила расплывчатость слов; она знала, что доктор хотел показать ей резервуары. Ей не составляло труда сохранять невозмутимое выражение лица; несколько дней беспокойных сомнений и обдумывания различных кошмарных сценариев в достаточной степени закалили ее против атавистического отвращения.


“Да”, - сказала она ровно и искренне. “Мне было бы очень интересно”.


Когда доктор Брюер увел ее, она обнаружила, что даже администрация больницы, похоже, не совсем современна в своем подходе к уходу и содержанию неженатых мужчин. Резервуары находились в подвале, глубоко под землей. Они находились между котлами центрального отопления и прачечной, не так уж далеко от морга.


Хотя это было не то, что прилично показывать по телевизору в прайм-тайм, Рейчел достаточно хорошо знала, что она увидит. Она знала, что самцы будут свободно плавать в прозрачном, но вязком питательном растворе. Она знала, что они будут тесниться друг к другу, как угри, которых поймали, когда они копошились и загружали в ведро. Она знала, что каждая из них будет помечена несмываемой краской, чтобы их можно было отличить друг от друга и запомнить происхождение каждой.


Основные аквариумы, как она и ожидала, мало чем отличались от больших аквариумов в зоопарке Риджентс-Парка, хотя там было три дюжины аквариумов поменьше, размером не намного больше обувных коробок, которые предназначались для инфицированных обитателей и тех, кто находился под пристальным индивидуальным наблюдением.


Длина самцов в больших аквариумах варьировалась от новорожденных четырех дюймов до вполне взрослой ступни. Они были бледно-розового цвета, но не того оттенка, что у самой Рейчел, которая была слегка подрумянена меланином. Они были почти безликими, у них не было ни ротовых частей, ни органов чувств, но их кожа была с изящным рисунком и изъязвлениями, и ее образованный глаз мог почти различить отверстия, через которые зрелые особи выпускали свои сперматозоиды. Коды, идентифицирующие мужчин, были выделены красным цветом: две буквы и три цифры, как номера рейсов в аэропорту.


Рейчел стояла и смотрела, а доктор Брюер наблюдал за ней.


“Мы практически усовершенствовали питательный раствор”, - сказал доктор в конце концов. “Средняя продолжительность жизни самца в резервуарах составляет 7,13 года — это всего на пять недель меньше среднего показателя успешной имплантации в здоровую матку. Они все еще выделяют сперматозоиды, даже если они не имплантированы, но вода постоянно фильтруется и сперматозоиды удаляются. В каком-то смысле для них неестественно проводить всю свою жизнь в плавании, но, похоже, их это нисколько не беспокоит.”


Сохранение примитивных черт, подумала Рейчел, вспоминая это как будто из одного из учебников в колледже. Самки позвоночных прошли долгий путь и исследовали множество различных форм — все мириады видов рыб, амфибий, рептилий, птиц и млекопитающих, — но самцы остаются по сути схожими. Все позвоночные, за исключением плацентарных млекопитающих, откладывают яйца в наполненные жидкостью кошельки, чтобы детеныши мужского пола могли плавать навстречу детенышам женского пола и проникать в их тела. Плацентарные млекопитающие надежно удерживают свой репродуктивный аппарат внутри своего тела, так что самцам нужно только переползать из одного влагалища в другое, но самцы млекопитающих все еще сохраняют способность плавать. Это понятный отголосок эволюционного процесса, и он не имеет ничего общего с тем фактом, что традиционной участью нежеланных было быть выброшенными в ближайшую реку.


Она была рада, что поняла. Понимание позволило ей заглядывать в резервуары без благоговения или отвращения, почти полностью освободившись от бремени темных суеверий, которые так долго сбивали с толку отношение человеческих женщин к их собственным репродуктивным процессам.


Единственное, что портило ее невозмутимость из-за дискомфорта, были огромные размеры большого аквариума и огромное количество угреподобных самцов, содержащихся там. Наука дала женщинам способ сохранять жизнь незамужним мужчинам, но современный образ жизни поощряет женщин оставаться незамужними более длительный период своей жизни, тем самым снижая спрос на детей мужского пола, которые — в соответствии с социобиологической логикой естественного отбора — всегда производились в избыточном количестве, даже в те дни, когда тех, кто обречен оставаться неженатыми, приходилось скармливать рыбам.


Теоретически все самцы в резервуарах были “готовы к усыновлению”. На практике девять из десяти просто жили и умерли, так и не познав утешительной твердости чрева жены. Даже в эти просвещенные времена свободного выбора мало кто из женщин заботился о том, чтобы вытащить своих мужей из тюрьмы, хотя такой шаг мог бы дать им — если бы они того пожелали — возможность не обзаводиться свекровью, а следовательно, и целой линейкой родственников одновременно с обзаведением мужем. Даже те вдовы, которые наиболее сильно зависимы от условий брака, обычно ждали, пока у них не иссякнут последние надежды найти новую свекровь; их визиты в the tanks были тайными и конфиденциальными, и они почти всегда устраивались в качестве линейных матерей в другом городе, где они вряд ли могли стать предметом сплетен. Некоторые предпочитали продолжать инъекции синтетических гормонов на неопределенный срок, несмотря на растущие доказательства связи длительного применения с повышенной уязвимостью к раку.


Доктор Брюер перешел к рядам крошечных резервуаров, где содержались отдельные самцы. Их обитатели выглядели странно жалкими в своей изоляции, хотя Рейчел знала, насколько абсурдно задаваться вопросом, могут ли такие безмозглые существа чувствовать себя одинокими.


“У этого уже есть жена, которая ждет его”, - сказал доктор. “И эти трое тоже здесь. Они находятся здесь только для наблюдения или лечения — мы имплантируем их всем в течение недели, при условии, что они будут в хорошей форме. Итак, если у вас есть невестка на примете, и если она готова подождать ... вы всегда можете привести ее сюда, чтобы она увидела все своими глазами .... ”


Если бы она была готова подождать, - молча повторила Рейчел. Она даже не знала, захочет ли человек, которого она имела в виду, услышать предложение, не говоря уже о том, захочет ли она сказать "да". Вопрос о том, захочет ли она тогда подождать еще несколько дней, прежде чем вступить в законный брак, относился к более отдаленным областям дикой природы "если".


“Еще слишком рано думать обо всем этом”, - коротко сказала Рейчел. “Давайте подождем, пока не получим вердикт тестов. Даже в этом случае нам нужно будет дождаться результатов анализов Гвенифер, прежде чем мы получим полную картину. С вашей стороны было очень любезно принять ее завтра. ”


“В сложившихся обстоятельствах ...” - сказал врач, оставив предложение незаконченным, чтобы она могла перейти к следующему спорному пункту. “Я рад, что вы так хорошо воспринимаете все это, мистер С. Хейл, но если есть что-то, в чем вы сомневаетесь, у нас есть консультант, прикрепленный к больнице, который всегда готов проконсультировать. Я, конечно, ничего не знаю о вашей семье по прямой линии, но темпы технологических изменений в наши дни настолько стремительны, что нет ничего необычного в том, что напряженность возникает даже в самой счастливой семье, когда поднимаются подобные вопросы. ”


“Все в порядке”, - сказала ей Рейчел. “Старший мистер С. Хейл очень понимающий, а моя свекровь всего на несколько лет старше Гвенифер и меня. Ни с одной из них нет проблем.”


В каком-то смысле это было правдой. Кандида и Елена приложили бы все усилия, чтобы поддержать, и даже Гвенифер, возможно, не была бы проблемой, если бы только Рейчел не начала чувствовать, что она так сильно подавляет ее. Конечно, была еще ее мать — но, возможно, ее можно было бы вообще не касаться этого вопроса; возможно, ей никогда не нужно было бы ничего рассказывать. Что касается Ванессы ... как она вообще могла сказать, будет ли Ванесса проблемой или нет? Но Рейчел не хотела обращаться к психологу; ей было двадцать пять лет, и она твердо решила, что пришло время перестать позволять другим людям принимать решения за нее.


“Тогда давайте поднимемся наверх”, - сказал доктор. “Нам еще нужно подождать, прежде чем мы узнаем что-нибудь еще, но вы увидели здесь все, что можно было увидеть”.


“Полагаю, что да”, - сказала Рейчел. “Интересно, на что это будет похоже через сто лет, когда их будут миллионы?”


Врач пристально посмотрел на нее, но ничего не сказал.


“Это будет такая трата времени, не так ли?” Рейчел продолжила. “Вся эта плоть, связанная в бессильной и бесполезной форме, ждет смерти, прежде чем ее элементы смогут быть переработаны”. Она не стала продолжать. Не было смысла копаться в неприятных глубинах этой идеи. Но про себя она не могла отделаться от мысли, что в столь официозном стремлении сохранить жизнь этим нежеланным роженицам в таком количестве было определенное лицемерие. В конце концов, большая часть массы тела мужчины поглощается его женой еще до мертворождения, так что разве не смешно дрожать от шока при мысли о превращении их в пищу, будь то для рыбы, крупного рогатого скота или женщин.


Через сто лет, подумала она, может быть, мы действительно сбросим с себя бремя нашего прошлого — может быть, мы станем по-настоящему цивилизованными. Она знала, что Ванесса от всего сердца одобрила бы эту мысль; Ванесса ничего так не любила, как размышлять о будущих возможностях и улучшении условий жизни человека.


* * * * * * *


Рейчел увидела Ванессу на следующий день в школе. Поскольку была среда, дневное расписание было пустым, освобождая место для спортивных занятий, которые должны были добавить corpore sano к mens sana каждого ученика, а научные лаборатории были совершенно пусты. У Рейчел не было никаких планов, кроме как наверстать упущенное и постараться не думать о поездке Гвенифер в больницу, но Ванессе нужна была аудитория, на которой она могла бы опробовать свою последнюю идею для научно-фантастического рассказа. У Ванессы было множество идей для научно-фантастических рассказов, из которых только один из десяти когда-либо достигал стадии напечатания и публикации в журналах.


“Это об этой чужой планете, - объяснила Ванесса, - жители которой очень похожи на нас, за исключением того, что самцы такие же разумные двуногие, как и самки”.


“Это делалось и раньше”, - отметила Рейчел.


“Вроде как — в качестве уловки, но я хочу сделать это правильно. Полная эволюционная логика. Конечно, это будет сложно, но существуют десятки видов насекомых и ракообразных, у которых физически похожие самцы и самки.”


“Существуют также общественные насекомые, в ульях которых есть королевы, поддерживаемые легионами стерильных работниц. Это тоже использовалось в качестве модели для гуманоидных инопланетных видов, но это никогда не было по-настоящему убедительным ”.


“Может быть, и нет”, - согласилась Ванесса. “Но подумай об этом с другой стороны. Предположим, что это была просто случайность, что у протохордовых, которые стали общим предком всех позвоночных, был постоянный самец. Предположим, что у протохордовых видов вместо этого появился свободноживущий самец. Тогда вся эволюционная история позвоночных была бы иной, от первых рыб до первых млекопитающих и от первых плацентарных вплоть до человека. Это могло произойти именно так.”


“Я не думаю, что это могло произойти”, - сказала Рейчел после минутной паузы для размышления. “Производить полноценных самцов так же расточительно, как и самок, учитывая, что единственной функцией самца является оплодотворение яйцеклеток самки. Насекомые, как правило, расточительны — они часто производят недолговечных взрослых особей, единственной функцией которых является размножение и гибель, - но чем крупнее организм, тем менее расточительным он может себе позволить быть. Экономия энергии не имела бы смысла даже для рептилий любого значительного размера. У млекопитающих возникла бы дополнительная проблема - найти способ для ваших самцов оплодотворить яйцеклетки, которые остаются в организме самки.”


“Это не проблема”, - пренебрежительно сказала Ванесса. “Я бы дала им что-то вроде яйцеклада, чтобы они могли вводить сперматозоиды непосредственно в матку. Может быть, я мог бы подтасовать экономию энергии, наделив самца какими—то дополнительными функциями, а также оплодотворением - не знаю какими, но я что-нибудь придумаю. Я могу утверждать, что система усилила бы силу естественного отбора, потому что свободноживущий самец был бы способен оплодотворять десятки самок, так что самцы могли бы соревноваться друг с другом за привилегию. Размножаются только лучшие. Это может быть эффективнее нашей системы, потому что даже у самых приспособленных из наших женщин редко бывает больше двух или трех мужей - если только вы не верите во всех этих старых полубогинь, которые без особых усилий пережили девять или десять лет и продолжали рожать дочерей в свои девяносто.”


“Даже если вы расцениваете это как преимущество, ” указала Рейчел, “ будут всевозможные компенсирующие недостатки. Все эти свободно живущие мужчины стали бы ужасной нагрузкой на ресурсы, даже если бы женщины держали при себе только лучших из них. Подумайте обо всей дополнительной работе, которую пришлось бы выполнять, чтобы прокормить и поддержать их! Безусловно, гораздо эффективнее иметь популяцию, состоящую исключительно из детородных матерей. С другой стороны, люди, кажется, были настолько успешны как вид из-за того, что мы формируем прочные связи между индивидуумами через постоянно расширяющиеся линейные семьи. Если бы самцам требовалось столько же времени, чтобы повзрослеть, сколько самкам, свекровь у каждого была бы такой же старой, как ее мать, и у вас не было бы такой мощной семейной структуры — или ваши самцы будут быстро взрослеть и недолговечны, несмотря на то, что ведут свободный образ жизни?”


“Я не уверена”, - сказала Ванесса. “Я подумала, что могу пойти на компромисс в этом вопросе, и мне придется попытаться придумать какой-нибудь другой способ создания крепких семейных групп. Возможно, мне пришлось бы сделать так, чтобы эти инопланетяне эволюционировали медленнее по сравнению с нами — в любом случае это было бы удобно, потому что в историях гораздо проще изображать примитивные общества, чем технологически развитые...возможно, подобный вид никогда не смог бы стать цивилизованным, как это сделали мы, но это не значит, что он не мог бы существовать. Я действительно думаю, что могу что-то сделать с этой идеей, Рей.”


Рейчел услышала отчаянно жалобные нотки в голосе Ванессы и поняла, что та полностью отрицательно относилась к этой идее с того момента, как ей ее впервые предложили. Обычно она такой не была. Обычно она проникалась духом вымышленных предприятий Ванессы, добавляя свои собственные идеи, а не просто отвергая идеи Ванессы. Неудивительно, что Ванесса чувствовала себя уязвленной.


“Мне очень жаль”, - устало сказала она, откладывая ручку, которую не выпускала из рук на протяжении всего обмена репликами, как будто хотела продолжить свою работу с отметками. “Я просто не способен сегодня конструктивно мыслить. Попробуй еще раз на выходных”.


“К тому времени я все улажу”, - пообещала Ванесса. “Ты придешь на ужин в субботу или у тебя есть что-нибудь дома?”


“Совсем ничего”, - ответила Рейчел, с неловкостью осознавая тот факт, что, сложись все по-другому, ей пришлось бы найти способ добиться именно такого приглашения от своей подруги - от подруги, которую она не могла не иметь “на примете” в качестве возможной невестки. Даже теперь, когда она точно знала, что стала жертвой чувствительности вомбшеров, возможно, еще можно было подумать о предложении, но она не знала, сможет ли набраться смелости сделать такое предложение, от которого в высшей степени можно отказаться.


Я беременна мальчиком, Несса, но вероятность того, что у него может быть это наследственное заболевание, пятьдесят на пятьдесят ... Его придется поместить в резервуар, но это может продлиться всего несколько дней. Я знаю, это было бы не совсем то же самое, что традиционная свадьба, но ты думаешь ...?


Конечно, все это было слишком ужасно, чтобы даже думать об этом!


“Что случилось?” - нежно спросила Ванесса. “Это что-то домашнее, не так ли? Это Гвенифер?”


“Сегодня она в больнице”, - сказала Рейчел. “Ничего серьезного. Просто анализы”. Само по себе это признание вряд ли можно было назвать откровенным, но Ванесса уже знала, что Рейчел была в больнице накануне.


“Какие анализы?” Спросила Ванесса. “Это какая-то инфекция, которую вы оба подхватили?”


Рейчел подумывала сказать Ванессе, что она вряд ли заразится, но у нее не хватило смелости, и ей не хотелось вдаваться в более неприятные последствия этой идеи. Вместо этого она сказала: “Есть вероятность, что мы от чего-то страдаем, но это не представляет угрозы для жизни. С нами все будет в порядке. Все будет хорошо”.


“Я не буду совать нос в чужие дела, если ты этого не хочешь”, - сказала Ванесса, очевидно, заметив — как она могла не заметить? — что Рейчел тщательно избегала рассказывать ей, от чего они с Гвенифер могли страдать. “Но если тебе нужно с кем-то поговорить — с кем-то вне очереди - я всегда доступен. Ты придешь в субботу, не так ли?”


“Да, я так и сделаю”, - пообещала Рейчел. “И я буду в более конструктивном настроении, обещаю”.


* * * * * * *


Когда она вернулась домой позже обычного, потому что автобус задержали дорожные работы возле бисквитной фабрики, все ее свекрови ждали ее. Гвенифер получила результаты своего теста. Ее муж тоже страдал чувствительностью матки; он был лишь слегка отстранен и, возможно, не был полностью стерилен, но доктор Брюер сказал ей, что вероятность того, что она снова забеременеет от своего нынешнего мужа, определенно невелика.


Елену эти новости нисколько не встревожили, и она поспешила сказать, что, по ее мнению, не стоит беспокоиться о том, чтобы самой проходить сканирование и сдавать мазок. Кандида, с другой стороны, казалась более склонной разделять горе Гвенифер; в конце концов, она была главой семьи и, возможно, зачинателем серии генетически неполноценных мужчин. Никто не собирался говорить, что это была ее вина, но Рейчел знала, что не сможет избавиться от чувства ответственности. Врач быстро подтвердил, что Марианна - дочь Кандиды от предыдущего брака — никак не пострадала, но эта новость мало чем могла облегчить бремя домашней хозяйки.


“Мне очень жаль, Гвенифер, - сказала Кандида, - муж Елены родился поздно, и не показалось особенно необычным, что я не забеременела снова. Тесты, которые у меня были, не выявили ничего необычного. Ты же знаешь, они постоянно их совершенствуют. ”


“Я полагаю, что на самом деле это моя собственная вина”, - с горечью сказала Гвенифер. “Я бы не уступила контроль над своей жизнью свахе, поэтому я должна взять на себя ответственность за последствия своих собственных решений”.


“Вряд ли это справедливо”, - возразила Елена. “Это было наше решение, а не ваше, и в нем не было абсолютно ничего неправильного”.


Это было достаточно правдиво, но все знали, что если бы Кандиде разрешили жениться на своей невестке, она вряд ли выбрала бы кого-то вроде Гвенифер. Она с готовностью приняла Гвенифер в свой дом и делала все возможное, чтобы все шло гладко, но Рейчел подозревала, что она всегда сожалела о том факте, что не могла собрать целую вереницу невесток по своему собственному выбору.


“Нет смысла спорить о том, кто мог быть виноват”, - успокаивающе сказала Кандида. “Единственный вопрос, на который стоит обратить внимание, - это то, что нам всем делать дальше. На данный момент Рейчел - единственная, кому предстоит принять самые срочные решения.”


“Ну ...” — начала Рейчел, но ей не дали закончить.


“Нет, это не так”, - сказала Гвенифер. “Возможно, ты не видишь ничего срочного в моем затруднительном положении, но я вижу. Я хочу развода”.


Рейчел заметила, что, хотя все они мгновенно повернулись к Гвенифер, только Марианна казалась искренне удивленной. Кандида казалась обиженной — хотя, возможно, не из—за себя, - а Елена была определенно раздражена, но все они знали Гвенифер достаточно хорошо, чтобы знать ее склонность искать короткие и резкие решения всех своих проблем.


“Я не уверена, что сейчас подходящее время говорить о распаде семьи, - сказала Кандида. - Рейчел...”


“Рейчел - взрослая женщина”, - вмешалась Гвенифер. “И ты прекрасно знаешь, что разделение семьи - не главное, о чем идет речь. Я не готова ждать три или четыре года естественных мертворождений, когда в этом нет необходимости. Я хочу собственную дочь, пока я еще молода — может быть, двух.”


“У тебя уже есть невестка”, - отметила Кандида. “Ты спрашивал ее, как она относится к тому, что ты бросил эту семью и нашел другую?”


Гвенифер взглянула на Рейчел, но не позволила своему взгляду задержаться на ней достаточно долго, чтобы прочесть что-либо по выражению лица Рейчел. “Мы с Рейчел были близкими подругами с шести лет”, - твердо сказала она. “Я предполагаю, что в первую очередь она предана мне, а не домашнему хозяйству, но она взрослая женщина. Она может сама принять решение о том, предпочтет ли она остаться здесь, или поехать со мной, или стать главой своей собственной семьи. Естественно, я бы предпочел, чтобы она поехала со мной, но я пойму, если....”


“Это несправедливо”, - снова сказала Елена. “Ты не можешь просто поставить ее перед свершившимся фактом и сказать, что ей решать, какой выбор сделать. Разве у нее и так недостаточно трудностей?”


“Я...” — начала Рейчел, но снова не смогла продолжить.


“У нее и так достаточно проблем, поэтому она будет благодарна мне за то, что я избавила ее от этой”, - парировала Гвенифер. “Как ты думаешь, что бы она почувствовала, если бы я пришел к ней и сказал: "Послушай, Рей, я бы хотел развестись, но я не могу пойти на это, пока ты не будешь чувствовать себя нормально по этому поводу’? Это только усугубило бы ее замешательство. Таким образом, она просто должна понять, что для нее лучше, будучи уверенной в том, что все остальные заботятся о ее собственных интересах ”.


“Это семья!” - горячо воскликнула Елена. “Это не война всех против всех, в которой каждый заботится о своих собственных интересах!”


“Это была семья, ” сказала Гвенифер, - пока мы не обнаружили, что звенья, скрепляющие ее, прогнили”.


После этого тишина опустилась, как занавес. Марианна выглядела такой несчастной, что Рейчел поспешила обнять ее, защищая, и даже лицо Кандиды, казалось, побледнело.


Гвенифер огляделась по сторонам и сказала: “Мне очень жаль, но это правда, не так ли?”


“Нет”, - сказала Рейчел, слегка удивленная появлением возможности сказать что-то без того, чтобы ее немедленно прервали, - “это неправда. Доктор Брюер говорит, что с моим ребенком, возможно, все в порядке — и она уверена, что сможет выяснить это так или иначе, если несколько дней понаблюдает за ним в изоляторе.”


“И что это решит?” - возразила Гвенифер. “Даже если он пройдет годноту, кто возьмет его с собой при подобных обстоятельствах?" И даже если с вашим сыном все в порядке, это не поможет вам завести еще одного ребенка, и уж точно не поможет мне. Я не хотел давить на тебя, Рей, но я предположил, что ты будешь думать в том же направлении, что и я. Мы можем вместе пойти на наш развод - мы можем справиться со всем этим вместе, как делали это всегда ”.


“О, конечно ...” - начала Елена, но на этот раз перебила Рейчел, которая не потерпела возражений.


“Как у нас всегда’, ” сказала Рейчел, - я полагаю, ты имеешь в виду, что ты впереди, а я покорно следую позади”.


Гвенифер, возможно, к удивлению, была скорее удивлена, чем раздосадована. Рейчел почти ожидала, что эти слова будут брошены ей в ответ в виде презрительного согласия, но Гвенифер только покачала головой, как будто не могла поверить в новообретенную неблагодарность своей верной подруги.


“Если такого рода споры - единственный способ уладить наши дела, - тихо сказала Кандида, “ тогда Гвенифер совершенно права. Мы были семьей, но больше ею не являемся”.


“Это не то, чего я хочу”, - яростно сказала Елена, - “и это тоже не то, чего хотите вы или Рейчел!”


“Дело не в желании”, - сказала Кандида. “Это не тот вопрос, который можно выносить на голосование. Чтобы разрушить цепь, нужно всего одно разорванное звено, и если Гвенифер убеждена, что звено разорвано...этого достаточно. Но даже если семье придется распасться, мы все пока остаемся здесь. Проблемы Рейчел - это все еще наши проблемы, если Рейчел хочет нашей помощи в их решении. Как говорит Гвенифер, она взрослая женщина — но это не значит, что она должна идти своим путем, в одиночку ... или следовать по пятам за Гвенифер. Даже Гвенифер, безусловно, может согласиться с этим.”


Все время, пока она говорила, даже когда имела в виду Рейчел, Кандида не сводила глаз с Гвенифер. Гвенифер немного поникла под этим властным взглядом.


“Хорошо”, - сказала Гвенифер в вызывающе пренебрежительной манере, которая была так типична для нее. “Я всего лишь разъясняла свою позицию. Я пыталась помочь. Конечно, давайте послушаем, что скажет Рейчел.”


Внезапно все взгляды обратились к Рейчел. Она вспомнила, что ранее в разговоре дважды пыталась вмешаться, чтобы прояснить свою позицию, но теперь эта позиция больше не казалась ей такой ясной, как раньше.


“Я не знаю”, - неуверенно ответила она после минутного колебания. “Я должна подумать об этом. Я пока не могу сказать, хочу ли я остаться и что я хочу делать.”


Она увидела улыбку Гвенифер и поняла, о чем она, должно быть, думает. Все та же старая Рей — никогда не знает, что делать, пока ей не скажут. Елена нахмурилась, вероятно, потому, что у нее была какая-то похожая мысль на уме. Кандида только кивнула. Марианна с несчастным видом смотрела в пол, смущенная всем этим обсуждением.


“Не торопись”, - сказала Кандида. “Мы твоя семья — каждый из нас. Ты знаешь, что можешь положиться на всех нас. Что бы ты ни решил, мы поможем”.


Рейчел достаточно хорошо знала, как можно расшифровать это заверение. На самом деле Кандида хотела сказать следующее: ты можешь остаться здесь, с нами, если хочешь; ты можешь освободиться от Гвенифер, если хочешь; вместо этого мы позаботимся о тебе. Но я не нуждаюсь в присмотре, подумала Рейчел. Я действительно не нуждаюсь, не так ли?


* * * * * * *


В последующие дни ситуация лучше не стала. В четверг Гвенифер отправилась в больницу, чтобы договориться о своем разводе, и вернулась домой в плохом настроении, потому что доктор Брюер настоял, чтобы она сначала обратилась к психологу.


Врач и консультант оба утверждали, что, поскольку не было убедительных доказательств того, что муж Гвенифер был бесплоден, и поскольку в любом случае ей оставалось ждать естественного мертворождения всего три или четыре года, хирургическое извлечение мужа из ее матки было ненужным и нецелесообразным. Гвенифер — всегда очень настойчивая защитница права женщины на выбор — была довольно груба с ними обоими; она посоветовала Рейчел найти другого врача, хотя Рейчел вообще не ссорилась с доктором Брюером.


Напряженность в семье усиливалась из-за того, что ее члены тянулись во всех возможных направлениях. Елена хотела, чтобы семья оставалась вместе, и продолжала придумывать новые причины, почему она не должна распадаться. Кандида, казалось, считала само собой разумеющимся, что произойдет какой-то раскол и что Гвенифер уйдет, независимо от того, уйдет с ней Рейчел или нет. Марианна не совсем понимала, чего она хотела или ожидала, хотя, похоже, придерживалась расхожего мнения, что четыре родителя лучше, чем двое, и она боялась, что если Елена не сможет сохранить статус-кво, то Елена тоже может решить поискать другую семью, к которой она хотела бы принадлежать.


Рейчел обнаружила, что избегает всех, даже Марианну. Пока она была в школе, опутанная привычной рутиной, она переключилась на другую эмоциональную передачу, но как только она уехала домой, то почувствовала, что погружается в водоворот неопределенности. Ее внимание было прочно приковано к субботнему вечеру, когда она могла отнести свои проблемы в квартиру Ванессы, надеясь, что это будет оазис спокойствия и здравомыслия и, возможно, место, где можно было бы найти решение ее проблем.


Увы ее надеждам, она не смогла расслабиться, когда приехала к Ванессе. Ванесса была, как обычно, жизнерадостна, но Рейчел просто не могла соответствовать ее настроению; внутри у нее все было скручено, и вскоре она поняла, что узел не начнет распутываться, пока она не потянет за него изо всех сил. Она с нетерпением ждала возможности сделать то, что должна была сделать, но почему-то казалось, что подходящего момента никогда не будет, пока Ванесса без умолку болтала о логике своего научно-фантастического рассказа.


В конце концов, Рейчел пришла к выводу, что никогда не наступит подходящий момент для того, что она должна была сделать, и что ей просто придется набраться смелости, чтобы, черт возьми, соблюдать приличия и действовать. Это было нелегко, но она это сделала.


“Я беременна”, - резко сказала она, неловко придерживая вилку с макаронами, пока сообщала новости. “Это мальчик”. Она не собиралась говорить это так прямо, без предупреждения или прелюдии, но в данных обстоятельствах действительно не было никакой возможности проявить деликатность.


Ванесса, которая уже довольно долго говорила — более нудно, чем могла себе представить, — о логических проблемах своего гипотетического мира, где мужчины похожи на женщин, не смогла приспособиться к внезапной смене темы без короткой передышки. К тому времени, когда Рейчел наконец произнесла “О!”, макароны на вилке Рейчел были тщательно прожеваны и намеренно проглочены.


“Вот почему я была такой плохой компанией”, - извиняющимся тоном объяснила Рейчел. “Это вызвало одну или две проблемы — дома, то есть”.


Ванесса начала вежливо уверять ее, что она была неплохой компанией, но вскоре остановилась и начала снова. “Я полагаю, что это Гвенифер создает проблемы”, - сказала она. “Только не говори мне, что у нее на примете есть какая-то смехотворно неподходящая партия для тебя!”


“Это было бы слишком даже для Гвен”, - сказала Рейчел со слабой улыбкой. “Дело совсем не в этом. Есть осложнения. Когда врачи сделали обычные анализы, они обнаружили, что с моим мужем — и с ней тоже - что-то не так. Она разводится.”


“Хирургическим путем?”


“Да. Она думает, что у меня тоже должен быть такой”.


Ванесса моргнула. “Это необходимо?” - спросила она неуверенно.


“Нет”, - сказала Рейчел. “Просто я, вероятно, не смогу больше иметь детей, если только я не выйду замуж снова. Гвен уже некоторое время пытается завести дочь, и она не из тех людей, которые терпят препятствия, стоящие на пути к ее самым заветным целям.”


“Неважно, что за человек Гвенифер”, - сказала Ванесса. “Что ты чувствуешь по поводу всего этого?”


“Я не думаю, что хочу развода”, - сказала ей Рейчел, стараясь говорить спокойно, но определенно. “Не потому, что я разделяю мнение моей матери о том, что развод - это своего рода убийство, — просто потому, что....что ж, это не из тех вещей, к которым можно относиться легкомысленно, и это не значит, что я отчаянно нуждаюсь в дочери. Я имею в виду ... если бы Гвен не была такой настойчивой, я могла бы начать принимать таблетки, когда мой муж повзрослел, чтобы уделять себе больше времени .... ”


Ванесса отложила вилку. Она пристально смотрела на Рейчел, и Рейчел знала, какие идеи, должно быть, бродят у нее в голове. “А как же ребенок?” Спросила Ванесса. “Влияют ли на него эти осложнения?”


“Возможно”, - признала Рейчел. “Это прямой выбор — шансы пятьдесят на пятьдесят. Доктор хочет, чтобы я на некоторое время ввела ему дозу, чтобы его можно было проверить”. Она могла бы добавить: но я не знаю, хорошая ли это идея... но она не осмелилась. Ванесса могла бы просто сделать вывод, что у нее уже была матка в очереди на получение ребенка, если бы он не попал в резервуар.


“Это очень плохо”, - нейтрально сказала Ванесса.


“Это неловко”, - согласилась Рейчел. “Это было бы прискорбно, даже при самых благоприятных обстоятельствах, но Гвен полна решимости развестись как можно скорее....что ж, я мог бы обойтись без мгновенного разрыва семьи. Спокойная неделя или две помогли бы. Кандида, конечно, добрая, а Марианна милая, но Елена и Гвенифер все время вцепляются друг другу в глотки — смешно, на самом деле, учитывая, что на самом деле Елена хочет, чтобы Гвен осталась в семье.”


“Тебе неудобно”, - заметила Ванесса.


Рейчел кивнула. “Конечно”, - сказала она, отчаянно пытаясь заполнить возникшую паузу в разговоре какой-нибудь болтовней, “это никогда не могло произойти в твоем воображаемом мире. Там не было бы семей, охваченных смутой, не так ли? Никаких массовых разводов.” Ее так и подмывало добавить: никаких мальчиков -беременные женщины в отчаянии от перспективы найти невестку, но она не осмелилась.


“Это не должно быть раем”, - без особого энтузиазма ответила Ванесса. “Если у них нет никаких проблем, как я собираюсь придумать сюжет?”


“Ты что-нибудь придумаешь”, - слабо заверила ее Рейчел.


Ванесса открыла рот, чтобы что-то сказать, но, казалось, слова застряли у нее в горле. Ей пришлось бороться, чтобы заставить себя произнести их. Когда они, наконец, появились, их заразило заикание, которого Рейчел никогда раньше не слышала в голосе Ванессы. “П-у тебя есть кто-нибудь на м-примете в жены для....” Ей не удалось договорить до конца предложения.


Рейчел хотела бы, чтобы у нее хватило смелости сказать: Да, ты, но она этого не сделала. Вместо этого она сказала: “Нет”. Когда Ванесса ничего не сказала в ответ, она почувствовала себя обязанной продолжать. “Видите ли, это очень сложно, когда врач хочет убедиться, что с мальчиком все в порядке — и если это не так ...”


“Могу я забрать его?” - выпалила Ванесса. Заикание исчезло, но в ее голосе звучал испуг, как будто возможность того, что Рейчел может отказаться, была довольно пугающей.


Рейчел почувствовала, что вот-вот расплачется, но взяла себя в руки. “ О, Несс, ” тихо сказала она. - Мне так жаль, я просто не знала, как спросить. Я даже не знал, смогу ли.”


Ванесса прекрасно поняла последнее замечание. “Мы последние люди в мире, которым нужна сваха”, - сказала она. Она была достаточно дипломатична, чтобы не превращать это замечание в оскорбление, направленное против Гвенифер. “Мне не нужен никто другой, чтобы управлять своей жизнью, и тебе не нужен никто другой, чтобы управлять своей”.


“Больше нет”, - сказала Рейчел. Однако почти сразу же ее эйфория испарилась. Все еще оставались осложнения, которые необходимо было устранить. Она набила рот еще одной пастой и торопливо проглотила ее, прежде чем отложить вилку. “ А что, если это не так...Я имею в виду, что, если он ...?


“Сможем ли мы перейти этот мост, когда дойдем до него?” - с тревогой спросила Ванесса. “Или ты отчаянно хочешь, чтобы все уладилось сейчас?" Вам не повредит, не так ли, немного подумать об этом?”


“Нет”, - с благодарностью сказала Рейчел. “Это совсем не больно”.


* * * * * * *


Когда Рейчел вернулась домой, было уже поздно. Пройдя милю, отделявшую квартиру Ванессы от дома, она впервые почувствовала себя по-настоящему расслабленной. На тускло освещенных улицах было тихо, и полумрак казался странно успокаивающим. Обычно Рейчел немного боялась темноты, потому что она заставляла ее чувствовать себя изолированной и уязвимой, но сегодня вечером она была не против побыть одна.


Пока она шла, она строила свои планы. Она решила сначала рассказать Кандиде, наедине, о том, что она решила. Только тогда, зафиксировав это решение, она встретится лицом к лицу с Гвенифер. Дело было не в том, что у нее были какие-то сомнения в своей способности стоять на своем, даже когда Гвенифер обстреливала ее словесными выпадами, а просто в том, что она смогла бы оставаться более спокойной, если бы то, что она должна была сказать Гвенифер, было простым повторением того, что она сказала Кандиде.


Как она и ожидала, Кандида восприняла все это очень спокойно. Кандида не высказала ни собственного мнения, ни даже какого-либо совета. Все, что она сказала, было: “Если ты передумаешь и решишь, что хочешь остаться здесь, ты можешь — как бы ни сложились дела с мальчиком. Если все пойдет хорошо, мы могли бы пригласить вашу невестку присоединиться к нам, если вы этого хотели. Но если вы уверены, что предпочли бы начать все сначала, в другом месте, я пойму. Мы по-прежнему останемся друзьями и всегда будем рады тебя видеть.”


Если бы только, думала Рейчел, направляясь в комнату Гвенифер, все могло быть так просто.


Неизбежно, что этого не было.


“Что ты сделал?” - спросила Гвенифер с откровенным недоверием.


“Я попросил Ванессу Райт выйти замуж за моего сына, если он будет признан здоровым”, - сказала Рейчел. “Она согласилась. Мы собираемся создать новую семью, самостоятельно”.


“Это не то, что я планировала”, - сказала Гвенифер. “Я надеялся, что ты разведешься, как и я, чтобы мы могли начать все сначала — только ты и я, как это было всегда, — но даже если ты не захочешь разводиться, я все равно хочу, чтобы ты была со мной. Я совершенно счастлив приветствовать вашу невестку в нашем доме. Вы думали, я не обрадуюсь?”


“Я думала, что ты удовлетворишься прояснением своей собственной позиции и оставишь мое решение за мной”, - сказала Рейчел, прекрасно зная, что то, что сказала Гвенифер, и то, что Гвенифер намеревалась сделать, - это две совершенно разные вещи.


“Я пыталась облегчить тебе жизнь”, - раздраженно сказала Гвенифер. “Если бы я хоть на минуту подумала, что ты придумаешь что-то настолько глупое, как это.... Честно, Рей, я не хочу показаться грубой, но ты действительно видишь себя в роли прямой матери?”


“Да”, - сказала Рейчел. “Да, я могу”.


“Это ты сейчас так говоришь, - парировала Гвенифер, - но на самом деле ты бы не смогла справиться. В любом случае, мы всегда были командой. Мы всегда все делали вместе. Выйти замуж за сына Елены было ошибкой, но откуда мне было знать? Это не конец, Рей — у нас есть второй шанс. В наши дни у каждого есть второй шанс, и мы не должны стыдиться им воспользоваться ”.


“Проблема в том, ” тихо сказала Рейчел, - что я не уверена, что у меня еще был мой первый шанс. Я думаю, что это может быть он, и я намерена им воспользоваться. Мне жаль, Гвен — я знаю, как ты разочарована, — но все стало слишком сложно.”


“Разочарован!” Гвенифер воскликнула. “Я беспокоюсь не обо мне, а о тебе. Я всегда заботился о тебе — я не могу просто позволить тебе уйти только из-за какой-то дурацкой болезни, которой болеют наши мужья.”


В Рейчел было что-то, что хотело нападать и обвинять, заявлять, что Гвенифер всегда нуждалась в ней гораздо больше, чем она когда-либо нуждалась в Гвенифер; что Гвенифер нуждалась в ком-то, кто зависел бы от нее, в ком-то, кто доминировал бы, кого-то, кто организовывал, кого-то, кто слушал; что яростная уверенность Гвенифер в том, что она всегда права, была маской, скрывающей какую-то глубоко укоренившуюся неуверенность...но она знала, что это было бы несправедливо, или правильно, или даже правдиво. Все было намного сложнее.


“Это то, чего я хочу, Гвен”, - сказала она. “Я не хочу разводиться и не хочу снова становиться твоей невесткой, если тебе не посчастливится завести дочь в следующий раз. Я хочу, чтобы мой сын был здоров, и я хочу женить его на той, кого я... ” Она замолчала.


“Кто-то, с кем ты что?” - спросила Гвенифер, прекрасно зная, каким должен быть ответ.


“Кое-кого, кого я люблю”, - сказала Рейчел, обнаружив, что произнести это слово на самом деле оказалось не так сложно, как она предполагала.


“Ты любишь меня”, - сказала Гвенифер, поведя подбородком.


“Кое-кого я люблю больше, чем тебя”, - сказала Рейчел, искренне пытаясь выразить это как можно мягче, но, произнося эти слова, поняла, что из-за уклончивости они звучат еще хуже.


“Ты сумасшедший”, - сказала Гвенифер. “Совершенно сумасшедший”.


“Может быть, и так”, - неискренне сказала Рейчел. “Но это то, что я собираюсь сделать”. И она позаботилась добавить, хотя и знала, какой ответ напрашивается: “Мне жаль, Гвен”.


“Вероятно, так и будет”, - мрачно предсказала Гвенифер. “И я нисколько не удивлюсь, если так и будет”.


* * * * * * *


Когда, в конце концов, пришло время, роды прошли очень легко, как почти всегда проходили роды у мужчин. На самом деле, подумала Рейчел, лежа на спине с раздвинутыми ногами, в пользу рождения ребенка мужского пола можно было сказать больше, чем обычно допускало общественное мнение. Дочери сделали тебя неприлично толстым, а затем попытались разорвать тебя на части, прокладывая свой медленный и неудобный путь во внешний мир; мальчики просто ускользали, плавно и незаметно — и, несмотря на все грязные шутки, сравнивавшие этот процесс с гадлением, не было никакой реальной необходимости стесняться его существенной приятности. С другой стороны, дочь положила вам начало двадцатилетнему уходу за ребенком, в то время как сын либо обрел для вас новую помощницу в виде невестки, либо тихо растворился в водах забвения....


Она наблюдала, как ее сын выскользнул из ее тела в ожидавший его сосуд. Она не отвела глаз, и ей даже не пришлось прилагать особых усилий, чтобы не делать этого.


Ванесса была там, наблюдала вместе с ней, но не для того, чтобы принять новорожденного в свое влагалище — пока нет. Но когда Рейчел перевела взгляд с розового тела своего сына на покрасневшее лицо своей подруги, она увидела там надежду — некоторое опасение, конечно, но в основном надежду.


“Мы возьмем образец клеток прямо сейчас”, - заверил их доктор Брюер. “Это займет сорок восемь часов — тогда мы сможем сказать, столкнется ли он с теми же проблемами после имплантации, что и его отец”.


Произнеся эту речь, врач поспешила прочь, чтобы выполнить свое обещание. Медсестре потребовалось всего пару минут, чтобы привести себя в порядок и оставить Рейчел наедине с Ванессой.


“Знаешь, ” мягко сказала Ванесса, “ я действительно не возражаю. Я готова рискнуть — это не значит, что наступит конец света, если я смогу родить от него только одного ребенка, и я действительно хочу его. Видишь ли, я хочу быть с тобой — и, возможно, это мой единственный шанс.”


“Я знаю”, - тихо сказала Рейчел. Она уже сотню раз проделала расчеты и знала, каковы были все альтернативы, если этот брак не состоится. Пять лет до мертворождения ... и что потом? Немедленно забрать мальчика из резервуара, зная, что, вероятно, пройдет два или три года, прежде чем она снова станет фертильной? Конечно, были и другие возможности. Развод и повторный брак все еще оставались возможными. С другой стороны, не было никаких причин, по которым Ванесса не могла бы найти мужа через четыре или пять лет, чтобы Рейчел могла стать ее невесткой, если и когда она забеременеет мальчиком....


Но все это было гипотетически, и все это было сложно. Рейчел хотела этого брака, но она также хотела, чтобы он был правильным. Простая вещь - один удар судьбы, который был необходим, чтобы сделать все настолько правильно, насколько это возможно, — заключался в том, чтобы мальчик оказался здоровым, разорвал цепь несчастий. Это было то, на что она надеялась. Она не хотела, чтобы Ванесса чувствовала себя вынужденной добровольно выходить замуж за неполноценного мужа, хотя и была уверена, что желание Ванессы сделать это было вполне искренним.


Пожалуйста,, безмолвно попросила она Судьбу. Всего одна удача, и все будет хорошо. Я знаю, что так и будет.


Ванесса сидела и держала свою руку в течение часа или около того, а затем вернулся доктор Брюер, чтобы сказать им, что анализы идут полным ходом.


“Мы можем навестить его?” - спросила Ванесса. “Мы можем пойти посмотреть him...to поддерживайте связь?”


Доктор Брюер заколебался и взглянул на Рейчел. Рейчел достаточно хорошо понимала его колебания. Было бы неплохо пригласить будущую мать на экскурсию по резервуарам, чтобы убедить ее, что она может с чистой совестью отдать им своего сына; на будущую жену это зрелище могло бы произвести несколько иной эффект.


“Я думаю, мы должны”, - решительно заявила Рейчел. “Все в порядке, доктор, мы ни в коей мере не суеверны. Я преподаю биологию в младших классах, а Несс пишет научную фантастику.”


Врач подняла бровь, но кивнула головой. Она провела молниеносный осмотр, прежде чем сказать Рейчел, что та может одеваться, а затем подождала, чтобы отвести их обеих в недра больницы.


Проводив их к нужному резервуару, она благоразумно оставила их наедине.


Рейчел стояла рядом с Ванессой, наблюдая, как ее сын лениво плавает кругами, словно он был рожден для обитания в каком-нибудь теплом тропическом море.


“Подумайте, насколько другой могла бы быть психология людей, если бы они не были так похожи на пиявок”, - мягко сказала Ванесса.


“Какого рода теории выдвинула бы Анна Фрейд в вашем научно-фантастическом мире?” Рейчел размышляла вслух, слегка покраснев от нескромной мысли, что, в конце концов, если разобраться, они были пиявками, не так ли? “Я полагаю, они и близко не были бы такими причудливыми, как те, которые пришлось создать нам”.


“Нет”, - согласилась Ванесса. “Мой мир был бы относительно простым с психологической точки зрения. Все наши глупые табу и суеверия, все наши ужасные тревоги и страхи вины были бы совершенно излишни. Знаешь, я все еще думаю, что такой мир возможен. Я все еще думаю, что все могло бы обернуться именно так, если бы бабушка всех хордовых была немного более странным существом, чем она была на самом деле.”


Рейчел задумчиво смотрела на отражение своего лица в стекле аквариума. “Мужчины и женщины могут смотреть друг другу в лицо”, - сказала она. “Способны разговаривать друг с другом, способны любить друг друга. Но это, как и все утопии, — слишком аккуратно. Реальность просто не настолько упорядочена ”.


“Но иногда, ” сказала Ванесса, “ все получается, даже в нашем мире. Иногда тебе просто везет, несмотря на все, что может пойти не так. Этот мальчик там, внизу, здоров, Рей, я чувствую это. Через два дня я собираюсь выйти замуж за этого мальчика — и я знаю, что это будет идеальная пара. Никаких осложнений вообще.”


“Я всем сердцем надеюсь, что ты прав”, - сказала Рейчел.


К счастью, так оно и было.


OceanofPDF.com

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ МИРЫ


Однажды ночью, когда вы крепко спите, телефон рядом с вашей кроватью начинает звонить. Вы заставите себя открыть глаза и, прищурившись, посмотрите на часы; вы успеете как раз вовремя, чтобы увидеть, как цифры меняются с 3: 59 на 4:00. Когда вы протянете руку, чтобы снять трубку, вы зададитесь вопросом, какая апокалиптическая цель могла бы оправдать решение позвонить вам в столь неурочный час.


“Да?” - скажете вы таким тоном, который должен дать понять, что это, должно быть, важно.


“О черт!” - скажет голос на другом конце провода. “Это правда!”


“Кто это?” - спросите вы как можно агрессивнее.


“Ты не поверишь этому, ” ответит голос, “ но это ты”.


От явной безрассудности заявления у вас захватит дух. “Это что, какая-то шутка?” - спросите вы.


“Не вешай трубку!” - поспешно скажет голос. “Клянусь Богом, это не шутка. Я серьезно — я - это ты”.


Как ни странно, повторение этого заявления не усилит ваш гнев. Вместо этого это напомнит вам глупый разговор, который вы иногда вели со своими друзьями в молодости, когда один из вас говорил: “Я — это я, а ты - это ты”, на что другой отвечал: “О нет, я - это я, а ты - это ты”. И так продолжалось бы до бесконечности - или, по крайней мере, до тошноты.


“Что значит "ты - это я”?" - спросите вы. “Если ты - это я, то кто я, черт возьми?”


“Ты должен быть способен понять это”, - скажет тебе голос. “Я понимаю, и ты такой же, как я. Ну, почти такой же. Мы читаем одни и те же книги и думаем в одном направлении — по крайней мере, я полагаю, что думаем. Все очень просто: существуют альтернативные миры.”


Вы сразу поймете, о чем говорит голос, потому что представление о том, что мир, в котором мы живем, является лишь одной из миллионов или миллиардов альтернативных версий, которые каким-то образом существуют параллельно, знакомо вам по научной фантастике, которую вы читали. Вы даже слышали, хотя и смутно, о попытках физиков объяснить раздражающие распределения вероятностей в квантовой физике, предположив, что всякий раз, когда электрон прыгает в одну сторону, когда он мог бы прыгнуть в другую, он на самом деле прыгает в обе стороны, но тем самым создает два разных мира — так что новые версии мира создаются миллиардами с каждой проходящей микросекундой, и что где-то в разворачивающейся сети макронеконечности все возможности содержатся и сохраняются.


На самом деле, вы будете настолько знакомы со всем этим, что не будете стесняться внести небольшую поправку в то, что говорит голос.


“На самом деле, - скажете вы, - я предпочитаю термин ‘альтернативные миры’. Он более грамматичен — ‘альтернативный’ звучит так, как будто миры существуют по очереди”.


“Не пытайся разыгрывать из себя умника, педантичный ублюдок”, - ответит голос. “В том—то и дело, черт возьми, что альтернативы действительно чередуются. Они не просто расширяются большим веером, занимая параллельные пространства, потому что для них нет параллельных пространств. Они меняются по очереди. Последовательность минимоментов — так на жаргоне называют временные кванты, — из которых состоит каждая отдельная версия мира, на самом деле не является последовательной; все другие возможные миры должны происходить между ними. То, что сознание воспринимает как непрерывность, должно продолжать совершать огромные скачки в реальном времени, чтобы перейти от одного минимального момента к следующему — и с каждой проходящей секундой это расстояние становится все больше и больше.”


"Это интересная идея”, - неохотно признаете вы (вы всегда падки на интересные идеи, не так ли?).


“Это только половина дела”, - скажет голос. “Проблема в том, что должно быть ограничение расстояния в реальном времени, которое continuity может перепрыгнуть. В конечном счете, должно наступить время, когда в очереди на свое существование встанет так много альтернативных миров, что установить связь между ними станет слишком сложно. Барьеры между ними начнут разрушаться, и наступит краткий период временного хаоса — а затем все это рухнет. Вся наша вселенная — и любая другая возможная вселенная - будет разбита на мельчайшие кусочки. Подумайте об этом!”


“Ну, ” скажете вы, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, - если мир прекратит свое существование, я думаю, мы ни черта не узнаем об этом, так что нет необходимости беспокоиться об этом, не так ли?”


“О да, есть”, - скажет голос. “Понимаете, это произойдет не сразу. Процесс распада будет довольно постепенным и может занять целую секунду или около того измеримого времени; и временной хаос, который будет продолжаться в течение этой секунды, потенциально способен скрутить прошедшее время в своего рода узел, что может сыграть очень странную шутку с нашим опытом.”


“Например?” - спросите вы скептически.


“Например, когда ты берешь трубку и набираешь свой собственный номер, ты действительно достучишься — до другой версии себя!”


Вы не сможете избавиться от ощущения странного трепета неловкости, когда поймете, как ловко вас обвели вокруг пальца, но вам это не совсем понравится. В конце концов, никому не нравятся умники, даже если умник, о котором идет речь, является другой версией самого себя.


“Откуда вы все это знаете?” - спросите вы, изо всех сил пытаясь дать понять, что вы прекрасно знаете, что ваш таинственный абонент пытается отыграться, и что вы не собираетесь на это купиться.


“У меня телефон са ...”, - скажет голос, прерываемый на полуслове звуковым сигналом набора номера.


Вы почувствуете себя дураком, потому что поначалу примете как должное, что вас ловко подставил мистификатор, который был слишком сообразителен, чтобы оставаться в стороне, пока шутка не удалась. Затем вы посмотрите на часы как раз вовремя, чтобы увидеть, как цифры меняются с 3:59 на 4:00, и вами внезапно овладеет острая тревога. Даже тогда вы не поверите в это, потому что в подобных условиях вы будете совершенно готовы усомниться в собственной памяти. На самом деле, вы, вероятно, решите, что вам это снится. Но вы должны знать, что есть один очевидный способ продолжить расследование этого вопроса.


Вы протянете руку помощи и наберете свой собственный номер на кнопках телефона.


Где-то зазвонит телефон.


Вы будете ждать, не веря своим ушам, пока кто-нибудь не возьмет трубку и не скажет: “Да”. Тон голоса совершенно ясно подскажет вам, что это должно быть важно.


“О черт!” - скажете вы. “Это правда!”


“Кто это?” - агрессивно спросит голос.


Вы на самом деле начнете говорить: “Ты не поверишь в это, но...”


Затем, внезапно, вы осознаете, что делаете, и вами овладеет мощная решимость выйти из цикла, отказавшись больше играть в эту игру. Вам внезапно придет в голову с силой, о возможности которой вы никогда не думали, что вы человек со свободной волей, и что вам не нужно следовать какому-либо глупому сценарию, заложенному разворачивающимся шаблоном детерминизма, если вы этого не хотите.


Так что ты заткнешься и швырнешь трубку.


На секунду или две вы почувствуете себя по-настоящему хорошо. Затем вы взглянете на часы как раз вовремя, чтобы увидеть, как цифры меняются с 3:59 на 4:00, и в вашем желудке возникнет особенно неприятное ощущение.


Телефон начнет звонить, и вы постепенно осознаете, что на самом деле совершенно не имеет значения, решите вы ответить на звонок или нет. Так или иначе, соединение в конечном итоге будет разорвано, и вы снова посмотрите на часы как раз вовремя, чтобы увидеть, как цифры меняются с 3: 59 на 4:00.


И тошнота в вашем желудке будет становиться все хуже, и хуже, и хуже....


И так до....


OceanofPDF.com

ЦВЕТЫ

ИЗ ЛЕСА


Сейчас идет процесс реконструкции, который вернет мои нижние конечности в их нормальное состояние, но пока я все еще монстр, причем во многих отношениях. Дело не только в том, что мое тело такое раздутое, а мои тазовые конечности такие неприлично грубые и столбчатые. Через месяц, когда ускоряющийся корабль-планета достигнет внешних границ солнечной системы, я снова буду таким же, как все остальные, внешне, но внутри я все равно буду другим, и это действительно важно.


Медики, конечно, так не думают. Они считают само собой разумеющимся, что я адаптируюсь как психологически, так и физически. Мнение психолога таково, что мое внутреннее ощущение того, что я другой — что я фундаментально изменился — является прямым отражением физического дискомфорта, который я испытываю из-за того, что я снова на борту космического корабля, все еще обремененный ногами и всеми другими приспособлениями, которые приспособили меня к жизни в гравитационном колодце. Однако она ошибается. Я другой и всегда буду таким.


Я, конечно, не отрицаю, что испытываю физический дискомфорт. На Киборе я весил в три раза больше, чем сейчас; поверхностная гравитация планеты, похожей на Землю, невыносима по сравнению с вращением корабля. Несмотря на физическую реконструкцию и долгие месяцы тренировок, спуск даже на самую благоприятную поверхность планеты приводит к достаточному износу системы мирового путешественника, чтобы сократить продолжительность его жизни на десять-пятнадцать корабельных лет. Неудивительно, что сейчас я чувствую себя как рыба— вытащенная из воды, но это не имеет никакого отношения к моим мыслям, моим знаниям и моей душе. Если бы физический дискомфорт и истощение были всем, что имело значение, никто бы никогда не вызвался добровольно совершить посадку на планету, но всякий раз, когда корабль совершает орбитальную остановку, всегда возникает жестокая конкуренция за посадку.


“Это небольшая цена”, - сказал мне Грегор, когда мы впервые подали заявки. “Десятая часть жизни в обмен на возможность, которая выпадает только раз в триста-четыреста лет. Это шанс сделать и увидеть то, что когда-либо удается сделать и увидеть только одному мировому деятелю из миллиона. Это шанс прикоснуться к земле, вернуться к нашим корням ”.


Грегор думал об этом как о прямой цене, которую нужно заплатить; он даже не потрудился просчитать риски. Я тоже. Но не простое безрассудство заставило нас сделать то, что мы сделали. В нашей экспедиции в тропический лес также не было никакого нарушения служебных обязанностей. Мы выполнили отведенную нам работу более чем на месяц раньше запланированного срока. Все участники миссии согласились с тем, что мы имеем право на что-то для себя, и каждый воспользовался этой возможностью.


Если вы потрудитесь просмотреть записи, то обнаружите, что все группы планетарных потомков ведут себя одинаково. Никто не проходит через то, через что прошли мы, только ради составления рутинных отчетов для Иерархии; у каждого, кто когда-либо спускался на планету, были свои личные планы, свое особенное желание максимально использовать беспрецедентную возможность испытать жизнь в чистом виде. Мы с Грегором просто пошли немного дальше, чем большинство других.


Посмотрите записи, и вы обнаружите, что каждая высадка на планету, которую когда-либо совершали наши предки, приводила к тому, что кто-то пропадал без вести на корабле. Конечно, легенды и популярная литература рисуют совершенно ложную картину причин, по которым люди пропадают без вести на корабле. Мы все видели видеромантии о том, как путешественники находят настоящую любовь на поверхности красивых и экзотических миров и решают остаться, а не возвращаться на корабль-планету, когда прибывают беспилотники-пикаперы, но это всего лишь фантазии. Туземные женщины, как бы близко они ни приближались к человеческому облику, тем не менее, являются инопланетянками. На самом деле, я полагаю, высадившиеся на планету почти всегда возвращаются на свои корабли, если только они не погибают или не попадают в ловушку — но то, что случилось с Грегором, не было простым несчастным случаем, не банальной катастрофой. За этим скрывалось нечто большее, и вы не сможете понять, пока не постигнете суть мечты планетолета и истинное значение мифа о Земле и Доме. Вы должны понимать, что настоящая причина, по которой люди спускаются в гравитационные колодцы каждый раз, когда корабль-планета совершает рейс через систему, не имеет ничего общего с материалами и данными, которые они привозят обратно. Все, что попадает в официальные отчеты, - это всего лишь предлог, просто притворство.


Это правда, что мы иногда узнаем полезные вещи из наших исследований поверхности планет - что наша биотехнология иногда получает значительный импульс от открытия какой-то новой генетической системы, — но это всего лишь бонус, а не фундаментальная причина. Притяжение, которое оказывают на нас поверхности планет, гораздо глубже и интимнее, чем любой чисто практический мотив. Это связано с тем, кто мы есть, с сердцевиной нашего существа.


Наши обычаи и нравы, наши идеи и привычки мышления - все это продукт жизни на планетарных кораблях, но мы путешествуем по мирам всего двести поколений; наши предки были обитателями планет на протяжении двадцати тысяч. Грегор был прав в том, что он сказал. Процесс - это возвращение к нашим корням, восстановление нашего истинного "я". Возможно, сейчас я выгляжу как монстр, но я уникальный человек—монстр; именно таким монстром были наши предки в те дни, когда они были невинными охотниками / собирателями, такими как киборийцы, - которыми они были в сотни раз дольше, чем они были прогрессивными людьми, путешествующими по планете.


Люди, которые хотят стать планетологами, не просто добровольно соглашаются на неприятную, но необходимую работу. Мы с Грегором отправлялись в путешествие, которое должно было привести нас в глубины нашего собственного внутреннего существа: паломничество, чтобы открыть для себя истинный смысл того, что значит быть человеком.


Возможно, мы были сумасшедшими, но я так не думаю. Даже после того, что случилось с Грегором, даже после всего, я все еще так не думаю.


* * * * * * *


Поначалу, конечно, там, внизу, было очень трудно. Тренировки не могут по-настоящему подготовить человека к жизни и работе в условиях силы тяжести, втрое превышающей скорость вращения корабля. Техники реконструировали наши тела и перенастроили нашу биохимию так, чтобы мы были физически адаптированы к местным условиям, но они не могли перенастроить наши рефлексы и привычки; нам приходилось делать это самим, по ходу дела. Все начинали неуклюже и глупо, и независимо от того, как усердно мы тренировались и как сильно старались, мы оставались неуклюжими и глупыми в течение нескольких месяцев. Я думаю, одна из причин, по которой планетолетчики всегда так безжалостно нарушают свой рабочий график, заключается в том, что единственное желание, которое их разум может вместить в течение первых нескольких месяцев, - это поскорее покончить со всем этим.


Однако, в конце концов, мы привыкли ко всему этому: к ногам, весу, открытым пространствам, запахам, погоде. Это стало, в буквальном смысле, нашей второй натурой. Даже не осознавая этого, мы постепенно освоились.


Через три или четыре месяца все те легендарные вещи, которых я с нетерпением ждал, когда впервые стал волонтером, — залитые солнцем голубые небеса и проливной дождь; океаны и горы; человекоподобные инопланетяне, многочисленные насекомые и все цветы в лесу — постепенно стали такими волшебными и завораживающими, какими я их ожидал. Обнадеживающие мечты, превратившиеся в кошмары, снова превратились в обнадеживающие мечты. Моя чужеродная плоть больше не казалась тюрьмой; она стала возможностью, драгоценным инструментом личной судьбы.


То же самое было и с Грегором, может быть, даже больше. Настал день, когда он сказал: “Это того стоило. Это действительно того стоило. Это естественная жизнь — единственная настоящая жизнь, которая есть. Когда мы вернемся назад, мы будем смотреть на это как на время, когда мы коснулись земли, время, когда мы соприкоснулись с тем, кто мы есть на самом деле ”.


“Да, ” сказал я, “ мы сделаем это”. Я имел в виду именно это.


К тому времени, когда все это начало происходить, наши люди выучили полдюжины местных языков и подружились почти со всеми местными племенами. К тому времени туземцы поняли, что мы не боги и не демоны, а вполне обычные люди, с которыми они могли напиться и обменяться небылицами у костра. Киборцы, конечно, не прогрессисты; они не стремились приобретать гаджеты, которые были у нас, чтобы изменить свой образ жизни, и их интерес к нам был простым любопытством, не так уж сильно отличающимся от нашего интереса к ним. Мы все довольно хорошо ладили.


Племена, с которыми мы контактировали, были в основном жителями равнин — подобно нашим собственным предкам, разумные гуманоидные аборигены эволюционировали в субтропической среде обитания на лугах, — но некоторые из них вернулись на окраины тропических лесов, которые образовывали огромный пояс на континенте, на котором мы приземлились. Жители окраины считали глубокий, необитаемый лес темным и волшебным сердцем своего мира, и их коллективное воображение населяло его всевозможными странными существами, естественными и сверхъестественными. Истории, которые они рассказывали о внутренних частях леса, были самыми дикими и странными из всех фантазий, которыми владели киборийцы.


Я не знаю точно, когда я решил, что моя личная миссия — миссия, которую я намеревался выполнить после завершения рутинной работы, — приведет меня в самое сердце леса. Возможно, это всегда было на задворках моего сознания. Я точно знаю, что в первый раз, когда я косвенно упомянул об этой возможности в разговоре с Грегором, это сразу же нашло отражение и отзвук. С того момента молчаливо предполагалось, что у нас была общая цель, и мы вместе строили наши планы, превращая желание в амбиции при взаимном поощрении.


Мы поняли, что нам понадобится помощь местных жителей, которые имели некоторый опыт работы в условиях, с которыми мы столкнемся, и которые знали, как справляться с повседневными делами по поиску еды и поддержанию здоровья. Мы не ожидали никаких особых проблем — у нас был иммунитет ко всем местным вирусам, потому что генетическая система киборианцев несовместима с ДНК, — но нам все равно приходилось быть осторожными. Мы могли бы есть большую часть местных продуктов, потому что наши белки состоят из тех же аминокислот, что и у киборцев, и большинство простых химических компонентов нашего организма идентичны их организму, но по той же причине мы могли бы отравиться многими вещами, которые отравили их. Мы также были потенциальным источником пищи для многих их простейших и многоклеточных паразитов.


“Будет нелегко нанять тех, кто нам нужен”, - указал я Грегору. “Мы не можем просто нанять проводников и носильщиков, потому что у туземцев нет никаких представлений об исследованиях или трудоустройстве. Мы должны найти какой-то способ связаться с коренными жителями, которые заинтересованы в том, чтобы отправиться в глубь страны для своих собственных целей ”.


“Это можно сделать”, - заверил он меня. “Нам просто нужно найти способ объединить усилия с местными жрецами-магами. Организовать встречу разумов не должно быть слишком сложно.”


Он был прав. В некоторых отношениях киборийцы сильно отличаются от людей, но в других они необычайно похожи. У них три пола, каждый из которых является ‘женским’ по отношению к одному из двух других полов и ‘мужским’ по отношению к другому, так что их брачные отношения порождают триады, мультитриады или разомкнутые цепочки, а не просто пары. В любой семье родители являются матерями для одних своих детей и отцами для других. Их половые органы связаны с их ртом, а не с органами выделения: язык служит одновременно органом интромиссии, их матки представляют собой мешочки, расположенные перед полостью, в которой находятся их легкие, а нижняя челюсть шарнирно закреплена, как у питона, для облегчения родов. С другой стороны, точно так же, как их базовое телосложение определяется логикой их ситуации, так и их фундаментальные идеи и убеждения. У них головы с обращенными вперед глазами, руки с противопоставленными большими пальцами и крепкие ноги; они рассуждают так же, как и мы, и у них магические и религиозные верования, во многом схожие с верованиями наших предков. Организовать встречу разумов было бесконечно легче, чем любое интимное общение плоти.


Киборские племена, с которыми мы связались, были очень разными в деталях своих сверхъестественных верований, но у всех них были своего рода мудрецы-специалисты, которым было доверено духовное благополучие каждого племени, и всем этим специалистам пришлось на некоторое время покинуть свои племена, чтобы они могли быть посвящены в особые тайны своих различных вероучений. Грегор узнал, что среди одного из лесных племен существовал обычай, согласно которому на определенном критическом этапе обучения их ученики-мудрецы должны были отправиться глубоко в лес в компании старших мужчин, у которых они были учениками, чтобы передать им секреты древних.


По воле случая эта передача магической ответственности, которая случалась крайне редко - с интервалом, примерно равным пятой части одного из наших поколений, — должна была произойти точно в нужное время, чтобы соответствовать как нашим официальным, так и частным планам.


“Ученики возвращаются одни”, - сказал он мне. “Они оставляют учителей позади. Насколько я могу это перевести, считается, что старики "присоединились к компании старейшин’. Я полагаю, это означает, что они попали в своего рода Рай. Они, по понятным причинам, туманны в деталях, но, похоже, это связано как с экстазом, так и с бессмертием. Это награда за услугу, которую они оказали своему народу, своим предкам и своим богам. Путешествие в лес - торжественное и священное занятие, запрещенное для непрофессионалов, но я думаю, они могли бы позволить нам сопровождать их; поскольку мы вне их традиционных категорий, на нас не распространяются их табу. ”


Грегор был прав насчет нашего иммунитета к их табу. Когда он впервые намекнул местному мудрецу, что нам было бы интересно, старик не всплеснул руками в ужасе. Когда мы прямо спросили его, сможем ли мы сопровождать его отряд, его единственной оговоркой, казалось, было то, что мы должны поклясться не рассказывать другим соплеменникам о том, что видели. Похоже, он действительно думал, что ‘звездным людям с бессильными языками’ — так они нас называли, насколько это можно перевести — было бы неплохо встретиться с предположительно бессмертными старейшинами, чтобы у старейшин была возможность скорректировать свою древнюю мудрость, чтобы учесть нас. Я подозреваю, что здесь также имело место небольшое межплеменное превосходство, поскольку наши хозяева могли рассказывать своим соседям в течение следующих нескольких поколений, что люди, спустившиеся с неба, взяли за правило отдавать дань уважения своим древним, предпочитая чьих-либо идолов и фетишей.


* * * * * * *


Мы мало рассказывали нашим коллегам-планетологам о том, чем мы занимались; к тому времени экспедиция была разбросана по территории, а остальные занимались собственными проектами или увлечениями. Мы только что сообщили, что отправляемся внутрь страны, и упомянули о сборе данных и образцов. Другие не задавали слишком много вопросов, вероятно, потому, что большинство их запросов были такими же фальшивыми.


Когда мы наконец отправились в путь, нас было шестеро; там были маг старшего поколения, у которого мы просили разрешения, три ученика и мы вдвоем. Очевидно, они всегда начинали с триады магов — по одному от каждого пола, — но из-за жизненных опасностей обычно к моменту передачи группа сокращалась до двух или одного человека. Один из первоначальных партнеров старого волшебника умер во время эпидемии, другой был убит в небольшой войне. Когда мы узнали друг друга немного лучше, он признался, что трое молодых людей на самом деле не были готовы взять власть в свои руки, но сказал, что он должен взять их сейчас, потому что это было бы ужасной катастрофой для племени, если бы он умер, так и не сделав этого.


В то время у меня было лишь общее представление о религии этого конкретного племени и связанных с ним магических практиках. Я привык думать о такого рода вещах в общих чертах, как о данных для записей. Однако я знал, что они питали особое почтение к цветам и что они считали своих предков богоподобными цветами. Это может показаться эксцентричным, но по их стандартам это было на удивление правдоподобно. Во всех языках лесных племен Кибории есть слова, обозначающие “цветок”, которые тесно связаны с их словами“ обозначающими ”рот", что имеет разумный смысл с точки зрения их анатомии. Цветок содержит репродуктивные органы растения точно так же, как их рот содержит свои собственные. У каждого квиборийского растения есть три разных вида цветков, соответствующих почти универсальному трехполому типу, каждый с похожим на язычок "рыльцем", восприимчивым к одному виду ‘пыльцы", который также производит другой вид ‘пыльцы’ сам по себе; каждый цветок, когда он в конечном итоге становится семенным коробочком, производит цветки одного из других видов.


Было достаточно разумно с точки зрения воображения — каким бы бессмысленным это ни было с точки зрения эволюции — для неискушенных представителей лесных племен верить, что все существующие виды, включая их собственный, произошли от какого-то волшебного растения. На равнине, где все травы опылялись ветром и было очень мало цветущих растений, местные жители склонны считать мифических химер прародителями самих себя и различных видов, с которыми они были связаны как охотники или конкуренты, но в заросшем цветами лесу люди смотрели на вещи по-другому.


Учитывая, что наши соплеменники считали себя потомками волшебного цветка, казалось вполне разумным, что они также возлагали свои надежды на бессмертие на цветок, поэтому я не был чрезмерно удивлен или заинтересован, узнав, что наша экспедиция в лес была представлена нашими спутниками как путешествие к месту, где рос определенный вид волшебного цветка. Название этого цветка было сложным, поскольку было тесно связано со словами, которые племена использовали для описания полового акта, таким образом, оно несло в себе коннотации физического союза и оргазмического удовольствия, а также продления жизни.


“Как ты думаешь, какой-нибудь цветок действительно существует?” Я спросил Грегора, как только нам все это объяснили.


“Я предполагаю, что это будет какой-нибудь настоящий цветок, - сказал он, - которому местные верования придают всевозможное магическое значение и целебную силу, но, вероятно, это будет совершенно обычный цветок, не имеющий особой ценности. Ты же знаешь, как обстоят дела.”


Однако тогда он был скрупулезно реалистичен. У него также бывали настроения, когда он был более очарован романтической сущностью идеи. “Разве это не был бы переворот, ” сказал он однажды, - если бы мы действительно могли вернуть философский камень в виде инопланетного цветка : наркотик, вызывающий квазисексуальный экстаз и делающий людей бессмертными. Единственная настоящая трагедия нашего существования в том, что наши биотехнологи, несмотря на все их метаморфическое мастерство, так и не добились значительных успехов в продлении человеческой жизни ”.


Я был достаточно счастлив подыграть. “Это уже два чуда”, - заметил я, - "так что вы можете с таким же успехом приписать этой штуке способность работать на людей так же хорошо, как и на своих любимых детей. Жаль, что его дары, похоже, приберегаются для мудрейших из мудрецов. Обычным людям, по-видимому, приходится довольствоваться отвратительной, жестокой и короткой жизнью — и двое из трех мудрецов, очевидно, погибают, не успев получить свою награду. Если бы мы действительно вернули что-то подобное на мировой корабль, вы можете поспорить на что угодно, что это было бы одобрено Высшим эшелоном. Такие, как вы и я, определенно не извлекли бы из этого никакой пользы.”


“Обнаружение чего-то подобного сделало бы нас героями”, - беззаботно сказал Грегор. “За ночь мы были бы подняты до Высшего эшелона. А почему это должно быть невозможно? Знаете ли вы, сколько лекарств, которые мы используем на борту космического корабля, ведут свое происхождение от побочных продуктов растений Старой Земли?”


“Я знаю, как мало людей могут проследить свою родословную до образцов, привезенных древними командами планетолетчиков”, - возразил я. “Вероятно, меньше десяти. Альтернативные генетические системы часто производят полезные конструкционные материалы, но с биохимической точки зрения мы являемся двоюродными братьями растений Старой Земли. Это может быть похоже на лилию, но это инопланетянин насквозь.”


Я показывал на ближайший куст, цветы которого действительно были похожи на лилии. По человеческим меркам они были ничуть не менее прекрасны, чем по меркам аборигенов.


“Я бы хотел, чтобы ты объяснил это жалящим насекомым”, - пожаловался Грегор. “Похоже, они находят мою кровь достаточно усвояемой, и их укусы причиняют мне боль даже больше, чем нашим товарищам”.


“Способностью к разрушению гораздо легче поделиться, чем потенциалом к улучшению”, - напомнил я ему.


* * * * * * *


В первые несколько дней путешествия я все еще мог легко говорить о подобных вещах, но по мере того, как мы углублялись в лес, становилось все более очевидным, что у Грегора серьезная проблема. Лес был полон насекомых, и многие из них были кровососущими. Хотя они могли получать гораздо больше пищи от животных, обитавших в лесу, продукты распада человеческой крови не были для них ни полностью бесполезными, ни ядовитыми - и в любом случае, их инстинкты побуждали их нападать на все, что имеет подходящий размер. Приспосабливая нас к жизни на поверхности, наши биотехнологи снабдили нас кожей, которая по цвету и текстуре мало чем отличалась от кожи аборигенов, и насекомые нападали на нас так же часто, как на наших товарищей. Эти укусы были для меня не более чем досадной помехой, но постепенно стало очевидно, что они оказывают худшее воздействие на Грегора.


Сначала казалось, что реакция Грегора была прямой аллергической, и он достаточно хорошо реагировал на наши стандартные противоаллергические препараты, но на этом дело не закончилось. Он становился все более склонным к приступам лихорадки и истощению. Лекарства, которые мы носили с собой, достаточно хорошо справлялись с симптомами, но были неэффективны против основной причины — и так, постепенно, Грегор слабел.


Когда я забеспокоился о нем, я попытался выяснить у наших спутников, как далеко нам еще предстоит пройти, прежде чем мы достигнем места назначения, и сколько дней пройдет, прежде чем мы вернемся на территорию племени, но арифметика туземцев была очень элементарной. Их подсчет шел по принципу "один-два-три -мало-много", и разница между "мало" и "много" зависела от контекста. Сначала я предположил, что заверения старика о том, что нам предстоит “короткий путь" и что мы вернемся “через несколько” дней, означали, что беспокоиться не о чем, но выяснилось, что это был один из контекстов, в котором "короткий" и "немногочисленный" охватывали более широкий спектр, чем обычно.


К сожалению, чем дальше мы продвигались, тем быстрее ухудшалось здоровье Грегора.


Я предположил, что произошло то, что одно из кусачих насекомых ввело в кровоток Грегора какой-то местный эквивалент малярийного паразита, который, хотя и не смог завершить свой естественный жизненный цикл в его чужеродных клетках, тем не менее, был способен получать достаточное количество питания из его тканей для размножения. Возможно, он был бы безвреден, если бы не находился в чужеродной среде, и, возможно, токсины, которые он вырабатывал, были просто случайными побочными продуктами его необычного питания, но Грегор определенно страдал, и в нашей аптечке не было средств противодействия конкретным ядам, которые причиняли ему вред.


Я спросил мудреца, есть ли у него лекарство, чтобы справиться с проблемой Грегора, но все, что он смог предложить, - это дурно пахнущее зелье, которым нужно помазать лоб и живот пациента, и ритуальный танец. Танец был достаточно элегантным — я послушно записала его на пленку, — но Грегору это ни в малейшей степени не помогло.


Я позвонил остальным и сказал им, что мы попали в беду, но у экспедиции не было никаких самолетов, а те транспортные средства, которые у нас были, были слишком хрупкими, чтобы продвигаться через подлесок. Совет, который мы получили, заключался, как я и ожидал, в том, чтобы мы немедленно отказались от путешествия и отправились в обратный путь.


Когда я упомянул старику, что мы могли бы вернуться, он щелкнул себя по носу — это не было грубым жестом, скорее пожатием плеч, — но дал понять, что, если я решу это сделать, нам с Грегором придется проделывать путешествие вдвоем. У него была своя священная миссия, которую он должен был выполнить, и ничто не могло заставить его отказаться от нее. Я мог понять его точку зрения.


Ученики-волшебники были вполне готовы помочь мне нести Грегора, когда он был слишком болен, чтобы ходить — действительно, они соорудили носилки с поразительной скоростью и эффективностью, — но они несли его только в одном направлении: к месту своего назначения.


У меня не было выбора. Я знал, что не смогу вернуть его обратно самостоятельно. Я должен был надеяться, что его организм достаточно устойчив, чтобы выжить и оправиться от отравления, если ему не придется напрягаться при ходьбе.


Итак, мы двинулись дальше.


* * * * * * *


Даже в разгар своих тревог я не мог не заметить, насколько красив был лес.


Дело было не столько в отдельных цветах, потому что разнообразие их форм, расцветок и размеров не сильно отличалось от цветов, среди которых я вырос на корабле-планете, но в их явном буйном беспорядке было что-то совершенно чуждое упорядоченности жизни на корабле-планете. Экология мирового корабля находится под контролем, полностью под властью человека, но в киборийской глуши все наоборот. Киборцы не являются земледельцами; их управление экологией находится в абсолютном зачаточном состоянии. Их присутствие и образ жизни влияют на окружающую среду окраин и лугов, потому что это их естественная среда обитания, но в глухом лесу они чужаки, передвигающиеся по ландшафту, к которому они не имеют отношения, чьей власти они должны подчиниться.


Мы с Грегором оказались в такой же ситуации; нам тоже пришлось подчиниться ужасному, но прекрасному владычеству лесных цветов.


Воздух в лесу был насыщенным, теплым, влажным и полным ароматов. Деревья были в десять раз выше человеческого роста — даже человека с ногами. На всех деревьях были цветы, и лианы, которые заимствовали их ветви для поддержки, смешивали с ними свои собственные цветы, так же как и низменная растительность, которая росла на открытых пространствах, где солнечный свет просачивался сквозь внешние кроны. Даже растения-паразиты, которые росли в более темных кронах и на огромных стволах старых деревьев, распустили маленькие цветочки. И красочны были не только цветы: их опылители часто были не менее эффектными. Там были маленькие птички с ярким оперением и быстро трепещущими крыльями и бесчисленные насекомые, чьи прозрачные крылышки переливались в пятнистом свете.


Некоторые цветы были искусными имитаторами. В экосфере, которая дала нам жизнь, для безвредных и съедобных насекомых было обычным делом имитировать тех, у кого были жала или они были ядовитыми, чтобы отпугнуть потенциальных хищников, но экосфера Кибории иначе сбалансирована. Киборийский лес намного богаче насекомоядными растениями, чем любой земной лес, и именно растения, а не насекомые прибегают к обманчивой мимикрии. Я нашел несколько видов цветковых растений, которые имитировали те, с которых насекомые могли добывать нектар, но рыльца которых были приспособлены в качестве ловушек, которые могли заманивать приезжих насекомых, обвиваясь вокруг них, а затем отправлять нити в их плоть для извлечения питательных веществ.


Мы видели очень мало крупных лесных животных, большинство из которых вели ночной образ жизни, но были и лемуроидные существа, которые сновали по кронам деревьев, ухая и болтая. Иногда мы видели триады травоядных животных среднего размера, таких как маленькие олени, с пятнистой шерстью для маскировки, обычно с выводками детенышей в хвосте. Один или два раза мы видели хищников, похожих на земных крупных кошек, но днем они в основном сидели на деревьях. Ночью мы иногда слышали их визг, но они никогда не приближались к нам. Мудрец списал это на силу своих амулетов, но я думаю, они просто знали, что лучше не нападать на отряды вооруженных людей.


У всех учеников были луки и стрелы, и они были очень искусны. Им никогда не приходилось использовать их для защиты, но они часто стреляли птиц, гнездящихся на земле, на ужин. Мы с Грегором делились приготовленными ими блюдами; их мясо вполне соответствовало потребностям человека в питании, при условии, что мы придерживались стандартных пищевых добавок. Птицы, конечно, были не очень приятными на вкус, но когда живешь в суровых условиях, скоро привыкаешь относиться к еде как к чисто функциональному делу без эстетической составляющей.


Все было бы замечательно, если бы не укусы и не болезнь Грегора. Ему, казалось, немного полегчало, когда ему больше не нужно было ходить, но улучшение было временным. Я давал ему много жидкости, чтобы защитить от обезвоживания — в лесу не было недостатка в воде, и наш набор для стерилизации был большим подспорьем как для нас, так и для местных жителей, — но ему становилось все труднее отказываться от твердой пищи, и он быстро терял вес.


Что еще хуже, старик тоже начал проявлять признаки расстройства — и он был единственным, кто знал, куда мы направляемся. “Все хорошо”, - сказал он мне, когда я попытался выяснить, что произойдет, если он станет слишком болен, чтобы продолжать. “Скоро мы встретимся с предками. Скоро я стану одним из них. Конец всем болезням, конец всей боли. Все хорошо.”


К тому времени я уже достаточно хорошо говорил на его языке, но сам язык накладывал ограничения на сложность возможной беседы. У меня просто не хватило слов, чтобы сформулировать вопросы, которые я действительно хотел задать, а старик не смог или не захотел приложить дополнительных усилий для объяснения. Было бесполезно пытаться расспрашивать членов триады; они с нетерпением ждали своего посвящения в мистерии, но не имели ни малейшего представления, чего ожидать.


* * * * * * *


К тому времени, когда мы добрались до места назначения, старик едва мог соображать, Грегор был едва жив, и я сам начинал страдать. Не помогло и то, что нам пришлось карабкаться по длинному, крутому горному склону, а затем спускаться в кратер. Подъем отнял у меня много сил, а старик едва справился.


Кратер предположительно был вулканическим, но вулкан был холодным миллионы лет. Воздух там был намного прохладнее, а лес поредел, потому что земля была намного суше - за исключением, я полагаю, области вокруг берегов центрального озера, которое я мельком увидел с края кратера.


Внутри кратера, конечно же, мы нашли цветы, от которых, как думали соплеменники, они произошли и под чью опеку они в конце концов вернули своих самых мудрых и лучших представителей. Не было ни храма, ни сада; растения просто одичали там, где их семя случайно упало и нашло необходимое для жизни. Люди вроде нас, я полагаю, могли бы попытаться собрать их вместе и посадить в рощах, но не квиборийцы. Квиборийцы позволили им найти свой собственный образец.


Деревья-предки были разбросаны по всему кратеру, хотя не все они были "деревьями-предками" в строгом смысле этого слова. Первые представители вида, которых я увидел, не относились к числу священных, хотя у меня было достаточно воображения, чтобы понять, как только я увидел одного из них, что еще предстоит увидеть.


Я предполагаю, что деревья, на которых росли священные цветы, были просто самыми успешными из многих видов хищных растений, обитавших в лесу, — безусловно, они были самыми большими. Возможно, их цветы начинались как имитаторы, как и большинство других представителей их вида, но в конечном итоге сочли более выгодным, с точки зрения беспощадного рынка естественного отбора, отказаться от утонченности в пользу грубой силы.


В закрытом состоянии цветки деревьев-предков были довольно незаметными, но они были установлены на длинных, змеевидных стеблях, которые могли опускать их сверху с некоторой силой, а когда они раскрывались — что они могли делать с поразительной быстротой - у них были рыльца, которые были очень длинными и такими же змеевидными. Они были достаточно мощными, чтобы удержать большинство лесных животных, включая травоядных, похожих на оленей.


Высоко в ветвях этого первого дерева-предка, наполовину скрытого неброской листвой, я увидел с полдюжины видов животных, которых никогда раньше не видел, плюс оленя и пару лемуроидов. Каждое из них, должно быть, когда-то было доставлено в "корону" для употребления на досуге. От пары из них остались лишь шелуха, а несколько костей, разбросанных в перегное под деревом, наводили на мысль, что останки еще пары были брошены — но не недавно. Большинство пленников дерева — я насчитал одиннадцать, хотя, возможно, были один или два маленьких, невидимых в верхних частях кроны, — были все еще живы.


Сначала я не мог понять, почему так много пленников дерева остались живы. Изначально эта постановка навела меня на мысль о пауках, плетущих паутину, которые крепко связывают свою жертву и впрыскивают пищеварительный яд, который разжижает их внутренности, готовя к употреблению. Но это была неправильная аналогия; отношения между деревьями и их добычей были более сложными. Я довольно быстро понял, что на самом деле деревья кормили своих пленников чем-то вроде нектара, частично для поддержания их жизни, а частично для поддержания выработки крови, которую высасывали их навязчивые нити. Это было одомашнивание, а не простое убийство, как содержание коров для дойки.


Я никогда не замечал, чтобы цветы-мимики так обращались со своей добычей-насекомым, но это была просто ошибка наблюдения. На обратном пути, несмотря на ухудшение моего здоровья, мне удалось подтвердить, что это была обычная процедура, которую древа-предки продвинули еще на один шаг вперед.


Я, конечно, сразу же смог понять, что искал старик и что он собирался сделать. До того, как я столкнулся с первым из настоящих деревьев-предков, я был вполне готов к его появлению.


* * * * * * *


По крайней мере, некоторые из племенных мудрецов были все еще живы и сохранялись благодаря искусному метаболизму деревьев-хищников на много лет дольше, чем они могли бы прожить без посторонней помощи. Они жили в колючих клетках из плоти высоко над землей, их плоть была пронизана сотнями вампирских корешков; но они жили без болезней и дискомфорта и сохранили способность думать, мечтать и общаться со своими соседями.


В конце концов, без сомнения, они умерли, как и другие представители их вида, как все другие жертвы деревьев. Однако, пока они все еще были живы, их существование поедателей лотоса не было лишено любопытства или цели.


Иногда старейшин было всего двое или трое на дереве, но обычно они были более многолюдными. Мудрецы, очевидно, не любили селиться на деревьях, у которых не было достаточно близких соседей, и те, кого было немного в ветвях одного похитителя, всегда были достаточно близко по крайней мере к одному соседнему дереву, чтобы иметь возможность разговаривать с его обитателями. Я подозреваю, хотя и не могу быть уверен, что сообщения могли передаваться по линии связи из любой части странного сообщества в любую другую.


В течение некоторого времени после того, как я впервые осознал, что происходит, это казалось немного абсурдным. Я не совсем понимал биологический смысл в этом; просто дереву казалось неэкономичным кормить свою добычу одновременно с тем, как оно питалось своей добычей. Мы действительно очень бережно ухаживаем за нашими полями и тканевыми культурами, чтобы еще более обильно питаться их продуктами - земледелие и животноводство дали нашим предкам первый из двух их великих скачков вперед, превратили их в прогрессивных людей и поставили их на путь к звездам, — но мы не кормим их продуктами нашего собственного организма; это было бы бесполезной тратой питательных веществ по кругу.


Со временем, однако, я начал видеть в этом смысл. Я объяснил все это Грегору, как мог, пока он был еще в состоянии слушать.


“Древа-предки действительно пожирают своих пленников, понемногу”, - сказал я ему. “Они выбрасывают то, что осталось, когда все они израсходованы. Но они работают в темпе дерева, в контексте жизни дерева. Я не знаю, сколько лет этим конкретным деревьям, но подозреваю, что они переживут соплеменников раз в двести-триста. Для них имеет смысл питаться тем, что, в конце концов, является лишь одним из двух источников питания — у них, конечно, тоже есть фотосинтезирующие листья. Экономия энергии может быть эксцентричной, но есть польза в том, чтобы кормить своих пленников нектаром, который сохраняет им жизнь и избавляет от болезней, чтобы они могли снабжать дерево всеми видами питательных веществ, которые оно не может произвести само. Я бы назвал это симбиозом, за исключением того, что ни одно из животных в неволе, кроме соплеменников, не получает от этого никаких преимуществ. Это развилось как чистый паразитизм - но в случае с разумными гуманоидами есть своего рода вознаграждение за то, что их паразитируют. Это не столько более долгая жизнь, сколько жизнь с большим количеством досуга: приобретение времени, бесполезного ни для чего, кроме размышлений, но, безусловно, не заслуживающего презрения со стороны мыслящих существ.”


Теперь, когда мы больше не были в движении, он немного пришел в себя и смог проявить живой интерес к деревьям.


“Есть определенная ирония в том факте, - с удовлетворением размышлял он, - что, хотя гуманоидные жители Квибории еще не развили сельское хозяйство и животноводство — и, возможно, никогда не разовьют, — хитроумные цветы квиборийского леса воспользовались причудой естественного отбора, чтобы одомашнить их”.


Деревья, казалось, довольно хорошо заботились о своих пленниках. Очевидно, что нектар был более чем полезной пищей, а рыльца и стебли, которыми были обернуты пойманные животные, были украшены огромными кроваво-красными шипами, защищавшими пленников от набегов хищников и падальщиков.


“Конечно, все было бы по-другому, ” сказал я Грегору, - если бы члены племени были такими же прогрессивными, как мы. Они бы вскоре начали думать о нектаре как о культуре и продукте. Затем они начали бы выращивать деревья, скармливать их животным, отбирать для получения более высоких урожаев, безжалостно эксплуатировать панацею, продлевающую жизнь, чего бы она ни стоила ... и все в таком духе. Но туземцы не прогрессисты; они принимают природу такой, какой они ее находят, и предлагают ей себя вместо того, чтобы ломать и подчинять ее своей воле. Отсюда и старейшины: добровольные человеческие жертвоприношения, сохраняемые как человеком, так и деревом с заботой и благоговением.”


Все наши дискуссии о деревьях с самого начала были такими: общими, безличными и кажущимися безразличными. Но мы оба достаточно хорошо знали, что делаем, и почему мы никак не могли быть по-настоящему безразличными.


Мифология племени, конечно, была преувеличена: искусные цветы волшебных деревьев не даровали бессмертия, и эйфория, которую они дарили своим жертвам, вероятно, не была “экстатической”, хотя я не могу честно утверждать, что знаю, что могло составлять экстаз для трехполых киборийцев, чьи языки служили половыми органами. Однако, что касается племенных идолов, волшебному божеству-цветку было что предложить своим почитателям — гораздо больше, чем любому из идолов, которым поклонялись наши предки.


* * * * * * *


Деревья постепенно поглощали своих пленников. Их головы и туловища дольше всего оставались незатронутыми, но конечности атрофировались вскоре после захвата и постепенно реабсорбировались в их тела. Характер этой индуцированной метаморфозы, по-видимому, был связан с тем фактом, что заключенных без конечностей было намного легче содержать, и что продолжение жизни зависело от поддержания работы мозга. Однако, с точки зрения разумных пленников, это была уникально удобная система, поддерживающая разум, постепенно уменьшая отвлечение плоти. Из-за этого преимущественного истощения конечностей большинство предков, висевших на деревьях, были практически безногими. Нам с Грегором неизбежно напомнили о наших собственных телах: “нормальных” телах, которые мы временно покинули, приспосабливаясь к жизни на планете.


У меня не было желания вмешиваться в дела, которые старик и его ученики вели со старейшинами своего племени, и пока они занимались своими делами, я сидел отдельно с Грегором, объясняя последние элементы тайн, в которые я был так неожиданно посвящен.


“Они действительно очень красивы, Грегор”, - сказал я ему. “Ужасны, конечно, но настолько потрясающе величественны в своем облике, что даже ужас от этого становится своего рода красотой. Больше ничего подобного нет в нашей известной вселенной - если только что—то не скрывается непрочитанным и забытым в сухих, мертвых записях прошлых падений на планету.”


“Меня не нужно уговаривать”, - еле слышно ответил он. “Я понимаю ситуацию”. Он прекрасно знал, что не сможет совершить обратный путь. Он знал, что выбор, стоящий перед ним, был абсурдно прост, и что в отношении смерти нечего сказать по сравнению с опытом, который никогда не испытывал ни один другой человек. Он знал, что уже опоздал на корабль и что единственное путешествие, которое ему осталось предпринять, - это гораздо более странное путешествие, чем наше, в чуждую неизвестность.


Оставалось решить только два вопроса, и оба были связаны с проблемой одиночества. Мне не нужно было отправляться на поиски старика, чтобы изложить ему первую из них; он пришел ко мне, несмотря на то, что едва мог ходить. Он был мудрым человеком, по крайней мере, по квиборианским стандартам, и к тому же добрым человеком.


“Твой друг не один из нас”, — сказал он, хотя ему пришлось использовать слово для обозначения ‘партнера по браку’, потому что в его языке не было другого эквивалента слову "друг’. “Он не дитя цветка”. Это были констатации факта, а не отказы. Я не был обескуражен его словами.


“Он не дитя цветка”, - согласилась я. Я никак не мог сказать ему, что в строго буквальном смысле его народ произошел не от этого или какого-либо другого цветка, а от лесных лемуров.


“Но он не из племен степей, которые забыли цветок, - рассудительно сказал старик, “ и он в некотором роде мудрый человек”.


“В его голове много мудрости”, - согласился я. “Твои предки могли бы поучиться у него. Позвольте моему другу присоединиться к вашим старейшинам и жить среди них, в сердце их маленького племени, чтобы он мог поделиться с ними своей мудростью. Пусть старейшины примут его как одного из себя, как одного из своей компании.”


Это была самая длинная и трудная речь, которую я когда-либо произносил на этом чужом языке. Надеюсь, она была лучшей.


“Он звездный человек с бессильным языком, ” подтвердил старик, “ но он не степняк. В нем есть что-то от....”


Последнее понятие было слишком сложным, чтобы его можно было легко перевести. Это слово было эквивалентом ‘человека", но оно также было связано со словами, обозначающими "цветок", "рот’ и "трехмерность".


“Я говорил с предками”, - продолжал волшебник. “У меня тоже только один номер вместо трех, но они возьмут меня в компанию, и твоего друга тоже”.


В слове, которое я перевел как "компания", также было много "тройственности" и статусной интонации. Я полагаю, что для них это было похоже на предложение мгновенного продвижения от грязнорукого до инфотеха высшего эшелона. На самом деле, ‘не похоже’ может быть неблагодарным.


“А как же я?” — Спросила я, и это был, конечно, второй важный вопрос. “ Я тоже могла бы остаться, если бы захотела?


Грегор, я знаю, не одобрил бы моей просьбы. “Не будь дураком”, - сказал бы он. “Возможно, ты не подходишь на сто процентов, но ты все еще можешь построить корабль. У тебя все еще есть реальная жизнь, которую нужно вести. Даже не думай о том, чтобы остаться ”. Он бы сказал это, как бы отчаянно он ни просил меня остаться, каким бы одиноким он ни боялся стать.


Честно говоря, я не знаю, что бы я сделал, если бы это зависело только от нас двоих. Но у старика было твердое мнение.


“Ты, он и я - это не трое”, - сказал он, имея в виду не триаду. “У него не осталось сил; ты достаточно силен. Ты должен помочь молодым. Они не готовы. Они лучше, если ты с ними.”


В своем роде это был отличный комплимент. И я знал, что Грегор будет не один: у него под рукой будет полдюжины живых людей, а многие другие соседи - на расстоянии крика.


“Присмотри за ним”, - сказал я старику — или попытался сказать, хотя он слегка прищелкнул губами, давая понять, что в моих словах нет смысла, вероятно, потому, что в его языке нет слова ‘присматривать", которое не было бы связано с отцовством и уходом за детьми.


“Звезды - это цветы”, - искренне сказал он мне. В его мировоззрении, конечно, так и было. “Хотя его язык бессильный, мы принадлежим к одной компании звездорожденных”.


“Это правда”, - сказал я.


* * * * * * *


Я не лгал, когда соглашался со стариком. Все мы дети древних сверхновых. Элементы, из которых состоят наши тела, были семенами, рожденными из уст первобытного огня. Мы все из одной компании starborn, по плоти, телу и разуму. Я действительно верю в это; и именно поэтому я не чувствую себя виноватым из-за того, что мне пришлось сделать.


Я не могу передать вам точно, что я чувствовала, когда мы отдали их оба древу-предку. Цветок принял их очень нежно и не пытался схватить кого-либо еще. Юные волшебники нарядили всех шестерых красивыми цветами, и мы целый час пели и танцевали. Я не знал ни слов, ни шагов, но импровизировал, как мог, до тех пор, пока мне не стало слишком плохо, чтобы продолжать капризничать.


Старейшины пели вместе с нами: все они. Их голоса наполняли лес и эхом отражались от скалистых стен, обрамлявших край кратера.


После этого Грегор был очень тихим; когда триада забрала меня, он мог лучше говорить и был спокоен. Он не чувствовал боли — я уверен в этом.


“Прощай”, - крикнул он мне вслед. “Удачи. Передай от меня привет пустоте”.


“Я так и сделаю”, - пообещала я. Я немного поплакала, но только от боли разлуки, а не от горя.


В конце концов, он не был мертв. Он даже не был потерян.


Конечно, не было абсолютной гарантии, что это сработает, но, по крайней мере, дерево не выплюнуло его немедленно, и я решил, что если местные кусачие насекомые могли питаться его кровью, то и дерево могло. Я также сказал себе, что, что бы ни случилось, там, в ветвях, ему определенно было не хуже, чем если бы он был похоронен в неглубокой тропической почве. Все это было правдой.


Я не могу строить никаких предположений относительно того, как долго он может протянуть, если он все еще жив. Старик и старейшины не могли дать мне подсказки, учитывая их рудиментарную систему счета. Но это одна из тех вещей, которым Грегор, возможно, сможет их научить, если все получится. Я почти уверен, что некоторые из старейшин прожили в гостях на деревьях в три-четыре раза больше своей естественной продолжительности жизни. Этого времени достаточно, чтобы выучить арифметику и многое другое. Возможно, со временем Грегор смог бы научить их химии, физике, космологии — всему, что может охватить их собственное мышление. Я не говорю, что он наверняка обратит соплеменников на путь прогресса, но я думаю, что есть все шансы, что он даст им возможность стать прогрессистами, если это то, кем они решат, что хотят быть. Если киборийцы когда-нибудь займутся строительством кораблей-миров, есть большая вероятность, что цветок, давший начало цепи событий, будет тем цветком, который взял Грегора в плен и питал его всю его вторую жизнь.


В своем роде это лучшая судьба, чем я когда-либо найду здесь, в уютной пустоте. Ему придется заплатить цену хорошей кровью, и ему придется надеяться, что жертва приемлема, но если это так, он может пережить всех нас. Если он это сделает, у него есть шанс добавить свою мудрость — нашу мудрость — к традиционным знаниям одного из племен Кибора. Грегор больше не мужчина; теперь он старейшина. Болтун он или нет, но у него есть шанс изменить историю и судьбу людей, которые подружились с нами. Возможно, они не будут слушать, и возможно, они не поймут, но есть шанс, что мы посеяли семя, которое прорастет.


Возможно, это будет даже больше, чем создание еще одного набора гуманоидных прогрессистов, на пути к кораблям-мирам и свободе безграничной тьмы - потому что то, что мы нашли на той горе, насколько нам известно, абсолютно беспрецедентно: растение, созданное силами естественного отбора для разведения животных, включая разумных. Я оставил Грегора, чтобы он стал плодом дерева, на котором уже было восемь пленников-гуманоидов, и когда я думаю об этом существе как о целом, а не просто как о сумме его частей, я вижу в нем уникальный эволюционный потенциал. Это новый вид объединения видов: дерево, которое обзавелось мозгами. Со временем....кто знает, каким может быть эволюционное будущее этого сложного существа?


Киборские мудрецы увидели уникальный потенциал в этой ассоциации; когда они обнаружили древо предков, они поняли, какие сверхчеловеческие последствия оно имеет. Они ошибаются относительно его роли в их собственном происхождении и относительно большей части его предполагаемых магических способностей, но они правы, рассматривая его как замечательный дар природы, как возможность для них и их потомков быть и стать чем-то совсем другим и чем-то гораздо более прекрасным, чем жители луговых земель. Они могут быть примитивными, но они не дураки. Они многому научили меня о вселенной, в которой мы живем, и о нашем месте в ней; они научили меня, что есть несколько способов избавиться от бесполезных ног, и что наш путь - не единственный. У Грегора был шанс стать частью этого, и я могу честно сказать, что я ему завидую, по крайней мере, немного. Осмелюсь сказать, что именно он, а не я, вышел из нашего приключения лучшим.


Конечно, не многие согласятся со мной. Большинство, несомненно, встанет на сторону медиков. Они будут смотреть на меня и думать: “Он монстр! Он сумасшедший, настолько, что у него выросли ноги! Как мы можем принимать всерьез все, что он говорит?”


Я монстр; это неоспоримо. У меня действительно выросли ноги, чтобы я мог спуститься на дно глубокого, зловещего колодца, подальше от успокаивающей темноты межзвездного пространства. Но я скажу вам вот что: я коснулся земли, я заглянул в свою душу и нашел корни своего существа....а вы, верные дети дружелюбной пустоты, нет.


OceanofPDF.com

СЛОИ СМЫСЛА


Говорят, что бывают визионерские моменты интенсивного переживания, которые могут перенести нас за пределы хрупкого осколка настоящего в более широкие просторы времени, когда мы можем уловить контекст, придающий смысл, казалось бы, тривиальным происшествиям повседневной жизни. Пруст пережил такой момент, когда вкус мадлен, смоченной в чае, вызвал у него не просто воспоминание, но всю текстуру и значимость детства. Это история о похожем моменте, когда молодой священник, срезавший верхушку с вареного яйца, от малейшего дуновения сероводорода погрузился в переживание, которое, хотя само по себе заняло всего долю секунды, соединило прошлое и будущее в обширную панораму.


Запах сероводорода неприятен, но он мощный и, таким образом, может легко послужить спусковым крючком, высвобождая воспоминания, связанные с ним в далеком прошлом, которые долгое время бездействовали. Он не известен как галлюциноген, но в человеческом сознании могут быть заперты ресурсы, которым нужен только соответствующий триггер, и взрывной выброс сдерживаемых воспоминаний, возможно, по крайней мере в этом случае, подействовал как детонатор, инициирующий более разрушительное психическое событие.


Было ли это событие плодом воображения викария или каким-то удивительным притоком божественной истины, мы никак не можем знать. Однако, как бы мы ни относились к этому, мы, безусловно, должны серьезно отнестись к откровению викария, поскольку нет никаких сомнений в том, что озарения посещают святых людей самыми таинственными путями.


* * * * * * *


Первым впечатлением, возникшим в сознании викария, несомненно, было воспоминание о давно минувших днях, когда его семья держала стадо цыплят и первой обязанностью, придавшей смысл его юности, было собирать яйца, которые они несли. Обычно это не было сложной задачей, но и не было неквалифицированным занятием, потому что куры жили в большом деревянном сарае и иногда были склонны откладывать яйца в укромных местах.


Это было так, как будто они сознательно участвовали с ним в игре, в которой их задачей было сохранить яйца для приготовления птенцов, вместо того чтобы подавать их на завтрак. Им редко это удавалось, потому что викарий в детстве был слишком умен, и цыплята-наседки часто невольно приводили его к добыче; когда яйца пропадали, это почти неизменно происходило из-за того, что из них выпадали несушки, так что они гнили, а при разбитии издавали тот самый ни с чем не сравнимый неприятный запах.


Однако, как только викарий увидел себя в сарае, сарай начал меняться, и он увидел другого мальчика, который не был им самим, но, возможно, когда-нибудь в будущем станет сыном или внуком, бредущего по проходу между огромными рядами крошечных клеток, где были заперты буквально тысячи кур, корм им доставляли в пластиковых трубочках, а яйца уносили по мусоропроводам.


Теперь мальчику не составляло труда проверить, все ли в порядке, и пока он наблюдал, сцена продолжала меняться, так что степень автоматизации системы возросла. Он знал, что за пределами сарая медленно протянулся лес электрических кабелей, соединяющих аппаратуру внутри с механизмами управления снаружи: экранами, на которых в военном порядке маршировали слова и цифры.


Вскоре куры тоже начали меняться. Викарий ничего не смыслил в электронике и мог лишь смутно понимать, что происходит с регулирующими механизмами заводской фермы, но он немного знал о теории эволюции Чарльза Дарвина и смог уловить основную идею генной инженерии, хотя он ничего не знал о ДНК и методах, с помощью которых ею однажды будут манипулировать. Он понял, что ученые научились вмешиваться в “чертежи”, содержащиеся в яйцах, чтобы вырастить цыплят, и, таким образом, смогли тонко переделать цыплят, чтобы сделать из них лучшие несушки.


Со своей точки зрения в проходе викарий (казалось, теперь он с бездумной легкостью переходил от одной персоны-потомка к другой) наблюдал, как куры становятся толще, как исчезают их головы, так что трубки, по которым подается пища, переходят прямо в их тела, и наблюдал, как производство яиц становится все быстрее и быстрее. Эти любопытные безголовые, бескрылые, безногие курицы становились все больше и больше, теряя даже свою пуховую шубку, пока не превратились в огромные белые холмики плоти, величиной со слонов, взбивающие яйца с невероятной скоростью.


В этот момент викарий — или, возможно, один из других, чье сознание он, казалось, разделял последовательно, — вспомнил своего рода проповедь, которая была ему прочитана.


“Думайте, ” сказал кто-то, “ не о яйце как о способе, которым курица готовит другую курицу; думайте скорее о курице как о способе, которым яйцо готовит другое яйцо. Все, чем должна быть курица, записано в молекулах яйца, и курица - это только один вид существа, который может быть там записан. Все птицы, все животные, даже люди, вырастают из яиц, в которых их личность написана рукой Бога, и все существа в Творении - это всего лишь способы, с помощью которых из яиц получаются новые яйца.


“Если о природе Бога судить по созерцанию природы — если мы и другие Его творения считаемся созданными по Его образу и подобию, — тогда мы могли бы легко представить Бога как Космическое Яйцо, а момент, когда Его вселенная пришла в движение, как момент, когда это Яйцо начало развиваться. Если это так, то нет ничего нечестивого в вере в то, что вся жизнь во Вселенной произошла от общих предков, поскольку в развивающейся модели эволюции нет ничего, кроме развертывания плана, по которому первичные яйца изобретают все более совершенные способы производства большего количества яиц.


“Человеческие существа могут быть не чем иным, как первыми попытками яиц постичь природу своего Творения и, таким образом, познать своего Создателя. Если мы осознаем это, это научит нас истинному смирению, потому что нам станет ясно, что в будущем могут появиться другие существа, лучше приспособленные своими яйцеклетками для этой цели, по сравнению с которыми мы, возможно, будем всего лишь первыми жалкими экспериментами.”


Теперь викарий обнаружил, что его точка зрения больше не ограничивается яичной фермой; его видение расширилось, чтобы охватить работу, проделываемую с яйцами, чтобы заставить их вырасти в эти странные формы, которые могли бы производить больше яиц в таком изобилии. Он осознал, что изменяются не только яйца птиц, но и яйца рыб, яйца шелкопрядов, яйца устриц, яйца лягушек и даже яйца, извлеченные из матки овец и крупного рогатого скота.


В конце концов, информация, закодированная в яйцеклетках, взятых из яичников людей, также начала переписываться этими амбициозными создателями. По мере того, как время уходило в далекое будущее викария, эти переделки генетических чертежей становились настолько амбициозными, что перестало иметь значение, откуда взялась яйцеклетка, поскольку многие из использованных были получены вовсе не от природных организмов, а от других созданных в лаборатории объектов, назначенной функцией которых было производить различное множество яйцеклеток.


Викарий увидел яйца, предназначенные для производства продуктов питания, и яйца, предназначенные для производства материалов, используемых в строительстве, при производстве машин, и всегда яйца для производства большего количества яиц. Он понял, вспомнив услышанную проповедь, что это было просто неотъемлемой частью расширяющейся модели эволюции и Творения; и что генные инженеры были просто еще одним способом, изобретенным eggs для производства все большего и большего количества яиц, которые, в свою очередь, будут производить яйца в большем количестве и более искусно, чем они когда-либо производились прежде.


По мере того, как история, которая каким-то образом зародилась в его собственном злополучном яйце для завтрака, продвигалась все дальше и дальше в будущее, он видел, как получаются яйца, предназначенные для поедания живьем, для роста в телах людей в качестве симбионтов, которые постепенно пожирают плоть тела, сливаясь с ним и заменяя органы, которыми снабдила природа, более эффективными. Он наблюдал, как люди под воздействием таких яиц трансформировались, подобно кораблю Ахилла, часть за частью, пока от них не осталось ничего, что было отпечатано синим цветом в их собственных оригинальных яйцах; даже их мозги были съедены и регенерированы, без нарушения непрерывности населяющих их личностей.


Священник увидел, что эти яйца восстанавливают телесные оболочки человеческих душ, превращая их в более тонкую глину. Существа, появившиеся в результате таких метаморфоз, были более сильными, гораздо более долгоживущими, невосприимчивыми ко всем болезням. Поначалу они казались все еще мужчинами, более совершенными, но по сути неизменными, но процессы самоизменения, запущенные мужчинами, на этом не остановились.


Он видел людей, приспособленных для изменения облика, так что они могли изменять себя плавно, подобно древним оборотням, но контролируемым и гораздо более разнообразным образом. Он видел, как конечности людей были адаптированы таким образом, что их органические нервы могли быть соединены с электронными проводами машин, чтобы люди могли сливаться со своими инструментами: своими транспортными средствами, своими фабриками, своим искусственным интеллектом. Он видел людей, приспособленных таким образом, что они могли соединять свои нервные системы друг с другом, соединять свое существо друг с другом самыми разными способами. И все это контролировалось живыми яйцами, которыми они пировали.


Теперь ему на ум пришли новые проповеди, которые он или другие, с кем он был созвучен, могли однажды услышать, хотя они приняли безумную форму, в которой игра с генами отражалась в игре со словами.


Он слышал о философе по имени Ницше, который обещал миру будущее сверхчеловека, и теперь он услышал, что обещание сбылось, и что мир перешел в ведение сверхлюдей, которые также были яйцеклетками; что мир, в котором он жил, был выброшен яйцеклетками и изъят яйцеклетками, и новый мир, выращенный яйцеклетками и созданный яйцеклетками, управляемый скорее яйцеквидцами, чем яйцекладущими, и что все это было лишь частью великого яйцеклеточного потока, который был начат в момент Творения, и который должен продолжаться до тех пор, пока не завершится своего рода великий круг, и души людей, воссоединившись в единую великую душу всего человечества, станут тем, чем они или оно в действительности всегда были: разумом Бога, высшим источником энергии. ДЖЕХ-ОВА-Х; космическое Яйцо, которое было всеми яйцами, которые когда-либо были или которые когда-либо будут.


В кульминации этого видения, которое было достигнуто в невероятном порыве, который едва ли дал визионеру время задуматься, что же на Земле им овладело, точка зрения, которая вначале содержалась в одном маленьком мальчике и развернулась в мириадах умов потомков этого мальчика, взорвалась галактикой точек сознания, которые были как одной, так и многими: звездной системой душ, бесконечной по протяженности. Несмотря на это, ощущение было таким же острым, как первоначальное ощущение воспоминания; оно показалось викарию таким же реальным, таким же неотразимым, таким же мощным и таким же неотложным, каким когда-либо могло быть или когда-либо будет быть любое ощущение, пока он жив.


* * * * * * *


“Мой дорогой друг”, — сказал епископ, его хозяин, голосом, полностью рассеивающим, благодаря своей ужасной обыденности, видение, которое на мгновение завладело его умом, — “Я боюсь, что ваше яйцо протухло”.


“О нет, милорд”, - сказал викарий, озабоченная вежливость требовала его ответа. “Действительно, это довольно вкусно — по частям”.


OceanofPDF.com

ЭФФЕКТ ЭДИПА


Когда Саймон Свитленд запирал дверцы своего ветхого Mini, он, по своей привычке, поднял глаза, чтобы рассмотреть граффити, нанесенные краской на бетонную стену без окон, которая представляла собой северную сторону ДНР Ковентри. Это было, как всегда, разочаровывающее зрелище; школа уличного искусства Мидленда все еще находилась в своей сверхнаивной фазе.


Не обращая внимания на непристойности и закорючки в виде клякс Роршаха, он прищурился сквозь очки на единственный предмет, который, казалось, таил в себе возможность лучшего будущего. Изначально в нем говорилось: "ВАМ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫТЬ СТРАННЫМ, ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ЗДЕСЬ, НО ЭТО ПОМОГАЕТ" — неоригинальное высказывание, примечательное в контексте только потому, что слово “странный” было написано правильно. Затем кто-то вычеркнул WEIRD и заменил TALENTED — предсказуемая защитная уловка, лишь слегка подчеркнутая тем фактом, что слова были выделены психокинетически, очевидно, не кем-то из местных временных работников, а какой-то проезжающей шишкой из Мегаполиса. Затем оригинальный исполнитель вычеркнул "ТАЛАНТЛИВЫЙ" и заменил "ЧУМОВОЙ". Саймон надеялся увидеть четвертый ход уже три недели, но талант и литературное чутье, казалось, почему-то никогда не сочетались.


Саймон не испытывал искушения внести какой-либо собственный вклад; по сути, он был одним из зрителей DPR — и всей жизни —. Он был не только лишен психокинетического таланта, но и какой-либо другой заметной способности навязывать свою личность окружению. Он мог быть странным, но сверхчеловеком не был; он был простым теоретиком, одним из нескольких десятков счастливчиков, которых научная государственная служба сочла целесообразным посвятить изучению Талантов с целью однажды найти объяснение их существованию.


Он пересек почти пустую автостоянку — он пришел, по своему обыкновению, на двадцать минут раньше — и вошел в здание. Он прошел через пустой вестибюль и поднялся наверх, в свой кабинет, где повесил пальто, прежде чем занять свое место за письменным столом. Затем он развернул свой экземпляр The Guardian и начал читать.


У него зазвонил телефон, и он поднял трубку, несмотря на то, что еще не было девяти часов. “Кое—кто хочет вас видеть - некий мистер Фэй”, - сказала Марсия обиженным тоном. Саймон предположил, что она только что приехала, и он прекрасно знал, что она не любит, когда ей навязывают работу еще до официального начала рабочего дня. Он никогда не слышал ни о каком мистере Фэе.


“Отправьте его наверх”, - устало сказал он, закрывая Guardian, но не потрудившись спрятать это.


Две минуты спустя в его дверь постучали. Вошел молодой человек в элегантном костюме, на его ухоженном лице появилась натренированная улыбка, словно по щелчку какого-то таинственного внутреннего выключателя. “Доктор Свитленд?” сказал он с осторожным энтузиазмом. “Я Льюис Фэй, из семьи Провидент”.


У Саймона упало сердце. “Я достаточно хорошо застрахован, спасибо”, - машинально сказал он. “Мне вообще не нужны никакие финансовые советы”.


Улыбка не дрогнула. “Я не продавец, доктор Свитленд. Я старший специалист по претензионной работе в Мидлендсе и Весте. Я хотел бы поговорить с вами о вашей статье в текущем номере Журнала паранормальных исследований, если позволите.”


Брови Саймона удивленно приподнялись. Он и не подозревал, что кто-либо за пределами ДНР и нескольких университетских кафедр когда-либо читал JPS. Он был постоянным автором более десяти лет — по слухам, продвижение на научной гражданской службе в значительной степени зависело от результатов публикаций, — но никто никогда раньше не проявлял ни малейшего интереса ни к одной из его статей. На самом деле Саймон редко утруждал себя чтением журнала сам, хотя он послушно ставил ежеквартальные выпуски на книжную полку за своим столом, когда они поступали (обычно с опозданием на шесть-восемь недель). Он считал само собой разумеющимся, что все остальные статьи, так же как и его собственная, были написаны под влиянием необходимости построения карьеры и что они будут либо рутинными упражнениями в подсчете чисел, либо полетами философской фантазии, лишенными какого-либо подобия эмпирической поддержки.


“Вы имеете в виду, ” сказал он, осторожно гадая, не ошибся ли мистер Фэй в выборе человека, “ Новую интерпретацию парадокса предвидения”.


“Это то самое”, - беззаботно сказала Фэй. “Блестящая работа, доктор Свитленд, я была очень впечатлена. Настолько впечатлена, что хотела бы поговорить с вами о работе консультанта. Ученым ДНР разрешено брать на себя внешнюю консультационную работу, не так ли?”


Брови Саймона не могли больше приподниматься, и он был слишком смущен, чтобы позволить своей челюсти отвиснуть, поэтому просто молча кивнул. До него, конечно, доходили слухи о жирных слугах, выплачиваемых компаниями высокопоставленным ученым ДНР в обмен на таинственные советы — обычно, как он предполагал, за скрытую помощь в выявлении и переманивании наиболее полезных временных сотрудников ДНР, — но он никогда не ожидал, что сам увидит такой Соусник. Он был начальником отдела, но у него был только один помощник, и его отделял всего один шаг от простого тестировщика.


“Пожалуйста, присаживайтесь”, - осторожно сказал он.


Пока Льюис Фэй опускался в обитый ПВХ стул, который обычно занимали матери редкой, но жадной породы, которые отчаянно пытались убедить его, что их невзрачные дети обладают доселе невообразимыми паранормальными способностями, Саймон наклонился вперед, прикрывая газету локтями, и спросил: “Чем именно я могу вам помочь, мистер Фэй?”


“Мы хотели бы сохранить ваши услуги в качестве консультанта”, - повторила Фэй. “Работа не отнимет много времени; она будет состоять из написания периодических отчетов и, возможно, появления в суде время от времени в качестве свидетеля-эксперта. Детали обсуждаются, но я должен предупредить вас, что поначалу вознаграждение будет скромным. Мы предусматриваем фиксированный аванс в районе тысячи долларов в год, но будет действовать бонусная схема, по которой вы будете получать вознаграждение за каждое успешно отклоненное заявление в размере одного процента от предотвращенной выплаты. Я знаю, звучит не очень, но вы будете удивлены, как это все накапливается. Через пять лет, если вы сможете подтвердить утверждения, сделанные в вашей статье, вы, возможно, будете получать десятки тысяч долларов в год.”


Саймон цеплялся за последние остатки своего самообладания и сумел кивнуть так, как будто подобные предложения поступали к нему регулярно.


“Как вы, несомненно, заметили, ” безмятежно добавила Фэй, “ недавние обстоятельства предоставили отличный тестовый пример для вашей диссертации. Если вы сможете убедить присяжных в том, что то, что вы говорите в своей статье, правда, или даже в том, что это возможно, это создаст такой важный прецедент, что дальнейшая ваша карьера пойдет гладко.”


Саймон отважно пытался понять, о чем говорила Фэй, но у него это не получилось. Он чувствовал себя так, словно не умеющий плавать человек оказался на глубине; обстоятельства просто не способствовали упорядоченному и терпеливому мыслительному процессу.


“Извините, ” пробормотал он, “ но я не совсем понимаю...”


Фэй просияла — на этот раз не привычной приветственной и ободряющей улыбкой, а акульей ухмылкой небрежного превосходства. Саймону доводилось видеть подобные выражения на лицах талантливых людей, и они ему никогда не нравились. Это были выражения, которые говорили: “Я лучше тебя, и я знаю то, чего не знаешь ты, и благодаря этому я могу заставить тебя делать то, что я хочу”.


“Я приношу свои извинения, доктор Свитленд”, - неискренне сказал Льюис Фэй. “Я слишком тороплюсь, не так ли? Иногда забываешь, что ученые вроде тебя, занятые вопросами абстрактной теории, не всегда видят практическое применение своей работы. Я далек от того, чтобы пытаться объяснить вам ваши собственные идеи, но, возможно, вы не будете возражать, если я повторю их для собственной выгоды, чтобы убедиться, что не выставляю себя дураком. Тогда, возможно, я смогу, э-э, показать вам, к чему я клоню.”


Высокомерный ублюдок! Подумал Саймон, но ничего не сказал, ограничившись кивком.


“Ваша статья, ” спокойно сказал мистер Фэй, “ посвящена так называемому парадоксу предвидения, не так ли? Это связано с тем фактом, что среди паранормов есть небольшая подгруппа, которые, похоже, способны, различными, немного отличающимися способами, предвидеть будущее и быть способными выдавать истинные пророчества. Парадокс, если я правильно понимаю этот вопрос, возникает, когда пророчества становятся достоянием общественности, и возникает из-за влияния, которое составление пророчества оказывает на вероятность наступления рассматриваемого события. Я полагаю, вы называете это эффектом Эдипа.”


Саймон снова кивнул и, чувствуя, что уже достаточно выставил себя дураком, быстро продолжил спор: “Это верно. Это так называется потому, что пророчество о том, что Эдип однажды убьет своего отца, заставило его отца запустить причинно-следственную цепочку, которая впоследствии позволила этому событию произойти. На самом деле это не очень удачное название, потому что оно относится к самореализующемуся пророчеству, в то время как эффект обычно бывает обратным; пророчества чаще самоотрицают, чем самореализуются. Если предсказатель говорит вам, что вы погибнете в авиакатастрофе, вы просто не садитесь в самолет - тот факт, что пророчество было опубликовано, не позволяет ему сбыться. В этом парадокс.”


Фэй все еще сияла. “И, следовательно, это ставит под сомнение статус так называемых Способностей к предвидению. Если событие, которое предвидит ясновидящий, не происходит, потому что предупрежденные люди предпринимают шаги, чтобы предотвратить его, как мы можем утверждать, что он действительно видит будущее? Итак, насколько я понимаю, ортодоксальный ответ заключается в том, что будущее не определено, и что предсказатели могут видеть только возможное будущее. Но в вашей статье предлагается иная интерпретация, не так ли?”


“Это указывает на то, что теоретически возможна другая интерпретация”, - осторожно сказал Саймон. “Видите ли, есть много Талантов, которые не находятся под сознательным контролем — паранормальные способности, которые нельзя просто вызвать по желанию, но проявляются в моменты крайнего стресса. Таланты такого рода больше похожи на эмоции, чем на инструменты воли — на самом деле это не то, что паранормы сознательно делают. Это одна из причин, почему существует так мало действительно мощных и действенных паранорм, и так много тех, кто ими является...ну, ненадежных. Из моей статьи следует, что некоторые паранормы, чьи Таланты тестировщики классифицируют как способности к предвидению, на самом деле являются сильными, но недисциплинированными психокинетиками. События, которые они, по-видимому, предвидят, на самом деле являются событиями, которые они подсознательно намереваются вызвать. Когда они предсказывают, что муха на окне вскоре упадет замертво в полете, они действительно предвкушают действие, которое совершит их собственное психокинетически одаренное подсознание — их предвидение может быть не более паранормальным, чем мое предвидение, когда я говорю, что собираюсь взять свернутую газету и прихлопнуть муху ”.


“Совершенно верно”, - сказал Льюис Фэй. “Очень умная идея, если можно так выразиться”.


“Это всего лишь предположение, ” сказал Саймон, - и я не совсем понимаю ...” Затем он замолчал, потому что внезапно понял, почему Family Provident могла заинтересоваться его газетой. Он проклял себя за то, что не понял этого раньше. После минутной паузы, пока они с мистером Фэем внимательно смотрели друг на друга, он сказал: “Вы упомянули тестовый случай”.


“Совершенно верно”, - весело сказала Фэй. “Вы видели вчерашнюю вечернюю газету?”


“Нет”, - признался Саймон. “Обычно я забираю что-нибудь по дороге домой, но шел дождь, и я не потрудился выйти из машины”.


“Конечно”, - сказал Льюис Фэй, как будто это было очевидно. “И я вижу, что вы читаете The Guardian, так что вы бы тоже пропустили статью в утренних таблоидах. Вчера на строительной площадке в центре города произошел смертельный случай. Кран перемещал бетонную сваю. Цепи оборвались, и свая упала. Под ним никого не было, но опрокинувшаяся груда разбила стопку плиток, и осколки разлетелись во все стороны. Один из них попал в голову архитектору по имени Томас Хемдин. Это проломило ему череп и вызвало кровоизлияние. По прибытии в больницу он был мертв.”


“И кто это предсказал?” - спросил Саймон, его голос был едва ли громче шепота.


“Николас Хемдин — восьмилетний сын этого человека. Он умолял своего отца не ходить на работу, очевидно, точно описав, что произойдет, в присутствии четырех свидетелей: его матери, двенадцатилетней сестры, соседа и двенадцатилетней дочери соседа. Вчера вечером это было в местной газете, и некоторые таблоиды подхватили это для сегодняшних утренних выпусков. Очевидно, что мальчик был протестирован ДНР по просьбе его матери, но доказательства его Таланта были сочтены недостаточными. В одной или двух статьях высказывалось предположение, что неспособность Департамента выявить Талант, возможно, заставила отца не поверить в предсказание — и, таким образом, косвенно способствовала его смерти, но я не знаю, насколько далеко они готовы зайти в этой аргументации. В любом случае, мы с тобой знаем, как это произошло на самом деле, не так ли?”


Саймону внезапно стало нехорошо. “Ваша компания застраховала жизнь этого человека?” - спросил он.


“Это верно”, - согласился мистер Фэй.


“И вы готовы выплатить много денег, если смерть была случайной — из-за двойного возмещения?”


“Действительно”.


“Но, как и у всех страховых компаний, в ваших полисах есть пункт об исключении, который означает, что вам вообще не нужно ничего выплачивать, если кто-то умрет в результате предполагаемых паранормальных явлений. Затем задачей бенефициара становится подать в суд на лицо, ответственное за сумму, которую можно было бы получить по полису.”


“Это необходимая предосторожность, учитывая, в каком мире мы живем”, - сказал Фэй, широко разводя руками. “И вопрос намерения, конечно, не имеет отношения к вопросу ответственности”.


Теперь Саймон мог видеть всю картину целиком, во всех ее ужасающих деталях. “Вы хотите, чтобы я написал отчет, ” сказал он, запинаясь, “ и, если необходимо, дал показания в суде, чтобы сказать, что смерть этого человека была бессознательно вызвана его собственным сыном”.


“Вам не нужно это доказывать”, - согласилась Фэй. “Вам нужно только установить, что это возможно. Мы не обязательно рассчитываем выйти сухими из воды — мы были бы вполне счастливы пойти на компромисс. И вы получите процент от любых денег, которые сэкономите нам. На данный момент мы готовы выплатить сто двадцать К. Мы думаем, что есть хороший шанс, что вы сможете, по крайней мере, спасти нас от двойного возмещения. Вы также могли бы спасти свой отдел — возможно, и себя, если бы вы были тем, кто тестировал мальчика, — от плохой рекламы.”


Один процент от шестидесяти тысяч фунтов, как знал Саймон, составлял шестьсот фунтов — ненамного больше двухнедельной зарплаты. Но Фэй уже указала, что одно дело создаст жизненно важный прецедент. Цена, назначенная за душу Саймона, ни в коем случае не была мизерной. Интересно, подумал он, сколько смертей было предсказано ясновидящими? Сколько еще случаев, как утверждалось, было предсказано лжецами и удачливыми угадывателями? Сколько случаев в год Family Provident может поставить под сомнение? Сотни? Тысячи?


“Но это его восьмилетний сын”, - слабо сказал Саймон. “Вы хотите, чтобы я возложил вину за смерть этого человека на его собственного ребенка”.


“О подсознательных желаниях ребенка”, - поспешила подчеркнуть Фэй. “Причем, о хорошо документированных желаниях. Разве Фрейд не говорил, что все мальчики подсознательно ревнуют своих отцов, потому что видят в них соперников за любовь своих матерей? Разве он не назвал этот эффект также в честь Эдипа? На самом деле вполне уместно, вы не находите?”


Саймон просто уставился на своего посетителя, лишившись дара речи от тошнотворной чудовищности всего этого. Льюис Фэй встал и положил на стол визитную карточку. “Это мой номер”, - сказал он. “Подумай об этом и позвони мне. Я, конечно, понимаю твои сомнения, и только ты можешь решать, где лежат твои собственные интересы и интересы твоего Отдела. Я буду на месте весь день, если вы захотите связаться со мной. Пожалуйста, не утруждайте себя вставанием — я сам найду выход. ”


Не успел Льюис Фэй повернуться, чтобы пойти к двери, как у Саймона зазвонил телефон. Он поднял трубку. “Вам звонят”, - сказала Марсия таким почтительным тоном, которого он никогда раньше от нее не слышал, даже когда разговаривал с начальником Отдела. “Это человек из "Солнца". Соединить его?” Вряд ли ее голос звучал бы более удивленно, если бы это был человек из "Солнца".


“Нет”, - быстро ответил Саймон. “Я не могу сейчас разговаривать с репортерами. Скажи ему, что я занят. И Кэрол это тоже касается. Если они продолжат попытки, скажите им, что мы будем доступны для комментариев позже.”


Учитывая, что ее замечательная склонность говорить "нет" звонящим была самым близким к Таланту, которым обладала Марсия, в ее голосе прозвучала неожиданная обида, когда она сказала: “О, тогда очень хорошо”.


Саймон на всякий случай снял трубку.


* * * * * * *


Саймон попытался вызвать запись тестирования Николаса Хемдина на компьютере, но система была отключена, и вместо этого ему пришлось обратиться к огромному картотечному шкафу, где хранились зачетные карточки. Здесь он обнаружил, что Николас Хемдин проходил тестирование пятью месяцами ранее у Кэрол Клоксетер, его единственной ассистентки.


Это заставило его почувствовать себя немного лучше — не потому, что это могло позволить ему снять с себя ответственность, если Департамент подвергнется обстрелу, а потому, что это объясняло, почему он ничего не помнил об этом деле.


Рукописные заметки на карточке регистрировали Николаса как предполагаемого Сновидца — не только самый распространенный вид предсказания, но и самый простой, который можно ошибочно идентифицировать, — и отмечали, что большинство предполагаемых свидетельств таланта ребенка были не только анекдотическими, но и ретроспективными; иными словами, ребенок в основном утверждал, что предвидел соответствующие события после того, как они произошли. Тесты с картами Зенера и игральными костями дали оценки не выше средних, и ребенок не смог сделать никаких достаточно конкретных прогнозов, которые требовали бы дальнейшего расследования. Саймон знал, что в папке должно быть несколько сотен более или менее идентичных карточек.


Он отнес открытку в офис Кэрол и показал ей.


“Ты помнишь этого мальчика?” он спросил.


Она посмотрела на карточку, сосредоточенно нахмурив брови. Затем подняла глаза и кивнула. У нее были прекрасные серые глаза, идеально оттеняемые очками с большими линзами, и очень милая улыбка. Саймон был наполовину влюблен в нее в течение двух лет; к сожалению, она была счастлива в браке с неким Эдвардом Клоксетером, консультантом по эргономике.


“Смутно”, - ответила она. “Очень застенчивый мальчик. Красивая мать, явно из высшего общества — совсем не обычный тип”.


Матери, наиболее страстно желавшие обнаружить талант в своих отпрысках, как правило, были неудовлетворенными представителями рабочего класса. Родители из среднего класса обычно предпочитали, чтобы их дети были нормальными, под чем они подразумевали вежливость, красноречие и высокие достижения.


“Зачем она вообще привела его сюда?” - осторожно спросил Саймон.


Кэрол пожала плечами. “Если бы у него разболелся зуб, она бы отвела его к стоматологу и испытала бы такое же облегчение, узнав, что ему не нужна пломба. Она просто хотела профессионального подтверждения того, что беспокоиться не о чем. Почему? Что-то случилось? ”


“Вы не видели вечернюю газету?”


“Нет. Мы принимаем это, но на самом деле это от Эдди ”.


Саймон вздохнул. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что произошло. Мистер С. Хемдин забрал Маленького Николаса домой и сказал ее мужу, что беспокоиться не о чем и что мечты мальчика со временем исчезнут, если они будут игнорировать их — например, воображаемого товарища по играм или прыщи. Отец, вероятно, был рад пойти на работу после того, как ребенок умолял его не делать этого, просто чтобы доказать раз и навсегда, что снов бояться нечего. Он рассказал Кэрол, что случилось с Томасом Хемдином, но Льюиса Фэя пока не посвящал в это.


“Нам лучше взять бумаги и посмотреть, насколько серьезна наша проблема”, - сказал он. “Тогда нам лучше пойти к мистеру С. Хемдину и выяснить, что произошло на самом деле”.


“У меня неприятности?” - с тревогой спросила Кэрол.


“Конечно, нет”, - сказал Саймон, желая, чтобы его слова прозвучали более убедительно. “Вы все сделали правильно. Газеты, вероятно, не будут об этом писать. Им нравится вставлять палки в колеса DPR, но это не из той же лиги, что пикантная история о каком-то дурацком временном сотруднике, который все портит.”


“Да, конечно”, - сказала она, хотя ее беспокойство явно не было подавленным. “Я возьму свое пальто”.


* * * * * * *


Саймон поехал в местный газетный киоск, где ему удалось купить экземпляр вчерашней вечерней газеты, а также утренние таблоиды. Репортаж вечерней газеты был озаглавлен "МЕСТНЫЙ АРХИТЕКТОР ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ", и в нем был представлен относительно трезвый отчет о фактах под фотографией мертвого человека; в последнем абзаце были упомянуты только просьбы Николаса и его проверка со стороны ДНР в качестве запоздалой мысли. Репортер, который, вероятно, был каким-нибудь новичком, только что окончившим колледж, очевидно, счел эту информацию неуместной — как, вероятно, и было на самом деле.


The Sun, что вполне типично, перевернула все с ног на голову, хотя и низвела сюжет до бессвязной пустыни шестой страницы. “НОРМАЛЬНЫЙ” МАЛЬЧИК ПРЕДСКАЗЫВАЕТ СМЕРТЬ ОТЦА - таков был заголовок, а фотография, сопровождавшая статью, была моментальным снимком Николаса, очевидно, двух- или трехлетней давности. Николас был блондином, узколицым и неулыбчивым, каким-то довольно скрытным; он был совершенно не похож на своего темноволосого, круглолицего и, казалось, самодовольного отца.


Пока Саймон ехал в пригород, где жили Хемдины, Кэрол прочитала две статьи.


“Это будет буря в чашке чая”, - предсказала она скорее с надеждой, чем с уверенностью. “Всем известно, как много предполагаемых Мечтателей приходят на тестирование, и как мало из них имеют показатель попадания, достойный оценки”.


Саймон отметил, как тщательно она сформулировала свое утверждение. Как и у большинства ученых, занимающихся исследованиями паранормальных явлений, у Кэрол была любимая теория, которую она продвигала в своих опубликованных статьях. Теория Кэрол заключалась в том, что все талантливы и что разумная жизнь была бы совершенно невозможна без таланта; ее решение извечной проблемы взаимодействия разума и тела состояло в том, что разум был паранормальным явлением, а сознательный контроль над телом - разновидностью психокинеза. По ее мнению, классифицируемый Талант отличался только по степени, а не по характеру, от повседневной умственной деятельности; следовательно, у кого угодно и у всех могло быть случайное предвидящее озарение, во сне или любым другим способом, и те, кого признали Паранормальными, были просто теми, у кого были исключительно точные озарения с исключительной регулярностью.


“Возможно, шторм будет сильнее, чем ты думаешь”, - печально сказал ей Саймон и продолжил рассказывать о предложении Льюиса Фэя.


Ей было противно. “Предусмотрительная семья”, - сказала она, как будто это была неуместная фраза. “Что за упырь! Ты же не собираешься это делать, не так ли?”


“Я уже опубликовал статью”, - мрачно заметил Саймон. “Он был совершенно прав — мне просто не приходило в голову подумать о возможных практических последствиях. Я полагаю, что это может быть приведено в качестве доказательства независимо от того, соглашусь я играть в мяч или нет. Меня могут вызвать для дачи показаний, даже если я откажусь от консультации — и если я попытаюсь отречься, я буду выглядеть полным дураком. И, в конце концов, вполне возможно, что моя интерпретация парадокса предвидения верна.”


Учитывая природу любимых теорий Кэрол Клоксетер, он не мог ожидать, что она согласится с его предположениями, но, несмотря на это, обратился за моральной поддержкой. Он не был слишком удивлен, когда она просто фыркнула и сказала: “Все возможно”, - тоном, который предполагал, что нужно быть очень милосердным, чтобы так думать.


Хемдины жили в большом отдельно стоящем доме, окруженном шестифутовой стеной. Это был очень красивый дом — как и следовало ожидать от дома архитектора — с большими коваными воротами; их охранял констебль в форме, который обменивался отрывочными репликами с небольшой группой праздных зевак, у некоторых из которых были фотоаппараты. Саймон предположил, что прохожие были скучающими газетчиками, которые прекрасно знали, что их не пустят через ворота, но все равно были вынуждены слоняться без дела. Он не мог удержаться от желания укрыться с головой одеялом, но его утешал тот факт, что репортеров было немного, и уж точно они не производили впечатления людей, выполняющих многообещающее задание. Проливной дождь, вероятно, заставил бы их поспешить на поиски чего-нибудь более острого, а хмурое ноябрьское небо услужливо угрожало.


Когда Mini подъехал к воротам, газетчикам стало немного любопытно, и начали срабатывать фотовспышки. Раздраженный полицейский наклонился, чтобы приказать Саймону убираться, но тот показал свое удостоверение личности и сказал, что ему необходимо поговорить с мистером С. Хемдином. Полицейский — предположительно, читатель Sun — мгновенно понял логику ситуации и открыл ворота, чтобы пропустить Mini, после чего снова очень плотно закрыл их. Саймон припарковал Mini за серебристым "Вольво", стоявшим у входной двери.


Мистер С. Хемдин сама открыла дверь. Она посмотрела на Саймона с неприкрытой враждебностью и, возможно, с долей отвращения, но узнала Кэрол и обрадовалась открытию, что они не были репортерами.


“О, - сказала она, - это вы”. Она неохотно впустила их и провела в гостиную. “Николас в постели”, - сказала она. “Он очень встревожен. Я, честно говоря, не знаю, как в газеты попала история о том, что Николаса проверяли. Я полагаю, кто-то из соседей.”


Саймон осторожно сел на диван. Кэрол села рядом с ним, а мистер С. Хемдин опустился в кресло. Мистер С. Хемдин выглядел расстроенным, но не таким, как убитый горем. Она была, как сказала Кэрол, красивой женщиной, и хотя ее привлекательность в основном состояла из блеска и ухоженности, трагедия ее ничуть не потревожила; ее прическа и макияж были идеально уложены.


“Возможно, это был сосед, который был с вами вчера утром?” Предположил Саймон. “Я понимаю, что кто-то еще присутствовал, когда Николас пытался помешать отцу идти на работу”.


“О нет”, - сказал мистер С. Хемдин. “Это не мог быть Алекс. Он приехал забрать Дебби. Она и Патриция — это дочь Алекса — вместе ходят в школу. Алекс и Том по очереди подвозят их. Видите ли, это своеобразный способ, и девочки не осмеливаются пройти мимо общеобразовательной школы, пока на них форма. Алекс не стала бы разговаривать с прессой.”


Саймона беспокоила перспектива вмешиваться во вдовье горе, но мистер С. Хемдин, очевидно, был не из тех женщин, которые позволяют утрате нарушать свои манеры. Он не мог не задаться вопросом, могло ли суровое самообладание вдовы пострадать сильнее, когда она узнала, что мистер Фэй пытался найти способ уклониться от обязательств страховой компании перед ней.


“Не могли бы вы рассказать нам в точности, что произошло вчера?” - вежливо попросил Саймон. “Я знаю, что сейчас неподходящий момент беспокоить вас, и я действительно не хочу причинять вам еще больше огорчений, но есть шанс, что эти репортеры снаружи могут раздуть дело до предела, если у них поднимется настроение. Они уже запросили заявление из Департамента, и мне действительно нужно знать все факты ”.


“Я точно не помню”, - бесполезно сказал мистер С. Хемдин. “Николас иногда бывает таким занудой, и мы привыкаем игнорировать его. Это была просто очередная чушь, он ничего не сказал за завтраком и наблюдал, как Том, как обычно, собирается на работу. Только когда Алекс позвонил в дверь и Дебби ответила, он начал волноваться — как раз тогда, когда все было в самом разгаре. Том разговаривал с Алексом в холле — просто "привет", "как дела”, что—то в этом роде, - и Николас внезапно дернул его за штанину, говоря, чтобы он не уходил ".


“Мистер С. Хемдин”, - мягко сказала Кэрол. “Жизненно важно, чтобы мы точно знали, что сказал Николас...какие слова он использовал. Мы должны знать, насколько подробным было это так называемое предвидение.”


Мистер С. Хемдин нетерпеливо покачала головой. “Я же говорила тебе, - сказала она, - я на самом деле не слушала. Я был на кухне, когда все началось, и когда я вышел в холл, моей главной заботой было увести Николаса, чтобы Том мог пойти на работу. ”


“Газеты утверждают, что он предвидел каждую деталь аварии”, - упрямо сказал Саймон. “Лично мне в это трудно поверить, учитывая, что это был такой необычный случай. Пожалуйста, попытайтесь вспомнить, мистер С. Хемдин, употреблял ли он вообще слово ”кран" или "черепица"."плитка"


Мистер С. Хемдин прищелкнула языком и снова покачала головой. “Он, конечно, сказал ”кран", - сказала она в конце концов, - но я не думаю, что он что-то говорил о плитках”.


Саймон обменялся взглядами с Кэрол. Они оба знали, что даже если восьмилетний мальчик видел каждую деталь аварии во сне, он мог не совсем понять, что бы произошло, и мог даже не знать слова плитка. Единственными вещами, которые произвели бы сильное впечатление на его перепуганный разум, были бы кран, уронивший свой груз, и смерть его отца.


“Мы можем поговорить с Николасом?” - спросила Кэрол.


“Если он не спит”, - сказал мистер С. Хемдин, фаталистически пожимая плечами. “Но вы не добьетесь от него никакого толку”.


Когда они поднимались по лестнице, Саймон сказал: “Мистер С. Хемдин, очевидно, что ни вы, ни ваш муж не восприняли этот сон всерьез - и все же пять месяцев назад вы привезли Николаса с собой в ДНР для обследования. Зачем ты это сделал, если не верил, что у него есть Талант?”


“Я знал, что все это чепуха”, - возразил мистер С. Хемдин. “Именно Дебби и Том подумали, что в этом что—то есть - Дебби была единственной, кто слышал какие-либо из этих так называемых предсказаний до того, как произошли несчастные случаи, и Том всегда к ней прислушивается. Том настаивал, чтобы я привела Николаса к вам, но вы только подтвердили то, что я думала с самого начала.”


Саймон слегка нахмурился. “ Итак, несмотря на то, что ваш муж когда-то считал, что Николас, возможно, обладает даром предвидения, он все еще был готов не принимать во внимание это конкретное предсказание.


“Я не знаю, стоит ли сбрасывать это со счетов”, - сказал мистер С. Хемдин. “Я не мог оторвать от него Николаса, пока он не пообещал, что не полезет под кран, но он, вероятно, просто сказал это, чтобы Николас замолчал — и в любом случае, он не полез под кран, не так ли?”


Возможно, он действительно пытался опровергнуть пророчество, подумал Саймон. Возможно, он просто отошел недостаточно далеко!


Николас не спал, но выглядел в гораздо худшем состоянии, чем его мать: усталый, вялый, совершенно убитый горем и ужасом. Он тоже помнил Кэрол Клоксетер, но взгляд, которым он одарил ее, был настолько пропитан страданием и болью, что Саймону стало смертельно неловко.


По просьбе Саймона мистер С. Хемдин оставил их одних, но Саймон задержался, пока Кэрол садилась на кровать и брала руку ребенка в свою.


“Прости, Николас, ” сказала она, “ но я должна задать тебе несколько вопросов. Мне называть тебя Николас или Ники?”


“Мои друзья называют меня Ники”, - безжизненно сказал мальчик. Саймон отметил, что его мать так не называла.


“Не могли бы вы рассказать нам о приснившемся вам сне?”


“Я видел кран. Он что-то поднимал. Потом он упал. Это убило моего папу ”. Когда он произносил последнее предложение, на глаза мальчика навернулись слезы, но он не совсем сломался и не заплакал.


Кэрол колебалась, и Саймон знал, что она пока не может заставить себя спросить, каким именно образом Ники стал свидетелем убийства своего отца. “Почему ты ничего не сказал раньше?” - вместо этого спросила она. “Почему вы ждали, пока он действительно выйдет из дома?”


“До этого я ничего не помнил”, - несчастно сказал мальчик. “Я не всегда помню, когда встаю. Разве ты не помнишь? — вот почему ты мне не поверил. Я говорила тебе, что иногда не помню снов до тех пор, пока что-то не происходило. Вот почему мама не поверила мне, когда она спустила колготки и ее платье забрызгало. Она просто разозлилась на меня, потому что я не помнил снов до самого конца. На этот раз я вовремя вспомнил .... но она все равно мне не поверила. Мне никто не поверил, кроме Дебби. Ты этого не сделал.”


“Не то чтобы я тебе не верила”, - сказала Кэрол несчастным голосом. “Просто ... понимаешь, мы должны быть абсолютно уверены. Так много людей думают, что у них есть талант, и так мало тех, кто действительно может сделать что-то экстраординарное. Иногда это нелегко определить. Она неловко повернулась к Саймону. “Я продолжу здесь”, - сказала она. “Возможно, вам следует спросить мистера С. Хемдина о ... других возможностях”.


Саймон кивнул и со стыдом почувствовал некоторое облегчение, спустившись по лестнице и отправившись на поиски матери Николаса. "Другие возможности”, о которых он должен был спросить, были, конечно, психокинетическими инцидентами. Если его собственная теория была верна, и Николас бессознательно подстроил события, которые ему ранее “снились”, вряд ли они были единственными свидетельствами его капризного Таланта.


Он попытался подойти к теме окольным путем, но мистер С. Хемдин был не дурак. Она не могла понять, почему он спрашивает, но она знала, что именно он выуживает. “Конечно, вещи иногда падают”, - отрывисто сказала она. “Конечно, они ломаются. Несчастные случаи случаются. Но каким бы бесящим ни был Николас, я не такая дура, чтобы думать, что он несет за это ответственность. Меня раздражает, когда он говорит мне, что знал, что что-то должно было произойти, но он не имеет в виду ничего плохого. Мы подвержены несчастным случаям не больше, чем любая другая семья, и уж точно у нас в доме нет полтергейста. Оглянитесь вокруг, мистер Свитленд, — неужели вы думаете, что я бы держала в доме такие украшения, если бы вещи постоянно подбрасывало в воздух?”


Саймон осмотрел безделушки на буфете и каминной полке. Они не были старинными дрезденскими, но и не дешевыми. Никаких конкретных доказательств, какими бы слабыми они ни были, психокинеза нет, подумал он, делая пометки в ожидании возможного перекрестного допроса. Я надеюсь, что нет никаких доказательств того, что между мальчиком и его отцом существовал какой—либо антагонизм...на самом деле, на его месте я был бы более склонен обрушить кучу бетона на его мать. При последней мысли он покраснел, но мистер С. Хемдин этого не заметил. Он задумался, не рассказать ли ей о мистере Фэе, но передумал, не зная, назвать ли это решение дипломатией или трусостью.


Кэрол долго приходила в себя, и когда она в конце концов пришла в себя, она была не одна.


“Это Дебби”, - сказала Кэрол, представляя Саймону свою спутницу; Саймон уже догадался; молодая девушка была слеплена точно по тому же образцу, что и ее мать. Ее школьная форма была необычайно опрятной, несмотря на то, что она казалась такой несчастной. Саймон краем глаза заметил, что мистер С. Хемдин был лишь слегка раздосадован, увидев Кэрол и ее дочь вместе; очевидно, ее не особенно беспокоило то, что могла сказать Дебби.


“Дебби - единственный человек, которому Ники всегда рассказывает, когда видит свои сны”, - сказала Кэрол, больше для девочки, чем для Саймона. “Она говорит, что когда он говорит ей, что с ней что-то случится, она делает все возможное, чтобы этого не случилось. Она говорит, что он никогда ее не подводил ”.


Другими словами, подумал Саймон, она знает, что он был прав, потому что того, что он сказал, не произошло, хотя могло бы произойти, если бы он не предупредил ее. Это был парадокс предвидения во всей его красе.


“Я говорила папе быть осторожным”, - печально сказала Дебби. “Я думала, этого будет достаточно. Я думала, что если бы он знал о журавле, ему не грозила бы никакая опасность. Он обещал — он сделал ”. Она тоже была на грани слез. Только мистер С. Хемдин был неуязвим.


“Газеты, похоже, все перепутали”, - сказала Кэрол. “Дебби совершенно отчетливо помнит, что сказал Ники — он ничего не говорил о разлетающихся осколках; он только сказал, что кран что-нибудь уронит и что его отец упадет вниз. Мистер Хемдин думал, что будет в безопасности, если только будет осторожен и не полезет под кран...чего он, вероятно, все равно бы не сделал.”


“Мы должны прояснить это”, - машинально сказал Саймон, обращаясь к мистеру С. Хемдину.


“И нам придется снова протестировать Ники, когда он будет достаточно здоров, чтобы пройти тестирование”, - сказала Кэрол, также обращаясь скорее к ушам мистера С. Хемдина, чем к нему. “Просто чтобы убедиться”.


“Да”, - глухо сказал Саймон. “Просто чтобы убедиться”. У него было предчувствие, что мистеру С. Хемдин, возможно, не очень понравится эта идея, когда она узнает, что у мистера Фэя припрятано в рукаве. На самом деле, у него было ощущение, что г-н С. Хемдин будет решительно не готов разговаривать с ним — или с кем-либо еще из ДНР — когда-либо снова. Он только надеялся, что она не решит, что идея пообщаться с прессой, в конце концов, не так уж отвратительна; нет ничего более вероятного для поддержания репортажа в таблоидах, чем богатый источник злобных обвинений.


Но он ничего не мог поделать, кроме как подождать и посмотреть, что произойдет.


* * * * * * *


“Что ты думаешь?” - с несчастным видом спросил Саймон, возвращаясь в здание DPR.


“Ни один из детей не сказал ничего, что подтверждало бы идею о том, что он подсознательный психокинетик”, - прямо сказала она. “И мы также должны иметь в виду, что он находился в семи милях от места предполагаемого подсознательного преступления. Скольких ПК вы знаете, которые могли бы направить полет фрагмента плитки на такое расстояние?


Саймон вздохнул. “Один из Богов мог это сделать, - сказал он, - но никто из наших Временных не смог бы, это точно”.


“На данный момент, ” мягко сказала она, “ я, конечно, не променяла бы свою любимую теорию на вашу”.


“Я тебя не виню”, - сказал он. “Ты думаешь, он действительно ясновидящий?”


Она посмотрела на него так, словно была Шерлоком Холмсом, говорящим: “Вы знаете мои методы, Ватсон, применяйте их!” На самом деле она сказала: “У всех нас бывают вспышки предвидения, Саймон. Просто большинство из нас их не помнит, не доверяет им или называет совпадениями. Доказательства, которые убедили Дебби, мог представить практически любой. Если у мальчика действительно есть необычный Талант, ему придется гораздо лучше владеть им, прежде чем мы сможем взять его на работу ”.


“Может быть, тебе лучше написать пресс-релиз”, - с горечью сказал он.


“Ты можешь процитировать меня”, - заверила она его, выглядя и звуча довольно самодовольно. Затем, после паузы, она сказала: “Не беспокойся о Фэй. Он не осмелится играть в свои злонамеренные игры, если у него не будет вашей активной поддержки — страховые компании должны быть достаточно уверены в своих действиях, прежде чем подвергать риску свой общественный имидж. Даже если он это сделает, вы всегда можете воспользоваться защитой короля Джеймса.”


“Что это, черт возьми, такое?” - спросил он.


Она выглядела слегка удивленной тем, что он не знал. “Джеймс Первый написал книгу о колдовстве, аргументируя в пользу того, что ведьмы действительно существовали, но каждый раз, когда он участвовал в настоящем судебном процессе над ведьмами после того, как стал королем Англии, обвинения с него снимались на том основании, что, хотя колдовство было реальным, оно не играло никакой роли в рассматриваемых конкретных случаях. Итак, вы все еще можете придерживаться своей теории, если хотите — все, что вам нужно сказать, это то, что это не тот случай.”


Саймон знал, что она всего лишь пытается снять его с крючка, но он также знал, что это все равно приведет к отказу от его аргументации. Ее точка зрения заключалась в том, что предвидение реально, но в данном конкретном случае в нем нет ничего особенного; он утверждал в печати, что идея предвидения, учитывая ее парадоксальные последствия, логически несостоятельна и что все предполагаемые примеры этого могут быть объяснены как ошибочный психокинез. “Могло бы быть", конечно, было достаточно осторожным, но он никак не мог выпутаться из “логически несостоятельного” положения. Он рискнул, понимая в то время, что ведет себя немного дерзко, но на самом деле был весьма доволен собой. Теперь топор падал. Если бы он сейчас обернулся и сказал, что, возможно, предвидение все-таки имело место, он выглядел бы действительно очень глупо. Льюис Фэй видел это достаточно ясно — и именно поэтому Фэй решил, что стоит потрудиться предложить ему консультацию.


Когда они вернулись в ДНР, сдерживая одинокого ожидающего репортера обещаниями выступить с заявлением, они обнаружили Марсию прикованной к портативному телевизору, который она держала под своим столом — что, как предположил Саймон, было несколько предпочтительнее, чем найти ее прикованной к телефону. Она смотрела местные новости, в которых строительный подрядчик в оранжевом защитном шлеме объяснял, каким крайне несчастным был бедный Томас Хемдин.


“Это был шанс на миллион”, - сказал он. “Никогда не видел ничего подобного раньше, и я не ожидаю, что когда-нибудь увижу подобное снова. Но несчастные случаи случаются. Когда вы возводите большие здания, вы сталкиваетесь с падениями и поломками - и чем больше здание, тем больше вероятность того, что кто-то погибнет. Многие ребята суеверны — знаете, у них тоже бывают предчувствия, и в компании есть пара собственных талантливых специалистов по устранению неполадок, — но, в конце концов, вы просто не можете охватить все аспекты. Меньше всего шансов ”миллион к одному".


Марсия подняла глаза, когда Саймон и Кэрол замолчали. “Разве это не чудесно?” - сказала она. “Этот маленький мальчик точно знал, что случится с его отцом, даже после того, как вы сказали, что он совершенно нормальный. Это просто показывает, что ты никогда не можешь сказать наверняка. ”


Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, Саймон чувствовал себя так, словно его ноги налились свинцом. Он не горел желанием писать заявление для прессы и уж точно не горел желанием снова встретиться с мистером Фэем.


В то время это казалось такой хорошей идеей, подумал он.


Он сформулировал сообщение с предельной осторожностью, указав, что предупреждение Николаса Хемдина на самом деле было довольно расплывчатым, и повторил, что доказательств в поддержку гипотезы о том, что Николас обладал каким-либо паранормальным талантом, было недостаточно, но даже ему самому они показались слабыми, и он знал, что пресса не удовлетворится, если они решат продолжить эту историю.


Он знал, что под угрозой были не только их с Кэрол перспективы продвижения по службе, но и его интеллектуальное самоуважение — но когда он думал о несчастном лице Николаса Хемдина, он понимал, что не сможет следовать курсу, предложенному Льюисом Фэй. Он ни за что на свете не смог бы сказать, если бы его спросили, что Николас на самом деле мог стать причиной смерти своего отца. Такого нельзя было сказать и даже подумать — не потому, что это не могло быть правдой, а потому, что это было бы слишком жестоко.


Саймон молча повернулся на стуле и взял со своей книжной полки последний номер Журнала паранормальных исследований. Он бросил его в мусорное ведро. Затем он снял телефон с крючка и продолжил свою работу.


* * * * * * *


К половине шестого, к счастью, без дальнейших происшествий, Саймон чувствовал себя немного лучше. Казалось, что буря в чайной чашке уже улеглась, и он убедил себя, что газеты откажутся от этой истории. Затем, когда он уже собирался уходить, в его кабинет торопливо вошла Кэрол Клоксетер, размахивая факсом.


Она больше не выглядела самодовольной. На самом деле, она выглядела несколько потрясенной.


“Саймон”, - сказала она. “Посмотри на это!”


Он быстро просмотрел листок бумаги. Оно было от юридической фирмы Montgomery & Clift, уведомлявшей Кэрол о намерении мистера с. Элизабет Хемдин подать иск против нее и DPR о возмещении ущерба в связи со смертью ее мужа, чего, как утверждалось в факсе, можно было бы избежать, если бы Кэрол не проявила халатность, не установив способности Николаса Хемдина к предвидению. Второй экземпляр был отправлен начальнику отдела, но, по-видимому, прибыл слишком поздно, чтобы быть увиденным им — пока.


“Они сумасшедшие!” - сказал Саймон. “Ни за что на свете они не смогут заставить это держаться”.


“Может быть, и нет”, - сказала Кэрол. “Но того факта, что они намерены попытаться, будет достаточно, чтобы продвинуть историю с шестой страницы на первую, и мы действительно будем выглядеть очень плохо”.


Саймон нахмурился. “Но в этом нет никакого смысла”, - сказал он. “Когда мы видели мистера С. Хемдина этим утром, она не выказала ни малейшего признака того, что мы могли быть виноваты — и, казалось, была полна решимости придерживаться веры в то, что Николас не провидец. Что заставило ее передумать?”


“Мистер Фэй?” - предположила Кэрол тоном, в котором звучало неприкрытое обвинение. Очевидно, она думала, что еретические взгляды Саймона теперь отразились на ней. Он поморщился при мысли, что она, возможно, права.


“Вы думаете, он сказал ей, что могут возникнуть проблемы с ее страховым случаем, и что она решила сначала отомстить?”


“Что еще?”


Саймон нашел карточку с записью анализов Николаса и проверил записанный там номер телефона. Услышав заинтересованный тон, он сразу догадался, что он был не единственным, кто считал, что быть недоступным - это политично.


“Возьми свое пальто”, - сказал он с необычной решительностью. “Мы зайдем туда снова”.


“Разумно ли это?” - спросила она.


“Вероятно, нет”, - признал он. “Но есть шанс, что мы сможем прояснить это, если я скажу ей, что у меня нет ни малейшего намерения поддерживать гамбит Фэй. Если она будет знать, что страховое требование будет удовлетворено, возможно, она будет готова отказаться от этой ерунды, прежде чем ей удастся погубить нас двоих.”


Наконец-то пошел дождь, и небо было настолько затянуто тучами, что почти стемнело. Капли дождя, барабанившие по крыше Mini, когда он устало преодолевал последние следы часа пик, звучали ужасно зловеще, но слабые попытки Саймона завязать разговор были пресечены его встревоженным спутником. Хотя Саймон знал, что на самом деле он не виноват во все углубляющемся беспорядке, в котором они оказались, он не мог не чувствовать себя ужасно виноватым. Ничто в мире не было для него ненавистнее, чем то, что недовольство Кэрол было направлено в его сторону.


Дождь, как он и надеялся ранее, прогнал репортеров и операторов, и послушный полицейский выглядел явно потрепанным, пытаясь максимально использовать неадекватное укрытие, предлагаемое угрюмым платаном. Когда констебль узнал их, он просто махнул им рукой, явно не в настроении подвергать сомнению их право доступа. Парковочное место на подъездной дорожке было сильно ограничено черным BMW, который присоединился к все еще не загнанному Volvo, но Саймону удалось втиснуть Mini внутрь.


Когда Саймон позвонил в дверь, у него было ужасное видение того, как разгневанная вдова тут же захлопывает дверь у них перед носом, но на самом деле дверь открыла Дебби Хемдин в компании другой девочки того же возраста, одетой в похожую школьную форму.


“Пожалуйста, входите”, - скрупулезно попросила Дебби. “Это моя подруга Патриция Клифт”. Она подождала, пока Саймон послушно вытрет ноги о коврик, затем крикнула: “Мамочка, это леди и джентльмен, которые приходили к нам сегодня утром”.


К тому времени, когда Элизабет Хемдин подошла к двери гостиной, Саймон практически справился со всем этим. Вдова действительно выглядела разгневанной, и было очевидно, что у них действительно могли возникнуть проблемы с получением пропуска, если бы она подошла к двери лично, но рефлексы вежливого гостеприимства заставили ее отступить назад теперь, когда незваные гости действительно были внутри. Она была не одна; на диване, на котором раньше сидели Саймон и Кэрол, сидел мужчина — высокий, стройный мужчина с пронзительными голубыми глазами.


“Алекс”, - сказал взволнованный мистер С. Хемдин. “Это те люди, о которых я тебе рассказывал ....”


“Люди, на которых вы довольно внезапно решили подать в суд”, - сказал Саймон, удивленный собственной язвительностью. Он быстро сложил два и два и протянул незнакомцу руку. “Мистер Клифт, я полагаю”, - сказал он. “Из Монтгомери и Клифт, без сомнения”.


Пока мистер С. Хемдин выводил двух школьниц из комнаты, сопровождая их к лестнице, высокий мужчина принял протянутую руку и презрительно пожал ее. “Моя фирма представляет интересы мистера С. Хемдина”, - согласился он. “В данных обстоятельствах, да. Mr...er ...Я несколько удивлен видеть вас здесь”.


“Свитленд”, - сказал Саймон, ничуть не смутившись. “Доктор Свитленд". Это доктор Клоксетер, против которого вы, кажется, намерены предъявить какой-то судебный приказ. И мы здесь, потому что не совсем понимаем, каковы обстоятельства. Это была ваша идея продолжить эту акцию? ”


“Я, конечно, проинформировал мистера С. Хемдин о ее правах”, - спокойно сказал Клифт, взглянув на леди, когда она вернулась в комнату и закрыла за собой дверь. “Разумеется, я не буду заниматься этим делом лично, поскольку от меня могут потребовать явки в качестве свидетеля”.


“ Свидетель? ” повторил Саймон с явной резкостью в голосе. “И я полагаю, что вы — в отличие от мистера С. Хемдина — прекрасно помните, что Николас сказал своему отцу в холле”.


“Да”, - безмятежно согласился Клифт. “Я слышал, как было произнесено пророчество, и я видел его исполнение. Я могу засвидетельствовать его точность во всех деталях, и я могу без колебаний сказать, что, если бы только Том Хемдин не был уверен, что у его сына нет способностей к предвидению, он никогда бы не рискнул отправиться сегодня на место происшествия — он стал бы бенефициаром того, что, я полагаю, вы называете эффектом Эдипа ”.


Саймон был слегка взволнован этим дальнейшим откровением.


“Вы тоже видели аварию?” - спросил он.


“Конечно. Я встречался с Томом за ланчем — отчасти светским, отчасти деловым. Я как раз подъехал к стройплощадке, чтобы забрать его, когда увидел, что куча начинает падать. Я мог видеть Тома довольно отчетливо, и я видел, как он упал, когда в него попал осколок плитки.”


“Но Николас ничего не говорил об осколке плитки, не так ли?” - спросил Саймон. “Он не предвидел того, что произошло — не совсем”.


“Боюсь, ” ледяным тоном сказал Клифт, “ что с моей стороны было бы крайне неуместно обсуждать с вами и доктором Клоксетером характер показаний, которые от меня могут потребовать в суде. И я должен сказать, что не вижу никакого смысла в вашем дальнейшем присутствии здесь.”


Выражение лица Алекса Клифта ни в коем случае не было улыбкой, но в нем было то же высокомерие, которое Саймон ранее видел на лице Льюиса Фэя. “Я юрист, ” говорилось в нем, - а ты всего лишь тупой научный чиновник. Я могу водить тебя за нос”.


Саймон предположил, что они с Кэрол пришли к неверному выводу о том, что послужило причиной всего этого. Это был просто еще один умный ублюдок, нацелившийся на главный шанс — и это, как он понял, могло дать ему возможность стереть это выражение с лица Алекса Клифта.


Пока его решимость перерастала в гнев, Саймон повернулся, чтобы посмотреть на мистера С. Хемдина, который все еще маячил у двери. “Вы знаете, что Николас ничего не говорил о плитке, мистер С. Хемдин”, - сказал он ровным голосом. “Ни Николас, ни Дебби не помнили, чтобы он говорил что-либо подобное, когда мы разговаривали с ними этим утром”.


Мистер С. Хемдин избегал встречаться с ним взглядом. “Я уверена, что Алекс помнит гораздо лучше, чем дети, что было сказано”, - сказала она ему. “Я был сбит с толку, но в таких вопросах на него можно положиться”.


Саймон снова повернулся к Клифту. “Вы знаете человека по имени Льюис Фэй?” - прямо спросил он.


Клифт был явно удивлен, когда его спросили, и Саймон был рад это видеть. “Немного”, - сказал Клифт. “Он член моего гольф-клуба, но не друг”.


“Ты знаешь, чем он зарабатывает на жизнь?” Спросил Саймон.


“Не совсем”, - осторожно ответил Клифт. “Я думаю, он из семьи Провидент”.


“Он специалист по оценке претензий в Family Provident”, - уточнил Саймон. “Он приходил ко мне сегодня утром по поводу страхования жизни мистера Хемдина”.


Саймон испытал немалое удовлетворение, увидев, как сдержанное удивление Клифта сменилось нескрываемым изумлением. Он искоса взглянул на Кэрол, но она просто выглядела обеспокоенной. Она не верила, что уловка сработает, и боялась навлечь на себя еще больше неприятностей.


“А как насчет страховки жизни Тома?” - спросил мистер С. Хемдин, внезапно выйдя вперед и встав рядом с Клифтом лицом к Саймону и Кэрол. Враждебность четырех взглядов казалась почти осязаемой.


“Вы не единственные, кому пришла в голову блестящая идея использовать это дело для создания прецедента”, - сказал Саймон с невеселой улыбкой. “Не могли бы вы присесть, пока я расскажу вам, что он мне сказал?”


Все они сели. Казалось, это немного разрядило напряжение в воздухе, но ни один из них не сел удобно. Вкратце Саймон рассказал им о сути своей статьи и о возможности, которую Льюис Фэй прочел между строк. Пока он это делал, он наблюдал, как выражение лица Алекса Клифта стало еще более холодным.


“Тебе это с рук не сойдет”, - сказал он Саймону, когда суть спора была разъяснена. “Ты никогда не смог бы этого доказать”.


“Мистер Фэй, кажется, считает, что строгие доказательства не нужны”, - возразил Саймон. “Кажется, он думает, что этого может быть достаточно, чтобы просто посеять сомнение в умах людей. Вы должны уметь сочувствовать — в конце концов, вы не можете надеяться доказать, что Кэрол проявила халатность при тестировании Николаса; вам удалось бы посеять достаточно семян сомнения, чтобы побудить Департамент урегулировать дело во внесудебном порядке, а не рисковать решением присяжных. ”


Клифт с полминуты пристально смотрел на него, затем сказал: “Вы пытаетесь заключить сделку, доктор Свитленд? Предлагаете ли вы воздержаться от утверждений о том, что Николас, возможно, подсознательно стал причиной смерти своего отца в обмен на то, что мы прекратим иск против вашего коллеги?”


Саймон снова искоса взглянул на Кэрол, но она была почти бесстрастна, ожидая, что произойдет. Он снова посмотрел на Клифта, прямо встретившись с ярко-голубыми глазами.


“Нет, - сказал он, - я не собираюсь. Я не думаю, что ты примешь это предложение, и я думаю, ты можешь попытаться использовать тот факт, что я сделал это против нас”.


Клифт ухмыльнулся, теперь уверенный в себе, независимо от того, был он уверен раньше или нет. “Вы правы, доктор Свитленд”, - сказал он. “Мы бы сражались с вами насмерть — и мы бы победили. Не только потому, что ваше дело паршиво на логическом уровне, но и потому, что у вас не было бы шансов перед присяжными, если бы вы попытались привлечь восьмилетнего мальчика к ответственности за смерть его отца. Том любил этого мальчика, а мальчик любил Тома. Из-за нас вы выглядели бы очень больным, доктор Свитленд. Очень больным.”


Затем он улыбнулся, как акула.


Кэрол с несчастным видом уставилась в пол.


“С другой стороны, ” сказал Саймон без тени эмоций в голосе, - я все же хотел бы получить от вас гарантии, что вы не будете возбуждать этот бессмысленный иск против доктора Клоксетера”.


“Боюсь, я не могу дать вам такой гарантии”, - сказал Клифт. Очевидно, он был не из тех, кто воздерживается от захвата и удержания любых инициатив. “Мы по-прежнему намерены продолжать. И теперь, я думаю, нам больше нечего сказать друг другу. Говоря это, он поднялся на ноги.


“Ты ошибаешься”, - категорически заявил Саймон. “Если я уеду отсюда без твоих гарантий, я отправлюсь прямиком к Льюису Фэю”.


“Но вы только что сказали...” - начал Клифт.


Саймон встал так, чтобы смотреть мужчине в глаза настолько близко, насколько позволяла разница в их росте. “Я только что согласился с тем, что у меня не было намерения выступать свидетелем, чтобы заявить, что Николас, возможно, убил своего отца. Все доказательства говорят о том, что он не только не делал этого, но и не мог этого сделать. Но так получилось, мистер Клифт, что я действительно верю в то, что написал в своей статье. Я считаю, что предвидение логически несостоятельно, и то, что мы считаем случаями успешного предвидения, на самом деле является случаями подсознательного психокинеза. Я знаю, что Николас не был причиной смерти Томаса Хемдина, мистер Клифт, но я не уверен, что вы этого не делали.”


Краска отхлынула от лица Алекса Клифта. Мистер С. Хемдин вскочила на ноги, и Кэрол с опозданием тоже встала.


“Ты сошел с ума!” - громко сказал Клифт.


“Правда?” Возразил Саймон, жалея, что не был таким спокойным, каким пытался казаться. “Если бы я был на месте свидетеля, мистер Клифт, — и я прошу прощения, если это незаконно — заранее уведомлять вас о моих показаниях, - я должен был бы указать на несколько вещей. Во-первых, Николас забеспокоился об опасности, грозящей его отцу, только тогда, когда вы с дочерью приехали забрать Дебби, чтобы отвести ее в школу. Он думал, что вспоминает сон, который ему приснился, но, возможно, это было не так. Насколько мы можем судить, он не ясновидящий, но мы не проверяли его на телепатию. Во-вторых, вы присутствовали на месте аварии; вы только что сказали мне, что видели, как упала свая, и что вы видели, как сбили Томаса Хемдина. Ни один ПК, которого я знаю, не мог повлиять на полет этого куска плитки с расстояния в несколько миль, но я знаю троих или четверых прямо здесь, в Ковентри, которые могли бы сделать это с того места, где вы сидели.”


“У меня не было никаких причин желать смерти Тома Хемдина”, - смущенно сказал Клифт.


“Возможно, неосознанно”, - сказал Саймон. “Но я не обязан ничего доказывать, помнишь? Я только должен посеять семена сомнения. Конечно, у вас были бы все возможности продемонстрировать отсутствие у вас мотивов. Вы, несомненно, смогли бы без тени сомнения доказать, что все ваши деловые отношения с Томасом Хемдином были честными — в конце концов, вы друг семьи, не так ли?— и я так же уверен, как и вы, что генетический анализ отпечатков пальцев докажет, что, несмотря на внешнюю видимость, Николас действительно сын Томаса Хемдина, а не ваш.”


Бледность Клифта стала почти мертвенной. “Ты скажешь это в суде, и я тебя распну!” - сказал он.


“Мне не придется говорить это в суде, не так ли, мистер Клифт?” - сухо спросил Саймон. “Мне даже не придется делиться этим неофициально с человеком из "Sun", потому что утром все это утихнет, не так ли? Никаких судебных исков, никакой суеты, никакой истории. Теперь, я думаю, нам больше нечего сказать друг другу ”.


Не сказав больше ни слова, Саймон повернулся и направился к двери. Он придержал ее открытой, пока Кэрол проходила мимо, и оглянулся на Алекса Клифта и Элизабет Хемдин, которые смотрели ему вслед.


“Не трудитесь провожать нас”, - сказал он. “Мы знаем дорогу”.


Только оказавшись у входной двери, он снова оглянулся. Ни Клифт, ни мистер С. Хемдин не выходили в холл, но на верхней площадке лестницы, едва видимой над перилами, когда она поворачивала за угол, стояли в ряд три лица. В центре был Николас Хемдин, который наблюдал за ним печальными глазами. Конечно, трое детей никак не могли подслушать, о чем шла речь, но Саймон все равно вздрогнул, закрывая за собой дверь.


Он не мог избавиться от воспоминаний об этих печальных глазах, пока вез Кэрол Клоксетер домой под проливным дождем. Он высадил ее за воротами ее аккуратного полуприцепа и наблюдал, как она торопливо поднимается по дорожке. Он увидел, как стеклянная дверь открылась, приветствуя ее, еще до того, как она подошла к ней. Затем он отправился в пустую квартиру, которая ждала его.


* * * * * * *


Саймону предстояло вспомнить это лицо и эти глаза три дня спустя, когда он остановился по дороге домой, чтобы купить вечернюю газету, и прочитал незначительный заголовок, гласивший: "МЕСТНЫЙ АДВОКАТ ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕЛЕПОГО НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ".


Согласно этой истории, Александр Клифт отправился за покупками в центр города. Он подъехал на своем BMW к верхнему этажу многоэтажной автостоянки, ненадолго остановившись возле лифтов, чтобы выпустить своих пассажиров: подругу с двумя ее детьми и свою собственную дочь. Затем он проехал немного дальше и начал загонять большую машину задом наперед на узкое парковочное место.


Каким—то образом — возможно, нажав на акселератор вместо тормоза - водитель превысил отметку. Железобетонный парапет, который должен был остановить машину, обвалился, несмотря на низкую скорость удара, и машина каким-то образом перевалилась через край.


Представитель NCP, которая владела и управляла автостоянкой, сказал, что неспособность парапета остановить машину была совершенно необъяснимой. “Наши автостоянки абсолютно безопасны”, - цитировали его слова. “Это был шанс из миллиона к одному. Никто не мог этого предвидеть. Мы позаботимся о том, чтобы это никогда не повторилось ”.


Имена других пассажиров не сообщаются. Как, впрочем, и имя архитектора, спроектировавшего автостоянку. Предположительно, репортер, который, вероятно, был новичком, незадолго до окончания колледжа, счел такие детали неуместными — как, вероятно, и было на самом деле.


OceanofPDF.com

СОРТИРОВКА И ИНТУИТИВНАЯ ПРОЗОРЛИВОСТЬ


Из всех слов на свете Саймон Свитленд больше всего боялся услышать такие: “Это Рэмсботтом из бухгалтерии. Не могли бы вы уделить мне несколько минут, чтобы обсудить ваше недавнее требование о возмещении расходов”.


За те одиннадцать лет, что он работал тестировщиком в DPR Coventry, Саймон слышал эти слова — именно эти слова, произнесенные точно таким же пронзительным голосом — более дюжины раз, и они всегда были прелюдией к смущению, неловкости и откровенному страданию. К этому времени он уже привык; в тот момент, когда он слышал роковые слоги, его желудок сжимался до размера и текстуры мяча для крикета, и он покрывался холодным потом.


На этот раз он знал, что это произойдет. На самом деле, он опасался звонка в течение двух дней, с тех пор как поступил запрос на поездку в Париж. Каждый раз, когда звонил телефон, его симптомы сменялись быстрыми, устойчивыми, готовыми к ”выходу", и каждый раз, когда он слышал мягкую хрипотцу голоса Кэрол Клоксетер - или даже раздраженный скулеж Марсии — вместо рокового заклинания, внезапное расслабление оставляло его слабым и сбитым с толку. Когда он наконец услышал слова рока, он был так взвинчен, что был почти рад узнать, что ожидание закончилось.


Почти.


Он знал, что на этот раз все будет хуже, чем когда-либо прежде. Спускаясь по каменной лестнице, он размышлял о жестокой иронии судьбы, которая расположила логово Рэмсботтома прямо под его собственным офисом в двухэтажной пристройке, которую делили Тестирование и Бухгалтерия, и жалел, что вообще принял приглашение посетить конференцию, что приглашение никогда не было сделано, что конференция никогда не планировалась, что Соединенное Королевство никогда не вступало в ЕЭС, что такого города, как Париж, не существует....


Рэмсботтом сидел за своим столом, как всегда: крошечный, похожий на крысу человечек с нелепыми усами, которые почему-то напомнили Саймону усы Гитлера, Герберта Уэллса и Чарли Чаплина в одном лице. Когда Саймон впервые увидел Рэмсботтома, много лет назад, бухгалтер прятался за массивными стопками папок, выстроившихся на его столе подобно крепостным стенам, но Рэмсботтом верил в то, что нужно идти в ногу со временем. В настоящее время он прятался за тремя компьютерными терминалами, которые не только держали мир в страхе, но и заливали его лицо жутким зеленым сиянием.


Хотя офис Рэмсботтома был точно такого же размера, как у Саймона, он казался намного меньше из-за огромных стопок папок, громоздившихся у каждой стены; все они устарели теперь, когда изобретательный Рэмсботтом компьютеризировал всю систему управления Мидлендс (на пять лет раньше официального срока), но в DPR, как и в большинстве подразделений государственной службы, были строгие табу на то, чтобы ничего не выбрасывать. Из-за громоздких ворохов древней бумаги логово Рэмсботтома всегда казалось грязным и отвратительным, хотя уборщики, по-видимому, заходили туда каждое утро, чтобы окинуть его отчаянным взглядом - это было все, что им позволяли новые правила разграничения территорий NUPE.


“Пожалуйста, сядьте, доктор Свитленд”, - сказал Рэмсботтом. Саймон предположил, что Торквемада, должно быть, использовал точно такой же тон, приглашая своих жертв растянуться на дыбе.


“В нашем заявлении нет ничего необычного”, - упреждающе сказал Саймон, занимая отведенное ему место. “Все квитанции на месте”.


“Это действительно так”, - согласился Рэмсботтом, перебирая бумаги, которые держал в руке. “Дорожные квитанции от Thomas Cook, счет за два номера за пять ночей в отеле Trianon, пять ресторанных счетов, квитанции за три поездки на такси. Очень полный отчет о вашем пребывании, если можно так выразиться. Действительно, очень полные.”


Саймон объяснил, в основном без прямого вопроса, почему они с Кэрол остановились в отеле Trianon, а не в более дешевом отеле (потому что он находился в нескольких минутах ходьбы от Сорбонны, где проходила конференция), почему они с Кэрол воспользовались такси, а не автобусом из аэропорта или метро (проблемы со временем), и почему два из пяти ресторанных счетов были за меню, а не комплексные обеды. Он был морально уверен, что его позиция неоспорима, и что самое лучшее, что мог сделать Рэмсботтом, - это аннулировать пару ресторанных счетов, но он все еще чувствовал себя раздавленным ужасным давлением необходимости оправдываться.


“Это была важная конференция”, - запинаясь, закончил он. “Первый симпозиум ЕС по паранормальным явлениям. Быть приглашенным - большая честь. Вы, должно быть, читали записки, которые Лондон рассылает повсюду о важности 1992 года и необходимости мыслить по-европейски. Мы были там, представляя нашу страну ”. Он добавил последнюю часть, потому что подозревал, что Рэмсботтом, возможно, патриот, хотя вполне вероятно, что бухгалтер был предан фунту стерлингов, а не королеве. Если бы только Рэмсботтом отвечал за Гражданский список!


“Мистеру С. Клоксетеру было абсолютно необходимо сопровождать вас в Париж?” - Спросил Рэмсботтом, печально созерцая итоговую сумму, отображаемую на его левом экране.


“Это была совместная работа”, - отметил Саймон. “Мы были равноправными соавторами”.


“Чтобы написать статью, могут потребоваться два человека”, - мрачно заметил Рэмсботтом. “Но чтобы ее прочитать, нужен только один”.


Боже мой, подумал Саймон, когда маленькие глазки-бусинки бухгалтера неодобрительно уставились на него. Он думает, что я повез Кэрол туда на грязные выходные! Он на самом деле думает, что у нас все было напрасно. И причина, по которой он находит такую ужасающую мысль, не в том, что Кэрол замужем — он думает, что мы могли бы сэкономить на счете в отеле, забронировав только один номер!


Подозрения Рэмсботтома — тем более смертельные, что они были невысказанными — заставили Саймона почувствовать себя ужасно виноватым, не потому, что они с Кэрол действительно что-то сделали, а скорее потому, что он провел большую часть своего времени в Париже, страстно, но безнадежно желая, чтобы они это сделали.


“Мы оба были приглашены”, - сказал Саймон так холодно, как только мог. “И нам обоим разрешили поехать. Я думаю, вы увидите, что все в порядке”.


Рэмсботтом отложил квитанции и извлек кое-что еще из таинственных глубин своих высокотехнологичных бастионов. Саймон узнал в нем копию сувенирной программы, которая была выдана всем участникам конференции. В нем содержались сильно сокращенные версии всех представленных документов — более полные версии со всеми статистическими приложениями появятся в гораздо более объемистом томе Proceedings через девять месяцев.


“Ваш вклад в эту книгу, ” сказал Рэмсботтом обвиняющим тоном, - насколько я понимаю, называется ‘Сортировка и интуитивная прозорливость’”.


”Ну, - осторожно сказал Саймон, - вообще-то мы назвали нашу статью ‘Эффекты изученной местности и закон обратных квадратов как ключевые переменные, влияющие на эффективный диапазон способностей к открытиям, и существенные различия, относящиеся к сортировке и интуитивной прозорливости’, но редактору показалось, что полная статья немного громоздка, поэтому он сократил ее ”.


Наступила короткая, но многозначительная тишина. Ее нарушил звук открывающейся и закрывающейся двери, за которым последовал звук шагов по полу. Саймон знал, что это дверь в его собственный кабинет, но любопытство относительно личности вошедшего человека — шаги были не туфлями Кэрол на высоких каблуках — заглушалось болезненным сознанием того факта, что каждый день, из года в год, Рэмсботтом слышал каждое его движение. Саймон знал, что Рэмсботтом всегда засиживался допоздна, и поэтому всегда с точностью до минуты знал, во сколько он уходит домой. Не было никаких земных причин, по которым эта информация должна была оставаться секретной, но почему-то было чрезвычайно неуютно сознавать, что она есть у Рэмсботтома.


“Доктор Свитленд, - устало сказал Рэмсботтом, - вам и мистеру С. Клоксетеру заплатили за ваш вклад в эту книгу?”


Саймон почувствовал, как у него внезапно пересохло в горле. За все его одиннадцать лет работы в ДНР это был первый раз, когда ему заплатили за публикацию, и он не мог избавиться от приступа паники при ужасной мысли, что он сделал что-то не так, и что Рэмсботтом знал об этом. Это была чистая паранойя, но Рэмсботтом всегда оказывал на него такое воздействие.


“Это разрешено”, - пискляво сказал он. “Мы не обязаны вносить это в фонды Департамента. Мы проверили. Это наше. Это было всего пятьсот франков, разделенных между нами двумя.”


“Я осведомлен, ” холодно сказал Рэмсботтом, “ что Департамент не имеет юридических претензий на гонорар, который вы и мистер С. Клоксетер получили за эту публикацию. Я просто поинтересовался, не чувствуете ли вы моральной ответственности за то, чтобы покрыть гонорар своими расходами. Как вам хорошо известно, Департамент финансируется британскими налогоплательщиками и несет ответственность перед этими налогоплательщиками за абсолютную уверенность в том, что он расходует свои средства экономичным и конструктивным образом. Я просто почувствовал, что, руководствуясь соображениями совести и долга перед добрыми людьми этой страны, вы, возможно, сочтете уместным отказаться от части ваших расходов в знак признания этого гонорара, который вы получили, в конце концов, непосредственно в результате вашего участия в конференции.”


Саймон чувствовал, что все пращи и стрелы возмутительной фортуны обрушиваются на него со смертоносной силой и смертоносной точностью. Зеленоватое лицо Рэмсботтома с тремя светящимися экранами, отражающимися в каждом темном, обвиняющем глазу, казалось абсолютно дьявольским. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни слова.


“Должен ли я расценивать это как согласие?” - злорадно спросил Рэмсботтом.


Саймону хотелось сказать “нет". Ему хотелось кричать, визжать или прореветь “нет”. Он бы отдал свою правую руку — или, по крайней мере, один из своих мизинцев — за моральное мужество сказать: “Будь прокляты твои глаза, Рэмсботтом, если ты не уберешь свои липкие ханжеские лапы от моих законных расходов, я скормлю тебя измельчителю ногами вперед”. Но это было бесполезно. Даже при том, что он уже задавался вопросом, как он собирается объяснить это Кэрол, он знал, что потерпел поражение. Обычно он не был абсолютным трусом, но при столкновении с Рэмсботтомом он был слабаком перед лаской, муравьем под мордой трубкозуба.


Когда ему наконец удалось убедить свою гортань разморозиться, все, что у него вырвалось, было сдавленное “Авк!”


“Спасибо вам, доктор Свитленд”, - сказал Рэмсботтом. “Я знал, что мы могли бы все уладить, проявив немного доброй воли с обеих сторон. Видите ли, в глубине души мы оба люди с чистой совестью.”


Бухгалтер даже ни разу не улыбнулся. За все одиннадцать лет знакомства Саймон ни разу не видел, чтобы Рэмсботтом улыбался, даже после победы.


* * * * * * *


Когда Саймон, пошатываясь, вернулся в свой кабинет, он на мгновение вздрогнул, обнаружив, что кто-то сидит в кресле, в котором обычно сидят любящие родители, наблюдая, как их отпрыски расхаживают со своими вещами. Травмирующие последствия переворота Рэмсботтома начисто вытеснили из его головы маленькую загадку о том, кто заходил в его кабинет.


Саймон быстро справился со своей минутной тревогой. Мужчина выглядел совершенно невзрачно и совершенно безобидно. Его спокойное, чисто выбритое лицо было гораздо менее угрожающим, чем у Рэмсботтома, и он был одет в аккуратный серый габардиновый плащ явно немодного покроя.


Посетитель быстро поднялся на ноги, когда Саймон подошел к столу, протягивая удостоверение личности, которое он, очевидно, держал наготове в момент предъявления. Саймон взял его, прочитал и ахнул. Внешность, казалось, была обманчивой. При опознании выяснилось, что посетителем был инспектор полиции Жан Крупион, прикомандированный к Марсельскому отделению Интерпола. Саймон никогда раньше не видел удостоверения личности Интерпола и был соответственно впечатлен. Он добросовестно проверил фотографию, чтобы убедиться, что она соответствует лицу человека, стоявшего перед ним.


“Месье Свитленд?” - спросил Крупион тоном, который звучал еще более заговорщически из-за сильного акцента.


“Я доктор Свитленд”, - подтвердил Саймон. Другой, казалось, чего-то ждал, но прошло несколько секунд, прежде чем монетка упала. “О, извините”, - сказал он, нащупывая бумажник, где хранил свое удостоверение личности. Последствия встречи с Рэмсботтомом в сочетании с его нынешним смущением заставили его выронить бумажник. Его удостоверение личности выпало вместе с карточкой доступа и карточкой заемщика публичной библиотеки. Крупион наклонился, чтобы поднять их, взглянул на них, когда возвращал обратно.


“Это не потому, что я сомневаюсь в тебе”, - мягко сказал он. “Но в эти дни нужно быть осторожным, и это вопрос предельной деликатности. Могу я предположить, что вы подписали то, что в вашей стране называют Законом о государственной тайне?”


“Конечно, слышал”, - сказал ему Саймон. “Каждый сотрудник научной гражданской службы должен подписать Закон о государственной тайне”.


“Дзен, я должен сказать тебе, что все, что происходит между нами, должно храниться в строжайшей тайне. На карту поставлена не только безопасность "Англетера", но и безопасность всей Европы. Я расследую преступление огромного масштаба”.


Как только Крупион закончил свое мелодраматическое объявление, раздался стук в дверь, и Саймон подпрыгнул, чуть не выронив бумажник во второй раз. Кэрол Клоксетер вошла, не дожидаясь ответа, как она всегда делала, когда знала, что у него не назначено никаких анализов. Правая рука Крупиона сделала нервный жест в направлении левой подмышки, но движение было быстро прекращено.


“Все в порядке”, - заверил Саймон сотрудника Интерпола. “Это моя ассистентка, Кэрол Клоксетер”. Который, по-видимому, хочет знать, добавил он про себя, как я ладил с этим омерзительным Рэмсботтомом.


“Ах, ну конечно!” Сказал Крупион. “Соавтор вашей превосходной статьи о сортировке и интуитивной прозорливости!”


Саймон моргнул, не зная, чувствовать ли себя чрезвычайно польщенным или слегка обеспокоенным. Они с Кэрол столкнулись с некоторыми трудностями во Франции, потому что во французском языке не было слова, обозначающего прозорливость, а французское слово sortilège имело такие широкие коннотации, что, как правило, было почти синонимом магии, а не относилось узко к талантам находить вещи, как это обычно принято делать на страницах Британского журнала паранормальных исследований. Если Крупион был здесь, чтобы выяснить, могут ли Саймон и Кэрол помочь Интерполу раскрыть какое-то особо тяжкое преступление, он вполне мог находиться под влиянием какого-то заблуждения.


“Боюсь, что короткая версия не так ясна, как могла бы быть”, - быстро сказал Саймон. “Хотя в тематических исследованиях, которые мы привели, участвовали несколько довольно талантливых молодых людей, весь смысл нашего расследования заключался в том, что они могли найти что-то только в Ковентри. Большинство детей, которых мы тестируем, могут находить вещи только на улице, где они живут. Мы действительно не в состоянии помочь выследить международных похитителей драгоценностей или контрабандистов наркотиков. Наверняка ”Внешние связи" объяснили вам это."


“Месье Свитленд, ” сказал человек в габардине, успокаивающе кладя руку на плечо Саймона, “ я не разговаривал с вашими внешними родственниками. Я пришел прямо к вам. Никто не должен знать, что я здесь или что я здесь был. Это самое важное. То, что я ищу, находится в Ковентри — в этом я уверен. Я внимательно прочитал вашу статью, и она ’открыла для меня что-то новое". Тот мальчик, о котором вы говорите, которого вы называете суджет Эш...Я думаю, он идеально подходит для моей цели. Я должен его увидеть.”


Саймону потребовалось целых десять секунд , чтобы понять , что sujet Ash по - французски означает субъект H. “Но это же молодой Томми Феррис”, - выпалил он. “Помешанный на телефоне парень”. Сказав это, он небрежно нарушил все правила Департамента о конфиденциальности и все условности, касающиеся использования уничижительных прозвищ. Имя Томми Ферриса произвело на него такой эффект — ребенок был кошмаром тестировщика, всегда давал фальшивые и предположительно забавные ответы, чтобы вывести людей из себя. Это было достаточно тяжело терпеть в людях с талантами, которые могли однажды оказаться полезными, но в случае Томми это было особенно досадно, потому что его Талант всегда казался практически бесполезным, тем более что погони за дикими гусями, на которые он с удовольствием отправлял людей, проверявших его заявления, могли отнимать очень много времени.


Талант Томми был одним из самых глупых, с которыми Саймон когда-либо сталкивался. Если вы дадите ему трубку любого телефона в Ковентри и карту местных улиц, он сможет безошибочно определить текущее местоположение — но не сможет фактически идентифицировать по имени - каждого человека, который пользовался телефоном в предыдущие десять дней, при условии, что они все еще были в городе. Если бы он только был в состоянии вспомнить суть их разговоров, или даже если бы он мог работать где-нибудь за пределами своего родного города, возможно, для него нашлась бы роль в деятельности Департамента, но при существующем положении дел у парня, казалось, не было большого будущего, кроме как выслеживать случайных грязных телефонных звонивших. Томми, вероятно, взялся бы за книги, когда стал бы достаточно взрослым, при условии, что его Талант не исчез с наступлением половой зрелости, но шансы когда-либо найти ему полезную работу казались призрачными.


“Он не может определить, кто пользуется каким телефоном”, - сказал Саймон, уверенный, что человек из Интерпола, должно быть, действует по недоразумению. “За пределами семи миль от его дома эффективность его таланта резко снижается. И люди, которых он находит, должны находиться в пределах того же семимильного радиуса. В нашей статье утверждается, что ограничение в семь миль является результатом сочетания его знакомства с реальными задействованными местами и эффекта обратных квадратов, подобного тому, который управляет такими полевыми эффектами, как гравитация. Возможно, когда он станет старше, он сможет перебраться куда-нибудь поинтереснее, но пересаженные Таланты такого рода обычно не восстанавливают свою первоначальную силу и точность. ”


“Человек, за которым мы охотимся, находится в Ковентри”, - уверенно сказал Крупион. “И мы точно знаем, что ’э’ использовал определенный телефон-автомат. Мы ’отследили’ звонки is, но ’e умный дьявол’ — e использует телефон только для подачи сигнала, который срабатывает .... но я не могу раскрыть это. Вы должны отвезти меня в суджетский ясень без промедления. Это крайне важно.”


“Ну”, - с сомнением сказал Саймон, задаваясь вопросом, какой интерес может быть у Интерпола к телефонным звонкам, сделанным из телефона-автомата в Ковентри. “Томми, знаете ли, на самом деле не временный работник. Он слишком молод. Мы обращаемся к услугам юных талантов, когда это абсолютно необходимо, но правила Департамента очень строги в отношении сопровождения. ”


“Я понимаю это”, - сказал Крупион, который начинал проявлять явные признаки раздражения. “Возможно, вы или эта очаровательная леди добровольно согласитесь быть компаньонкой. Это вопрос чрезвычайной срочности. На карту поставлено больше, чем жизнь и смерть — это вопрос международных отношений. У всей Европы будет повод возненавидеть суджета Эша, если он сможет рассказать нам то, что нам нужно знать, я вам это обещаю ”.


“Будут ли связаны с этим какие-либо расходы?” - осторожно спросил Саймон, бросив виноватый косой взгляд в сторону Кэрол.


“Абсолютно нет”, - сказал инспектор. “У меня есть машина. Без проблем”.


Даже Кэрол теперь начала проявлять признаки нетерпения. “Я сделаю это”, - сказала она. “У меня нет назначенных встреч, и я могу справиться с Томми”.


Саймон покраснел от точности ее предсказания. Его ненависть к розыгрышам была такова, что он был бы очень счастлив, если бы никогда в жизни больше не видел Томми Ферриса. Кэрол знала это — как, конечно, и Томми, который, естественно, добавил Саймона в свой список любимых целей.


“О, тогда ладно”, - сказал он. Он добавил со всем сарказмом, на который был способен: “Передавай привет Томми”.


“Вся Европа осудила бы вас, месье Свитленд, ” заверил его Крупион, - если бы узнала, что вы сделали для нее. Если вы не возражаете, мадам Клоксетер... ” Он уже придерживал для нее дверь.


Саймон еще некоторое время стоял неподвижно после того, как они ушли, гадая, что, черт возьми, происходит. Ему хотелось потребовать более подробных объяснений, но он знал, что это было бы бесполезно. Он привык действовать по принципу “нужно знать”, и то, что, по мнению его работодателей, ему вообще ничего не нужно было знать. Для него было совершенно нормально оставаться в неведении, и не было смысла возмущаться этим фактом. Но он действительно возмущался этим.


Он подошел к окну и выглянул на автостоянку. Он увидел, как Крупион и Кэрол садятся в большой черный BMW с желтой наклейкой Hertz в углу заднего ветрового стекла. С запозданием он начал жалеть, что позволил мысли о том, чтобы иметь дело с Томми Феррисом, отталкивать его. Расследование Интерпола, вероятно, было самым захватывающим событием, которое произошло за весь год.


До сих пор, подумал он, это был просто кошмарный день.


Нелепо опасаясь ушей Рэмсботтома, он на цыпочках вернулся к своему столу. К счастью, полы были достаточно прочными, чтобы сохранить конфиденциальность его разговоров на сто процентов, и он предположил, что это должно считаться благословением. Он откинулся на спинку стула и развернул свой номер The Guardian, глубоко благодарный за то, что у него не было назначено встреч до обеда.


* * * * * * *


Едва Саймон дочитал первую страницу, как зазвонил его телефон. Он поднял трубку с некоторым трепетом, все еще думая о несчастном Рэмсботтоме. Но голос, который он услышал, был раскатистым баритоном.


“Сладкая страна"? Тарквин слушает. Я хотел бы знать, не могли бы вы на минутку заглянуть в отдел внешних связей. Тут несколько парней из Интерпола, не меньше. Похоже, вы думаете, что могли бы им помочь.” Голос каким-то образом ухитрился намекнуть, что такая возможность лежит далеко за пределами возможного воображения.


Саймон знал, что Роланд Тарквин был заместителем директора всего подразделения Midlands в Бирмингеме; он никогда не встречался с этим человеком и почувствовал себя слегка уязвленным презрительной фамильярностью его тона.


“Все в порядке”, - сказал Саймон, лениво упражняясь в благородном искусстве единоборства. - “Я только что беседовал с инспектором Крупионом. Мы с Кэрол смогли направить его в правильном направлении. Все под контролем.”


На другом конце провода на мгновение воцарилось молчание, затем послышался глухой звук ладони, прижатой к трубке. Он слышал, как заместитель директора разговаривал с кем-то поблизости, но не мог разобрать, что именно было сказано. Затем телефон отключился. Он пожал плечами, положил трубку и снова взялся за газету.


Он как раз переходил ко второй странице, когда дверь его кабинета с грохотом распахнулась, и в комнату влетели двое чрезвычайно спортивных мужчин, нырнув по обе стороны от двери. Их руки были напряженно вытянуты перед собой, а в руках они держали автоматические пистолеты.


“Срань господня!” - воскликнул Саймон, роняя Guardian на пол. Он не собирался произносить эти слова вслух, но они зловещим эхом отразились от стен.


Медленно двое мужчин опустили оружие и поднялись с угрожающих приседаний, которые они рефлекторно приняли. Они казались разочарованными и слегка брезгливыми


“Все чисто, сэр!” - крикнул один из них.


После минутной паузы вошли еще двое мужчин. Один был невысоким и коренастым, должно быть, Роланд Тарквин. Другой был высоким и широкоплечим и выглядел так, словно мог гнуть зубами железные прутья.


“Где он?” - коротко спросил крупный мужчина. Он говорил с легким акцентом, который, как показалось Саймону, был немецким.


Саймон чуть не спросил “Кто?”, но поборол рефлекс, осознав, что ответ очевиден. Внезапно он почувствовал отчаянное желание не выглядеть дураком.


“Он ушел”, - сказал он. “Примерно двадцать пять минут назад. Что-то не так?”


Роланд Тарквин поднял глаза к потолку, закатил глаза и театрально застонал.


“Опишите его”, - приказал высокий мужчина.


Саймон уже знал, что сделал что-то ужасно неправильное, и изо всех сил пытался загладить свою вину. “Э-э... среднего роста и телосложения”, - заикаясь, пробормотал он, отчаянно пытаясь вспомнить. “Очень заметный французский акцент .... скорее, не считая этого...ну, очень обычный”.


Высокий мужчина пробормотал что-то похожее на струнца. “Хамелеон”, - сказал он одному из боевиков.


“Доктор Свитленд всю свою жизнь проверяет таланты”, - саркастически заметил заместитель директора. “Вы не можете ожидать, что он обнаружит один из них, когда у него нет своих карточек Зенера”.


Саймон подумал, что это ужасно несправедливо. Вся суть человеческих хамелеонов заключалась в том, что они сливались друг с другом — по крайней мере, с точки зрения внешнего вида.


“На нем был габардиновый плащ”, - сказал он. “Это не очень хорошо впишется в толпу, собравшуюся в середине дня за покупками. И он за рулем черного BMW с наклейкой Hertz на заднем стекле.”


Высокий мужчина приподнял полупочтительную бровь. “Номер машины?” с надеждой спросил он.


“Не заметил”, - признался Саймон. “Но вы, вероятно, можете узнать это у Герца. Он отправился на встречу с одним из наших испытуемых — Томми Феррисом. Я так понимаю, что он не из Интерпола”.


“Вы все поняли правильно, доктор Свитленд”, - сказал Тарквин, в то время как высокий мужчина жестом подозвал одного из своих подручных. Подручный вышел, предположительно, чтобы позвонить Герцу.


Высокий мужчина обернулся, открыв рот, чтобы задать другой вопрос, но Тарквин уже перешел на театральный лад: “Вы сказали, что были — болтали, это подходящее слово, не так ли? — с этим самозванцем и что вы направили его в правильном направлении?” Казалось, он закладывал основу для полномасштабного поиска козла отпущения.


“Он показал мне свое удостоверение личности”, - запротестовал Саймон.


Высокий мужчина предъявил собственное удостоверение личности. На фотографии не было хорошего сходства. Оно идентифицировало его как коммандера Дитера Ленца. “Вот так?” - спросил он.


“В значительной степени”, - сказал Саймон.


“Вы предпринимали какие-либо попытки проверить это?”


“Нет. Как я должен был это сделать?”


“Я полагаю, доктор Свитленд, ” злобно сказал Тарквин, - вам не приходило в голову, что настоящий агент Интерпола пойдет по надлежащим каналам вместо того, чтобы обратиться непосредственно к вам”.


“На самом деле, ” сказал Саймон, защищаясь, “ нет”.


Режиссер открыл рот, чтобы заговорить снова, но Ленц поднял руку. “Не обращайте на это внимания”, - сказал он. “Вы говорите, французский акцент? Настоящий, как вы думаете?”


“Это звучало искренне”, - сказал Саймон, внезапно задумавшись, не слишком ли это было похоже на карикатуру.


“Вероятно, Юнион Корс”, - сказал Ленц, обращаясь к оставшемуся боевику, который подошел и встал рядом с ним.


“Или какой-нибудь мафиози, который думает, что это остроумно - выдавать себя за Юнион Корс”, - сказал стрелок. “Или, может быть, наемный убийца ”гномов"".


Саймон уставился на них, гадая, не попал ли он каким-то образом на съемочную площадку сюрреалистического комедийного фильма.


“Что именно вы ему сказали?” - спросил Ленц. “И по какому адресу он поехал?”


“Я сказал ему, что суджет Эш — я имею в виду субъекта Н — был Томми Феррис. Он пошел навестить Томми, и Кэрол пошла с ним в качестве компаньонки ”.


Ленц выглядел совершенно озадаченным. “ Субъект Н? ” непонимающе повторил он.


“Совершенно верно. В "Сортировке и прозорливости" — нашей газете ”.


“Что, черт возьми, такое сортиледж и серендипити?” потребовал ответа Тарквин с неоправданной резкостью. Заместитель директора явно не был академически образованным человеком.


“Это названия, которые британские парапсихологи дали двум разным видам Талантов”, - объяснил Саймон. “Сортировка - это класс талантов, которые включают в себя нахождение вещей с помощью какой—либо прямой ассоциации идей или целенаправленного поиска; случайные таланты более извращены - люди, одаренные интуицией, могут находить вещи только тогда, когда они не ищут их на самом деле ”.


“И вы написали статью на эту тему?” - спросил Ленц.


“Совершенно верно. Мы представили это в Париже пару недель назад, на симпозиуме ЕЭС”.


“А тема Н?”


“Это был один из примеров, которые мы приводили. Томми Феррис. У него есть талант находить людей, которые пользовались телефонами. Дайте ему в руку телефонную трубку и дайте карту, и он взорвется - при условии, что телефон и человек, которого он пытается найти, находятся в пределах семи миль от его дома, плюс-минус несколько сотен ярдов.”


Пока он говорил, Саймон увидел, как на четырех мрачных лицах, выстроившихся перед ним, появилось понимание. “Вы публикуете эти вещи?” недоверчиво переспросил стрелок. “Ты кричишь об этом с вершины Эйфелевой башни? Ты с ума сошел?”


Ленц нетерпеливо взмахнул рукой. “Мы должны были это знать”, - сказал он. “Нам не следовало полагаться на удачу — а это была удача, не так ли? Когда я спросил вашего директора и его руководителей Миссии, может ли кто-нибудь из временных сотрудников, указанных в ваших книгах, помочь нам, они потратили целых полчаса на нелепые предложения. Если бы не эта глупая секретарша, пришедшая с каким-то не относящимся к делу сообщением о ваших расходах, мне бы никогда не пришло в голову задуматься, стоит ли консультироваться с вашим опытом тестировщика. Возможно, мы упустили этого вражеского агента, но мы должны считать себя счастливчиками, что вообще обнаружили его существование — напомните, что это было за слово? Слово, которое вы использовали для описания подобных совпадений? ”


“Интуиция”, - тупо сказал Саймон. До него только что дошло, что Кэрол может быть в опасности. Мужчина, с которым она была, вовсе не был агентом Интерпола, и кем бы он ни был, он был из тех людей, за которыми настоящие агенты Интерпола гоняются с оружием наизготовку.


“Возможно, нам все же удастся поймать его в ловушку”, - сказал Ленц. “Назовите, пожалуйста, адрес, по которому он поехал”.


“Я могу позвонить в местную полицию”, - услужливо предложил Тарквин, в то время как Саймон постукивал по клавиатуре своего настольного терминала, приказывая ему вызвать файл Ферриса.


“Нет”, - быстро ответил Ленц. “Этот человек слишком опасен, а дело слишком деликатное. К делу может быть привлечен только Специальный отдел и только по принципу ‘необходимо знать”.


Саймон вздохнул с облегчением, когда компьютер отобразил досье Томми Ферриса. В последнее время система работала на удивление хорошо, с тех пор как отвратительный Рэмсботтом снизошел до того, что предоставил свой опыт для устранения некоторых неудобных ошибок.


“Корпорейшн-роуд, 13”, - сказал он. “Я пойду с тобой. Я знаю, где это”.


“Нет”, - сказал Ленц. “Ты останешься здесь. Я имею в виду здесь. В этом кабинете”. Он уже развернулся на каблуках, и его оставшийся прихвостень поспешил открыть перед ним дверь.


“Но...” - начал Саймон.


“Никаких ”но", Сладкая Страна", - едко сказал Тарквин, оставаясь на месте, в то время как Ленц и двое его спутников ушли. “Если эта операция пойдет наперекосяк, я хочу, чтобы ты присутствовал здесь для ритуального потрошения”. По мере того, как трое мужчин удалялись, голос становился все громче, но как только они оказались вне пределов слышимости, он снова понизился до шепота. “Тебе лучше молиться, чтобы из-за твоей глупости я не попал в горячую воду, Свитленд”, - сказал заместитель директора, наклоняясь вперед, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. “Если кто-нибудь вернется к этому из Лондона или Брюсселя, на плаху ляжет твоя шея. Соображаешь?”


“Но...” - снова начал Саймон.


“Никаких ”но"", - повторил директор. “Вы можете считать, что находитесь под служебным арестом до дальнейшего уведомления”. С этими словами он развернулся на каблуках и вышел.


Саймон знал, что бесполезно пытаться требовать объяснений. Даже если заместитель директора знал, что происходит, он, конечно, не стал бы передавать информацию. Тот факт, что ему даже никогда не скажут, почему его карьера пошла коту под хвост, если это действительно должно было стать результатом его невинной ошибки, увеличивал вероятность травмы. На данный момент его неприязнь к Роланду Тарквину даже перевесила его неприязнь к ужасному Рэмсботтому.


Это был не просто неудачный день, решил он, а абсолютный двойной ублюдочный день — вполне возможно, худший за всю его жизнь. И еще не было даже половины двенадцатого.


Потрясенный контузией и за неимением лучшего занятия, он взял газету. Он попытался продолжить с того места, на котором остановился, но у него просто не лежало к этому сердце. Вместо этого он яростно размышлял о том, что же такого может быть в Ковентри, что могло бы заинтересовать не только Интерпол, но и Корсиканский союз — кем бы они ни были - и мафию. Очевидно, это было что-то, что включало телефонные звонки, чтобы что-то спровоцировать...и, по-видимому, это было что-то достаточно важное, чтобы заставить gnomes нанять киллера....


Его разум медленно приходил в замешательство, в своей собственной спокойной и относительно достойной манере.


Затем телефон зазвонил снова, и когда он поднял трубку, его замешательство быстро возросло еще на несколько порядков.


“Месье Свитленд”, - произнес мягкий голос с акцентом, который почему-то прозвучал почти благоговейно. “Вы играете со мной в игры?”


“Конечно”, - с горечью сказал Саймон. “Играть в игры с фальшивыми оперативниками Интерпола - мое любимое хобби”. Только после того, как он это сказал, он с неловкостью осознал, что власть имущие могут счесть очень недипломатичным с его стороны сообщать Крупиону о том, что он был разгромлен. На мгновение он почувствовал себя виноватым, но только на мгновение.


Если они будут держать меня в неведении, подумал он, они не могут ожидать, что я сразу дам правильные ответы.


“Я "должен", и это для тебя”, - удивленно сказал Крупион. “Ты самый крутой клиент, с которым я когда-либо имел дело. Эйзер зат, или самый сумасшедший. Почему ты не разместил объявление в ’Зе Таймс", Хейн? Зачем ты излагаешь эту глупую путаницу подсказок? Признаюсь, я действительно сбит с толку. Но теперь мы знаем одного новичка, да? Ты хочешь, чтобы я сделал тебе предложение, не так ли?”


Саймон уставился на трубку, совершенно сбитый с толку. “ Какого рода предложение? - спросил он, потому что просто не знал, что еще сказать.


“Ваша ассистентка, она очень удивлена”, - продолжил голос. “Эйзер, она великая актриса, или она понятия не имела, что суджет Эш сказала бы мне. Она говорит, что она не твоя сообщница, и я склонен ей верить ... но я должен держать ее при себе, не так ли? Пока мы не сможем встретиться и уладить это дело. Я не понимаю, в какую игру мы играем, друг мой, но мы очень разумные люди. Мы можем предоставить вам защиту, в которой вы нуждаетесь, и все, что вы пожелаете. Это то, чего ты хочешь, не так ли?”


До Саймона медленно и мучительно дошло, что Томми Феррис, должно быть, сказал Крупиону, что он, Саймон, был человеком, которого Крупион пытался идентифицировать. Это был как раз тот удар, который мог нанести маленький ублюдок. Идея скормить информацию о даффе человеку со смешным акцентом была как раз из тех, что пощекотали бы его воображение, а идея поласкать Саймона Свитленда, должно быть, показалась этому сопляку абсолютно идеальной. Если бы Кэрол попыталась объяснить, человек, который не был из Интерпола, очевидно, не поверил бы ей.


Но что же, спрашивал себя Саймон, по мнению Крупиона, он натворил? Какого именно рода мошенничество было здесь замешано? В какие неприятности он попал? Должен ли он попытаться объяснить, что Томми просто разыгрывал дурачков, или что?


Он решил вести себя хладнокровно — или, по крайней мере, настолько хладнокровно, насколько мог. “Кто, собственно, такие мы?” - осторожно спросил он.


“Кого ты подозреваешь?” - столь же осторожно возразил Крупион.


Саймон изучил трещины на потолке своего офиса, обдумал ситуацию настолько тщательно, насколько был способен, затем пожал плечами и подумал, какого черта. “Я полагаю, что вы, вероятно, из Union Corse”, - сказал он небрежно. “Если только вы не из mafia, использующий забавный акцент, чтобы сбить нас всех с толку. Или, может быть — только может быть — ты наемный убийца гномов.”


Крупион рассмеялся. “Итак, вы действительно знаете счет, месье Свитленд — или мне следует сказать, месье Налоговик. Не волнуйся, друг мой, мы всегда предпочитаем разговор стрельбе. Я думаю, ты высказал свою точку зрения. Скажи одно слово, и ты в нашей команде. Вы, конечно, должны сказать мне, где ваши деньги .... Вопрос добросовестности, понимаете? И ’ты должен просто сказать мне, в чем твой талант ... но тогда все вопросы будут на столе. Тебе нужно только назвать свои условия ”.


“Где именно ты находишься?” Спросил Саймон, стараясь звучать небрежно и уверенно, как человек, полностью контролирующий свою судьбу. “Мы должны обсудить это с глазу на глаз...как мужчина мужчине. Ты хочешь вернуться сюда?”


“Я так не думаю”, - сказал человек, которого, по-видимому, звали вовсе не Крупион. “Я думаю, тебе лучше прийти ко мне, хейн? Встретимся в зе Казедраль, если не возражаете. Мадам Клоксетер и Томми со мной не будет, так что мы сможем уютно поболтать. Но если что-то пойдет не так...Мне нужна небольшая страховка, понимаешь? Если со мной что-нибудь случится .... что-то случится и с земом. Мы люди мира, не так ли? Мы понимаем эти вещи?”


На кончике языка Саймона вертелось признание в полном непонимании, но он сдержался. Для этого было уже слишком поздно.


“Я буду там”, - пообещал он.


Он подождал, пока на другом конце провода раздастся щелчок, прежде чем положить трубку. Только тогда он позволил себе роскошь запаниковать при мысли о том, что он натворил.


Его первым побуждением, когда он понял, что бросился на глубину, не зная, умеет ли он плавать, было позвонить заместителю директора и спросить, как он может связаться с Ленцем, но он подавил его. Дело было не столько в мысли, что, если Ленц и его друзья появятся в соборе, Крупион просто отойдет на второй план и тогда сможет привести в исполнение свою угрозу в адрес Кэрол, хотя это, безусловно, была неприятная мысль; это было скорее его возмущение тем фактом, что все были и до сих пор остаются настолько решительно настроенными не рассказывать ему о происходящем. Ему отчаянно хотелось выяснить, во что он влип, и он чувствовал, что, что бы ни случилось с этого момента и до полуночи, день не мог стать хуже, чем он уже был.


И когда я узнаю, подумал он, я убью этого маленького ублюдка Томми Ферриса. Я научу этого маленького засранца не разыгрывать надо мной свои дурацкие розыгрыши.


* * * * * * *


Саймону никогда не нравился собор Ковентри. На самом деле, ему не нравились соборы вообще. Ему показалось, что от них разит средневековьем: сжиганием ведьм и мерзкой святостью тирании. Не были они и особенно удобными в качестве мест встреч. Найти их было бы несложно, но внутри оказалось слишком много маленьких укрытий и слишком много каменных колонн. Он несколько минут бродил вокруг, жалея, что у него нет хотя бы проблеска таланта к жеребьевке, зная, что у него нет ни малейшего шанса узнать Крупиона в лицо. Однако после десяти минут ожидания похлопывания по плечу он заметил габардиновый плащ в тихом приделе.


Хамелеон тихо развалился в одной из кабинок, в которых когда-то имели честь сидеть землевладельцы. Сначала Саймон подумал, что француз просто устал ждать и на мгновение закрыл глаза, но как только он коснулся плеча габардинового плаща, он понял, что то, что было под ним, было неподвижным.


Кто-то легонько постучал его сзади по шее чем-то холодным, твердым и металлическим. Он без труда догадался, что это, должно быть, пистолет.


“Ленц?” - с надеждой спросил он.


“Не так громко”, - прошептал интеллигентный голос с едва заметным акцентом. Саймон не мог точно определить, что это было — это был не итальянский или французский, хотя вполне мог быть немецкий. Может ли это, подумал он, быть наемным убийцей гномов?


Он медленно обернулся. Человек, угрожавший ему пистолетом, не был ни одним из людей Ленца, ни хамелеоном. Он был стройным, светловолосым и возмутительно красивым.


“Он не умер”, - сказал человек с пистолетом, залезая во внутренний карман куртки Саймона, чтобы вытащить его бумажник. “Просто спит. Возможно, я ударил его слишком сильно, но нужно быть осторожным ”. Саймон терпеливо ждал, пока его карточка доступа, сменная карточка, удостоверение личности ДНР, карточка заемщика из публичной библиотеки и карточка донора органов будут тщательно проверены. Он надеялся, что последняя ему не понадобится в ближайшем будущем.


“Ученый из ДНР”, - задумчиво произнес блондин. “Я полагаю, имеет смысл, что налоговый инспектор должен занимать какой-то такой пост. Вы работаете в одиночку или в вашем распоряжении небольшая команда талантов?”


“У меня команда талантов”, - сказал Саймон. “В основном дети, но высшего класса. У многих детей в избытке необузданный талант, но у них не хватает мозгов, чтобы применить его, поэтому им нужен такой человек, как я. Они тоже очень заботливы. Каждое сказанное нами слово отслеживается, и у меня есть ПК, мощности которого достаточно, чтобы заставить вас съесть этот пистолет. Видите ли, я передаю шмотки только во Временную кассу — все лучшее я оставляю для своей частной практики, как налоговый инспектор.”


Ему, скорее, нравилось развивать фантазию. Хотя он и придумывал это по ходу дела, это звучало как действительно хорошая идея. Он удивлялся, почему ему никогда не приходило в голову сделать что-то подобное. Вероятно, потому, что талантливые дети в большинстве своем были сборищем провинившихся неудачников, вроде Томми Ферриса.


Блондин убрал пистолет и вопросительно посмотрел на Саймона.


“Очень хорошо, доктор Свитленд”, - пробормотал он. “Но мы живем в мире конкурирующих философий. Некоторые организации посылают хамелеонов выполнять их грязную работу, другие присылают экспертов по боевым искусствам .... а третьи присылают детекторы лжи.”


“А”, - сказал Саймон, чувствуя себя немного глупо.


“Бруно Висс”, - сказал другой, протягивая руку для пожатия. “По крайней мере, так написано в моем паспорте. "Висс" с буквой y, а не ei. В честь писателя, знаете ли.”


Саймон наклонил голову в сторону лежащего без сознания Крупиона. “Я полагаю, вы не потрудитесь сказать мне, кто он на самом деле?” с надеждой спросил он.


“Он притворяется мафиози, притворяющимся Профсоюзным лидером”, - сказал Висс, садясь в кабинку позади Крупиона и жестом приглашая Саймона присоединиться к нему. “На самом деле, это двойной блеф. Он действительно Юнион Корс”.


“Что именно представляет собой Union Corse?” - спросил Саймон.


Висс прищелкнул языком. “Вы действительно не в своей тарелке, доктор Свитленд. Union Corse - полумифическая организация, во многом похожая на мафию, которая заправляет всеми видами рэкета на юге Франции. Предположительно, они возникли на Корсике, а сейчас базируют большую часть своих операций в Марселе.”


“Полумифический?” Переспросил Саймон.


Висс улыбнулся. У него были идеальные жемчужно-белые зубы. “Каждый мелкий хулиган от Перпиньяна до Монако утверждает, что принадлежит к нему, чтобы казаться более опасным. Из-за этого настоящие участники могут утверждать, что это всего лишь легенда. Но это не так, и наш друг Налоговик прекрасно знает ”.


“Полагаю, вы случайно не знаете, где Кэрол?” - спросил Саймон. “Кэрол Клоксетер - моя ассистентка. Он ... вроде как похитил ее. С ней мальчик — полагаю, нам лучше спасти и его, если сможем.


“Всему свое время”, - сказал Висс. “Но я думал, что сортировка должна была быть твоей сильной стороной. Не поэтому ли наш друг разыскал тебя? Я следил за ним, как вы, должно быть, догадались. Какая жалость, что хамелеоны не могут заставить свою одежду сливаться с окружающей средой так же легко, как и лица, не так ли? Что именно вы здесь делаете, доктор Свитленд? Разве он не получил от вас достаточно информации, когда звонил в ваш офис?”


Саймону уже приходилось сталкиваться с детекторами лжи, и он знал, что лучший способ справиться с ними - упорно игнорировать их вопросы. “На самом деле, сортировка - это просто побочное направление”, - сказал он непринужденно. “Я занялся этим только потому, что у меня возникли небольшие проблемы с моим последним направлением исследований. В любом случае, я просто пытаюсь придумать теории на этот счет. На самом деле у меня это не получается. Я думала, что тоже не смогу проявить интуицию, но интуиция - один из тех Талантов Золушки, которые люди не обязательно замечают. Два часа назад я придерживался мнения, что сегодняшняя большая драма приведет к потере моих расходов, но теперь я, кажется, обнаружил нечто гораздо более захватывающее. Вы наемный убийца гномов, не так ли, мистер Висс?”


“Мы так не ведем бизнес в Цюрихе, доктор Свитленд”, - сказал ему Висс, его голубые глаза излучали оскорбленную невинность. “Мы относимся ко всем нашим клиентам с уважением, даже к Union Corse. Я ни в малейшей степени не заинтересован в устранении налогового инспектора. Талантлив ли он или просто талантлив, у него есть навыки, которые могут оказаться бесценными для нас. Из лучших браконьеров всегда получаются лучшие егеря ”.


Саймону пришлось строго напомнить себе, что каким бы представительным и дружелюбным ни был Висс, он не был на стороне ангелов. Дитер Ленц и люди из Интерпола были парнями со значками, но старый убийца кошек, любопытство, все еще грызло изнутри.


“Сколько Налоговику удалось содрать?” он спросил.


“Дело не в количестве, ” строго сказал ему Висс, “ дело в принципе. Предполагается, что мы должны обеспечивать полную безопасность. В нашей работе необходима абсолютная уверенность. Все было по-другому в те дни, когда деньги были желтым металлом, запертым в обитых железом сейфах, всегда готовых к взвешиванию и пересчету. Теперь это просто данные—цифры, которые постоянно меняются и перемещаются по всему миру в мгновение ока — электронные хранилища, которые защищают их, должны быть намного прочнее, чем эти старые, закованные в железо монстры. Любой, кто может проникнуть в наши хранилища, угрожает всей системе мировых финансов, и на самом деле не имеет значения, воображает ли он себя кем-то вроде Робин Гуда, ворующего у организованных преступников и оставляющего свою визитную карточку — его нужно остановить. Мы должны вернуть деньги, и мы должны выяснить, как он их взял, и мы должны убедиться, что никто другой не пострадает таким же образом ”.


Саймон мысленно сопоставил эту информацию с другими подсказками, которые он уже получил. “Ваш вор использует какую—то компьютерную программу - например, вирус”, - сказал он. “Вы не знаете, как он вводит это в систему, но вы знаете, когда это активируется. Итак, вы смогли выяснить, что пусковой сигнал поступил из Ковентри ”.


“Если быть точным, из центральной библиотеки”, - сказал Висс. “Настоящая проблема в том, что мы не можем выяснить, куда делись деньги. Организовать перевод — это одно, а найти незаметную дыру, в которой можно спрятать миллионы, - совсем другое. Нам действительно нужно знать, как его умной маленькой программе это удалось ”.


Саймон все еще прикидывал в уме. “Вы, должно быть, отследили по крайней мере три звонка”, - сказал он. “Вот как Крупион смог заставить Томми выделить конкретного абонента, которого он хотел, из всех остальных. К сожалению, Томми вздумал сыграть одну из своих маленьких шуточек и втянул себя — не говоря уже о нас с Кэрол — в серьезные неприятности. Крупион уже проверил мое удостоверение личности, точно так же, как это сделали вы — он увидел мою читательскую карточку, и это заронило семя, которое позволило ему поверить в ложь Томми.” Он резко остановился, вспомнив, чего старательно напоминал себе не делать.


“Так вот почему ты здесь”, - удовлетворенно сказал Висс. “Бедный крупион! Итак, если мы сможем добраться до вашего маленького друга и спросить его, кто на самом деле звонил, он сможет нам сказать. К счастью, он не сможет мне ничего солгать.”


Саймон выругался про себя, но не из-за того, что он уже выдал. Он почувствовал, как желудок скрутило от тошноты. Он осознал, какая безопасность была в невежестве, потому что он также осознал, что он больше не был невежественным. Теперь, впервые, у него был секрет, который нужно было хранить, — и он сидел рядом с детектором лжи, который, при всей своей приветливости и готовности поболтать, вероятно, был не очень приятным человеком.


Висс двинулся, как будто собираясь уходить, но заколебался. Он задумчиво посмотрел на Саймона, словно раздумывая, взять его с собой или оставить в таком же плачевном состоянии, как Крупиона.


“Почему вы называете его Налоговым инспектором?” - Почему? - спросил Саймон, надеясь выиграть время, чтобы подумать и обдумать свои варианты.


“Это визитная карточка, которую он оставляет”, - рассеянно сказал человек из Цюриха. “Всякий раз, когда он снимал деньги со счета, наши машины — и машины клиента — распечатывали выписку, в которой объявлялось, что счет пуст, и на нем нелепо большими буквами были написаны слова: " ВАС ТОЛЬКО ЧТО ПОСЕТИЛ НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР”.


“И вы на самом деле не знаете, использует ли он какой-то Талант или он просто опытный хакер?”


“Кажется, таланты всегда немного отстают от времени”, - философски заметил Висс. “Но они наверстывают упущенное, не так ли? Теперь, когда у нас есть компьютеры, те люди, у которых есть Талант портить их, начнут обнаруживать этот факт. Как вы думаете, сколько людей жили и умерли, так и не узнав, в чем заключался их Талант, просто потому, что возможностей для его проявления еще не было?” Говоря это, он наклонился вперед и начал рыться в карманах Крупиона. Саймон предположил, что он искал ключи от BMW, который был незаконно припаркован на специально отведенном месте сразу за собором. Он подумал, осмелится ли схватиться за пистолет, и решил, что не осмелится.


“Кэрол Клоксетер считает, что все талантливы”, - сказал ему Саймон. “Она считает, что сознание само по себе является паранормальным явлением. Она думает, что то, что мы называем Талантами, - это просто своеобразные сбои и тривиальные побочные эффекты чудесного процесса, который мы просто принимаем как должное. Она считает, что естественный процесс психической эволюции в конечном итоге даст детям всех наших детей компетентные способности к телепатии и психокинезу ”.


“И сортировка”, - добавил Висс, обнаружив ключи в брюках лежащего без сознания мужчины. “Не забудь о сортировке и интуиции”.


“Если бы у нас у всех было это, ” задумчиво сказал Саймон, “ мы бы никогда ничего не потеряли, не так ли? Вы бы знали, куда были переведены все эти украденные деньги - мы бы все знали”.


“И мы смогли бы найти Налогового инспектора, просто задаваясь вопросом, где он был”, - согласился Висс, вставая, чтобы уйти. “Скучный мир, ты не находишь?”


Стоявший перед ними Жан Крупион внезапно сменил позу и застонал. Обшаривание карманов, очевидно, вернуло его на грань сознания.


Висс, казалось, на мгновение засомневался, что делать, но затем достал из кармана куртки второй пистолет и протянул его Саймону. Саймон принял его, широко раскрыв глаза от изумления. “Чтобы ты не запутался или не стал чересчур оптимистичным”, - сказал Висс, его шепот стал еще более заговорщическим, - “тот, что у тебя есть, я снял с него и аккуратно разрядил. Тот, что у меня есть, заряжен ”. С этим прощальным выстрелом он выскользнул из кабинки и крадучись отошел в тень, оставив Саймона лицом к лицу с проснувшимся рэкетиром.


У Саймона была всего секунда или две на раздумья, прежде чем Крупион полностью пришел в сознание, и он потратил это время как мог. К настоящему времени, благодаря случайному совпадению жеребьевки и интуиции, он выяснил почти все. Он знал, кто такой Висс и кто такой Крупион. Он мог очень хорошо догадаться, где находятся Кэрол и Томми. Самое главное, он знал, кто такой Налоговый инспектор. Существовала небольшая вероятность того, что Дитер Ленц еще не знал, где находятся он и Крупион, но она была незначительной. Даже Спецподразделение, не обладающее никакими особыми талантами, должно быть в состоянии обнаружить машину, припаркованную возле собора.


Крупион с отвращением посмотрел на него. Когда он поднялся и поправил воротник своего плаща, агент Union Corse сказал: “Вам не обязательно было говорить это мне, mon ami. Я действительно не собирался тебя убивать.”


“Возможно”, - сказал Саймон. “Но когда ты работаешь на Union Corse, ты должен ожидать, что люди будут неохотно доверять тебе”.


“На самом деле нет никакой разницы, если у тебя есть оружие”, - сказал Крупион, вероятно, говоря более искренне, чем он думал. “Ты хотел, чтобы тебя нашли, не правда ли, па? Ты знал, что рано или поздно тебе придется с кем-нибудь поговорить”.


“Где Кэрол?”


“Кого это волнует? Где твои деньги?— вот что важно”.


“Ты ошибаешься”, - сказал ему Саймон. “Мне наплевать на деньги. Деньги не имеют значения. Но я забочусь о Кэрол”. Это было правдой — каждое слово. Мысль о том, что Висс, если бы он все еще был рядом, знал бы, что это правда, каким-то образом вызвала у него чувство гордости, хотя он и не был точно уверен почему.


Крупион внимательно изучал его, и Саймону стало не по себе под этим изучающим взглядом. “Ты действительно меня запутал”, - признался гангстер. “Но я не думаю, что ты выстрелишь”.


С этими словами он просто протянул руку и забрал пистолет из руки Саймона.


Саймон, не зная, что еще делать, позволил ему взять это на себя.


“Я, на ”зе озер", - сказал Крупион, - совершенно готов сразить вас наповал. На самом деле, таково мое намерение, если мы не сможем достичь более мирного урегулирования.”


Когда Саймон смотрел в дуло незаряженного пистолета, он чувствовал себя парадоксально храбрым. Он чувствовал, что контролирует ситуацию. Жан Крупион, возможно, и был стопроцентным пронырой, но человек, с которым он имел дело, в его нынешнем состоянии духа не был слабаком.


“Кэрол заперта в багажнике твоей машины, не так ли?” - спокойно спросил он. “Томми тоже. Тебе больше некуда было их положить, не так ли?”


“Здесь немного тесновато, - признался француз, - но с Зеем все будет в полном порядке, даже когда мы с тобой отправимся в поездку, которую мы должны совершить. Вы будете вести машину осторожно, не так ли, месье налоговик? Вы же не хотите, чтобы вашим друзьям пришлось ехать по ухабам.”


“Мы никуда не уходим”, - сказал ему Саймон. “Когда я говорил с тобой по телефону раньше, я забыл упомянуть, что группа настоящих оперативников Интерпола появилась в моем офисе сразу после твоего ухода. Они скучали по тебе, но я дал им описание BMW. У специального отделения было два часа, чтобы найти его и установить наблюдение. Они будут терпеливо ждать нас снаружи. Будучи хамелеоном, вы можете просто проскользнуть сквозь сеть — но не тогда” когда с вами буду я. Повысив голос, он добавил: “И то же самое касается вас, мистер Wyss.” Он не был абсолютно уверен, что Висс все еще слушает, но он знал, что все детекторы лжи были заядлыми подслушивающими.


Крупион огляделся, замешательство сменилось негодованием.


Бруно Висс вышел из тени. У него в руке не было пистолета.


“Вы и я на одной стороне, месье Крупион”, - мягко сказал он. “Мы оба хотим одного и того же: вернуть деньги, вывести из строя Налогового инспектора”.


Крупион отреагировал не сразу, но, должно быть, решил, что это правда.


“Что ж, ” злобно сказал он, “ по крайней мере, мы можем позаботиться о последнем пункте”.


Он приставил пистолет ко лбу Саймона и без малейшего промедления или церемоний нажал на спусковой крючок.


Несмотря на то, что у Саймона были все основания полагать, что пистолет действительно был разряжен, он почувствовал, как его сердце екнуло, а внутренности затрепетали — но он не упал в обморок и его не постигла еще более постыдная участь, потому что безмолвный крик страха, эхом пронесшийся по его телу, был заглушен приливом восторга, последовавшим за безобидным нажатием на спусковой крючок.


Висс пожал плечами. “Извините, друг мой, — сказал он, обращаясь скорее к Крупиону, чем к Саймону, — но, как любят выражаться англичане, осмотрительность действительно является лучшей частью доблести. В любом случае, доктор Свитленд - не налоговый инспектор. Вы нашли не того человека.”


Крупион нахмурился. “Но, парень...” - начал он. Саймон смог увидеть, как на незащищенном лице этого человека появилось понимание, и понял, что Крупион продублировал его собственный вывод.


У него была всего доля секунды, чтобы действовать, и он знал, что теперь он должен действовать. Если бы он был полицейским, или рэкетиром, или киноактером, он, вероятно, смог бы с плавной грацией нанести Бруно Виссу идеальный хук правой, но, зная свои ограничения, он просто опустил голову и на полном ходу бросился на блондина, намереваясь ударить его головой прямо в грудь.


Его голова болезненно, хотя и приглушенно, соприкоснулась с пистолетом в наплечной кобуре Висса. Блондин издал возмущенный вопль и рухнул, как кегля. Саймон пробежал прямо по нему, не обращая внимания на любой ущерб, который его черные оксфорды девятого размера могли нанести возмутительной красоте собеседника.


Где-то позади себя Саймон услышал, как Крупион сказал: “Merde!” в полупочтительной манере, которая была музыкой для его ушей. Затем он начал кричать во весь голос: “Ленц! Lenz! Поймайте парня в габардине и блондина с пистолетом!”


К счастью, эта просьба не осталась без внимания. С помощью сверхъестественной сортировки или без нее Специальное подразделение нашло машину. Саймон знал, что довольно скоро все догадаются, кто такой Налоговый инспектор - за исключением, возможно, Бруно Висса-Детектора лжи.


* * * * * * *


В неразберихе, царившей, пока люди из Интерпола и Специального отдела преодолевали героическое, но в конечном итоге безрезультатное сопротивление, оказанное Крупионом и Виссом, Саймону не составило труда добраться до своей машины. Он чувствовал себя немного виноватым из-за того, что не встал на сторону своего недавно освобожденного помощника, но именно в тот момент единственное, чего он хотел больше всего на свете, - это быть первым человеком, который столкнется лицом к лицу с главным преступником, который снял миллионы с самых секретных и самых защищенных банковских счетов во всем мире.


Марсия все еще отсутствовала на ланче, когда он вернулся в DPR, и коридоры пристройки были пустынны. Когда Саймон вошел в кабинет, расположенный прямо под его собственным, Рэмсботтом равнодушно оторвал взгляд от экрана, в который он вглядывался. Зеленый румянец, отражавшийся от его щек, делал его похожим на нечто на три четверти мертвое.


“Доктор Свитленд”, - бесцветно произнес он. “Чем я могу вам помочь?”


Саймон сел в знакомое жесткое кресло, которое Рэмсботтом держал для своих допрашиваемых. “У меня вопрос о моих расходах”, - сказал он, его голос сочился решительным сарказмом.


“В самом деле?” совершенно не смутившись, спросил Рэмсботтом. “Я думал, что мы уладили этот вопрос к нашему взаимному удовлетворению”.


Что я хочу знать, - мрачно сказал Саймон, - так это как, черт возьми, у тебя хватает наглости напрягать все фибры своего тощего существа для того, чтобы выманить у меня паршивые пятьсот франков, когда ты тратишь свое свободное время — и, по-видимому, значительную часть времени ДНР — на кражу миллионов евро, фунтов, долларов и любой другой валюты под солнцем с номерных счетов в швейцарских банках, которыми управляет мафия и Профсоюз Корс? А также о том, как у тебя хватает наглости добавлять оскорбление к оскорблению, заявляя в своей уникальной слащавой манере, что лишить меня моих расходов - это вопрос чертовых принципов ”.


Рэмсботтом слегка откинулся на спинку стула, отчего его жабры слегка позеленели. Саймон надеялся увидеть признаки вины, тревоги, изумления и разочарования, но их не было.


“А”, - нейтрально сказал бухгалтер.


“Ах!” Саймон повторил, вложив в свое возражение столько возмущения и брезгливости, сколько был способен вместить единственный слог. “И это все, что ты можешь сказать? Ах! Какой-то мерзкий французский гангстер только что ткнул мне пистолетом в лицо и попытался разнести мою чертову голову, ошибочно приняв меня за тебя, и все, что ты можешь сказать, это ах! Господи, Рэмсботтом, за две булавки я бы пинал тебя всю дорогу отсюда до чертового Вулверхэмптона.”


“Я, конечно, предполагал, что в конце концов меня раскроют, - заметил Рэмсботтом с едва заметным намеком на удивление в голосе, - но должен признаться, я никогда не предполагал, что именно вы сможете это сделать, доктор Свитленд”.


“Что ж, - сказал Саймон, - я был тем, кто это сделал. Это была чистая случайность, но я это сделал. У нас есть всего около тридцати минут до того, как мир и его жена догонят меня, но я просто хотел, чтобы вы знали, что я был первым. И я хотел задать вам свой вопрос, который вы, кажется, игнорируете.”


Рэмсботтом медленно кивнул. “Что ж, ” сказал он мрачно, - полагаю, я многим вам обязан. Но, если интересно, как именно вы узнали?”


“Томми Феррис обвел вас вокруг пальца”, - коротко сказал Саймон. “Он был одним из наших примеров. Он парень, который может определить текущее местонахождение людей, пользовавшихся телефонными трубками, — как вы, несомненно, знали бы, если бы потрудились прочитать нашу газету, а не просто срывать с нас гонорар. Когда люди, пытавшиеся вас выследить, отследили источник ваших звонков, чтобы спровоцировать ваших хитроумных электронных воров, один из них оказался достаточно сообразительным, чтобы понять, что Томми может вас найти. Парень нажимал на кнопку, но он нашел вас на двумерной карте улиц. Когда он указал на жизненно важное место, благородно подавив свои склонности к розыгрышу, потому что у него сложилось ошибочное впечатление, что он помогает Интерполу, парень, который был в моем офисе менее часа назад и уже проверил мою читательскую карточку, быстро пришел к неправильному выводу. И когда бедняга, сбитый с толку, позвонил мне, чтобы подтвердить свои подозрения, я ухитрился, по совершенно неправильным причинам, внести последние штрихи в его заблуждение. На тот момент я все еще понятия не имел, что происходит, но когда наемный убийца гномов любезно просветил меня, я, наконец, смог сложить два и два и получить Рэмсботтома.”


“А”, - сказал Рэмсботтом.


“Почему?” - спросил Саймон так мягко, как только мог. “Просто скажи мне, почему?”


“Я не уверен, что ты поймешь”, - сказал Рэмсботтом со странным пронзительным вздохом. “С другой стороны, возможно, ты видишь это каждый день недели у всех тех детей, которых тестируешь. Возможно, все они хотят стать супергероями. Возможно, каждый из них страстно, больше всего на свете, хочет стать следующим Человеком-акулой, или новой Леди Росомахой, или Кидом Спектрумом Вторым, или Сыном доктора Чудотворца. Возможно, в глубине души у всех один и тот же сон — сон, который говорит: ‘То, что ты видишь, - это не настоящий я. Это просто обман, шарада. Внутри моя тайная личность в миллион раз лучше, в миллион раз сильнее, в миллион раз завиднее. Но они никогда не говорят вам об этом, не так ли, доктор Свитленд? Даже детям приходится учиться подавлять свои мечты. Они узнают, что если они скажут это вслух, люди будут насмехаться над ними за то, что они бездарны, или за то, что Таланты, которые у них есть, такие глупые, такие бесполезные, такие неадекватные. Они узнают, что должны быть обычными и презренными в глазах других людей.”


Голос Рэмсботтома внезапно посуровел. “Но внутри, доктор Свитленд, - сказал он с горечью, - все по-другому. Внутри они люди из стали. Они крестоносцы в плащах или мстители в капюшонах, сражающиеся за сохранение мира в безопасности, за справедливость и демократию. Интересно, понимаете ли вы, доктор Свитленд. Интересно, даже вы чувствуете это в глубине души. Возможно, вы, как и я, чувствовали то же самое с тех пор, как поняли, что пули от вас не отскакивают, что вы никогда не сможете летать и что у вас нет рентгеновского зрения. Как вы себя чувствуете, доктор Милая Страна, когда ты изо дня в день выполняешь свою работу — когда ты обрабатываешь всех этих детей и разбиваешь все их мечты?”


Саймон моргнул, когда Рэмсботтом сделал паузу, но не нашелся, что сказать. Это было не то, чего он ожидал.


“Знаете ли вы, как люди ненавидят и презирают меня, доктор Свитленд?” - риторически спросил Рэмсботтом. “Конечно, знаете. Вы все прекрасно понимаете. Но вам никогда не приходило в голову задуматься, не так ли, как я могу к этому относиться? У меня нет таланта, доктор Свитленд, совсем нет таланта. По крайней мере, у меня их не было, пока ДНР любезно не предоставила мне вот это. Он широко развел руки, показывая на стену из экранов. “Я потратил годы, учась пользоваться этими штуками, выясняя, на что они способны. Я не думаю, что в моей привязанности к ним есть что-то паранормальное, но, в конце концов, на самом деле не имеет значения, получаешь ли ты свои результаты щелчком волшебных пальцев или просто жестким путем, главное, чтобы ты этого добился. С того момента, как я познакомился с этими машинами, я знал, что с их помощью смогу реализовать свои мечты. Я знал, что если буду работать над этим, то смогу стать мстителем в маске, человеком-загадкой, бичом Преступного мира. И я тоже знал — потому что к тому времени я был уже не маленьким мальчиком, кипящим от негодования против хулиганов с детской площадки, а бухгалтером, — что могу выполнять свою работу должным образом. Я понял, что насилие ничего не решает и что совершенно неважно, разрываешь ли ты преступников на куски голыми руками или бросаешь их на сто лет в переполненные тюрьмы; Я знал, что правильный способ бороться с жестокостью и несправедливостью, единственный жизнеспособный способ сделать мир честным и добрым - это вложить часть столь необходимой правды в самый прекрасный, но наименее убедительный девиз в мире: ”ПРЕСТУПЛЕНИЕ НЕ ОКУПАЕТСЯ".


Саймон кашлянул, чтобы избавиться от комка в горле, невольно впечатленный. Но затем он скривил губы и сказал: “Все это восхитительно. И я уверен, что мафия и Профсоюз поняли это послание. Но ваши преступления, похоже, неплохо окупились, не так ли?”


Рэмсботтом печально покачал головой. “О, доктор Свитленд, ” сказал он слабо и, по-видимому, без капли обиды, - вы все еще этого не понимаете, не так ли? Я не крал деньги. Почему вы думаете, что они не смогли выяснить, куда они делись, хотя вся мировая финансовая система в их распоряжении? Я просто удалил это. Я стер это. Этого больше не существует. Видите ли, такова философия DPR. В Америке борьба с преступностью - это сплошные сказочные фашисты в забавных костюмах, но мы должны быть другими, не так ли? Предполагается, что мы должны делать все по—британски - или, с этого момента, по-европейски. Это то, что я пытался делать. Никакого насилия; никакого зрелища; просто образовательное сообщение, переданное на единственном существующем универсальном языке: за преступление не платят.”


Саймон вспомнил слова Висса о том, что мир изменился. Деньги больше не были кучами желтого металла. Они не были твердыми. Их можно было просто заставить исчезнуть. ВАС ТОЛЬКО ЧТО ПОСЕТИЛ НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР. Быстрее, чем Европейский парламент; более смертоносен, чем Европейский суд по правам человека; менее бюрократичен, чем Единая сельскохозяйственная политика: Налоговый инспектор! Идеальный супергерой ЕЭС.


Рэмсботтом, казалось, заметно съежился теперь, когда выплеснул все это из своей груди. Его пыл иссяк, и он больше не мог полностью контролировать себя. Теперь он, казалось, нервничал.


Вдалеке послышался слабый вой сирены. Люди, которые должны были прийти за Рэмсботтомом, конечно, не включали никаких сирен, но жалобный вой казался пронзительно символичным.


“Как ты думаешь, они отправят меня в тюрьму?” - малодушно спросил Рэмсботтом.


Саймон оглядел мрачный офис, уменьшенный до половины своего естественного размера из-за древних стопок мертвых, пыльных папок. Он посмотрел на письменный стол, который Рэмсботтом тщательно перестроил как крепость, чтобы держать мир на расстоянии. Наконец он взглянул на желтоватое лицо и нелепые усы нелепого маленького человечка, который никогда не уходил домой, пока не был полностью выполнен дневной труд.


“Да, будут”, - печально сказал он. “Ты будешь жить в максимальной безопасности и роскоши до конца своей жизни. Каждая твоя потребность будет удовлетворена, если не каждый твой каприз. У вас будет столько терминалов для игр, сколько вы сможете использовать, и в любое время в мире. Каждый, кто заговорит с вами, будет относиться к вам с абсолютным уважением и поднимет тост за каждое ваше достижение марочным шампанским. Я не знаю, будете ли вы в Лондоне, Париже или Берлине, но где бы вы ни были, вы будете величайшим сокровищем в стране, помогая сделать мир безопасным для демократии, справедливости и честных денег. И каждый гном в Цюрихе будет рыдать и скрежетать зубами из-за того факта, что Швейцария не является членом ЕЭС. Это будет действительно тяжело, Рэмсботтом, но ты просто должен принять это как мужчина. Как настоящий налоговик до мозга костей ”.


Рэмсботтом подумал об этом несколько секунд, а затем улыбнулся. Возможно, впервые за свою долгую, трудную и разочарованную жизнь Рэмсботтом улыбнулся.


* * * * * * *


“Я слышала, что вы, вероятно, спасли мне жизнь”, - сказала Кэрол Клоксетер с едва заметным намеком на иронию. Все было кончено, и она нарушила привычку всей своей жизни, заехав к нему домой выпить чашечку кофе по дороге домой.


“Не думай об этом”, - сказал Саймон. “Это было меньшее, что я мог сделать. В конце концов, это я отдал тебя в руки злого криминального гения, так что мне оставалось только помочь тебе. Жаль, что никто, кроме Роланда Тарквина, никогда не узнает, каким героем я был. В любом случае, Интерпол и Специальное отделение немного помогли. Что чувствовал Томми, когда вы забрали его домой?”


“На седьмом небе от счастья. Его Талант не только выявил самого разыскиваемого человека в Европе, но и позволил связать его и оставить в багажнике BMW на несколько часов, и он может с гордостью заявить всем своим друзьям, что поклялся хранить абсолютную тайну об истинном характере операции, таким образом, удобно скрыв тот факт, что на самом деле он вообще ничего не знает. Неплохо для ребенка, чье будущее когда-то, казалось, ограничивалось дрочкой телефонных фриков.”


“Если бы я так сильно не ненавидел этого маленького сопляка, я, возможно, понял бы все гораздо раньше. Казалось таким очевидным, что он втянул меня в это. Вы выяснили, каково было истинное положение дел?”


“У меня не было шанса. Я даже не видел, куда указывал палец Томми — Крупион очень тщательно загораживал мне обзор. У меня не было времени понять, к чему клонились его глупые вопросы, прежде чем он превратился в человеческий вихрь и связал нас обоих с кляпами во рту. Вы не представляете, как некомфортно лежать, свернувшись калачиком, в багажнике машины, связанный, с кляпом во рту, лицом к лицу с немытым извивающимся ребенком, которому просто не терпится сходить в туалет. Особый отдел вытащил меня как раз вовремя. Просто мне повезло получить роль девицы в беде. В следующий раз, могу ли я быть тем, кто пойдет на тайное свидание в соборе?”


“Тебе бы это не понравилось”, - заверил ее Саймон. “Все было в порядке, пока Крупион не приставил пистолет к моей голове, но внутри я не совсем верил заверениям мистера Висса о том, что он не заряжен. Я бы никому не пожелал такого момента, не говоря уже о том, кто мне ... нравится. Он быстро поднес чашку с кофе к губам, чтобы скрыть промах.


Она посмотрела на него довольно странно. “Мне ... нравится...ты тоже”, - сказала она совершенно ровным голосом. Ей не нужно было добавлять слово но или многозначительно заканчивать строкой воображаемых точек; он очень хорошо понял это уточнение. Его звали Эдвард Клоксетер.


“Что ж, - сказал Саймон со вздохом, - возможно, ты изменишь свое мнение на этот счет, когда я расскажу тебе, что произошло сегодня утром. Видите ли, мне пришлось встретиться с удивительным Рэмсботтомом по поводу нашего требования о расходах на поездку в Париж, и....”


Он извиняющимся тоном объяснил, почему Кэрол не собиралась получать свою половину гонорара за публикацию “Сортировки и прозорливости”.


Она восприняла это очень хорошо, учитывая все обстоятельства.


Все, что она сказала в конце, было: “Я полагаю, это просто доказывает, что никто никогда не одержит верх над настоящим супергероем”.


OceanofPDF.com

СОДРАННАЯ ЗАЖИВО КОЖА


Великий ученый задернул шторы на французских окнах, а затем повернулся к своему гостю. Комната казалась намного теплее из-за холодной осенней темноты, аккуратно убранной с глаз долой. Он вернулся к своему любимому креслу у камина и сел. Его взгляд ненадолго задержался на ногах молодого репортера. Погода не для того, подумал он, чтобы разгуливать в юбке, оставляющей открытыми колени. Странно, как менялась мода — в последний раз юбки были такими короткими полжизни назад, в шестидесятых годах девятнадцатого века. Тогда он был ранним подростком, и мир казался совсем другим. Он задавался вопросом, не могло ли ношение короткой юбки быть тактическим ходом со стороны девушки, направленным на то, чтобы отвлечь его, пока ее проницательные вопросы проникают в его сокровенные мысли. У него было смутное подозрение, что редакторов журнала "Шик", возможно, больше интересует его личная жизнь, чем его любимая наука. Похоже, так устроен современный мир.


Но нельзя было отрицать, что у молодой репортерши были очень красивые ноги.


Дженнифер, тем временем, сомневалась в разумности ношения короткой юбки. В наши дни это было не то, о чем якобы стоило беспокоиться, но профессор принадлежал к старшему поколению, чьи взгляды сформировались в середине двадцатого века, и он, вероятно, был слишком стар, чтобы адаптироваться к современности. Она предположила, что ему, должно быть, за шестьдесят, и у него уже появились признаки дряхлости: очки с толстыми линзами из-за хронической близорукости и старомодный слуховой аппарат, ненадежно закрепленный за левым ухом.


Профессор Бирнам снял очки и усердно протер линзы, пытаясь забыть о ногах, обтягивающих свитерах и шестидесятых годах. Когда он надел их, то обнаружил, что девушка улыбается. У нее была приятная улыбка. Он ухмыльнулся в ответ, довольно нервно.


“На чем я остановился?” - спросил он.


“Вы собирались рассказать мне, ” сказала она любезно, - как именно вам пришла в голову ваша замечательная идея”.


“Прошу прощения?” глупо переспросил он.


Дженнифер терпеливо повторила то, что сказала, стараясь произносить четко, не повышая голоса. Слуховой аппарат работал, просто старик был взволнован.


“О ... да...идея. Ну, в некотором смысле, это была не совсем моя идея. Не совсем. Понимаете, это была моя жена. Она всегда хотела шубу — настоящий мех, знаете ли, а не какую-нибудь современную синтетику. Мы не могли себе его позволить — полагаю, вы лучше многих знаете, сколько стоит старинный мех. Это началось как своего рода амбиция, а закончилось, в конечном счете, чем-то вроде навязчивой идеи. Мою жену нельзя было назвать понимающей женщиной. Она не могла понять, почему я не зарабатываю много денег. На самом деле у нее никогда не было особого чувства к чистой науке и стремлению к знаниям. Она говорила, что даже если я найду его, это не оплатит счета за электричество. Мы ... э-э ... много спорили. И однажды я сказал ей, что меховые шубы не растут на деревьях, и she....it на самом деле это был довольно остроумный ответ .... сказал: "Ну, если вы величайший генетик в мире, почему вы не можете заставить шубы расти на деревьях’.


“Это была шутка, но ... ну, ты начинаешь думать о таких вещах. Это казалось глупым, но это продолжало крутиться у меня в голове, и я подумал: "Ну что ж...почему бы и нет?" Это казалось довольно интересной задачей ... с научной точки зрения.”


“Я думаю, это просто замечательно”, - сказала Дженнифер. Обычно в таких случаях она находила, что стоит немного переборщить с лестью. Это была первоклассная история, если бы она смогла разобраться в ней правильно, и ей повезло, что она так быстро добралась до нее. Она размышляла над возможными заголовками: "НАТУРАЛЬНЫЙ МЕХ ВОЗВРАЩАЕТСЯ!"...ПАЛЬТО БЕЗ ЖЕСТОКОСТИ...ЖЕНА ЗАГНАЛА ГЕНИЯ В "ИЗОБРЕТЕНИЕ ВЕКА" ... ей нужно было как-то привнести в это личный аспект. Она лениво подумала, не лучше ли “прорыв”, чем “изобретение”.


“В основном, ” сказал Великий Ученый, говоря немного торопливо, “ проблема заключалась в индуцированной локальной цитогенетической метаморфозе. Что нам нужно было сделать, так это внедрить группу чужеродных клеток в зрелую клеточную массу дерева, чтобы они действовали как стимулятор нового роста, в идеале приводя к достижению симбиотического синергического синтеза между двумя нормально несовместимыми тканями.


“Несовместимость тканей, конечно, должна быть преодолена путем подавления специфической реактивности клеточных систем при одновременном оживлении более общей адаптивной реактивности, обычно наблюдаемой в процессе эмбриональной индукции. Оживление процессов индукции, конечно, было моей особой областью на протяжении многих лет ....”


Великий Ученый замолчал, когда понял, что Дженнифер водит карандашом по нижней губе и, похоже, не обращает на это внимания. “Да". you...er ...ты все это понимаешь? - пробормотал он.


“О да”, - жизнерадостно сказал молодой репортер. “Совершенно увлекательно. Но это не совсем то, что мне нужно. Чего хотят наши читатели, так это человеческого подхода. Вы, конечно, склонны рассматривать свое открытие только в научных терминах, но вы поймете, что для мира моды это начало революции. С тех пор, как забой редких животных для изготовления шуб стал незаконным, мы увидели несколько новых замечательных синтетических материалов, но они уже никогда не были такими, как в старые времена. Как вы заметили, старинные меха стали практически бесценными. Ваше открытие может изменить всю ситуацию. К этому времени в следующем году все — во всяком случае, все, кто участвует, — будут носить ваши норковые и леопардовые шкуры, которые совсем как настоящие .... ”


“Они настоящие”, - сказал профессор Бирнам немного грубо. “В этом нет никакой фальши, юная леди. Шкурки производятся из клеток, которые на самом деле являются клетками норки или леопарда, привитыми к деревьям в активном слое, лежащем под корой. В конце концов, кора просто отслаивается, потому что возобновленный процесс индукции воздействует на зародышевую ткань камбия пробки .... ”


Дженнифер, чувствуя, что вот-вот разовьется еще один длинный и совершенно непонятный научный монолог, почувствовала, что пора сменить тему.


“Что это за шум?” - резко спросила она.


Великий ученый остановился как вкопанный и стал слушать. Слушая, он, конечно, потерял всю нить своих рассуждений. Вообще не было слышно ни звука, за исключением ветра, шелестящего ветвями ясеней за домом, но он рефлекторно поднял руку, как будто хотел повозиться со своим слуховым аппаратом, который был почти сдвинут со своего места.


Девушка снова улыбнулась. “Должно быть, это было мое воображение”, - сказала она. “Итак, на чем мы остановились? Ах да...ваши эксперименты проводились прямо здесь, на территории, не так ли? Ваша жена, должно быть, проявляла к ним живой интерес. Была ли она постоянным источником ... вдохновения? ”


Великий ученый моргнул и спросил: “Простите?”


“Вдохновение”, - сказала Дженнифер. “Твоя жена”.


Профессор Бирнам достойно изобразил глухой смех. “Я бы точно не назвал это вдохновением”, - сказал он. “Она была довольно озлоблена всем этим. Она, казалось, думала, что я каким-то образом оскорбляю ее .... Веду себя намеренно глупо и принимаю ее саркастический комментарий только для того, чтобы поиздеваться над ней. Я не думаю, что она когда-либо, хотя бы на мгновение, думала, что я говорю серьезно. И она, очевидно, никогда не рассматривала возможность того, что я могу добиться успеха. Она действительно не понимала. Иногда я думаю, что она, должно быть, была наименее понимающим человеком в мире ....”


“Должно быть, для тебя было большим потрясением, когда она ушла от тебя”.


“Между нами говоря, ” сказал Великий Человек дрожащим от нервозной доверительности голосом, “ это было благословенное облегчение. Если бы я хоть на минуту подумал, что молодой человек, которого я привел присматривать за деревьями, сбежит с ней, я бы так и сделал...Я бы нанял помощника много лет назад. Имейте в виду, он не очень хорошо разбирался в деревьях. Не мог отличить ясень от вяза. И он на самом деле понимал, что я делаю, не лучше, чем она. Все время бормотали что-то о том, что это неестественно, и клялись, что ничего хорошего из этого не выйдет. Эти деревенские жители, знаете ли .... ”


“Но в некотором смысле, ” провокационно вмешалась девушка, - в его словах был смысл. В идее скрещивания леопарда с ясенем есть что-то не совсем естественное”.


Великий ученый внезапно стал суровым. “ Ты же не из тех людей, которые думают, что если бы Богу было угодно, чтобы норковые шубы росли на деревьях, он бы устроил это сам, не так ли?


“О нет”, - заверила его молодая репортерша, поспешив на выручку. “Я думаю, то, что вы сделали, великолепно. Большое благо для человечества. Я действительно так считаю ”.


Великий Человек раскаялся в своей резкости. “Вы очень умная молодая леди”, - сказал он с едва заметной неловкостью.


Она жеманилась. У нее хорошо получалось жеманничать. Иногда она практиковалась. В наши дни очень немногие девушки интересовались искусством и наукой флирта, но Дженнифер чувствовала, что приятно иметь возможность использовать такие ресурсы в трудную минуту. Все это помогало развивать карьеру.


Великий Человек был полностью подавлен. “Ты понимаешь эти вещи гораздо лучше, чем они сами”, - продолжил он. “Я думаю, ты начинаешь понимать истинное значение всего этого. Вы должны попытаться понять, что это значит для меня.... долгая, отчаянная борьба... и волнующий успех. Сначала, знаете, признаюсь, у меня были сомнения. Экспериментальная генетика - это как ... о, как кулинария без книги рецептов...ты всегда знаешь, что добавляешь, но никогда не уверен, что из всего этого получится ”.


“Определенно, похоже на то, как я готовлю”, - вполголоса сказал репортер.


Великий Ученый на мгновение нахмурился, очевидно, не расслышав, что она сказала, но пропустил это мимо ушей. “Некоторые из ранних эффектов, “ сказал он, - были действительно поразительными. Случайное появление пучков паренхиматозных клеток...дедифференцировка оболочки ... даже мутационная полиплоидия в образующей ксилеме! Последствия сказались и на кроне — красноватая пигментация листьев и повышенная эластичность ветвей. Положительно удивительно! Потребуются годы, чтобы отследить все последствия трансформации и понять их полностью. Но основной эксперимент удался великолепно. Вы не представляете, как это было волнующе, когда кора отслаивалась и открывалось то, что было под ней. Безупречная кожа! Превосходно ...! ”


В этот момент он был настолько увлечен, что наклонился вперед и положил руку на колено молодой репортерши. Она чувствовала пот на его ладони сквозь колготки. Она деликатно кашлянула, но он даже не заметил. В отчаянии она прибегла к своей стандартной уловке.


“На этот раз, ” громко сказала она, “ я действительно что-то слышала!”


Великий Человек испуганно посмотрел на занавешенные окна.


“Что?”


Он не убрал руку.


“Снаружи”, - сымпровизировала она. “Как будто кто-то ходил рядом с деревьями”.


“О, ерунда”, - сказал он. “Зачем кому-то там быть? Красть, знаете ли, нечего. Не сейчас. Последние несколько шкурок были собраны на прошлой неделе. Они у скорняков, как ты знаешь.”


“Тем не менее, деревья по-прежнему ценны”, - запинаясь, сказала она. Ее мысли были заняты другим. Она отчаянно пыталась придумать другую вежливую уловку. Его липкая рука была ужасна, но она не могла расстраивать старика. Это было бы недипломатично. Она попыталась немного сдвинуть колено вбок.


Профессор Бирнам внезапно осознал, где находится его рука и где она находилась несколько секунд. Он виновато отдернул ее. Его лицо сильно покраснело.


Чтобы скрыть свое замешательство, он пробормотал ответ на ее комментарий. “Ну, конечно ... деревья are...er...ценные. В следующем году они дадут новый урожай ... одно из лучших преимуществ процесса ... но никто не собирается уходить с деревом, не так ли? Вы же знаете, что это не саженцы...взрослые, здоровые ясени...плюс, конечно, немного леопарда или норки.”


Все это звучало довольно бессмысленно. Дженнифер почувствовала, что пришло время направить дискуссию в более перспективное русло.


“Разве вы не чувствовали себя просто ужасно, ” спросила она, “ собирая шкурки? Я имею в виду, вы так много вложили в эту работу ... вы, должно быть, очень эмоционально привязались к своим деревьям...а потом все закончилось тем, что с них практически заживо содрали кожу ”.


“О нет”, - сказал ученый, выглядя искренне удивленным. “Это в высшей степени вводит в заблуждение. Я надеюсь, вы не скажете этого в своей статье. Деревья не расстраиваются, вы знаете. Они ничего не чувствуют. Очень спокойный темперамент, деревья ”.


“Но это не совсем деревья”, - сказала она. “Уже нет. Они наполовину леопарды. Или наполовину норки”.


“О, ни в коем случае”, - серьезно сказал Бирнам. “Не половина. Даже не четверть. Только слои за пределами камбия .... внешняя оболочка”.


”Но, конечно, - настаивал репортер, “ на самом деле с него сняли кожу с части животного. Не с части растения”.


Генетик прищелкнул языком. “Вы не должны говорить подобные вещи”, - сказал он. “Вы используете эмоциональную терминологию. В науке нет места эмоциям. Уверяю вас, что уборка прошла очень гладко. В этом не было ничего жестокого — никакой суеты и никаких хлопот ... за исключением того, что well...it действительно казалось, что снятие шкурок могло стимулировать дальнейшие изменения. Обнаженные клеточные слои поглощали часть пигмента, попавшего в листья, и наблюдалось своего рода ускорение роста эластичных клеток в ксилеме ... но боли не было. Совсем ничего подобного. Я думал, ты понял .... ”


“О, я знаю”, - успокаивающе сказала Дженнифер. “Я знаю. Сколько, ты сказал, времени потребуется, чтобы отрастить новые шкурки?”


Старик снова расслабился. “Год”, - сказал он. “Сейчас, конечно, осень, они сбрасывают листья. Однако в следующем году я собираюсь начать эксперименты с вечнозелеными растениями — сосной, елью и пихтой....”


Молодая журналистка чувствовала себя довольно стесненной. Она разогнула ноги и помассировала левую икру, затем снова скрестила их. Процедура притягивала взгляд ученого, как магнит. Ее юбка задралась еще на дюйм или два, и он уставился на нее.


Смущение становилось невыносимым для них обоих. Дженнифер почувствовала, что пришло время подводить итоги.


“Не могли бы вы сказать, профессор, ” быстро спросила она, - что то, чего вы достигли, является большим шагом вперед для экспериментальной науки, а также находкой для торговли мехами?” Она искала хорошую цитату. Это звучало немного неубедительно, но она всегда могла немного доработать ее позже, если только ей удавалось добиться его принципиального согласия.


“О да”, - выпалил профессор Бирнам. Он снова снял очки, пытаясь избавиться от чувства плотской похоти, поднимавшегося внутри него, но в процессе он вытащил слуховой аппарат из уха. Без очков он не мог видеть, куда они упали. В сильном замешательстве он начал протирать линзы своим носовым платком, удаляя воображаемые пылинки с большой энергией и решимостью. “Конечно ...”, - сказал он.


Дженнифер наклонилась, чтобы поднять слуховой аппарат, и протянула его ему, но прежде чем он успел надеть очки и взять его у нее, раздался оглушительный грохот.


Французские окна взорвались, и сквозь разбитое стекло появилось отвратительное существо, дико размахивающее ветвями, царапающее когтями воздух, с кровью, льющейся из каждого отверстия от сучка. Из его полных клыков пастей текла слюна, а корни уже начали растекаться по персидскому ковру.


Великий Ученый близоруко оглядывался через плечо, когда его охватило неприятное чувство, что все идет не совсем так, как должно быть.


“Конечно, ” храбро продолжал он, - могут быть одна или две небольшие загвоздки, с которыми мы еще не справились ...”


OceanofPDF.com

ОТПРАВИЛИСЬ В ПУТЕШЕСТВИЕ


Покончив с ужином, Джо поехал по линии Бейкерлоо из Ламбета до площади Пикадилли, прибыв как раз вовремя, чтобы занять пятнадцатиминутное место, которое он забронировал на новом так называемом автомате виртуальной реальности в отеле Trocadero. Это была гироскопическая сенсорная площадка, которая могла совершать полные вращения во всех трех измерениях, создавая у водителя впечатление катания на американских горках в тематическом парке, даже несмотря на то, что она была прикреплена к месту. Предполагалось, что гонщик будет пристегнут ремнями безопасности в кресле пилота межзвездного космического корабля, но в игре использовались космические шары, искры пустоты и облачные покровы вместо вражеских кораблей, стреляющих неправдоподобно шумными лазерами.


Джо наслаждался сеансом. Он побывал на слишком многих авиасимуляторах, чтобы его одурачили спецэффекты игры, а поучительный голос, звучащий в его наушниках, был излишне резким, но визуальные эффекты были хорошими, и было определенное интеллектуальное испытание в выяснении различных видов естественной защиты, которыми располагает дикая природа. Он не беспокоился о правдоподобности того, что дикая природа, работающая на ядерной энергии, ведет борьбу с красными когтями за существование в межгалактических пылевых облаках — некоторые вещи просто нужно было принимать как данность.


Он набрал чуть меньше 33 000 баллов. Автомат заверил его, что это намного выше среднего, но Джо, аркадный ас, не мог быть удовлетворен этим, учитывая, что автомат работал всего неделю, и среднее значение, должно быть, было рассчитано почти полностью на основе результатов дебютантов. Он был уверен, что в следующий раз сможет удвоить ставку, теперь, когда разобрался с элементами выигрышной стратегии.


Игра могла бы быть более захватывающей, если бы он был немного под кайфом, но был четверг, и он был на самом дне. Он всегда приезжал на рабочую неделю, чтобы не рисковать напакостить в лаборатории. Его работа там была рутинной, без особых усилий, но он очень хотел получить докторскую степень и так же отчаянно хотел получить хороший балл по ней, как и справиться с каждой последней задачей на ПК. В наши дни в области промышленной химии или фармацевтики ничего нельзя было добиться, если у тебя не было докторской степени с отличием — работа в саду или огороде B.Sc. просто было слишком много туалетной бумаги. Но одним из лучших моментов в работе на ground zero с девяти понедельника по пять пятницы было предвкушение реального выхода на орбиту в пятницу вечером, и сейчас самое время привести себя в порядок. Вернувшись в метро, он запрыгнул в "Олд Индиго" и поехал на Кингс-Кросс, чтобы установить связь.


Джо наслаждался своими поездками на Кингс-Кросс, тем более что полиция начала свой четырнадцатый крестовый поход по очистке этого района. Ему понравилась сюрреалистическая атмосфера этого места и повышенное самосознание, вызванное осознанием того, что на этой квадратной миле скрытых шпионских камер больше, чем где-либо еще в стране, не исключая и сам Запретный город. Напряжение начало нарастать, когда он еще ехал в поезде метро, и когда эскалатор доставил его на станцию, оно постепенно переросло в гул, который был по-своему таким же волнующим, как хит — не таким интенсивным или продолжительным, как фруктовый пирог или пара коктейлей, но по-своему приятным.


"Из подполья, в преисподнюю", - думал он, обходя богатую очередь на автобус Virgin Executive Shuttle до Эдинбурга и выходя из ярко освещенного вестибюля в окрашенную неоновыми пятнами ночь. Его очень воодушевляла мысль, что он знает свой путь в этом маленьком кругу Преступного мира, что у него есть надежный поставщик, у которого всегда есть настоящий МДМА, а не ваши плохо приготовленные коктейли с МДА или ЛСД-метилом. Ему нравилось гулять по этал, когда девушки окликали его, хотя он никогда не испытывал искушения — зачем платить за торопливого трахальщика в резиновом костюме, когда можно купить настоящую вещь чуть позже? Джо гордился тем, что был разборчивым потребителем, который разумно тратил свои деньги на развлечения.


Когда он вышел из участка, шел дождь, но это не испортило его настроения. Дождь казался каким-то подходящим, как дождь, который всегда идет в определенных сценах фильмов нуар. Он все равно натянул бы капюшон своего анорака из-за камер. Сама сделка должна была совершаться в темноте, в каком-нибудь ненадолго отгороженном уголке, где все были бы в уютной безопасности от ночных наблюдателей, но ему всегда нравилось быть осторожным, чтобы его не заметили, когда он входил и выходил. , он уже числился в отделе по борьбе с наркотиками, так что не имело бы никакого значения, если бы они сделали еще один размытый снимок для его альбома, но он не хотел привлекать слишком много внимания — в конце концов, ему нужно было думать о своей будущей карьере. Он не был безнадежным неудачником, как fleshwads из étal или мелкие торговцы; у него были дипломы с отличием первого класса на стене и докторская степень в кармане. В Преступном мире он был сугубо туристом и неприкасаемым. У него никогда не возникало соблазна перекупить товар, чтобы разрекламировать его по всему колледжу, так же как и не возникало соблазна начать проект по домашнему пивоварению в лабораториях; такое участие было слишком рискованным.


Самое странное заключалось в том, что, когда двое парней схватили его, когда он выходил из переулка, это больше походило на дополнительный виток возбуждения, чем на полную катастрофу. Это был облом, но в нем было преимущество, как будто он достиг уровня, которого никогда раньше не достигал в особенно сложной игре. Его не прельщала перспектива потерять только что купленный компьютер или получить очередное предупреждение от парней в синем, но он не был напуган и не паниковал.


“Эй!” - сказал он парню справа от него, который в полумраке казался просто горой. “Джентли! Ты не забыл показать мне удостоверение?”


Ни один из них не ответил, но это не беспокоило Джо. Он уже знал, что имеет право хранить молчание и т.д. — и всю ту чушь, которая к этому прилагалась. Его также не беспокоило, что парни, которые схватили его, были не в форме — сержанты-сержанты всегда выглядели намного хуже, чем барыги и сутенеры. Единственное настоящее потрясение, которое он испытал, было, когда лицо большого человека на мгновение осветилось, и он увидел, каким пустым оно было: лишенным выражения, индивидуальности, всего остального.


Чем бы он ни занимался, подумал Джо, это, должно быть, чертовски увлекательно.


Затем он увидел машину, к которой его везли. Она была припаркована на дороге незаконно, но никто не жаловался. Это был Rolls Royce Silver Shadow. Ему было по меньшей мере двадцать лет, но это делало его еще более впечатляющим — это был двигатель того типа, цена которого с возрастом росла, а не падала, и состояние его было безупречным. Ничто в мире не могло быть меньше похоже на автозак. Чтобы усугубить оскорбление, блондин, стоявший рядом с ним, был слишком хорошо одет, чтобы быть полицейским в штатском, и слишком бледен, чтобы быть торговцем.


О черт! Джо подумал. Не то место, не то время, не тот человек. Возникает некоторое замешательство. Он все еще не был напуган; он просто предположил, что это был случай ошибочного опознания — что Невероятный Халк направил свои руки-механические лопаты не на ту цель.


К сожалению, блондин не выразил никакого протеста по этому поводу. Он просто открыл заднюю дверь Silver Shadow. Халк запихнул Джо на заднее сиденье и последовал за ним. Блондин сел на переднее пассажирское сиденье, прямо перед Джо, в то время как третий сел за руль.


Маленькая лампочка на потолке над сиденьем Джо зажглась, показав ему стеклянную стену, отделяющую его от блондина, который немедленно повернулся, чтобы внимательно рассмотреть его.


Именно тогда, когда блондин никак не показал, что он осознает тот факт, что его хулиганы подобрали не того человека, Джо наконец признался себе, что у него могут быть настоящие неприятности.


* * * * * * *


Свет, отбрасываемый крошечной лампочкой, был устрашающе голубым, и так много его отражалось от стеклянной перегородки, что лицо блондина казалось Джо призрачным, менее четким, чем его собственное отражение, но Джо мог видеть, что лицо было худым и очень бледным, за исключением странного желтоватого оттенка, старческое, без морщин. Светлые волосы были уложены до совершенства; темный пиджак, белая рубашка и темный шелковый галстук были одинаково аккуратны.


Если бы у Джо оставались какие-то сомнения относительно того факта, что это был очень богатый человек, приспособления в задней части "Роллс-ройса" развеяли бы их. Снаружи были 1980-е, но внутри все было как на рубеже тысячелетий, Город Гаджетов в миниатюре. Единственным раздражающим присутствием был огромный мужчина, который сидел рядом с ним на коричневом кожаном сиденье, неподвижный и безмолвный — как будто его выключили. Он не был особенно уродлив, несмотря на свою свиную физиономию, но он был совершенно андроидным. Он напомнил Джо манекен чревовещателя, увеличенный в десять или двенадцать раз в натуральную величину.


“Извините, ребята, ” неловко выпалил Джо, “ но вы обратились не к тому человеку. Я клиент, а не дилер. На любой войне, которую вы затеваете, я всего лишь гражданское лицо ”.


Водитель заговорил первым. Он коротко спросил блондина, все ли в порядке.


“Да”, - сказал блондин, внимательно оглядев Джо. “Это он. Пошли”. Его голос, приглушенный стеклянной перегородкой, был таким же призрачным, как и его лицо. Джо почувствовал тошноту в животе.


Когда водитель завел двигатель, Джо проверил дверь, думая, что, возможно, еще есть время выпрыгнуть и убежать, если он сможет двигаться достаточно быстро, чтобы уклониться от андроида—рестлера, но на двери был замок, защищающий от детей, который гарантировал, что ее можно открыть только снаружи.


Водитель включил передачу, и "Роллс-ройс" плавно тронулся с места. Джо был поражен тем, насколько тихо было внутри; шум двигателя был не более чем мурлыканьем.


“Я не дилер”, - настойчиво сказал Джо, отчаянно пытаясь донести суть, несмотря на перегородку. “Я аспирант Имперского колледжа. Проверь мой бумажник — в нем мой читательский билет с фотографией. Я не тот, за кого ты меня принимаешь. ”


“Вы Джозеф Редмонд Резерфорд, родившийся 20 сентября 1979 года”, - сказал блондин, который все еще сидел, скрючившись на своем сиденье, оглядываясь на своего пленника. “Никакой ошибки нет, Джо, уверяю тебя в этом”. Его смягченный голос звучал скорее жалостливо, чем враждебно — и это для Джо было самым угрожающим из всех.


Джо знал, что блондин, должно быть, говорит правду о том, что ошибки не было; никто не смог бы узнать его второе имя, не проведя серьезного исследования. Это была девичья фамилия его матери, данная ему из какого-то странного чувства приличия, и он никогда не использовал ее — даже в бланках, где запрашивалось его полное имя. Любой может знать дату его рождения, но только тот, кто тщательно изучил его, может знать Редмонда. “Что, черт возьми, это такое?” - спросил он, и тревога сделала его голос даже громче, чем требовалось, чтобы преодолеть сопротивление стеклянной перегородки. “Кто ты? Чего ты от меня хочешь?”


“В этом нет ничего личного”, - сказал белокурый призрак со всем вежливым очарованием Бориса Карлоффа, играющего безумного убийцу в какой-нибудь древней монохромной мелодраме. “Я хочу, чтобы ты это знал. Если возможно, я бы хотел, чтобы вы поняли, почему это происходит, потому что я думаю, вы имеете на это право, но вам придется набраться терпения и не перебивать слишком часто. Тебе понадобится непредвзятое мышление, Джо, если ты хочешь хотя бы начать понимать.”


“Я пришел только для того, чтобы набрать несколько баллов”, - сказал Джо, отчаянно желая подчеркнуть свою точку зрения. “Исключительно для личного потребления. Я просто пользователь — я не в курсе. Любой, кто так говорит, - лжец.”


“Мы точно знаем, кто ты”, - спокойно сказал блондин. “Не трать время, пытаясь рассказать мне о себе — как ни странно, я знаю об этом гораздо больше, чем ты. Кстати, меня зовут Роланд Вейн. Я сам человек Империи, как бы то ни было happens-B.Sc. Психология, 1995.”


Не может быть, чтобы он был всего на пять или шесть лет старше меня! Подумал Джо. Он выглядит ни на день моложе пятидесяти! Но его паника прекратилась, когда он понял, что на самом деле это не могло быть сценарием войны с наркотиками. Что это такое, строго сказал он себе, это головоломка. Играйте в нее как в игру — компьютерную ролевую игру. Не позволяйте всем этим тренировкам пропасть даром. Сама жизнь - это просто путешествие вслепую в виртуальной реальности. Сохраняйте хладнокровие. Он был достаточно хладнокровен. В конце концов, это был вечер четверга — пик недели — и он был полностью готов к работе в лаборатории и в Трокадеро. Аркадный ас, который смог набрать баллы намного выше среднего в своем первом полете за гарпуном в космос, мог справиться с Роландом Вейном, B.Sc. и повелителем зомби.


Вслух он сказал: “Я не знал, что психология была таким хорошим направлением в эти материалистические времена. У всех ли представителей класса 95-го есть "Роллс-ройс" с водителем и всеми удобствами?” Это казалось хорошей репликой, пока он не взглянул на мужчину рядом с собой и не почувствовал новый холодок внизу живота. Халк действительно не выглядел пустым в обычном смысле этого слова — он действительно был похож на зомби весом в двадцать два карата: жестокое тело без малейших признаков умственной деятельности. Теперь шумиха вокруг Кингс-Кросс прошла, и Джо знал, что настоящий ужас медленно овладевает им с головы до ног.


“Нет”, - беспечно ответил блондин. “Остальные в основном топчутся на месте, ожидая, когда экономика перестанет погружаться в неизведанные глубины депрессии. Не то чтобы дела в органической химии обстояли лучше, даже у людей с докторскими степенями. Жаль, что — если бы только Pfizer или Glaxo-Wellcome нанимали людей так, как они нанимали в девяностые, у вас могло бы быть блестящее будущее перед вами, а не жизнь, полная .... Преступление, боюсь, не совсем отражает весь ужас этого ”.


“Что, черт возьми, ты знаешь о моем будущем?” - Возразил Джо, понимая, даже когда формулировал вопрос, насколько это странно.


Ответ был еще более странным. “Слишком много”, - сказал Вэйн немного слишком тихо; Джо пришлось сильно сосредоточиться, чтобы расслышать его через стекло. “Все, и даже немного. Вот как я так быстро разбогател. Для меня будущее — это открытая книга, написанная кровью, но, надеюсь, не на камне. Понимаете, это интерактивная книга....нравится одна из тех приключенческих книг "выбери сам", которые были повсюду, когда я был ребенком. Ты, конечно, знаком с версиями для ПК — близко, по моей информации. Это то, что мы делаем, Джо: выбираем наше собственное приключение, пытаемся пройти через бесконечный лабиринт возможностей к наилучшей из возможных середин ”.


“Ты сумасшедший”, - рефлекторно сказал Джо. Но он знал, когда отрывисто произносил эти слова, что рядом с ним сидит какой-то зомби, и что он в очень, очень дорогой машине, и что им известно его второе имя - и он был достаточно ученым, чтобы понимать, что безумие, в котором так много метода, действительно было очень методичным безумием. Прежде чем блондин успел сказать еще хоть слово, он выпалил: “Что ты собираешься со мной делать?”


Ответа он не получил, но он посмотрел достаточно нуарных фильмов, чтобы знать, что это значит, когда какого-нибудь бедолагу берут покататься. Он знал, что означают защищенные от детей двери и борцы с андроидами в мелодраматическом лексиконе фильмов и компьютерных игр. Он еще не мог до конца в это поверить, но он знал.


Возможно, этого не происходит, подумал он, послушно проверяя единственный другой подход. Возможно, это нереально. Может быть, это какое-то неудачное путешествие, и мне только кажется, что я не сплю.


Это не отмоется. Это не было началом, и даже если бы это было не так .... единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он должен был играть в эту игру так, как будто он играл за саму свою жизнь.


* * * * * * *


Джо внимательно оглядел окружающую обстановку: забрызганные дождем окна, выключенные экраны, полированное дерево мини-бара, цифровой юнифон, суперфакс, устройство для воспроизведения компакт-дисков. Все это было слишком отчетливо, чтобы быть плодом воображения, но не так четко очерчено и окрашено в основные цвета, как все, что вы найдете внутри виртуальной машины. В любом случае, стремительный поток его собственных мыслей был слишком острым, слишком строгим. Каким бы странным и неконтролируемым ни было его затруднительное положение, он полностью владел собой. Он нащупал пачку таблеток в кармане брюк и пожалел, что не купил чего—нибудь посильнее - чего-нибудь достаточно сильного, чтобы все это прошло.


“Никто не может видеть будущее”, - сказал он блондину. “Все люди, которые когда-либо утверждали, что могут, были просто шарлатанами. Даже не имеет смысла верить, что ты можешь видеть будущее. Получаются парадоксы.”


“Я тоже в это не верил, Джо”, - сказал Роланд Вейн, все еще призрачно глядя сквозь стеклянную перегородку, и собственное отражение Джо странным образом наложилось на его лицо. “Я такой же ученый, как и вы — мне нужны доказательства, прежде чем я во что-либо поверю, и мне нужны дополнительные доказательства, прежде чем я поверю во что-то невероятное. Но когда они продолжали кормить меня победителями — лошадьми, собаками, акциями, заголовками новостей, чем угодно, — наступил момент, когда мне пришлось им поверить. Когда мой банковский счет исчислялся семизначной цифрой, когда у меня были большой дом и классическая машина, я никак не мог оставаться скептиком. И это было еще не все. Я видел, как ты искоса поглядывал на Фрэнка, Джо. Ты знаешь, что в нем есть что-то очень жуткое, не так ли? Ты можешь сказать, что кто-то другой дергает его за ниточки. Это кто-то из way downtimers, Джо — кто-то, кто пытается изменить свое прошлое. Даунтаймеры думают, что это возможно, парадоксы или не парадоксы. Даже если бы я им не поверил, мне пришлось бы согласиться с ними. Они предоставили мне много полезной информации, и это часть вознаграждения. Как я уже сказал, ничего личного. Я действительно хотел бы, чтобы вы поняли.”


При включенном свете на заднем сиденье было невозможно что-либо разглядеть за окнами "роллера", кроме косо падающих на них дождевых капель. Джо не имел ни малейшего представления, в какую сторону они направляются. “Куда мы направляемся?” спросил он.


“Нигде”, — сказал блондин, и Джо пожалел, что не поверил ему.


“Ты не можешь этого сделать”, - сказал Джо. “Ты просто не можешь. Меня не волнует, какие, по твоему мнению, у тебя есть доказательства того, что ты получаешь сообщения из будущего, и меня не волнует, какие личностные проблемы у твоего великовозрастного друга, у тебя нет никаких причин так поступать со мной!”


“Тебя нужно остановить, Джо”, - мягко сказал блондин. “Тебя нужно остановить до того, как ты начнешь, иначе будет нанесен слишком большой ущерб. Они не просто хотят помешать тебе убивать людей, Джо — в их время все нынешние люди все равно были давно мертвы. Они занимаются не просто спасением жизней, и они не настолько глупы, чтобы думать, что уничтожить вас будет достаточно, чтобы исключить джокера из колоды. Они знают, что им, возможно, придется делать это снова, и снова, и снова, и что каждый раз, когда они это делают, они рискуют вырвать свои личные нити прямо из ткацкого станка судьбы, но они должны попытаться. Вот сколько вреда ты должен нанести, Джо. Ты очень опасный человек.”


“Попробовать что?” - слабым голосом спросил Джо, понимая, что бесполезно продолжать говорить блондину, что он сумасшедший, и что ему нужно узнать больше, прежде чем он сможет разработать лучший план.


“Они долгое время пытались получить информацию обратно”, - сказал Вэйн своим раздражающим полушепотом. “Годы их времени, тысячелетия нашего. Передача проблематична, но настоящей проблемой является прием. Получатель должен быть очень специфическим человеком, вы see....it само собой разумеется, что разум носителя должен быть способен воспринимать задействованные концепции, так что любой человек, живший до двадцатого века, на самом деле не является кандидатом, но есть и множество других проблем. Ты когда-нибудь слышал о французском психологе по имени Жуве, Джо?”


“Нет”, - сказал Джо, гадая, есть ли у него шанс убежать, когда дверь наконец откроется, и есть ли под рукой что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, если только он сможет схватить это и выдернуть.


“Я так и думал”, - продолжал Вэйн, приводя себя в бешенство. “Жуве выяснил, что орган в основании мозга, называемый мостом, перекрывает сообщения, посылаемые мозгом в двигательную систему во время сна со сновидениями. Когда он удалил его хирургическим путем из мозга нескольких подопытных кошек, он смог наблюдать, как кошки разыгрывают свои сны. Лунатизм у людей вызван каким-то естественным нарушением функционирования моста. Обычно, видите ли, люди не разыгрывают свои сны - и они также не помнят своих снов, за исключением небольшого кратковременного удержания и некоторых дисфункциональных отпечатков. Что-то где-то в мозге подвергает цензуре материал из сновидений, извлекаемый из системы памяти, точно так же, как понс подвергает цензуре двигательные сигналы, и это же самое что—то подвергает цензуре сообщения, которые люди не столь отдаленного будущего научатся передавать.


“Единственные люди, которые хорошо воспринимают сообщения, которые посылают люди будущего, - это люди, чья способность отделять реальный опыт от галлюцинаций ослаблена. К сожалению, такие люди, как правило, очень неуравновешенные люди — шизофреники, дисфункциональные люди. Любой, кто родился таким, не является новичком в человеческой расе, и относительно немногие люди, которые становятся такими после того, как научились нормально функционировать, склонны очень быстро списывать себя со счетов. Окно возможностей очень узкое, Джо, и результаты доведения послания до конца немного противоречивы. Фрэнк пока что может пригодиться, но он ограничен, и очень скоро настанет время, когда его придется исключить из команды. Питер намного более стабилен, как вы можете судить по его очень умелому вождению, но когда дело доходит до понимания, до работы мозга, есть только я. Я, наверное, единственный человек во всем мире, который действительно может видеть настоящие сны, помнить, что мне снилось, и без проблем интегрировать это со своим реальным опытом. Я думаю, это может быть потому, что у меня почти нет собственной жизни во сне, поэтому не было ничего, что могло бы запутать, исказить или заглушить сообщения, когда они начали поступать. Видите ли, у меня никогда не было никакого воображения — совсем никакого.”


Большая шутка, подумал Джо. Если дело в отсутствии воображения ....


“Если сновидения так важны, как думают некоторые люди, ” продолжал Вэйн, - сигналы из будущего, возможно, действительно спасли мое здравомыслие, заполнив пробел, который в противном случае был бы разрушительным. Итак, Джо, мне есть за что поблагодарить людей будущего, а не за длинный список выигрышных ставок.... хотя это впечатляюще длинный список. Видите ли, я никогда не выигрываю много за один раз, боясь слишком сильно нарушить ход истории. Ребята из ”Простоя" хотят, чтобы я был очень осторожен в отношении незапланированных сбоев на случай, если какие-то непредвиденные изменения помешают тому, чего они отчаянно хотят достичь ".


Он говорит правду, подумал Джо, удивляясь собственной способности верить в невозможное. Сумасшедший он или нет, но он верит каждому слову и будет действовать в соответствии со своими убеждениями с абсолютной убежденностью. Если я хочу выбраться из этого живым, я должен играть в игру так, как он ее определяет. Больше ничего не поможет. Он изо всех сил пытался придумать вопрос, который считался бы ходом, который действительно мог бы заставить собеседника задуматься — и он чувствовал огромную гордость за свою способность сделать это. Он знал, что любой натурал был бы не в себе, но интерес знатока к виртуальным играм и психотропным препаратам давал человеку другой взгляд на жизнь чувств с гораздо более высокой степенью встроенной адаптивности.


“У парней из "простоя” есть свои приемники?" Спросил Джо.


“Да, это так”, - сказал блондин, чья внезапная радостная улыбка казалась совершенно искренней. “Конечно, это так”.


“И они получают послания из одного будущего или из множества альтернатив?” Господи, я в порядке! Джо подумал. Это актуальный вопрос или что?


“Проблема, ” спокойно сказал блондин, - в том, что они вообще не получают никаких сообщений. Они получают...ну, считай, что это помехи. Люди, которые передают информацию Фрэнку, Питеру и мне, придерживаются мнения, что если они не смогут изменить прошлое, у человечества не будет будущего — и именно поэтому они готовы рискнуть вычеркнуть себя из истории. Они действительно серьезно относятся к этому, Джо, и они сделали свою домашнюю работу по истории так тщательно, как только могли ”.


Джо играл во множество компьютерных игр, где ему отводилась роль путешественника во времени, супергероя или даже полубога. Он гордился тем, что мог справиться с любым набором правил и менять свою аксиоматическую позицию так быстро, как только мог проходить уровни. “То, что ты хочешь мне сказать, - сказал он безмятежно, - это то, что все будущее человечества каким-то образом зависит от меня. Ты думаешь, я собираюсь что—то сделать — изобрести что-то, я полагаю, - что уничтожит весь гребаный вид ”.


“Может быть, не настолько радикальные, - безмятежно сказал блондин, - но близкие к этому. Существует огромное количество будущего, из которого могли бы приходить сообщения, если бы был кто-то, способный их отправить. Вред, который вы в настоящее время планируете нанести, может и не привести к вымиранию расы, но, похоже, что ....”


Джо не хотел задерживаться. Насколько он знал, они могли быть всего в паре минут от места назначения. “Появляется" - ключевое слово, ” презрительно вставил он. “Приходило ли голосам в твоей сонной головке в голову, что они, возможно, не получают ответа, потому что у ребят, продолжающих простои, больше здравого смысла, чем отправлять что-либо, из-за страха уничтожить себя? Возможно, будущее абсолютно безоблачно, и они не хотят раскачивать свою маленькую уютную лодку. Приходило ли вам или вашим, возможно, воображаемым приятелям в голову, что все, что я собираюсь изобрести, может стать краеугольным камнем блаженно некоммуникабельной Утопии?”


Впервые за все время Вэйн нахмурился.


Попадание! Подумал Джо. Очко в мою пользу!


“Я думаю, мне нравилось, - сказал блондин почти неслышно, - когда ты думала, что я сумасшедший. Я хотел объяснить это тебе .... но, поразмыслив, я полагаю, было бы лучше, если бы ты не был способен понять или поверить. ”


О черт! Джо подумал. Он думает, что я такой же сумасшедший, как и он — за исключением того, что, поскольку он считает себя в здравом уме, он думает, что я такой же вменяемый, как и он ... что означает, он думает, что у меня тоже может быть какая-то горячая линия в будущее ... но, возможно, не в то будущее, с которым связана его горячая линия.


“Что именно, - спросил Джо, - я должен изобрести? Мы говорим здесь о биологической войне или о каком-то суперпсихотропном средстве, которое сведет всех с ума, или о чем?”


“Я не уверен, что мне следует вдаваться в подробности”, - неуверенно сказал блондин. Улыбка исчезла совсем.


“Держу пари, что это не так”, - сказал Джо достаточно тихо, чтобы собеседнику пришлось напрячься, чтобы расслышать его. “Вы начинаете ощущать эдипову ситуацию, не так ли? Вы начинаете задаваться вопросом, могут ли ваши действия, направленные на то, чтобы предотвратить исполнение пророчества, вместо этого запустить причинно-следственную цепочку, которая заставляет его сбываться.”


Он по-волчьи ухмыльнулся, думая, что снова превратил невыгодное положение в преимущество, но он переиграл свою партию.


“Такая мысль приходила мне в голову”, - достаточно легко признался Вэйн. “К счастью, у нас есть средства предотвратить такую возможность. Отец Эдипа был достаточно беспечен, чтобы оставить место для исполнения злополучного пророчества — он оставил ребенка на голом склоне холма, когда удар ножом в сердце решил бы дело раз и навсегда. Мне жаль, Джо, но мы не можем ничего оставлять на волю случая. Люди из "Простоя" объяснили мне это. Превыше всего, сказали они, не пытайтесь действовать хитро; не связывайтесь с предупреждениями и предложениями — будьте уверены. Прости, Джо, но я должен убедиться. Ты ведь понимаешь это, не так ли? Если у тебя есть своя привязка к условному будущему, ты должен видеть это более ясно.”


Это было первое прямое заявление Вэйна, подтверждающее, что худшие опасения Джо были правдой. Его взяли на прогулку в классической манере, и намерение состояло в том, чтобы он не возвращался.


* * * * * * *


Теперь Джо мог догадаться, куда направлялся ролик. Строители добавляли шестую полосу движения в западном направлении к М4, расширяя все эстакады на перекрестке с М25, недалеко от Хитроу. Все трупы, убитые по контракту, традиционно оказывались под мостами на автостраде. Мистер Вейн был прав — у него не было воображения. Даже Серебристая тень теперь стала казаться клише проницательным глазам Джо.


“Это ни к чему хорошему не приведет”, - сказал Джо, стараясь, чтобы его голос звучал совершенно спокойно и уверенно. “Это невозможно. Если ваши голоса существуют, то и я должен существовать. Если бы ты смог стереть меня с лица земли, они не смогли бы попросить тебя сделать это. Ты обречен на неудачу. Хуже того — это должно быть эдипова ситуация. На самом деле вы играете отведенную вам исторически роль в трагедии. Ты становишься причиной того, что пытаешься предотвратить, как и простои твоих друзей .... за исключением, конечно, того, что на самом деле они не твои друзья, не так ли? Они просто используют тебя, как это делают люди, когда им что-то нужно ”.


Джо сделал паузу, чтобы перевести дух, и повысил голос, на случай, если человек за стеклянной стеной не понял всего. “Знаете, в жизни есть нечто большее, чем поддержка лошадей-победителей, даже если мы оставим в стороне тот факт, что ваша победная серия может прекратиться в любую минуту, и, несомненно, это произойдет в тот момент, когда вы сделаете все, чего от вас хотят даунтаймеры. Рассматривали ли вы возможность того, что они могут лгать вам? Рассматривали ли вы возможность того, что они могут обеспечивать свое будущее вместо того, чтобы пытаться прервать его? Рассматривали ли вы возможность того, что это вас, а не меня, разыгрывают?”


Джо увеличил свой счет, хотя он достаточно хорошо понимал, что по крайней мере паре его вопросов не хватало реальной логики. Он был морально уверен, что теперь перешел на следующий уровень, но впереди был еще долгий путь, и в этой игре ему оставалось потерять только одну жизнь. Сейчас у него было небольшое оживление, лишь намек на подъем, но он не питал иллюзий относительно своих шансов.


Если бы только я мог разработать лекарство для этого, подумал он, я мог бы заработать миллионы. Представьте наркотик, который может увлечь вас виртуальной реальностью до такой степени, что вы не сможете отличить его от реальной реальности — что-то, что вытеснит вас как из вашей головы, так и за ее пределы! Это можно было бы сделать — просто нужно найти цензора в мозгу и отключить его на некоторое время. Это действительно можно было бы сделать, и я мог бы стать тем парнем, который это сделает, если только я смогу выбраться из этого целым и невредимым.


“Мне жаль, Джо”, - сказал блондин. “Ты никак не сможешь отговорить меня от этого. Ты - история”. Он снова улыбнулся, и эта улыбка превратилась в смех.


Тот факт, что худой человек мог смеяться над такой жалкой шуткой, разозлил Джо. Он играл нечестно!


“Если ваши голоса - это действительно все, что помогает вам оставаться в здравом уме, - заметил Джо, снова меняя тактику с упрямой настойчивостью, - вы можете потерять больше, чем горячую линию из-за информатора ace Racing. Ты тоже можешь растеряться. Ты ведешь себя не как умный игрок, не так ли? Разумный человек обвел бы их вокруг пальца, раскрутил бы дело. Настоящий игрок в лошадки сказал бы: "Конечно, я сделаю то, что ты хочешь, но не совсем сейчас ’. Тебе действительно следует подумать о своих собственных будущих перспективах, о собственной безопасности ”.


“Я бы хотел, чтобы я мог”, - сказал Вэйн. “К сожалению, это ни к чему хорошему не привело бы. У меня уже назначена встреча с судьбой, от которой нельзя уклониться. Вы, наверное, заметили, что я выгляжу немного старше своих лет. Это потому, что я страдаю одной из форм прогерии — это модный термин для обозначения преждевременного старения. Некоторый сбой в моем ДНК-спектре означает, что мой хромосомный комплемент копируется недостаточно точно, когда мои клетки делятся, и ошибки накапливаются с большей, чем обычно, скоростью. Мне осталось жить всего шесть месяцев, Джо, максимум год — и это будет невесело. Когда я решу отказаться от участия, на несколько недель или месяцев простоя, я использую тот же пистолет, который Питер собирается применить против тебя. В этом будет определенная справедливость, ты не думаешь? Определенная аккуратность”


“У тебя остается не так уж много времени, чтобы ударить следующего парня”, - заметил Джо, снова меняя стратегию с отработанной легкостью настоящего аркадного аса. “Парень, который станет изобретателем чего-бы-там-ни-было, как только я уйду со сцены. Будет другой парень, не так ли? Это то, что вы имели в виду ранее, когда сказали, что вашим голосам, возможно, придется делать это снова и снова. Вы и ваши голоса должны прекрасно понимать, что вы не можете отменить научное открытие, время которого пришло. Если я не сорву джекпот, это сделает кто-то другой.”


“Возможно”, - согласился блондин. “Возможно, мы все беспомощны, и никто ничего не может сделать, чтобы сделать мир лучше, чем он есть, или лучше, чем он мог бы быть. Но мы должны попытаться, не так ли? Мы действительно должны попытаться.”


К своему ужасу, Джо понял, что машина замедляет ход, плавно останавливаясь. "Вот и все", - подумал он. "Жизней не осталось", и невозможно узнать, какой счет отображается на табло.


“Убирайся”, - мягко сказал блондин.


Джо не сделал ни малейшего движения, чтобы подчиниться, но это ничего не изменило. Водитель уже вышел и ходил вокруг машины. Фрэнк снова ожил — настолько близко к жизни, насколько он когда-либо был. Джо нащупал крепления, пытаясь выдернуть телефон из консоли, но у него не было ни единого шанса противостоять давлению огромных рук Фрэнка. Когда Питер открыл дверь, защищенную от детей, зомби вытолкнул Джо с пустыми руками, и тот растянулся на грязной земле.


* * * * * * *


Я не сдамся безропотно, думал Джо, барахтаясь в скользкой грязи и пытаясь подняться на ноги. Они могут убить меня, но будь я проклят, если просто буду стоять в стороне и ждать, пока они это сделают. Им овладел гнев, и все его внимание было сосредоточено на том, чтобы прыгнуть вперед и напасть на Роланда Вейна: ткнуть пальцем в глаза блондину; врезать коленом по его преждевременно состарившимся яйцам. Для Джо, если не для его противника, это было действительно очень личным.


Но силы желания оказалось недостаточно. Как только Джо встал на ноги, Невероятный Халк снова схватил его и удерживал неподвижно, казалось бы, без каких-либо усилий вообще.


Джо со прижатыми к бокам руками развернули лицом к Вэйну и водителю. Ветер швырял дождь ему в лицо, и ему приходилось моргать, но света от пылающих фар "Серебряной тени" было достаточно, чтобы разглядеть слегка желтоватый цвет лица Вэйна. Теперь между ними не было стеклянной стены, но Вэйн выглядел таким же призрачным, как и всегда.


Человек по имени Питер держал в руках пистолет: один из тех револьверов Красной Армии, которые были основным товаром российского черного рынка для экспорта на запад в течение последних пятнадцати или двадцати лет.


“Мне действительно жаль, Джо”, - сказал Вэйн. “Я знаю, что ты пока невиновен, но профилактика всегда лучше наказания, и тебе просто придется поверить мне, что это спасет тебя от превращения в по-настоящему злого человека. Если у тебя есть душа, Джо, эта маленькая хирургическая операция может спасти ее от самых темных глубин ада.


Джо изо всех сил боролся с хваткой Фрэнка, но с таким же успехом он мог попытаться повернуть время вспять.


Он увидел, как Питер поднял пистолет, и услышал выстрел, который прозвучал как роковой треск. Его глаза рефлекторно закрылись, и он брезгливо ждал, когда начнется боль. Он ужасно боялся боли.


Он услышал крик боли и на мгновение подумал, что это, должно быть, его собственный крик, но когда он снова открыл глаза, Питер упал, и это был Вэйн, который причитал, шаря по грязи в поисках пистолета.


Джо изо всех сил пытался осознать последствия.


Вэйн не смог поднять револьвер. Возможно, Питер слишком крепко сжал его, когда его охватил предсмертный спазм, или, возможно, из-за грязи револьвер стал слишком скользким, чтобы за него можно было ухватиться. По какой-то причине Вейн не смог вовремя освободить его. Джо сморгнул неудобную дождевую каплю как раз вовремя, чтобы увидеть круглое красное пятно, появившееся на лбу блондина, за мгновение до того, как его затылок взорвался.


Фрэнк был слишком глуп, чтобы обернуться, хотя Джо было достаточно очевидно, что стрелявший должен быть позади них. Все, что зомби сделал, это ослабил хватку, позволив Джо вывернуться и нырнуть. Джо даже не пытался оглянуться — он просто низко опустил голову, пока раздавались еще три выстрела. Каким-то образом он знал, что их будет трое: гигант был не из тех людей, которые падают за один раз. К счастью, когда он наконец упал, то не на Джо.


Третий удар! Подумал Джо, услышав хлюпающий звук удара тела здоровяка о грязную землю. “Игра окончена, и новый рекордный результат! Какой успех!”


Он не был удивлен, когда, поднявшись на ноги, вытер лицо и увидел, что убийцей была женщина. Он мог бы пожелать, чтобы она была красивее — она выглядела достаточно взрослой, чтобы годиться ему в матери, — но, в конце концов, это была реальная жизнь, и она была достаточно красива в том смысле, в каком это свойственно телосложению. Ее черные волосы, вероятно, выглядели бы гладко, если бы не проливной дождь, и она, вероятно, была бы одета по-настоящему сексуально, если бы не вышла сногсшибательно одетой - в угольно-черный непромокаемый спортивный костюм и кроссовки Nike. Ее пистолет был автоматическим; Джо не узнал марку.


Спасительница Джо опустилась на колени, чтобы начать снимать с тел удостоверения личности. Закончив, она бросила Джо ключи от машины, но это были не ключи от "Роллс-ройса". Это была хорошая мысль, подумал он, к настоящему времени собравшись с мыслями. Серебряная Тень была бы слишком заметна, чтобы возвращаться в город, и ему было бы очень трудно объяснить, почему он владеет ею, если бы его остановили.


“Это красная "Клио", припаркованная за бульдозером”, - сказала ему женщина. Она выглядела гораздо менее призрачной, чем Роланд Вейн, и говорила так, как будто у нее все было под контролем. Было очевидно, что не все, кто был подключен к будущему, превращались в уродов.


“Могу я помочь вам с телами?” Вежливо спросил Джо.


“Тебе придется помочь мне с Фрэнком”, - сказала она. “С остальными проблем нет. Дыра прямо здесь. Я заполню его сам - мне нравится возить тяжелые грузы, а бетон получается готовым ”.


Им двоим не составило труда закатить огромного зомби в ожидавшую их яму — Питер услужливо довез их почти до края. Джо все равно помог ей с остальными, хотя она могла бы перенести их сама.


“Я знаю, что это ужасная реплика”, - сказал Джо, когда Вэйн рухнул в яму ожидания, - “но мы встречались раньше?”


“Только в твоих мечтах”, - ответила она.


“Я никогда не могу запомнить свои сны”, - сказал он ей. “Думаю, я не создан для такого рода игр”.


“В этом есть сноровка”, - сказала она ему. “Начинать - трудная часть, но этому можно научиться, если у тебя есть мотивация — и хороший учитель”.


Теперь она стояла неподвижно, ожидая, когда он уйдет. Она действительно была довольно красива, несмотря на свой возраст и всю грязь, которая налипла на нее. Джо кратко напомнил себе обо всех преимуществах, о которых ходят слухи, когда занимаешься любовью с женщинами постарше.


“Как мне вернуть вам машину?” - спросил он.


“Я заберу это”, - заверила она его. “Не завтра или послезавтра, но скоро. Ни о чем не беспокойся. Хорошо проведи время на вечеринке завтра вечером”.


“Кто вы?” - спросил он, ожидая именно такого ответа, который получил.


“Я твой ангел-хранитель”, - сказала она голосом, полным сексуального сарказма. “Тебе предстоит тяжелая работа, я знаю, но она того стоит. Нам предстоит тяжелая работа, но из нас получится отличная команда. У вас впереди прекрасное будущее, если вы правильно разыграете свои карты. Теперь идите. ”


“Неужели я действительно стану причиной смерти миллионов людей?” спросил он, нерешительно размышляя, должен ли он беспокоиться больше, чем на самом деле. В конце концов, кем были эти гипотетические даунтаймеры, как не фантомами в какой-нибудь виртуальной игре?


“Джо”, - сказала она с настоящей резкостью в голосе, “ "Ты и я собираемся стать причиной гибели миллионов вселенных. Вот что значит делать выбор. Скоро ты станешь полноценным человеком. Нас пока немного, но поверь мне...это только начало. А теперь иди, пока не простудился и не разрушил миллиард сказочных будущих. Обещаю, скоро увидимся. ”


Он послушно отвернулся.


Он пошел пешком, а дождь хлестал его по спине, зная, что так заканчивалось всегда, будь то игра, фильм или поездка. Герой всегда преодолевал трудности, всегда жил, чтобы бороться в другой раз. В любом случае, то, что он рассказал блондину, должно быть правдой. То, что уже произошло, с точки зрения будущего, должно было произойти. Все остальное не имело смысла. Несомненно, Вейн и ангел-хранитель просто дополняли мелкие детали истории, которая уже была записана.


В тени бульдозера было темно; "Клио" казалась просто черным пятном, и ему пришлось нащупать дверную ручку и вставить ключ в замок. Он не мог не нервно оглядываться по сторонам, гадая, не появилась ли еще третья банда убийц, поджидающая момента, чтобы помешать победной игре женщины. Целый легион мог бы прятаться во мраке, за завесой проливного дождя, но он снова сказал себе, что ничего катастрофического произойти не может. Он строго сказал себе, что перегородка между настоящим и будущим не может быть разрушена, даже если люди будущего однажды сумеют заглянуть сквозь нее, потому что люди разных возрастов были просто призраками друг для друга...но он не мог избавиться от покалывающего беспокойства, даже когда дверь "Клио" открылась и в салоне зажегся свет.


Ах, какого черта! подумал он, садясь в машину. Ну и что, что это правда? Если с этого дня вся реальность виртуальна, а все действующие лица исторической сцены просто иконы, в которых нужно стрелять, то кто лучше выживет и преуспеет, чем аркадный ас, знающий цену Экстази?


Тогда он рассмеялся. Идея о том, что вся будущая история может стать игрой для опытных мечтателей, ни в коем случае не была непривлекательной, если рассматривать ее в правильном свете.


В конце концов, он был дитем своего времени.


Я всегда знал, что предназначен для чего-то подобного, подумал он, пристегивая ремень безопасности. Я всегда знал, что есть что-то большее, что-то лучшее, что-то действительно важное. Я всегда знал, что мне суждено быть внутри команды, что вся практика, которую я вкладываю во все игры, не может быть напрасной, и нельзя допустить, чтобы она пропала даром.


Он повернул ключ в замке зажигания. Он не услышал и не почувствовал взрыва, который резко разорвал машину на части и разнес его тело и мозг в клочья.


В своем роде это была самая милосердная из всех возможных судеб.


OceanofPDF.com

ДОБРОДЕТЕЛЬНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ


“Я не ведал счета времени или месту, и звезды моей судьбы померкли с небес, и поэтому земля потемнела, и ее фигуры проходили передо мной, как порхающие тени, и среди всех них я видел только Мореллу”. [Эдгар Аллан По, “Морелла”]


Я признаю, если хотите, что я старомоден или даже что я родился не в свое время. Но вы должны понимать, что для такого человека, как я, который научился любить книги в переплетах больше, чем текстовые таблички, голографические шоу и синтетейпы виртуальной реальности, идеи и ценности древних времен столь же реальны и присутствуют в моем сознании, как идеи и ценности двадцать третьего века, и ни на йоту не менее достойны. Это величайший дар разума, технологии и цивилизации: люди не привязаны к одному моменту или одному месту, но обладают способностью понимать и принимать чуждость всего остального и когда-либо еще.


Я не продукт извращенного воспитания, чтобы меня считали одержимым уродом; мои родители, безусловно, поощряли мои увлечения антиквариатом, но они не навязывали мне свою коллекцию старинных книг и не препятствовали использованию современных коммуникационных технологий. Я считаю себя человеком, сделавшим себя сам, и я не думаю, что есть что-то прискорбное в том факте, что многие мои установки и эмоции созданы по образу и подобию характерного мышления далекого прошлого.


Современным людям трудно интеллектуально и образно смириться с представлением о том, что ментальная жизнь наших предков была совсем не похожа на нашу собственную, но это правда. Тот факт, что мы продолжаем использовать одни и те же слова в разных контекстах, помогает затушевывать и маскировать эти различия, но нет ни малейших сомнений в том, что люди девятнадцатого и двадцатого веков подразумевали под “любовью” или “страстью” нечто гораздо более богатое, глубокое и яркое, чем то, что эти слова сейчас означают для большинства из нас. Я всегда гордился своей способностью не просто понимать, но и чувствовать значение, которое когда-то имели такие слова, как эти, но которого больше нет. Люди тех далеких времен были гораздо менее рассудительными, чем сегодняшнее обычное стадо, и их эмоции обладали силой возбуждать и поглощать, которая показалась бы совершенно чуждой всем, кроме немногих жителей нашей более торжественной и упорядоченной эпохи.


Поэтому, когда я говорю, что полюбил Мореллу, я не имею в виду ту спокойную привязанность, которую мои соседи, по-видимому, испытывают к различным членам своих органических семей.


В наши дни, как уверяет нас статистика, средний американский мужчина имеет одновременно три целых шесть десятых жен и — исходя из средней текучести кадров в различных семьях, с которыми он себя связывает, — может рассчитывать на то, что в общей сложности у него будет девяносто три целых пять десятых жен в течение жизни, которая включает обычные два омоложения. По мере совершенствования технологии омоложения и усложнения получения лицензий на рождение детей эти цифры, вероятно, будут неуклонно расти, и это, несомненно, сделает моногамию еще более немодной в грядущие времена. Но моя любовь к Морелле была более древней и утонченной, которая не могла допустить мысли ни о каком союзе, кроме моногамного.


Моя душа горела к Морелле огнем, который был болезненным и в то же время возвышающим; и я с самого начала знала, что судьба связала нас вместе, исключительно и неразрывно.


Поначалу Морелла была совершенно довольна тем соглашением, которое я ей предложил. Ей было всего семнадцать лет — мне было тридцать, — но она обладала большим умом и поразительной сосредоточенностью. Она уже отдалилась от своих сородичей, которые считали ее несговорчивой и антисоциальной. (Я полагаю, что это будет все больше восприниматься как нормальная картина, поскольку получить права на ребенка становится все труднее; одинокие дети из групп из восьми или десяти родителей неизбежно начнут воспринимать себя чужаками в своих собственных домах и будут все больше уходить — как это сделал Морелла — в синтетические миры виртуальной реальности, чей поддельный опыт будет становиться все более убедительным и разнообразным с каждым проходящим годом.)


Я думаю, что мы с Мореллой были гораздо более схожи в наших интересах и склонностях, чем казалось сторонним наблюдателям. До того, как я встретил ее, у нее не было особой любви к книгам — ее способность обращаться с закодированным текстом никоим образом не пострадала, но она использовала ее в строго функциональном качестве, — но виртуальные реальности, которые она больше всего любила посещать, были теми, которые ставили своей целью воссоздать докинематографический мир во всей полноте его примитивного и волшебного великолепия. Мы учили друг друга разделять наши страсти; Я научил ее процессам заклинания, с помощью которых древние нити слов могли быть сплетены в чудесное одеяние ментального опыта; она показала мне, что даже относительно грубые симуляции виртуальной реальности, бывшие тогда в обиходе, также были достойными помощниками человеческому воображению.


Хотя мы предпочитали смотреть в разные окна, нам с Мореллой нравилось смотреть на один и тот же затерянный мир, и мы были счастливы бесконечно говорить о нашем опыте, обогащая понимание друг друга нашими дополняющими рассказами. Я убежден, что ее любовь ко мне в начале и в самом расцвете была таким же прекрасным и сильным анахронизмом, как и моя к ней.


Мы делились своим опытом настолько полно, насколько могли. Хотя она так и не стала заядлой читательницей, она с удовольствием слушала, как я читаю ей вслух поэзию ушедших эпох. Я, в свою очередь, стал бы ее партнером в тех приключениях в виртуальной реальности, которые были задуманы как совместные. В те дни это было, конечно, в новинку и их было немного, но мы с готовностью инвестировали в более сложное оборудование, как только оно стало доступно. Раньше я всегда избегал синтетических визуальных и тактильных ощущений, считая их слишком грубыми, чтобы заинтересовать такого чувствительного человека, как я, но вскоре даже мне стало казаться, что, когда мы с Мореллой надевали наши скоординированные информационные костюмы, мы были так же тесно связаны, как когда ласкали друг друга во плоти.


Для Мореллы, я не сомневаюсь, совместное путешествие в какой-то Альтернативный мир было самой совершенной формой нашей близости и настоящей сердцевиной нашего союза. Вместе мы бродили по живописным (и, надо признать, несколько импрессионистским) улицам Лондона Диккенса, Парижа Бодлера и Рима Д'Аннунцио; и когда мастерство синтезаторов возросло, мы стали одними из первых кресельных пионеров, исследовавших дикие места Африки Ливингстона, Антарктиды Скотта и Марса Лоуэлла. Симуляции были далеки от совершенства, но мы отказывались признавать их несовершенства.


Нашим амбициям не было предела; моделирование современной среды было технически намного лучше, но нас всегда привлекала самая экзотическая среда. Когда впервые стали доступны ленты о космических путешествиях, мы сразу же отвергли те, которые основаны на современной астрономической теории, и стали поклонниками эзотерических направлений, которые имели дело с устаревшими моделями Вселенной. Вместе мы покинули свои тела, чтобы улететь в космос Эврики По и Люмена Камиллы Фламмарион. Там наше тщательно развитое совместное воображение нашло уникальную возможность ощутить то, что действительно имеет фундаментальное значение для осознания человечеством огромности Вселенной. Из всех синтетейпов, которыми мы владели, именно эти дикие полеты устаревшей, но грандиозной фантазии казались нам наиболее вдохновляющими — и, как ни странно, наиболее убедительными. Хотя это были эксцентричные вымыслы, изобилующие идеями, дискредитированными последующими достижениями науки, нам обоим показалось, что в них заключен особый трепет, совершенно особое ощущение бесконечного и вечного, которое ни в малейшей степени не обесценили течение времени и поступательный ход земного прогресса.


Мы были счастливы, Морелла и я.


Я думал — и я искренне верил, всем сердцем, — что мы могли бы быть счастливы вечно. Я мог бы быть. У меня была такая сила. Но Морелла, при всем ее увлечении древностью, была гораздо большим дитем своей эпохи, чем я когда-либо был. Ее любовь ко мне начала постепенно остывать и трансформироваться в терпимую доброжелательность, которую наши современники считают нормальной и желательной.


Она все еще любила меня; в этом нет сомнений. Но она хотела любить и других людей; она хотела принимать более активное участие в жизни общества; она хотела смотреть в будущее так же, как в прошлое. Все это и многое другое она рассказала. Она стала так же недовольна нашей затворнической жизнью в учебе и досуге, как раньше была недовольна буйной жизнью в семье, где она выросла. Она чувствовала, что пришло время искать какую-нибудь работу, время проводить новые эксперименты в образе жизни, время видеть новые места такими, какие они есть на самом деле, без помощи капюшона виртуальной реальности.


Я понял, что она сказала, но мне было больно. Я не могу полностью объяснить последующее изменение моих чувств к ней. Я, конечно, никогда не переставал любить ее, и моя любовь никогда не подвергалась такой трансформации — ужасающему разложению, как мне казалось, — которой была подвержена ее любовь, но характер моей собственной страсти, тем не менее, изменился. Я любил ее беззаветно, преданно, неистово; и все же, когда ее полная преданность мне начала ослабевать, вскоре случилось так, что я больше не мог выносить ни прикосновения ее тонких пальцев, ни низкий тон ее музыкального голоса, ни блеск ее меланхоличных глаз.


Она была в меланхолии из-за меня, потому что слишком ясно видела, что делает со мной ослабление ее любви.


Какое-то время мы продолжали жить своей жизнью. Мы по-прежнему стремились приобретать и использовать каждый новый синтетейп того особого типа, который нам больше всего нравился. В темном и чудесном космосе воображения девятнадцатого века, где мы существовали как бестелесные души того типа, который описал Фламмарион, мы воплощались в дюжине разных миров в инопланетных формах, экзоскелетных и эндоскелетных, разумных и полубессознательных, органических и неорганических. Иногда я не мог не думать об этом как о поиске той единственной райской виртуальной реальности— которую я втайне называл Добродетельной Реальностью, в которой мы восстановили бы фундаментальную гармонию наших душ и, таким образом, были бы спасены от расторжения нашего брака.


Увы, такой судьбы у нас не было.


Когда мы не путешествовали по устаревшим вселенным, я продолжал читать ей все самые великолепные и сентиментальные слова, написанные поэтами-романтиками: все самые изысканные словесные симфонии прошлого. Таким же образом я искал волшебное заклинание, которое могло бы вновь разжечь огонь нашей взаимной страсти, но было слишком очевидно, что растущее безразличие Мореллы сводило слова к простому жалобному и безутешному эху.


То, что она уйдет, было неизбежно, и мне пришлось с этим смириться. Она отправилась бы в мир, чтобы присоединиться к органической семье, где у нее было бы четыре или пять сожителей и столько же сожительниц, в то время как я был бы один ... навсегда.


Она ушла осенним вечером, когда в небесах стихли ветры.


“Я никогда не забуду”, - пообещала она мне. “То, что мы разделили, всегда будет для меня сокровищем. То, чему ты меня научил, всегда будет частью меня, и я рад, что прошел с тобой по более диким пастбищам Бесконечности ”.


Я поцеловал ее в лоб, но не мог говорить.


“Я должна уйти”, - сказала она, - "но я все еще буду с тобой в твоей памяти. У нас было столько же лет, сколько у влюбленных в старину, которых слишком рано разлучили болезнь и смерть. Они пришли к этому так же естественно, как и мы, и такие моменты, как этот, были неотъемлемой частью боли их ограниченных сердец ”.


“ Морелла! - Морелла! - прошептала я, но больше ничего не могла сказать.


“Прощай, любовь моя”, - пробормотала она, поворачиваясь спиной.


Только после того, как она ушла на несколько дней — или, возможно, на несколько месяцев, — я начал понимать, насколько правдивы были ее слова. Сначала я погрузился в пучину отчаяния. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, я чувствовал ее отсутствие. Всякий раз, когда я брался за книгу, чтобы почитать, единственная мысль, присутствовавшая в моей голове, заключалась в том, что я читал молча, потому что Мореллы там не было. Я никогда не входил в комнату, где мы собирали наш аппарат виртуальной реальности, потому что знал, что увижу два информационных костюма и что со мной никого не будет. Мне была невыносима мысль о том, чтобы в одиночку отправиться на древние улицы, не говоря уже о тьме древней бесконечности.


В течение ужасного промежутка времени казалось, что, когда Морелла ушла, моя жизнь ушла вместе с ней, и что у меня не осталось ничего, кроме пыли и пепла моего существования.


Но я ошибался, а она была права. В давно прошедшие дни, когда все мужчины — или, по крайней мере, лучшие из них — чувствовали то, чему я приучил себя чувствовать, горе расставания было обычным делом, которое нужно было встречать мужественно. Чтобы жить так, как я взял на себя обязательство жить, в бурном частном мире диких желаний и хрупких надежд, требовалась определенная внутренняя стойкость и должное понимание ценности всего, чем я ненадолго владел и снова терял. В конце концов я понял, что, хотя Мореллы больше нет, слава нашей любви никогда не исчезнет, пока память хранит ее.


Она сказала простую правду, когда пыталась успокоить меня и смягчить удар своего отъезда. Память была ключом к проблеме, с которой я столкнулся. Что, в конце концов, были за тексты, которые я так нежно любил, как не воплощенная память, не кристаллизованная память, не сохраненная память? Что это были за синтетейпы, за эволюцией которых мы следили так пристально, но в то же время смелые попытки дополнить и обогатить эти воплощенные воспоминания, заменить измерения осязания и видения, которые текст никогда не мог передать?


Я начал восстанавливать свою потерю самым простым из возможных способов: я снова начал читать вслух, как будто Морелла был рядом. Пока мои глаза были прикованы к древним страницам, все остальное было невидимо; вопрос о ее реальном присутствии просто не возникал. Я читал ей. Вы можете считать это притворством, если хотите, но это было не так; это была подлинная победа над обстоятельствами с помощью воображения. Я говорил себе это и имел в виду именно это.


Я полагаю, что был момент колебания, прежде чем я смог довести это откровение до логического завершения. Должно быть, наступила пауза, когда я сказал себе: “Как жаль, что та же уловка не сработала бы с синтетейпом, где глаза не находятся в плену текста, и где отсутствие моей возлюбленной было бы очевидным”. Но это было всего лишь мгновение: мимолетное мгновение бездумья. Я, должно быть, сразу понял, каким дураком я был, думая так; когда осознание пришло ко мне, оно, должно быть, пришло как ослепительная вспышка просветления, которая заставила меня почувствовать себя совершенно нелепым из-за того, что я не видел этого раньше.


То, что я увидел, было таково: слова и образы, биохимически запечатленные в моем мозгу, были не единственным набором воспоминаний, которые оставила после себя Морелла. Она оставила после себя совсем другой и дополняющий набор адаптивных программ, которые приспособили ее скафандр к ее форме и движениям.


Я, конечно, знал, что уже существовало бесчисленное множество синтетейпов, которые воспроизводили ощущения от социальных и сексуальных контактов — что виртуальные реальности могут включать в себя синтетических людей, а также синтетические ландшафты и вселенные. Такие ощущения были такими же грубыми и неполными, как и все другие Виртуальные реальности, но для их функционирования требовался тот же вклад воображения, то же добровольное прекращение неверия. Если бы я захотел, я мог бы заказать модификацию стандартной видеозаписи, чтобы женский образ на ней соответствовал образу Мореллы, но это было именно то, чего я не хотел делать. Это было бы своего рода предательством самого себя, преднамеренным принятием эрзаца. То, чего я хотел — то, в чем я нуждался, — было чем-то бесконечно более тонким.


Я выполнил работу сам, проинструктированный datanet по методике и планированию, с помощью работников микророботической сети, прошедших обучение по стандартным наборам навыков. Мы с моими механическими слугами терпеливо и изобретательно переделали информационный костюм, которым пользовался Морелла — которым никто, кроме Мореллы, никогда не пользовался, — так что, даже оставаясь пустым, он проецировал на любую синтетейпу идеальный образ гипотетического соавтора, созданный на основе всех записей, сделанных им в ходе проецирования образа реального Мореллы на наши многочисленные приключения в воссозданном прошлом.


Это правда, что Морелла, которая таким образом получила возможность сопровождать меня во все миры, в которые мы входили ранее, и во все новые миры, которые появлялись на рынке неделю за неделей, была не совсем цельной. Она была неспособна к новшествам в разговоре, а репертуар ее движений и физических реакций был ограниченным и стереотипным, но она была настоящей Мореллой. Она не была каким-то симулякром, нарисованным художником-синтетейпом, работающим по фотографиям и другим мертвым данным. Она была реинкарнированным воспоминанием, чье новое существование было смежно с ее прежним и которое развилось из него естественным образом. У нее не совсем был разум Мореллы, но у нее была душа Мореллы.


С экзистенциальной точки зрения я был готов пойти ей навстречу. Мне нужно было только поступать так, как она, и быть такой, какой она была, чтобы обеспечить союз равных, вечный и неделимый.


Таким образом, еще при жизни я вступил в своего рода загробную жизнь. Я решил жить в мириадах альтернативных миров, содержащихся в книгах и кассетах, и по мере того, как кислота в бумаге постепенно поглощала мою коллекцию древних артефактов, несмотря на все мои усилия сохранить их, я все чаще и чаще обращался к кассетам. Я оторвал себя от настоящего и повернулся спиной к будущему. Я мало ориентировался во времени или месте, и сама земля, казалось, потемнела, став призрачной, так что ее фигуры проходили передо мной, как порхающие тени. Среди них всех я видел только Мореллу.


С Мореллой я исследовал тайны веков; с Мореллой я исследовал чудеса небесного свода; с Мореллой я прожил тысячу жизней в тысяче миров; с Мореллой я вкушал сладкие плоды Рая и огненные напитки Ада.


С Мореллой я обрела свою Добродетельную Реальность. Она здесь и сейчас; она везде, во всем и вовеки.


OceanofPDF.com

ДИКАЯ СТРАНА


Берслем и Окуяма вышли на поверхность Земли из Подземного города Чикаго в год, который, согласно календарю, который они вели, составлял 3856 лет после появления льда. Льда, конечно, давно не было — его убрали на полюса из—за активности Дикой Земли, - но это было возвращение льда после провала легендарного Плана создания Теплиц, который привел к Трехстороннему разделению человечества, что, в свою очередь, породило Подземные города. Поэтому было совершенно естественно, что жители этих глубоких пещер отсчитывали годы своей истории с того жизненно важного момента.


Целью двух мужчин был сбор определенных образцов, которые требовались Институту экзобиологических исследований, в котором они служили научными сотрудниками. Институт был основан более двух тысяч лет назад с целью изучения возможности восстановления поверхности Земли из чужеродных Диких Земель. Был достигнут устойчивый прогресс в понимании биологии вторгшейся экосистемы, но до сих пор не существовало жизнеспособного плана, с помощью которого люди могли бы попытаться восстановить экологическую гегемонию над миром, который они все еще считали своим.


Миссия Берслема и Окуямы была рутинной, которую ни у кого из них не было причин считать особо важной; но каждое путешествие в Дикие Земли было сопряжено с опасностью, и ни к одной такой миссии нельзя было относиться небрежно.


Двое мужчин были одеты в стерильные костюмы, которые полностью изолировали их от Дикой Местности, обтянув их тела прочным пластиком. Пакетов с водой и пищевых капельниц внутри каждого скафандра хватило бы на четырнадцать дней; устройства для переработки отходов теоретически хватило бы человеку еще на десять дней, если потребуется, но биохимические побочные эффекты такого экстренного питания были неудобными и в некоторой степени непредсказуемыми. Таким образом, время имело значение — как это бывало всякий раз, когда миссия уводила людей далеко от воздушных шлюзов, соединявших подземный мир с Миром Наверху.


Несмотря на общее дело, эти двое мужчин значительно отличались друг от друга. Они отличались даже внешне, поскольку Берслем был гораздо более крепким из них двоих, но более важный контраст заключался в их отношении к Дикой Местности.


Берслем всегда был очарован инопланетной жизненной системой и поступил в Институт, чтобы узнать о ней все, что только можно. Он считал Дикую страну сказочно красивой и любил бродить по ней; он находил эстетическое наслаждение в чудесах ее биохимической генетики, которые были намного более тонкими, гибкими и мощными, чем генетические системы исконной земной жизни. Предполагаемой цели Института — полному уничтожению Дикой Земли — он выражал уважение на словах, но знал, что эта цель вряд ли будет достигнута в его собственное время или даже в отдаленном будущем. Он знал, что в любой войне между Дикой Землей и людьми Дикая Земля выйдет победителем, и он поклялся в верности делу Института главным образом для того, чтобы получить возможность узнать больше об объекте своего восхищения.


Окуяма, с другой стороны, считал Дикую страну высшим злом. Он ненавидел его, и объектом его исследований его природы была слабая надежда, что однажды он или кто-то другой сможет совершить решающий прорыв, который позволит его уничтожить.


Оба этих отношения были нерепрезентативными. Подавляющее большинство жителей Подземных городов вообще не интересовались поверхностью Земли, и их меньше всего заботило, находилась ли эта поверхность во власти ледникового периода или инопланетных захватчиков, или же это был всего лишь очаровательный миф о том, что у Земли есть поверхность. На самом деле этой точки зрения придерживались несколько эксцентричных культистов, которые утверждали, что Вселенная представляет собой бесконечное тело со случайными пробелами, и верили, что миф о поверхности поддерживается научной элитой просто как средство завоевания престижа. Большинство обитателей подземного мира были полностью довольны подземным миром и не могли представить себе другого образа жизни. Если их нецивилизованные предки когда-то жили на поверхности, это просто доказывало, насколько нецивилизованными они были.


Возможность, которой всерьез опасались такие, как Окуяма, что однажды Дикая Земля вторгнется в подземный мир и поглотит его точно так же, как поглотила поверхностную биосферу, не воспринималась всерьез обычными людьми, которые полностью верили в воздушные шлюзы и не обладали интеллектуальными способностями, чтобы представить себе такую катастрофу. Подпольная жизнь сильно ограничила горизонты воображения большинства мужчин — с этим согласились бы Берслем и Окуяма. Это был единственный вопрос, по которому они пришли к согласию; они не любили друг друга, и, возможно, было ошибкой посылать их вместе.


* * * * * * *


Поначалу работа Берслема и Окуямы шла гладко. Регион рядом со шлюзами не был так густо зарос лесом, как многие другие, возможно, потому, что когда-то здесь стояли улицы и здания Старого Чикаго, и их разрушение оставило мерзкую почву, которую даже Дикая местность не могла сделать плодородной. Однако очень скудная местная флора вынудила двух исследователей отправиться дальше, в долину, которая когда-то была озером Мичиган, прежде чем Дикая местность поглотила большую часть его вод.


Таким образом, они перешли с относительно открытой местности в густой лес, расставляя по пути ловушки. Хотелось бы надеяться, что в ловушках будут подвижные существа, когда они подберут их на обратном пути. Иногда они останавливались, чтобы собрать цветочки и нити или отрезать долотом полоски коры, хотя их настоящей целью было собрать более экзотические экземпляры.


По мере того, как они продвигались, постепенно становилось все труднее пробиваться сквозь подлесок Дикой местности, а мачете, которыми они рубили мешающую растительность, затуплялись из-за одревесневших стеблей. Их костюмы были измазаны липким соком, и часто приходилось останавливаться и протирать окуляры. В Дикой Местности тоже были расставлены ловушки, которых им приходилось избегать — хитро замаскированные ловушки и хлещущие лианы.


К концу второго дня они очень устали. Развести костер было действительно очень тяжелым трудом, который они должны были поддерживать всю ночь, потому что это удерживало бы от пламени и дыма некоторых насекомых Дикой Местности, которые, если дать им время, могли бы прогрызть пластик их костюмов и впустить Дикую Местность внутрь.


“Эту работу должны выполнять роботы”, - угрюмо сказал Окуяма. “Не должно быть необходимости рисковать людьми. За последние семь лет мы потеряли девять человек — даже Рогульски, который знал эту ужасную пустыню лучше, чем кто-либо из нас ”.


Про себя Берслем думал, что было бы ужасно обидно, если бы ему запретили посещать это замечательное место, но это было не то мнение, которое он осмелился высказать Окуяме. Вместо этого он сказал: “Роботы не могут выполнять эту работу. Дикая страна быстро находит способы помешать им, и их производство очень дорого. Возможно, это суровое суждение, но, учитывая объем наших ресурсов, люди более расходуемый материал, чем такие сложные машины.”


“Это ужасное отношение”, - сказал ему Окуяма. “Мы должны ценить человеческую жизнь дороже этого”.


“Я не говорю, что я сам так думаю”, - ответил Берслем. “Я просто отмечаю, что такие расчеты понятны”.


“Нью-Йорк и Майами пользуются преимуществами субатлантических туннелей, и их шахтеры более чем в достаточном количестве снабжают их жизненно важными неорганическими веществами. Если бы они не были такими скупыми в торговле с "Чикаго", у нас было бы достаточно ресурсов. Если мы хотим победить Дикую Страну, все люди должны работать сообща, вместо того чтобы бороться за преимущество, человек над человеком и город над городом.”


“Соперничество между соседями и между городами имеет гораздо большее значение для большинства обитателей подземного мира, чем возможное завоевание Дикой Земли”, - устало сказал Берслем. “Они ценят комфорт гораздо выше знаний и завидуют нам за свою поддержку. Таковы обстоятельства, и жаловаться бесполезно. Мы делаем, что можем ”.


Они надули свою палатку-пузырь и включили сигнализацию, затем улеглись спать. Спали они чутко, несмотря на усталость, окруженные опасностями. Вскоре после рассвета их капельницы подали тревожный сигнал о психохимических стимуляторах, и они быстро собрали свой набор.


Когда они двинулись в бассейн Мичигана, им пришлось оторваться от земли и пробираться под полог леса.


Поскольку "деревья” Дикой Местности не были отдельными существами, их ветви часто сливались, образуя шоссе высоко над землей, которыми пользовались более крупные подвижные существа. Средняя поросль леса была более густой, чем подлесок, по крайней мере, вокруг гигантских стволов, которые были скелетом Дикой Местности. Здесь тоже было больше красок; на землю проникало очень мало света, и подлесок был сплошь серым и коричневым, в то время как средняя поросль демонстрировала бесчисленные пастельные оттенки красного, синего и золотого. Зелень высокого навеса образовывала сложный геометрический узор на фоне голубого неба, пропуская свет в тщательно упорядоченном порядке.


Средний рост также таил в себе больше опасностей, которых путешественникам следовало остерегаться. Крапива и жалящие анемоны не могли причинить им вреда в их костюмах, и им не нужно было бояться батареи ядов Дикой Земли, но нужно было избегать клеек и ограничителей, и всегда была возможность упасть. Чем выше они поднимались, тем дальше было падение, и. хотя между ними и землей было много растительности, не всегда удавалось остановить или замедлить падение достаточно хорошо, чтобы избежать переломов конечностей.


Однажды им угрожал арахноид - восьминогое существо, которое занимало открытое пространство между тремя относительно голыми стволами, тридцать метров от кончика до кончика, хотя его “тело” было всего пару метров в диаметре. Окуяма вытащил свой пистолет и всадил в него три пули, но тот просто неторопливо скрылся под высоким навесом, истекая ихором. Конечно, это было не настоящее животное — ничего подобного в Дикой Местности не было. Когда он вернется к дереву, которое его породило, которое, предположительно, находилось поблизости, он сольет свою плоть со своим родителем, и его ткани будут терпеливо обновляться.


Позже они издалека наблюдали, как паукообразный и лягушачий дрались на большом пальчатом листе высоко над ними. Лягушонок был крупнее и подвижнее, и у него был длинный язык, который можно было использовать как оружие, но это было неравное состязание, и как только арахноид начал связывать лягушонка шелком, который струился из его фильер, вопрос был решен.


Почему продолжались такие бои, люди до сих пор не были уверены. Некоторые теоретики полагали, что Дикую Страну лучше всего рассматривать как единый гигантский организм, и что все особи, которых он смоделировал по образцу земных существ, которых он давным-давно проглотил, были просто частями его тела, подобными клеткам или органеллам. Если бы это было правдой, то уничтожение одного подвижного элемента другим можно было бы рассматривать только с точки зрения внутреннего регулирования и утилизации отходов. Другие, однако, верили, что в Дикой Местности есть много особей, все еще вовлеченных в свою собственную борьбу за существование, и что борьба почти разрешена — не в соответствии с логикой выживания наиболее приспособленных и вымирания менее приспособленных, а благодаря экологическому эквиваленту договора, по которому особи обмениваются генетическими материалами, даже сохраняя, в каком-то загадочном смысле, свою собственную идентичность. Если бы это было правдой, то поглощение одних подвижных другими можно было бы рассматривать либо как затухающее атавистическое эхо, либо как часть схемы генетической торговли.


Берслем часто посвящал долгие часы своего свободного времени размышлениям над этой проблемой. Окуяму это не особо волновало.


* * * * * * *


Когда они оказались достаточно высоко в кронах деревьев, Берслем и Окуяма выбрали то, что казалось довольно молодым “деревом”, и начали собирать телескопический кран, который можно было с большим усилием загнать глубоко в его корпус. Их намерение состояло в том, чтобы провести полую металлическую трубку через кору и одревесневшую ткань ствола в сердцевину, где находилось “ядро”, чтобы извлечь часть генетического бульона изнутри. Ближе к земле стволы были слишком толстыми, и даже на этом уровне старый ствол, вероятно, был настолько прочным, что действительно затруднял работу, но молодой, стройный ствол, который они нашли, вряд ли мог поставить перед ними слишком сложную задачу. Они по очереди пользовались перфоратором, сначала Берслем, а затем Окуяма. Когда Берслем готовился ко второму повороту, он заметил бронзовое лицо, наблюдавшее за ними из зарослей цветов в двадцати метрах от него на горизонтальной ветке.


Берслем бросил дрель и сделал шаг к наблюдателю, затем молча проклял себя за то, что выдал тот факт, что знал о присутствии собеседника. Лицо исчезло, и он перешел на бег, мчась по ветке с безрассудным пренебрежением к ее тонкости. Он с головой погрузился в заросли красных соцветий, нащупывая что-то более твердое, чем тонкие изогнутые стебли, на которых они росли. Он за что-то хватался, но не мог сказать, за руку это или за ногу. Оно извивалось, пытаясь вырваться из его хватки, и движение другого тела затянуло его глубже в соцветия, но он вцепился пальцами так сильно, как только мог, решив не упустить свою добычу.


Он потерял равновесие, но полностью сосредоточился на попытке ухватиться другой рукой за извивающееся существо, которое ему так неожиданно удалось поймать. Он поймал что-то похожее на лодыжку, и теперь крепко сжимал ее обеими руками. Он почувствовал такой прилив радости и триумфа, что не сразу осознал, что и он, и его пленник выпали из зарослей цветов и падают.


Он был ниже всех, и из него вышибло дух, когда он ударился спиной о другую ветку, но он не отпустил ее. Он хватал ртом воздух, чувствуя себя так, словно его грудь зажата в тисках, а легкие не могут дышать. Его плечи снова пострадали, когда он упал на что-то более мягкое и пружинистое, но этого было недостаточно, чтобы смягчить падение. Однако это привело к тому, что пара упала в середине падения, так что теперь под ней оказался другой.


Когда они снова врезались во что-то твердое, основную тяжесть удара принял на себя не Берслем. Однако, измученный попытками набрать воздуха в легкие, он почувствовал, что пластик стерильного костюма душит его, и железная воля, которая заставляла его руки сохранять яростную хватку, внезапно умерла в нем. Он почувствовал, что его тело расслабляется, и когда ему наконец удалось глотнуть кислорода, его чувство триумфа сменилось убежденностью в поражении. Затем падение было резко остановлено последним сильным ударом, и другое тело вырвалось на свободу. Испытывая головокружение, он снова проклял себя, более злобно, чем считал возможным.


* * * * * * *


К тому времени, когда Окуяма добрался до Берслема, он снова смог дышать, и, хотя у него не было сил сесть, он подумал, что его конечности, вероятно, целы. Он не полностью потерял сознание, но чувствовал головокружение и отстраненность, не полностью контактируя со своим телом.


Без церемоний Окуяма закутал его, проверяя костюм на наличие повреждений, прежде чем вопросительно потрогать его руки и ноги.


“С тобой все в порядке”, - сказал он, наконец.


“Я потерял его”, - пожаловался Берслем. “Он был у меня, и я его потерял”.


“Нет, ты этого не делал”, - сказал ему Окуяма. “И что касается внешнего вида, это она. Она плоская, с подвернутой ногой. Сломан, я полагаю, если у него есть кости, которые можно сломать.”


Берслем резко выпрямился и огляделся. Они сидели на широкой лопатообразной ветке в средней части леса, покрытой папоротниковидными наростами. Примерно в метре от него виднелась фигура человека, с которым он сцепился, выглядевшего для всего мира как шестнадцатилетняя девушка с загорелой кожей и светлыми волосами. Она была совершенно обнажена и выглядела совершенно человеком, которым, конечно же, не была.


“В этих широтах не должно быть никаких дриад”, - пробормотал он. “Никто из Чикаго никогда не приводил веских доказательств. Я никогда не верил слухам. Воображение, подумал я. Она мертва?”


Окуяма пожал плечами. “Сомневаюсь”, - сказал он. “Ничего такого, чего дерево не могло бы исправить, если бы оно могло вернуться к этому. Мы должны позаботиться о том, чтобы этого не произошло — не хотим, чтобы это растворилось у нас на глазах. Нужно вернуть это, и очень осторожно. Заверните это в надувную палатку, я полагаю. На всякий случай нужно держать его подальше от контакта. Как ты думаешь, он может говорить?”


“Я так не думаю. Когда они протянули субатлантический кабель, информационные системы Нью-Йорка соединились с европейскими, и французы передали кое-что о попытках установить контакт с дикарями в Северной Африке. Все указывает на то, что Дикари лишились разума. Вы думаете, деревья обменивались геномами на всем пути от тропиков? Могут ли эти деревья производить Диких людей сейчас? Должно быть, я полагаю. Не могла же она проделать такой долгий путь с Амазонки, не так ли?”


“Это не она”, - грубо поправил его Окуяма. “Это не человек. Это что-то вроде инопланетного растения, верно? И это не сулит нам ничего хорошего. Черт возьми, Бур, ты думаешь, что поблизости есть еще кто—нибудь? Ты думаешь, они попытаются вернуть его?”


Берслем нахмурился. Несмотря на его энтузиазм узнать о Дикой Местности все, что можно было раскопать в системах данных, и несмотря на особое увлечение понятием гуманоидных подвижных существ, он очень мало знал о дриадах, что могло бы помочь ему ответить на вопрос Оюкамы. Он поднялся на ноги, с трудом и немного пошатываясь. Он был избит и в синяках, но мог ходить.


“Мы должны забрать оборудование”, - сказал он. “Мы оставим кран и сразу же отправимся обратно. Мы должны отвезти ее домой. Она стоит больше, чем ведро генного супа. Я думаю, ты прав насчет палатки-пузыря. Ты иди и принеси ее, а я постою здесь на страже. Он достал пистолет из кобуры и проверил, не повредил ли его при падении.


Окуяма кивнул и начал пробираться обратно по стволу, взбираясь по нему с помощью веревки, которую он привязал для того, чтобы совершить спуск.


Берслем осторожно огляделся по сторонам, стремясь заметить другие наблюдающие лица, но, казалось, поблизости не было места, где они могли бы спрятаться. Он опустился на колени рядом с неподвижным телом и коснулся руки дриады, но она не пошевелилась. Он поднес пластик, закрывающий тыльную сторону его левой руки, к ее рту, пытаясь обнаружить сгущение ее дыхания, но он даже не был уверен, что она дышит. Дикая страна часто воспроизводила внешнюю форму без внутренней структуры. Внутренне арахноид совсем не походил на паука, хотя лягушатник был узнаваемо похож на лягушку. Возможно, у девочки действительно были легкие и сердце, но он никак не мог быть уверен.


Он посмотрел ей в лицо, пораженный ее красотой. Как могла Дикая Страна воспроизвести такое эстетическое совершенство? И зачем это нужно? Он, конечно, знал, каково было бы мнение Окуямы — что девушка была тщательно продуманной ловушкой, соблазнительной Лорелеей, призванной гипнотизировать мужчин похотью, прижимая их с наигранной страстью, в то время как другие агенты Дикой Страны воспользовались их отвлечением. Берслем не был так уверен. Он задавался вопросом, не может ли создание таких гуманоидов быть богоподобным стремлением к творению — изобретением потенциально разумного вида, который дополнит Эдем Дикой Земли, станет разумом и душой ее экосистемы. Он не принадлежал к партии, считавшей Дикую Местность разумной, но он часто размышлял о том, может ли генетический материал человека, взятый инопланетным захватчиком, когда он уничтожил всю местную жизнь на поверхности, позволить ему в конечном итоге стать разумным или наделить интеллектом некоторых из его подвижных элементов.


Кончиками пальцев, вложенных в ножны, он провел по линии ее подбородка, затем провел линию вниз, к рудиментарным соскам на ее бесполезной груди. Он продолжил, дотронувшись до фантомного пупка в ее животе, прежде чем внезапно виновато поднял глаза и увидел, что Окуяма вернулся с набором и с любопытством наблюдает за ним.


“Видите ли, - сказал Берслем, “ у Адама и Евы действительно могли быть пупки, хотя ни один из них не был рожден женщиной”.


Окуяма нахмурился, и Берслем понял, что маленький человечек был очень напуган случившимся. В то время как он был взволнован беспрецедентным открытием, Окуяма пребывал в смятении от страха и не успокоился бы спокойно, пока это замечательное создание не окажется в безопасности в стерильном резервуаре, готовое к вивисекции с помощью осторожных механических манипуляторов — ибо такова, несомненно, была бы ее судьба, если бы они смогли доставить ее к воздушным шлюзам. На одно короткое мгновение Берслему стало дурно от этой мысли, и у него возникло искушение отказаться от улова — позволить ей вернуться к своему дереву и вновь впитаться в его плоть, возможно, чтобы возродиться снова, здоровой и цельной. Тогда он понял, что такую возможность, как эта, нельзя упускать, как бы ужасно ни было отдать такую красоту на растерзание скальпелям и шприцам.


Берслем отошел в сторону и позволил Окуяме перетащить мертвую дриаду в расстеленную пластиковую палатку, свернуть ее и плотно запечатать внутри — отрезанную от Дикой Земли так же, как и они сами.


Если бы ей действительно нужно было дышать, то она бы очень скоро умерла — и эта мысль тоже чуть не вызвала возражение у Берслема, хотя он подавил этот порыв, когда Окуяма снова поднял на него глаза.


“Я понесу ее”, - сказал Берслем. “Ты принесешь оборудование”.


“Я понесу это”, - поправил его Окуяма. “Ты принесешь оборудование”.


Настала очередь Берслема нахмуриться, но он отвернулся и сделал, как ему сказали. Несмотря на то, что он был меньше ростом из двух мужчин, Окуяме, казалось, не составило труда взвалить дриаду на плечо. Вместе они отправились по похожему на паутину мосту из ветвей, пытаясь найти место, где они могли бы безопасно спуститься на уровень земли, где они смогли бы найти менее опасный путь обратно к воздушным шлюзам.


* * * * * * *


Окуяма, который шел впереди, был буквально в лихорадке тревожных раздумий. Он знал о восхищении Берслема инопланетной экосферой, хотя и старался никогда не спорить об этом — лучше, думал он, позволить предателю думать, что его измена не раскрыта. Еще до того, как он увидел, с какой похотливостью Берслем прикасается к этой штуке, он знал, что Берслем будет очарован ею, влюбится в нее. Берслем был слеп к правде о том, что это было на самом деле, думал о нем так, как если бы это был человек, хотел защитить его от расследований, которым его пришлось бы подвергнуть. Он должен остерегаться Берслема, быть настороже в отношении любого акта предательства.


При необходимости, подумал Окуяма, я должен быть готов застрелить его, на случай, если он приведет нас обоих к смерти.


С этой мыслью он старался держаться позади своего спутника, держа его под наблюдением. Когда они спускались к лесной подстилке, ему несколько раз приходилось опускать мертвый груз связанной дриады на веревке, хотя ему не хотелось позволять Берслему заниматься этим делом. Не раз он задавался вопросом, было бы разумно разбить лицо дриады рукояткой дрели, чтобы разрушить это соблазнительное очарование. Но он этого не сделал, потому что был ученым, и повредить образец было противозаконно.


Он не мог не задаться вопросом, почему в Дикой Местности именно сейчас начали появляться дриады в этом регионе. Когда споры пришельцев заселили планету, разделение на три части уже произошло, и на поверхности за пределами тропиков не было людей. В прошлом Дикая Земля производила своих гуманоидов только в тех регионах, где она находила и поглощала людей. Этот гуманоид, казалось, не был создан по образцу какой-либо тропической расы, и он задавался вопросом, не черпали ли Дикие Земли свое генетическое вдохновение от тех незадачливых научных сотрудников, которые поднялись из подземного мира, чтобы никогда не вернуться.


Окуяма начал внимательнее вглядываться в черты лица дриады, задаваясь вопросом, нет ли в них какого-то намека на Рогульски или кого-то еще, кого он знал — но на самом деле он никогда не встречал ни одного реального человека, столь красивого. В нем не было бледности жителей Чикаго, и он был таким очень гладким, таким совершенным в своей симметрии. Он не мог не задаться вопросом, действительно ли мужчина мог вступить в половую связь с таким существом — давала ли щель между его ног доступ к полости, или это была просто имитация складки на коже. Он намеренно пытался выкинуть подобные мысли из головы, потому что знал, что Дикая Страна создала этого монстра для того, чтобы поместить их туда, но это знание само по себе было гарантией того, что мысли продолжали возвращаться.


По мере того, как день тянулся, ноша становилась очень тяжелой, но он не поддавался искушению переложить ее на своего более мускулистого товарища, потому что боялся того, что могло бы произойти, если бы он это сделал.


* * * * * * *


Когда Берслем понял, что Окуяма полон решимости держать его подальше от дриады, он разозлился. Он был оскорблен недоверием собеседника, раздражен глупостью, которая заставляла маленького человека ковылять дальше, даже когда было ясно, что он перегружен, и огорчен тем фактом, что ему отказали в возможности проявить свое любопытство. Он хотел рассмотреть дриаду поближе, узнать больше о ее анатомии, изучить ее глаза и грудь, насладиться элементом чуда в богоподобных действиях инопланетного существа, которое провозгласило Землю своим новым Эдемом.


Конечно, сказал он себе, что бы ни думал Окуяма, в его любопытстве не было ничего от похоти. При всей романтичности в его душе, он не собирался поддаваться чарам инопланетной сирены. Какой бы красивой она ни была, он не поддался бы искушению доверить ей соприкосновение со своей собственной плотью. Дикие Земли были слишком жадны до нового органического материала, и он был не настолько глуп, чтобы поверить, что может перевоплотиться — с неповрежденным разумом и памятью — в дриаду, отпрыска какого-нибудь высокого лесного гиганта.


Всякий раз, когда он обиженно оглядывался на Окуяму, его встревоживало, что тот казался изворотливым и скрытным. Ему не понравилось, как Окуяма цеплялся за свою ношу, или то, как его руки, казалось, особенно интимно сжимали части гуманоидного тела.


Его подозрения возникли задолго до того, как они достигли земли, когда остановились на ночлег, но только когда они отдохнули, он по-настоящему осознал степень паранойи Окуямы. Окуяма не отходил от трупа — потому что теперь он наверняка был мертв - и начинал волноваться, когда Берслем приближался.


Маленький человечек так устал, что не стал помогать Берслему разводить костер, и хотя он сказал Берслему немного поспать, было очевидно, что сам он засыпать не собирался


Берслем опасался эффекта, который темнота и бессонница могут оказать на сознание, и без того измученное странными страхами и желаниями. Он знал, что ему тоже придется бодрствовать и быть настороже, чтобы душевное состояние Окуямы не ухудшилось еще больше и не привело к трагедии. Было очевидно, что это беспрецедентное нарушение их рутинной миссии повергло Окуяму в такую панику, что его здравомыслие больше нельзя было считать само собой разумеющимся.


* * * * * * *


Когда Окуяма понял, что Берслем не собирается ложиться спать, он понял, что находится в опасности. Другой человек наблюдал за ним, внимательно, но скрытно, и Окуяма знал, что в этом хитром мозгу, должно быть, зреет какой-то мерзкий или опасный план. Несмотря на все его усилия, он явно не смог помешать Берслему стать эротически одержимым их странным пленником. Что большой человек намеревался предпринять по этому поводу, Окуяма не мог догадаться, но он знал, что должен оставаться настороже при любой возможности и что он должен быть готов действовать, если Берслем проявит какие-либо признаки того, что совершает какую-то глупость.


Он держал лампу горящей позади и над собой, так что при ее свете он мог видеть дриаду и Берслема. Он позволил своим уставшим конечностям расслабиться, но старался сохранять свои мысли и чувства острыми и ясными. Он был рад, что им не нужно будет проводить еще одну ночь на поверхности — или не нужно было бы, если бы они как можно больше спешили этим пасмурным утром. Конечно, они не должны останавливаться, чтобы собрать образцы или опустошить расставленные ими ловушки. Дриада была гораздо важнее всего остального.


Несмотря на все его усилия, он несколько раз начинал задремывать и в конце концов потерял счет времени. Тем не менее, он был уверен, что на самом деле не спал, когда его резко вернули к сознанию прикосновением к лодыжке.


Сначала он подумал, что Берслем, должно быть, подкрался поближе, но потом понял, что это двигалась дриада — медленно и извилисто извиваясь, она боролась с пластиковой пленкой, в которую была завернута. Его глаза были открыты, и при ярком свете лампы он мог видеть, что они, казалось, обезумели от паники. Его рот открывался и закрывался, словно пытаясь издать крик, хотя не было воздуха, который придал бы ему силы. Его руки, не совсем обездвиженные удерживающими путами, потянулись к его бедрам.


Его первой реакцией была смесь страха и отвращения, и он поборол желание вскочить на ноги и отступить назад, пока не окажется достаточно далеко от отчаянных рук. Затем он понял, что на карту поставлено гораздо больше, чем его собственная инстинктивная реакция, и он знал, что если бы Берслем увидел эту штуку такой, он вполне мог бы отреагировать с жалостью, захотев ослабить путы, которыми палатка была обвязана вокруг этой штуки — возможно, даже дать ей немного проветриться.


Когда он поднял глаза, то увидел, что Берслем действительно идет вперед, чтобы посмотреть, что происходит, с некоторой степенью срочности.


Он рефлекторно выхватил пистолет.


* * * * * * *


Берслем не мог видеть, что произошло, что заставило Окуяму внезапно так разволноваться, потому что лампа находилась за головой Окуямы, а дриада находилась в его тени. Тем не менее, он увидел, как другой мужчина конвульсивно дернулся, словно очнувшись от кошмара, или как будто какое-то ползучее существо пришло, чтобы напасть на него. Однако, как бы там ни было, что-то явно произошло, и Берслем быстро вскочил на ноги, бросившись вперед так поспешно, что даже не пожалел времени спросить, в чем дело.


Когда он увидел, что Окуяма потянулся за своим пистолетом, он, естественно, потянулся за своим собственным, но едва он вытащил его из кобуры, как Окуяма выстрелил.


Пуля прошла мимо и фактически не задела тело Берслема. Он почувствовал лишь мгновенное подергивание, как будто кто-то попытался схватить его за рукав, но не совсем преуспел. Тем не менее, у него не было ни малейшего сомнения в том, что Окуяма стрелял в него, намереваясь убить, и что выстрел прошел мимо только потому, что его подвели собственные рефлексы.


Берслем сразу понял, что Окуяма окончательно сошел с ума и что он должен защитить себя от угрозы дальнейших травм. Несмотря на это, он не хотел убивать другого человека, если этого можно было избежать. Он не выстрелил из своего пистолета, а вместо этого бросился на нападавшего, которому еще не удалось подняться из сидячего положения. Когда он обрушил свой вес на тело мужчины поменьше ростом, ему удалось широко развести обе его руки и выбить из него дух.


У Окуямы не было возможности выстрелить во второй раз, и Берслем смог вырвать пистолет из его пальцев и отшвырнуть его в сторону. Зная, что гибкий пластик не сломается, он с силой опустил свой пистолет на верхушку шлема Окуямы и почувствовал, как другой мужчина мгновенно обмяк под ним, потеряв сознание.


Он выдохнул с облегчением. Он подумал, что, когда рассветет, он сможет заставить Окуяму снова образумиться и забыть о своем безумии на достаточно долгое время, чтобы вернуть дриаду к воздушному шлюзу и спустить в Чикагское метро.


Только поднявшись на ноги, он понял, что, хотя Окуяма был совершенно спокоен, дриада - нет.


Пока он смотрел на тело, все еще борющееся с оковами, он рефлекторно поднял руку, чтобы почесать зудящее предплечье.


Когда он почувствовал края разреза, пробитого пулей в его костюме, он понял, что попал в гораздо худшую переделку, чем думал. Самые крошечные агенты Дикой Страны могли достучаться до него даже через малейшую слезинку.


Он быстро повернулся, опустился на колени, чтобы порыться в рюкзаках, которые носил с собой весь день, отчаянно пытаясь найти герметик, который закрыл бы дыру в его костюме, надеясь, что каким-то чудом успеет спастись.


Однако как только он нашел тюбик с герметиком, он почувствовал, как что-то обвилось вокруг его запястья и крепко сжало его. Это было всего лишь ограничение доступа, и обычно оно не представляло серьезной угрозы, но в нынешней ситуации любая задержка вообще могла оказаться фатальной. Пока он боролся с этой тварью, он понял, что огонь горел слишком слабо, и что воздух внезапно наполнился насекомыми, которые кружили вокруг него, как будто их кто-то вызвал.


Когда он начал размахивать вокруг себя свободной рукой, он почувствовал, как паника поднимается в его крови, и он понял, что Дикая Страна наконец-то поймала его и может сделать с ним все, что пожелает.


* * * * * * *


Когда Окуяма проснулся, было далеко за полночь. Даже здесь, в глубине густого леса, сквозь слои кроны пробивалось немного солнечного света. Возможно, это было и к лучшему, потому что лампа, которая была у него за спиной, больше не горела.


Сначала, когда он поднял голову, моргая глазами и пытаясь вглядеться во мрак, он не мог вспомнить, что произошло. Затем, когда ослепляющий шок боли заставил его закрыть глаза, все вернулось к нему. Берслем, увидев, что дриада все-таки жива, набросился на него и потянулся за его пистолетом. Он попытался отогнать его предупредительным выстрелом, но бедняга подбежал так быстро, что он даже не был уверен, что смог выстрелить пошире — а потом это массивное тело расплющило его, и он ударился головой ... которая теперь, казалось, раскололась на части.


Приложив руку ко лбу и изо всех сил стараясь не двигаться, Окуяма заставил себя снова открыть глаза, полный решимости увидеть то, что там можно было увидеть.


Он сразу же начал жалеть, что проснулся так рано.


Дриада, больше не спеленутая в палатке и туго связанная, находилась примерно в трех метрах от нее. Она стояла к нему спиной и все равно не могла его видеть, но по ее позе он догадался, что ее внимание было полностью поглощено тем, что она делала. Она стояла на коленях верхом на распростертом человеческом теле, ритмично двигаясь, запрокинув голову, как будто была в трансе.


По настойчивости ее движений он заключил, что акт полового акта быстро приближается к своей кульминации, и он рассудил, что у него очень мало времени для действий, но пистолета в его руке больше не было, и его нигде поблизости не было. Поскольку он нес дриаду, в то время как Берслем нес остальное тяжелое снаряжение, под рукой у него не было ничего другого, что он мог бы использовать в качестве оружия, и поэтому, когда он поднялся на ноги, у него были голые руки.


Несмотря на головную боль, он отчаянно рванулся к ничего не замечающей паре, проклиная Берслема за ужасающую слабость, которая сделала его такой легкой и глупой жертвой Дикой Страны. Он схватил дриаду за шею и яростно дернул ее назад, как будто думал, что у Берслема может быть какой-то слабый шанс спасти Берслема, если только ему удастся прервать неестественный процесс до того, как он достигнет своей кульминации. Он попытался установить удушающий захват или такой, который позволил бы ему сломать ей шею, если бы у нее были человекоподобные позвонки, но он был недостаточно силен, и он понял, что она не была такой маленькой и хрупкой, какой была, когда они схватили ее.


Он почувствовал себя глупо слабым, когда она повернулась в его объятиях, чтобы схватиться с ним, и даже без травмы головы она была бы сильнее. Теперь она была намного крупнее, чем тогда, когда он мог нести ее, и на мгновение он подумал, что это, должно быть, другая дриада, но когда он увидел ее лицо, то понял, что это не так.


Он отчаянно жалел, что не попытался найти пистолет, вместо того чтобы бросаться в то, что оказалось смехотворно безрезультатной атакой. Он лежал на спине, глядя в ее широко раскрытые глаза, которые все еще были очень красивыми, несмотря на то, что теперь они были почти вдвое больше, чем тогда, когда он в последний раз вглядывался в эти черты.


Она улыбнулась, и ему пришлось отвернуться, посмотрев на тело другого мужчины, на котором она так недавно сидела верхом. Это тело, лишенное большей части плоти, а также пластикового костюма, было гротескно смято и расплавилось.


“Бедный Берслем”, - прошептал он. “Видишь ли, я знал...”


Но объяснять не было смысла. У нее не было ни собственных мыслей, ни желаний, ни чувств. Она не могла знать, как соблазнила Берслема и свела его с ума. Просто такова была ее природа - навлекать на мужчин проклятие, и она не могла понять, что именно она делала, или как, или почему.


Когда она начала исследовать большими и неуклюжими пальцами застежки его костюма, он понял, что жить ему осталось совсем немного, прежде чем его тоже поглотит эта абсурдная пародия на занятие любовью...точно так же, как вся та часть биосферы Земли, которая осталась на поверхности после трехстороннего разделения, была поглощена в ходе столь же странных ритуалов.


“Ты никогда не сможешь победить”, - сказал он ей. “Потому что такие мужчины, как я, никогда не поддадутся твоим соблазнам. Вы можете насиловать нас, одного за другим, но вы никогда не сможете полностью уничтожить нас, потому что нас нельзя обмануть. Нас нельзя заставить помогать вам, как беднягу Берслема. Бурслемов ты всегда победишь, но Окуяму тебе никогда не победить, потому что мы настоящие мужчины, и мы всегда будем видеть тебя таким, какой ты есть на самом деле ”.


И все же, несмотря на его решимость, его мужество и его знание правды, когда она, наконец, начала втягивать его в свое тело, он не мог отделаться от ощущения, что это было то место, которому он всегда по-настоящему принадлежал.


OceanofPDF.com

ОБ АВТОРЕ


Брайан Стейблфорд родился в Йоркшире в 1948 году. Несколько лет он преподавал в Университете Рединга, но сейчас работает писателем полный рабочий день. Он написал множество научно-фантастических романов в жанре фэнтези, в том числе "Империя страха", "Лондонские оборотни", "Нулевой год", "Проклятие Коралловой невесты", "Камни Камелота" и "Прелюдия к вечности". Сборники его рассказов включают длинную серию историй о биотехнологической революции, а также такие своеобразные произведения, как "Шина и другие готические рассказы" и "Наследие Иннсмута" и другие продолжения. Он написал множество научно-популярных книг, в том числе "Научная романтика в Британии, 1890-1950"; "Великолепное извращение: закат литературного декаданса"; "Научные факты и научная фантастика: энциклопедия"; и "Вечеринка дьявола: краткая история сатанинского насилия". Он написал сотни биографических и критических статей для справочников, а также перевел множество романов с французского языка, в том числе книги Поля Феваля, Альбера Робида, Мориса Ренара и Дж. Х. Розни Старшего.


OceanofPDF.com

ТАКЖЕ АВТОР : БРАЙАН СТЕЙБЛФОРД


Похищение инопланетянами: Уилтширские откровения


Лучшее из обоих миров и другие неоднозначные истории


По ту сторону красок тьмы и прочей экзотики


Подменыши и другие метафорические истории


Осложнения и другие научно-фантастические рассказы


Космическая перспектива и другие черные комедии


Шифрование Ктулху: романтика пиратства


Лекарство от любви и другие истории о биотехнологической революции


Человек-дракон: роман будущего


Одиннадцатый час


Устройство Фенриса (Лебедь в капюшоне #5)


"Светлячок": роман о далеком будущем


Les Fleurs du Mal: Повесть о биотехнологической революции


Сады Тантала и другие иллюзии


Великая цепь бытия и другие истории о биотехнологической революции


Дрейф Фалкона (Лебедь в капюшоне #1)


Книжный магазин с привидениями и другие видения


Во плоти и другие истории о биотехнологической революции


Наследие Иннсмута и другие продолжения


Поцелуй козла: история о привидениях Двадцать первого века


Лусциния: Роман о соловьях и розах


Безумный Трист: Роман о библиомании


Момент истины: Роман будущего


Оазис ужаса: декадентские истории и жестокие состязания


Райская игра (Лебедь в капюшоне # 4)


Множественность миров: космическая опера шестнадцатого века


Прелюдия к вечности: Роман о первой Машине времени


Земля обетованная (Лебедь в капюшоне #3)


Квинтэссенция августа: Роман обладания


Возвращение джинна и другие черные мелодрамы


Рапсодия в черном (Лебедь в капюшоне #2)


Саломея и другие декадентские фантазии


Древо жизни и другие истории о биотехнологической революции


Нежить: повесть о биотехнологической революции


Дочь Вальдемара: Роман о гипнозе


Потусторонний мир: сиквел к S. Фаулер Райт мире ниже


Парадокс Ксено: история биотехнологической революции


Зомби не плачут: рассказ о биотехнологической революции