# Вспоминая голос Анатолия Максимовича Гольдберга на Бибиси

Аннунак Рептилоидович Нубирецкий

Есть обычай на Руси — ночью слушать «Би-би-си».

Вспоминая голос Анатолия Максимовича Гольдберга . Вражеские голоса 33k Обозреватель Би-би-си об Илье Эренбурге) 27k Где ж Вы, Анатолий Максимович? 13k О работе русской секции Bbc 21k Советское радио, ксерокс и пишущие машинки 9k Вражеские голоса»: 6k Лукавство леди Филлимор 18k Сева Новгородцев: Случись война, буду в английских окопах 43k Анатолий Максимович Гольдберг: "право быть коммунистом" 4k Сева Новгородцев — о Кгб, украинском национализме, Крыме и Одессе 28k Вашингтонский Крысолов Остаётся 13k О судейских париках и галстуки-бабочки в эфире 3k Не надо повторять ошибки западной пропаганды 12k “неотъемлемое право русского – жить там, где ему заблагорассудится” 14k Диалог Верующего С Неверующим 72k Русской службе Би-би-си – 70 ле 8k Радиодиверсия провалилась "Вражеские голоса" прекращают эфирное вещание и уходят в Сеть 13k Зарубежное радиовещание против Ссср 16k Анатолий Максимович Гольдберг (1910-1982) 26k Алфавит инакомыслия'': Би-Би-Си 46k «общество впервые в истории видит себя таким, как есть» 72k Совершенно секретно: как на Би-би-си искали коммунистов 8k А н а т о л и й М а к с и м о в и ч 21k Об Анатолии Максимовиче Гольдберге 27k Анатолий Гольдберг 10k ВРАЖЕСКИЕ ГОЛОСА

— Илья Эренбург

«


Есть обычай на Руси — ночью слушать «Би-би-си».

»

— Народ

Эти люди глушили иновещание в Вильнюсе


Вражеские голоса (западные радиоголоса, иновещание, иностранное радиовещание на территорию СССР) — метод идеологического давления стран загнивающего капитализма на нашу Советскую Родину, символ холодной войны наряду с Берлинской стеной, гонкой вооружений, противостоянием НАТО и Варшавского блока. Сыграл не последнюю роль в крушении Страны Советов, разлагая умы ее граждан (особенно — молодежь) с 1946 года (на самом деле, вещание началось еще до ВМВ, но об этом ниже).

Содержание []


1 За мировую революцию!

2 Глушение, или Буржуины шлют лучи добра

3 Черный список радиостанций

3.1 Голос Америки

3.2 Русская служба «Би-би-си»

3.3 Радио «Свобода»

3.4 Немецкая волна

3.5 Голос Израиля

3.6 Радио Китая

3.7 Радио Тирана

3.8 Радио Ватикана

4 Целевая аудитория

5 Как ловили сигнал

6 Веселые истории и всякие слухи

7 Вражеские голоса и новые технологии

8 Галерея

9 Видеогалерея

10 Примечания

11 Ссылки

12 См. также


За мировую революцию!


В начале XX века Попов вместе с Маркони изобрели радио. После победы большевиков товарищ Ленин и партия подумали и решили, что оно принесет много пользы пролетариям всех стран. Сменивший Ильича Коба приказал создать международное радио, чтобы нести идеи коммунизма не только на своей территории, но и по всему миру. И в 1929 году «Московское радио» начало вести свою подрывную деятельность. Первыми жертвами красной пропаганды стали немцы, затем французы и англичане. А через десять лет леваки всех стран вещали уже на 13 языках, включая арабский и индонезийский.


Во время советско-финской войны 1939 года в эфир местного радио внезапно влез некий голос, который на финском языке с русским акцентом призывал бороться с буржуинами в Суоми. Этот факт был военной тайной, которую рассекретили только к 80-летию финского радио.


К началу ВОВ коммунистическое радио прокачалось до 21 языка, а установленные советским правительством трансляционные передатчики мощностью более 9000 Вт обеспечивали нужной информацией всех союзников по антифашистской борьбе, китайцев, арабов и даже запад США. То есть, призрак коммунизма был не таким уж призрачным. Что характерно, ни одна западная страна до войны таким мощным иновещанием не обладала. Даже геббельсовское Weltrundfunksender с крутейшим коротковолновым передатчиком в мире ниасилило запилить свою русскую службу со свастикой и штурмовыми отрядами. Гитлер и его главный союзник Муссолини не смогли придумать ничего лучше, чем банально глушить большевистскую станцию. Итальянский дуче еще в 30-х годах лично приказал заткнуть проклятых жидобольшевиков, а нацисты взяли с него пример. А нихонский император Хирохито вообще ничего не сделал, потому что Страна Восходящего солнца была тогда технически отсталой.


В итоге весь этот хваленый Тройственный пакт только хлопал ушами и испытывал сильное горение в анусе, особенно когда услышал обращение от взятого в плен под Сталинградом фельдмаршала Паулюса.

Глушение, или Буржуины шлют лучи добра

Magnify-clip.png

Леонид Гайдай все правильно показал, даже звук глушилки аутентичный


Совершенно секретно Москва, 16 августа 1949 года, 1 час пополудни

2058. Относительно «Голоса Америки» (телеграмма посольства 2056, 16 августа). Мною были упомянуты помехи, чинимые нашим радиопередачам, как о хорошо известном факте, и при этом было отмечено, что радиопомехи являются нарушением Каирской и Мадридской конвенций, которые подписали оба наших правительства. Далее я сказал, что если имеются замечания в отношении содержания радиопередач, то эта проблема могла бы быть рассмотрена по дипломатическим каналам, и что это представляется более предпочтительным, чем прибегать к нарушению конвенций.

Сталин заявил, что он недостаточно информирован и просит министра иностранных дел ответить на этот вопрос. При этом он с улыбкой спросил Вышинского: «Это „Би-би-си“?» Вышинский пояснил, что я имею в виду «Голос Америки». «Они ругают нас?» — спросил Сталин. «И очень даже», — ответил Вышинский. Оба засмеялись. Сталин повернулся ко мне и сказал, что он попросит министра иностранных дел заняться этим вопросом. Ни он, ни Вышинский не оспаривали факта радиопомех, о которых я говорил.

Мне кажется, что следующий шаг теперь должен сделать Вышинский, и, я думаю, нам следует подождать этого его шага. Если он предпочтет не проявлять инициативы в обсуждении этого вопроса, то в таком случае он возьмет на себя ответственность за нарушение договоренности, что будет играть в нашу пользу.

Посол в Советском Союзе (Кэрк) государственному секретарю

Граждане, не забудьте зарегистрировать ваш радиоприемник!


Принято считать, что первыми применили глушение радиопередач противника немцы. Но это не так. Во время Русско-японской войны в 1904 году наш броненосец «Победа» совместно с береговой станцией впервые в истории заглушили радиокорректировку обстрела япошками Порт-Артура, в результате чего их снаряды ушли в молоко[1].


Только в последние годы Первой мировой войны немцы заглушили радиотелеграфную линию Петроград — Париж, на что французы ответили им подавлением берлинского телеграфа с Эйфелевой башни. Потом в Германии забивали первую советскую радиостанцию Коминтерна. В общем, на тему постановки радиопомех можно написать отдельную статью.


Во Вторую мировую войну более-менее эффективными методами борьбы стали срачи в прямом эфире официальных радиостанций и спуфинг, или подмена сигнала, когда воюющие стороны занимали частоты друг друга и пытались сбивать с курса самолеты. Также началось взаимное глушение всех радиопередач. Фрицы забивали радиопередачи в захваченных европейских станах, союзники давили радиообмен кригсмарине.


Когда затихли последние залпы войны, то сэр Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую фултонскую речь про железный занавес. Наш усатый вождь сразу понял, что будет дальше, и по-тихому начал строить по всему Союзу мощные радиопередающие центры, которые не транслировали полезный сигнал, а наоборот — подавляли его. Начали с забивки передач старого врага советской власти — испанского каудильо Франко, синьор Франсиско ответил взаимностью. Далее под раздачу попало католическое «Радио Ватикана». А в феврале 1948 года кровавой гебней начато глушение «Голоса Америки» — главного пиндосского идеологического проводника идей демократии.


Особой приметой таких радиоцентров стали высокие антенные мачты. В зависимости от мощности передатчиков их могло быть от одной в центре города до шести и даже восьми на его окраинах или в пригородах. Само собой, что тратить кучу бабла только на станции постановки помех было бы нерационально, и эти громадины параллельно ретранслировали легальные радиопередачи, а также обеспечивали закрытый радиообмен армии и флота. Народ, живший по соседству, естественно был осведомлен по сарафанному радио, что за вышки понатыкали рядом с ними.

Канонiчная глушилка в Екатеринбурге. Такие антенны по всему Союзу стояли


После смерти отца народов капстраны начали усиливать информационную войну, в том числе — и в странах ОВД, поэтому мощностей внутренних советских станций радиопомех стало не хватать. Тогда в рамках СЭВ глушилки начали устанавливать в ГДР, Польше, Чехословакии и Болгарии (в Венгрии, Румынии и Югославии забивку временно прекратили). Чтобы еще сильнее задавить голоса, советские связисты активно сотрудничали со своими коллегами по ОВД. Особенно много сил и средств вкладывали в поляков, потому что панове были второй по важности целью западных пропагандистов. Простым пшекам такая политика быстро надоела, и они начали бунтовать. В результате глушилки отключили почти на 14 лет, а когда решили включить обратно, то сделали некоторое послабление: вместо опасного для мозга и ушей гула и шипения транслировали легкую инструментальную музыку, иногда разбавляя ее The Beatles. Позднее вместо музыки полякам и совкам передавали модулированный голосоподобный сигнал, записанный на магнитную ленту, либо врубали на нежелательных частотах специально созданный для противостояния буржуинам «Маяк».


Такая информационно-техническая война в радиоэфире стоила всем участникам огромных денег. Постоянно строились новые радиоцентры, мощные ламповые ретрансляторы и высокие антенные мачты. В Стране Советов через месяц после начала войны население под угрозой массовых расстрелов заставили сдать все имеющиеся на руках радиоприемники, оставих их только тем, кто имел отношение к радиовещанию или государственным органам власти. После войны их вернули, оставив правило об обязательной регистрации. А когда Хрущев развенчал культ личности Сталина, регистрацию тоже отменили, решив применить армейский способ: не запретим, так лишим технической возможности. Все бытовые радиоприемники стали выпускать с урезанным коротковолновым диапазоном 19, 16, 13 и 11 м, оставив его только в экспортных моделях, потому что на этих частотах не было надоедливых помех. Но и это не помогло: огромная масса радиолюбителей их дорабатывала, перематывая приемные контуры. Особенно ценились рижские «ВЭФы» и минские «Океаны» с барабанными переключателями диапазонов. Владельцам ламповых радиол было проще: у них более высокая чувствительность, соответственно, качество приема улучшалось. А в радиолу «Сакта» латвийские инженеры случайно или намеренно заложили недокументированную возможность: если одновременно нажать клавиши КВI и КВII, то она принимала диапазон 19 м без дополнительных переделок.


Специально отобранные комитетчиками люди не только глушили враждебную пропаганду, но и мониторили ее. Для этого весь эфир прослушивался, записывался, по записям велась аналитическая работа, составлялись сводки и графики вещания определенных передач, и все это отправлялось руководству КГБ, а от него — узкому кругу членов ЦК КПСС, имевших допуск к секретным сведениям.


По глушению иновещания можно было определить вектор политической жизни в мире. Если оно ослаблялось, то в отношениях буржуинов и пролетариев наступала разрядка. А если усиливалось, то либо где-то шла война, либо внутри социалистического блока случились некие противоречия. Причём уже в первой половине 1980-х можно было без опаски рассказывать в курилке о передачах по голосам, но добавить, что ты с услышанным категорически не согласен, и вообще буржуи только зря радиолампы тратят.


Интересно, что с приходом минерального секретаря и началом перестройки и гласности в первые два года забивка вражеских голосов только усилилась, но потом стала ослабевать, за исключением особо зловредных «Радио Свободы», «Немецкой волны» и «Голоса Израиля». Полностью подавление иностранного вещания было прекращено в ноябре 1988 года, как и торжественно пообещал Горби с трибуны ООН.

Черный список радиостанций

Magnify-clip.png

Те самые «Голоса»


Всего за период холодной войны в СССР от радиоподавления пострадали более 19 идеологически чуждых советским гражданам радиостанций. Любая иностранная станция, начинавшая вещать на русском языке либо на языках других совковых республик, сразу же попадала в поле зрения товарища майора из КГБ. Приведем наиболее известные имена.

Голос Америки

«


Дорогая редакция «Голоса Америки»! Пишет вам Роза из Одессы. Хватит каждый день говорить: «Вы слушаете голос Америки»! Я таки не слушаю ваш «Голос Америки», это мой муж Жора слушает, а я ему ужин готовлю и внимание на вас не обращаю!

»

— Одесский юмор


Она же VOA. Создана на деньги американского правительства еще в 1942 году как ответ против немецкой коричневой чумы. В 1948 году переключилась на международное вещание, а на своей территории оно запрещено законом, чтобы собственное население не пришло в ужас от подачи одной и той же информации для своих и для чужих.


В 1947 году ZOG набрало туда русскоязычных эмигрантов второй волны и запустило вещание как приоритетное для борьбы с красными. Естественно, советская власть ответила на это тотальным глушением, но оно было не слишком эффективным. К 70-м годам ее слушали массово. Кстати, тогда же радио реформировали, и «Голос Америки» перестал озвучивать официальную американскую позицию, сменив ее на «мнение редакции». Молодежи пришлась по нраву программа «Музыка для танцев», где передавали записи культовых тяжелых групп: Deep Purple, Led Zeppelin, Black Sabbath. Такие имена, как Марина Левицкая, Маша Суханова, Юрий Осмоловский и Билл Скандрич, почитались важнее, чем какая-нибудь история КПСС. Народ постарше слушал англоязычную передачу про джаз «Jazz Hour», политические новости о далеких американцах и события из родной жизни, некоторые проблемы которой было не принято озвучивать. А еще там читались и обсуждались непечатаемые диссиденты вроде Солженицына, Аксенова, Василия Гроссмана и других.


Попытки власти остановить популярность VOA вроде выхода скучных заказных статей ни к чему не приводили. Чтобы не палиться перед ответственными работниками, народ говорил, что слышал голос или голоса, которые что-то там передавали. И никто не вызвал психиатрическую помощь, потому что хорошо знал и понимал, из какой страны были эти голоса. Станция была настолько популярной, что любой западный радиоголос называли голосом Америки, ведь из-за помех хрен разберешь, что и откуда вещают эти империалисты.

Русская служба «Би-би-си»

Сева в шляпе и с орденом Британской империи

«


Но от зари и до зари

Одни глушилки подлые!

Молчит товарищ Гольдберг,

Не слышно Би-би-си…

»

— Александр Галич. О принципиальности


Она же BBC Russian Service. Первым из союзников донесла перевод на русский язык речи премьер-министра Черчилля о нападении нациков на Союз в 1941 году. Во время войны по-джентльменски согласовывало все русскоязычное вещание с советским послом на островах товарищем Майским. Но в 1946 году эти игры кончились и начались совсем другие. В апреле 1949 года передачи стали подавлять, но несмотря на помехи, служба стала второй по популярности среди советских продвинутых радиослушателей, уступая лишь более богатому «Голосу Америки».


Главным символом британского иновещания стал лондонский особняк Буш-хаус, откуда, помимо вышеупомянутого Анатолия Максимовича — ведущего информационной рубрики «Глядя из Лондона», делал свое грязное дело другой знаменитый еврейский эмигрант — Сева Новгородцев, он же Всеволод Борисович Левенштейн. Смывшись из советского Ленинграда вместе с женой, бывший джазист перекантовался в Австрии и Италии, откуда переехал на туманный Альбион. В столице бывшей империи Сева вел ту самую «Программу поп-музыки из Лондона» (в 1991 году ставшей «Рок-Посевами»), где под записи тогдашних хитов мировой музыки тонко троллил советскую власть и бывших соотечественников. Сева внес немалый вклад в популяризацию в СССР группы Queen. Его передачи записывались на магнитофоны, а потом расшифровывались, перепечатывались и распространялись по каналам самиздата. На их основе фанатами был создан сайт seva.ru, которому Новгородцев активно помогал. С 1987 года выходил «Севаоборот» с музыкальной заставкой на фоне звона курантов Биг-Бена. А еще там выпивали и чокались, чтобы посмеяться над начавшейся тогда горбачевской антиалкогольной кампанией. Много позже стал одним из основателей мифа о развале битлами Советского Союза. С 2003 по 2015 годы, в конце эпохи коротковолнового вещания, вел передачу «БибиСева». Награжден Орденом Британской империи. Ныне на пенсии.

Радио «Свобода»


Также известна как РСЕ/РС и RFE/RL. Создана американским Конгрессом при поддержке Госдепа и ЦРУ. Понятно, что работали там самые махровые и ярые эмигранты-антисоветчики. Первоначально называлась «Радиостанция Освобождение», начав вещание из Мюнхена. Помимо СССР, работала на все страны Варшавского договора, особенно уделяя внимание Польше.


Боролись с ней наиболее круто, глушение не ослабевало до ноября 1988 года, потому что стоявшие за ней агенты ZOG даже не пытались для приличия скрывать свои цели и вели настоящую шпионскую войну с аналитикой и мониторингом советской и другой социалистической прессы, радио и телевидения, вербовкой агентов и прозападно настроенных диссидентов. Работали на совесть, поэтому кровавая гебня часто пользовалась радиоперехватами вражеской станции, получая ценнейшие данные, которые нигде больше не публиковались. А с помощью товарищей по соцлагерю чекисты били врага его же оружием, под видом журналистом засылая в это американское логово своих верных людей. Знаменитыми операциями стали устранение агентами ДС НРБ болгарского диссидента и редактора болгарского вещания Георгия Маркова, и взрыв в мюнхенской штаб-квартире радиостанции, куда по заданию румынской Секуритате была заложена бомба.


Целевой аудитории станции были интересны литературные встречи, круглы столы и диспуты с разнообразными диссидентами и подпольными писателями вроде Довлатова и Галича, почитать которых могли только в самиздате. Также много времени уделялось национальной политике в СССР и Восточной Европе, фактом репрессий и притеснений. Американские хозяева обвиняли станцию в пропаганде национализма, антисемитизма и русофобии в национальных республиках Союза, и даже хотели ее закрыть, но не вышло. Правда, денег Конгресс стал выделять меньше, многих сотрудников станции сократили, а в 1976 году «Радио Свободная Европа» и «Радио Свобода» слились в одну.


В качестве позывных Русская служба станции использовала «Гимн свободной России». Радиослушатели советских времён считали её самой безблагодатной: вместо мелодий зарубежной эстрады какие-то старпёры вещают 24/7 о политике и прочих скучных вещах.


Отдельно доставляет тот факт, что условия контракта на ней просто адовые и запрещают отступать от озвученной на планёрке позиции или критиковать руководство Радио «Свободы» в любой форме. Так как многие из нынешних её журнаглистов неосторожно сидят в фейсбуке, опытные тролли наловчились задавать вопросы вроде «Эта ваша позиция или из методички от редакции?», «Скажите, а что в редакционной политике вам не нравится?», «Получается, Радио „Свобода“ — секта?» и успеть получить еды перед закономерным баном.

Немецкая волна


Она же DW. Наследница Weltrundfunksende, в 1962 году стала самостоятельной и тогда же начала вещание на иностранных языках, в том числе — на русском. Забивалась СССР вместе с ГДР еще в 50-х годах, транслировала в основном информационно-политические программы, новости и интервью с теми же диссидентами. Музыки было мало, потому что западные немцы знали о восточных соседях и их друзьях из Москвы, ставящих радиоэлектронные барьеры. Как могли боролись с глушением, постоянно меняя частоту и увеличивая время вещания по выходным дням, чтобы в Союзе их сигнал могли услышать отдыхающие вдали от больших городов на дачах, куда не добивали генераторы помех. Именно на DW впервые были прочитаны отрывки из солженицынского «Архипелага ГУЛАГ».

Голос Израиля


Он же «Коль Исраэль» (евр. рас. קול ישראל). Рупор мирового жидомасонства и сионизма. С 1958 года вещает на русском языке. С еврейской хитростью начал обработку своих будущих соотечественников практически из подполья, ведущие программ прятались под псевдонимами. Сначала разговоры о политике были табу, только Танах, история Израиля и жизнь молодого государства. С 1965 года шекели на вещание выделяются МИДом и Сохнутом, через два года советские евреи слушают заветные позывные «Вы слушаете голос Израиля из Иерусалима» уже массово. В результате — в 1971 году потекла массовая алия на Землю Обетованную. Через год кровавая гебня опомнилась и начала глушить этих подлых агентов Моссада с пейсами, до этого подавлявшая ивритоязычный «Голос Сиона», который был советским евреям, знавшим преимущественно идиш, до лампочки.

Радио Китая


Начало вещать на русском языке в 1954 году, транслировались не только китайские, но и мировые новости. Глушилась в период обострения отношений между Поднебесной и Советами. Гениально простое решение хитрожопых китайцев обойти любые преграды — сделать трансляцию русскоязычных передач инвертированной, и цензоры считали, что это не русский, а китайский язык. Так-то!

Радио Тирана


Главное оружие пропаганды товарища Энвера Ходжи. После ссоры с ним радио объявили вредительским и подавляли. Вещало скучную пропаганду, обвиняя весь мир в попытках срыва мировой коммунистической революции, а СССР и Югославию — в ревизионизме и отходе от идей марксизма-ленинизма. Запомнилось дикторами с отличным русским языком практически без акцента, но говорившими вместо «Албания» «Албэния» со звуком ə и не склонявших фамилию Ходжа.

Радио Ватикана


Официальное радио Святого Престола, вещающее из Рима. Создано в 1931 году самим Гульельмо Маркони. Глушилось по причине атеистической политики советской власти, особенно при поляке-антикоммунисте Иоанне Павле II, который мечтал распространить католицизм головного мозга в ненавистной Совдепии.

Целевая аудитория


Аудитория вражеских голосов в СССР была самой разной: от школьников и студентов до заслуженных профессоров и академиков. Молодых слушателей больше всего интересовали музыкальные программы «Голоса Америки» и Русской службы «Би-би-си» с новинками западной рок- и поп-музыки, слушателей постарше — альтернативные новости и политические обозрения вместо скучных статей в газете «Правда» и программы «Время» в 21:00, от которой хотелось спать. Те, кто считал себя диссидентами и антисоветчиками, тайно ловили «Радио Свободу» и «Немецкую волну», которые клеймили больше всего, ведь там работают только агенты ЦРУ, бывшие фашистские пособники и кровожадные империалисты.


Если какому-нибудь советскому школьнику поручали провести урок политинформации, то он спокойно включал приемник, ловил нужные частоты и конспектировал главные мысли либо писал передачи на магнитофон, если он у него был. В итоге его хвалили учителя и ставили в пример как будущего сознательного советского гражданина, который вырастет, станет комсомольцем и сделает успешную карьеру идеологического работника. А если были проблемы с успеваемостью, то отношение резко менялось в лучшую сторону. Правда, эффект от этих уроков был прямо противоположный, и другие одноклассники вместо осуждения буржуинской клеветы так же сидели по ночам у приемников.


Чтобы отвлечь молодежь от иновещания, советские власти в 1987 году создали на радио «Юность» программу «Молодежный канал» с известной заставкой, которую записал сам Игорь Тальков. Школоте это понравилось, и она быстро опошлила и переименовала передачу в «Колодежный манал». Но снова случился облом: ведущие сами слушали западные радиоголоса и активно им подражали, особенно Новгородцеву. До отмены глушения проклятых империалистов полагалось ругать, и на волнах «Молодежного канала» это делалось с таким комсомольским задором, что слушающие это безобразие начинали громко смеяться, потому что лучшей пародии на официальную пропаганду было не придумать.

Как ловили сигнал


Как известно, что запрещено — то хорошо. Поэтому ушлые граждане придумали десятки способов забить болт на радиоподавление:


самый простой способ — проживать на ближнем к глушилке расстоянии: от 200 метров до километра. В радиотехнике существует понятие «серая зона», то есть непосредственно вблизи антенны поймать сигнал невозможно. Следовательно, возле генератора помех можно было ловить сабжевые радиостанции;

уехать подальше от крупных райцентров в сельскую глушь. Потому что в каждый колхоз радиопередатчик не установишь, плюс источников промышленных помех там меньше;

достать мощный радиоприёмник (например, «Казахстан» или «Ишим»), способный ловить все сигналы вокруг, вплоть до сигналов ментовских раций. Недостаток — при прослушке он сам мог мешать радиоприему соседей;

подключить к своему обычному приёмнику особую вундервафлю, которая усиливала сигнал и давала возможность слушать любые радиостанции почти без помех.

те, кто не обладал агрегатом из пункта выше, заливали телескопическую радиоантенну ртутью, что также могло усилить сигнал;

в случае с китайским радио можно было записать передачу на магнитофон и воспроизвести ленту задом наперёд. Очень странно, что советские спецы так облажались. Воистину, если хочешь что-то спрятать, то положи на видное место.


Веселые истории и всякие слухи


Идет милиционер и видит, что в луже лежит пьяный и бормочет:

— Говорит «Голос Америки» из Вашингтона.

Милиционер подходит и говорит:

— А ну, немедленно прекрати передачу!

Тот не унимается:

— Говорит «Голос Америки» из Вашингтона.

Так продолжается некоторое время. Милиционер тогда ложится рядом с пьяным и начинает выть:

— У-у-у, у-у-у…

Анекдот тех времен


Было мнение, что шпили сталинских высоток использовались как мачты радиоглушения, а на их последних этажах находилась специальная комната, в которой сидел представитель НКВД.

5 ноября 1947 года некая работница Светловского радиоузла Калининградской области случайно на целых 15 минут переключила трансляцию на радио «Би-би-си». Предположительно, в это время из Лондона передавали песню Эллы Фитцджеральд. Дальнейшая судьба этой женщины остается неизвестной.

В сказке Лазаря Лагина «Старик Хоттабыч» есть карикатурный миллионер — мистер Гарри Вандендаллес. За плохое поведение джинн превратил его в собаку, которую кормят костями миллионеры с Уолл-стрит. За это он еженедельно двадцать минут лает по «Голосу Америки». Эта подробность есть только во второй редакции 1955 года, в поздних изданиях ее вырезали.

В 1980 году шведская группа ABBA выпустила новый альбом «Super Trouper» c одноименной песней. Представляя ее, Сева Новгорододцев как обычно решил потроллить бывшую родину и объявил, что песня посвящается советским десантникам, отличникам боевой и политической подготовки. Естественно, ни о каких десантниках и вообще о политике в тексте речи не было, это игра слов-омофонов trouper и trooper. Но уже год шла Афганская война, контроль за иновещанием усилился, и о крамольном высказывании Русской службы «Би-би-си» донесли членам Политбюро. Геронтократы шутку не поняли, и семейный квартет моментально исчез из эфира и с прилавков магазинов «Мелодия». А ведь были планы на гастроли ABBA по СССР! Вот так Сева стал невольным виновником опалы знаменитых шведов[2].

В 1986 году чекисты, проведя сложную спецоперацию, вывезли из Мюнхена своего агента Олега Туманова, работавшего и. о. главного редактора Русской службы «Радио Свобода». Туманов, служивший матросом-срочником на Балтийском флоте, дезертировал с корабля возле берегов Ливии и был объявлен изменником Родины. Позже он объявился в ФРГ, женился на еврейке из Латвии, работавшей в Русской службе «Би-би-си» и параллельно шпионившей на американскую военную разведку. Когда один из контрразведчиков КГБ в Греции переметнулся на сторону врага, в Москве поняли, что Туманов близок к провалу, так как этот офицер знал, что он завербован чекистами. Но все закончилось хорошо, ЦК КПСС выделил Олегу Александровичу квартиру, а после смерти его торжественно похоронили как героя.


Вражеские голоса и новые технологии


Основная статья: Цензура


Когда стало ясно, что в холодной войне побеждает Империя добра, то актуальность западного иновещания стала потихоньку слабеть. Берлинская стена пала, глушение отменили, страны Варшавского договора разбежались в разные стороны. Теперь бывшие вражьи станции могли работать официально, но они быстро потеряли свою аудиторию, которая предпочла слушать местное радио, ставшее намного интереснее и доступнее. Да и бороться за свободу слова стало не с кем. Тогда ZOG поняло, что надо менять курс, и переключилось на пропаганду для китайцев, вьетнамцев, северных корейцев, кубинцев, Ближнего Востока, Ирана, Афганистана и Венесуэлы. Там с либеральными ценностями существуют трудности: у власти находятся недружественные дерьмократическим принципам вожди, и применяется отработанное десятилетиями старое доброе глушение вражьих голосов по советским методикам.

С развитием высокоскоростного и доступного интернета вещание ушло туда, а трансляции на средних и коротких волнах прекратились, потому что в России к середине 2010 годов не осталось рабочих ретрансляторов[3]. Остальные европейские страны тоже свернули аналоговое радиовещание. Соответственно, национальные редакции (в том числе и русскоязычные) массово позакрывали, оставив только сайты и каналы на YouTube. А глушение никуда не делось, оно просто сменило аналоговый формат на цифровой. Поскольку никакое государство не допустит, чтобы в его интернетах процветали анархия и вседозволенность, то вместо подавления радиочастот теперь блокируют неугодные сайты. Но это — разговор для другой статьи.

(Обозреватель Би-би-си об Илье Эренбурге)


Люди, в послесталинские времена слушавшие, несмотря на помехи, русские передачи Би-би-си, хорошо помнят обозрение «Глядя из Лондона» А. М. Гольдберга и, думаю, даже его голос. Однако их становится все меньше, и это делает необходимой следующую справку.


Анатолий Максимович Гольдберг


Анатолий Максимович Гольдберг родился в Санкт-Петербурге в 1910 году в еврейской культурной семье (справочники «Весь Санкт-Петербург» начала века среди многих Гольдбергов называют и деда А. М. — Морица, имевшего аптеку на Сергеевской (теперь Чайковского), и отца Максима Морицевича, также жившего на Сергиевской). В 1918 году семье удалось выбраться из России — переехали в Берлин, где А. М. получил образование, в частности — совершенное владение языками: немецким, французским, английским и испанским; каким блистательным оставался его русский, знает каждый, кто слушал А. М. по Би-би-си. В начале 1930-х Гольдберг по германскому контракту работал в Москве переводчиком; в середине 1930-х, с приходом Гитлера к власти, переехал в Англию и в 1939 году стал сотрудником Би-би-си; с 1946-го, когда там была основана русская редакция, он — неизменный ее сотрудник. При Хрущеве и Брежневе, когда советский режим стал в меру нелюдоедским, Би-би-си в СССР, конечно, продолжали глушить, но можно было найти место и время и сквозь помехи слушать Анатолия Максимовича. Стиль его передач, так не совпадавший с привычным стилем советских международников, отличали культура и изящество, интеллигентная ирония и сдержанность; он никогда не опускался до грубости и даже некорректности. Однако интеллигентность не ослабляла политического заряда его слов, напротив — она придавала им большую убедительность. Признаюсь — для многих он был идеалом политического комментатора. Когда в один из приездов в Москву (если не ошибаюсь) премьер-министра Великобритании Гарольда Вильсона А. М. Гольдберг сопровождал его в качестве корреспондента Би-би-си и его вынуждены были принимать в СССР (в те несколько дней Би-би-си не глушили вовсе), помню свои ошеломление и восторг: вместо обычного для А. М. «Глядя из Лондона» прозвучало: «Говорит Москва, говорит Анатолий Максимович Гольдберг!»


Когда в конце 1970-х годов Ирина Ильинична Эренбург сообщила мне, что А. М. Гольдберг начал работать над книгой о ее отце, я был скорее озадачен — казалось, что преимущественно литературная задача далека от его интересов (позже, прочтя его книгу, я понял, что ошибался). Как только Ирине Ильиничне удалось получить разрешение съездить в Париж, где прошла ее юность, А. М. прибыл туда (у него, понятно, проблем с паспортом не было), чтобы прояснить неясные для него вопросы биографии своего героя. Потом, уже по выходе его книги, я увидел в архиве И. И. (если это беспорядочное собрание случайно не уничтоженных писем можно так назвать) письмо А. М. (не знаю, было ли оно единственным) — их диалог, их отношения продолжались и после Парижа.


Почему Эренбург оказался близок и интересен Гольдбергу? Фактические черты сходства их судеб подметить нетрудно — еврейская культурная среда детства в России; журналистика, в которой, каждый по-своему, они были незаурядными фигурами; профессиональный интерес к международной политике, в частности к проблеме отношений Восток — Запад. Главное все-таки — первоначально сильная внутренняя симпатия, сохранявшаяся и потом (разумеется, в разные времена по-разному).


Все началось еще в Берлине.


В первой половине двадцатых годов Берлин был русской книжной столицей: лучшие русские книги выходили сначала там, а потом только — и отнюдь не все — в Москве. А. М. много читал, и книги плодовитого Эренбурга — они тогда выходили одна за другой — хорошо знал и любил.


В апреле 1928 года в Берлине был совместный вечер русских и немецких писателей; среди других и Эренбург читал на нем главы еще не оконченного романа о Гракхе Бабефе — «Заговор равных». А. М. был на этом вечере и впервые увидел и услышал там Эренбурга; он вспоминал: «Я читал все его книги и был очарован этим человеком, его голосом, его мастерским чтением. Я был слишком молод и слишком застенчив, чтобы подойти к нему».


Следующая встреча с писателем (не с его книгами — их А. М. продолжал читать) состоялась лишь через 22 года в Лондоне, в пору Корейской войны, когда Эренбург — один из главных лидеров созданного по команде Сталина Движения сторонников мира — приехал агитировать за это движение. В 1928-м, когда Эренбург вышел на берлинскую сцену читать главы из «Заговора равных», сидевшие в зале сотрудники советского посольства поднялись и направились к выходу (аккуратный в своих выводах Гольдберг допускал, что это могло быть вызвано поздним временем). В 1950-м, как пишет А. М., «ни один советский чиновник не мог и мечтать о том, чтобы выйти, когда Эренбург произносит свою речь». У Гольдберга, что и говорить, было чутье: он ведь мог только догадываться, что Эренбург стал номенклатурой Политбюро (оно в 1950-м году дважды принимало решения по Эренбургу — в начале года разрешив ему поездку во Францию и в Берлин, а затем 30 июня назначив ответственным за все пропагандистское обеспечение Движения сторонников мира и поручив Фадееву «поставить на ближайшем заседании Постоянного Комитета Всемирного Конгресса сторонников мира вопрос о введении т. Эренбурга в состав Бюро Постоянного Комитета»). «Что же до Эренбурга-писателя, которым я долго восхищался и чьи книги читал и перечитывал, — продолжает А. М. сюжет 1950 года, — то я был огорчен, обнаружив, что он просто-напросто скучен». Правда, в другом месте он уточняет свой приговор писателю, перефразируя известную поговорку: поскребите хорошенько Эренбурга и вы еще обнаружите Эренбурга.


Последний раз Гольдберг видел Эренбурга в 1960 году, в эпоху неранней оттепели, снова в Лондоне, на респектабельной конференции «Круглого стола» — Эренбург был одним из его сопредседателей. На сей раз благодаря лейбористу Кони Зиллиакусу, приятелю Эренбурга и также участнику «Круглого стола», Гольдберг познакомился с Эренбургом лично — он даже раздобыл себе место в зале рядом с Эренбургом.


Тут следует заметить, что Кони Зиллиакус, «анфан террибль» лейбористской партии, входил в число тех англичан, с которыми Эренбург был связан не только общим делом, но и дружбой. В этот круг входили также Айвор Монтегю и Джон Бернал; подчеркнем, что само по себе участие в официальной советской внешнеполитической игре не давало ее участникам права рассчитывать на дружбу Эренбурга. Так, замечу, из «просоветских» англичан в круг Эренбурга никогда не входил знаменитый юрист и во все времена «верный друг СССР», даже не упомянутый в мемуарах «Люди, годы, жизнь» Дэннис Ноэль Притт, лауреат международной, а точнее — советской, для международных нужд, Сталинской премии мира. (Думаю, Эренбург не мог ему простить энергичной поддержки на Западе московских «открытых» процессов 1930-х годов.) Рассказывая, как Зиллиакус представил его писателю, А. М. честно и с пониманием ситуации пишет:


«Эренбург не казался особо довольным этим знакомством. Возможно, он просто был осторожен. Он мог прекрасно чувствовать, что люди вроде меня, ведущие передачи на Россию, могли быть потенциальной угрозой деликатному и необычайно сложному делу либерализации, которым он был занят дома. Я пытался завязать разговор, но это было нелегко. Я чувствовал, что он не желал ввязываться в дискуссию, и я вынужден был как-то показать, что не имею намерений провоцировать спор. Я ничего специально не имел в виду, и мы могли вести откровенный разговор о состоянии советского искусства».


Когда А. М. решился писать об умершем в 1967 году Эренбурге, у него в багаже были эти три встречи, знакомство с книгами и статьями Эренбурга и продуманные сужденья о советском режиме и его эволюции. Он считал, что этого недостаточно, и, понимая, что советские архивы напрочь для него закрыты, старался использовать свои знакомства, чтобы приватно получить доступ к интересовавшим его материалам.


Вот его упомянутое мной письмо к И. И. Эренбург, написанное, видимо, уже после их личной встречи, и, как это чувствуется из текста письма, не первое, хотя единственное сохранившееся; думаю, оно датируется концом 1981 — началом 1982 года:


«Дорогая Ирина Ильинична!


Простите, что беспокою, но для меня очень важно выяснить следующий вопрос:


В марте 1963 г. Хрущев и Ильичев резко критиковали Вашего отца. После этого в течение нескольких месяцев об Эренбурге ничего не было слышно. Но в августе он выступил на форуме европейских писателей, и текст этой речи был опубликован в „Литературной газете“. Сообщая об этом, корреспондент „Le Monde“ Michel Tatu писал: „Cette apparition peut être considérée comme un signe d’apaisement“. Затем Tatu добавил:


„On apprend d’autre part que I’auteur du „Dégel“ a été reçu, il a quelques jours, par M. Khrouchtchev qui I’aurait encourage a poursuivre la rédaction de ses Mémoires“.


Была ли такая встреча (или, как утверждают другие корреспонденты, телефонный звонок)?


Я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы смогли это подтвердить и сообщить что-нибудь конкретное о содержании разговора, если он действительно состоялся.


С искренним уважением


АГ».


Письмо написано на папиросной бумаге, оно было сложено и склеено скотчем; на обороте письма карандашная помета: «Irene Е.» — т. е. письмо отправлено с оказией (советской почте пересылку своих вопросов А. М., понятно, не доверял).


Из письма следует, в частности, что А. М. в ту пору штудировал французскую печать начала 1960-х годов, отыскивая в ней сообщения московских корреспондентов об Эренбурге.


То, что исчерпывающий ответ Ирины Ильиничны им был получен, следует из помещенного в конце книги А. М. рассказа о встрече Хрущева и Эренбурга в августе 1963 года:


«Они имели долгую беседу, в течение которой, как сообщают, Эренбург говорил с большой откровенностью и сказал Хрущеву, что контроль над литературой и искусством, который теперь вводится, все равно не сработает, если только власти не готовы сажать людей в тюрьму — практика, которую Хрущев, конечно, не имел желания восстанавливать. Хрущев был, видимо, в примирительном настроении. Он заявил Эренбургу, что, конечно, не хочет, чтобы тот перестал писать, и что он должен закончить шестую часть воспоминаний».


32-я глава книги Гольдберга, в которую включен этот рассказ, оказалась последней: в марте 1982 года А. М. не стало. Рукопись книги об Эренбурге не была завершена. Спустя некоторое время после кончины А. М. его вдова Элизабет предоставила все рукописные материалы книги, как и материалы архива А. М. Гольдберга, Эрику де Мони, который в 1960-х и в 1970-х годах два срока был корреспондентом Би-би-си в Москве (где, как он сам пишет, он смог помочь А. М. «с одним или двумя полезными контактами»).


Помню обеспокоенность И. И. Эренбург судьбой незавершенной рукописи А. М. — она опасалась, что Эрик де Мони внесет в нее небрежные поправки, дополнения и нарушит серьезный тон работы А. М. С другой стороны, были опасения, что после смерти А. М. не найдется издателя для его не подготовленной к печати рукописи. Поэтому И. И. решилась передать Эрику де Мони для публикации в приложении к книге А. М. 10 не опубликованных в СССР и весьма важных документов. Самым сенсационным среди них, несомненно, было письмо Эренбурга Сталину (февраль 1953 года) в связи с делом врачей — сам Эренбург весьма глухо упомянул о нем в мемуарах, а после прохождения многоступенчатой цензуры даже это упоминание о письме исчезло из опубликованного «Новым миром» текста мемуаров. Переданы были также тексты писем Эренбурга Хрущеву, Ильичеву, Аджубею, а также фрагмент переписки писателя с главным редактором «Нового мира» Александром Твардовским и ходившее в самиздате выступление Эренбурга на читательской конференции в Москве в 1966 году. Все это вместе с текстом предисловия Н. И. Бухарина к роману «Необычайные похождения Хулио Хуренито» стало приложением к книге А. М., подготовленной к изданию Эриком де Мони, и сделало ее привлекательной для издательства Виденфельда и Николсона в Лондоне.


Эрик де Мони в предисловии к книге заметил, что, следуя примеру А. М., не будет называть имена своих помощников в СССР — и это, конечно, было правильно (брежневский застой на деятельность КГБ распространялся в последнюю очередь). Он предпослал книге введение — сжатый, с малым числом фактических ошибок, очерк «жизни и судьбы» Эренбурга, в котором выделил «двойственность» отношения писателя к Сталину и, отметив недостаточную насыщенность книги А. М. документами, подчеркнул свое несогласие с некоторыми выводами А. М.: «Прослеживая наиболее темные места судьбы Эренбурга, он иногда слишком склонен оправдывать его». Далее Эрик де Мони снабдил текст А. М. построчными примечаниями и послесловием — в нем есть и личное свидетельство: рассказ о его встрече и кратком разговоре с Эренбургом в греческом посольстве в Москве в марте 1965 года («Он был любезен, но отрешен, и меня поразила его хрупкость. Его кожа напоминала пергамент, костюм на нем висел, но взгляд был острым, недоверчивым и ищущим»). Уже зарождалось диссидентское движение, появлялись люди, готовые бороться с режимом в открытую, время легально сопротивлявшегося режиму Эренбурга кончалось, и, подводя итог этого времени, как он его понимал, де Мони завершил послесловие, а с ним и книгу А. М. словами Евг. Евтушенко, сказанными ему в Лондоне: «Илья Эренбург? Он научил нас всех выживать!» (отсюда и экзистенциальная компонента подзаголовка, который дал книге де Мони: «Писательство. Политика. Искусство выживать»).


Нельзя согласиться с де Мони и считать А. М. адвокатом Эренбурга — просто в своей книге он оставался столь же корректным, как и работая на радио Би-би-си. Жизнь Эренбурга, его неизменный, с юности, интерес к политике и к тем, кто ее реализует (от Савинкова до Хрущева), и большая или меньшая несвобода как следствие этого интереса — не предмет для судебного разбирательства. В анализе же конкретных сюжетов этой жизни А. М. был вполне строг. Он достаточно (для западного человека) понимал черную сталинскую эпоху и что она делала с правами человека, чтобы не задирать моральную планку ввысь. (Сегодня, заметим от себя, упорство, с которым Эренбург даже тогда отстаивал право культуры быть самой собой, и то, что он оставался по временам едва ли не единственным публичным противовесом в борьбе с антисемитизмом в СССР, не может быть забыто, но правильно судить о форме этой деятельности можно лишь в контексте реальных исторических обстоятельств времени и судьбы писателя.)


Обратимся к главному критическому эпизоду книги А. М. — описанию пресс-конференции Эренбурга в Лондоне в 1950 году, свидетелем которой А. М. был (он дважды возвращается к этому эпизоду в книге). Отмечу сразу, что Эренбург был единственным деятелем СССР, который покаялся (в мемуарах) и признал свою долю ответственности в раздувании холодной войны, в несправедливости некоторых нападок и суждений. Понятно, что Сталин был главным инициатором этого холода, но Запад несет свою долю ответственности, и, как справедливо пишет А. М., западная реакция и ее стиль часто облегчали задачу Эренбургу — отталкиваясь от резкости и беспардонности Запада, Эренбург с легким сердцем мог позволить себе не менее острые пропагандистские пассажи. Подчеркну, что покаяние Эренбурга не распространялось на сюжет, о котором написал А. М.


Итак, Лондон, 1950 год, разгар Корейской войны.


Эренбург приехал на конференцию английских сторонников мира. Газета «Ивнинг ньюс» его встретила заголовком: «Зачем впустили Илью» («Я считал, что англичане, скорее, чопорны, чем фамильярны, и заметка меня озадачила» — таков комментарий «Люди, годы, жизнь»). Именитые англичане были гостеприимны не более газет: один — «известный английский писатель» (возможно, это был Пристли) — сравнил Эренбурга с «большой немецкой овчаркой» и посоветовал ему поскорее убраться в Москву, другой — политик-лейборист, беседовавший с Эренбургом три часа в присутствии переводившего Монтегю, — выступая в парламенте, сравнил Эренбурга с Риббентропом и т. д. Под окнами его номера в гостинице сторонники Мосли в первую же ночь орали в микрофон, что он организовал войну в Корее и прибыл в Англию для подрывной работы; следующей ночью Эренбурга выселили из его номера, и он промаялся до утра в коридоре на голом диване — это как раз перед пресс-конференцией, на которой присутствовал А. М.


Пресс-конференция описана в мемуарах Эренбурга так:


«Зал был набит журналистами, и вели они себя настолько вызывающе, что меня бросало в пот. Я понимал, что должен быть спокойным для тех немногих, которые действительно интересовались моими ответами, однако это внешнее спокойствие стоило сил. Я бывал на сотнях пресс-конференций, но ничего подобного не видел. Все время меня прерывали. Один журналист подбежал и крикнул: „Нечего выворачиваться. Отвечайте прямо — „да“ или „нет“?“».


Вот пресс-конференция глазами А. М.:


«Западные журналисты, собравшиеся на пресс-конференции, были почти все воинственно настроены, так что от Эренбурга требовалась немалая смелость выступать перед ними. В течение двух часов он доблестно держал оборону, увертываясь от одних вопросов и парируя другие контрвопросами, скрываясь в полуправде и двусмысленностях, отчаянно стараясь избежать прямой лжи. В конце концов, однако, натиск, я полагаю, стал слишком сильным для него, так как он все ж таки сдался и сделал несколько заявлений, которые оказались умышленной ложью, причем одного из них можно было избежать, но он произнес его с такой крайней убежденностью, что в тот момент я поверил ему».


Вопрос, который Эренбург не сумел «отбить» корректно, был о судьбе еврейских писателей Бергельсона и Фефера («я совершенно уверен, что только они были названы по имени, но не Маркиш», — замечает А. М., и это очень важно, потому что Эренбург любил Маркиша и его поэзию, которую знал в переводах, а к прозе Бергельсона был равнодушен, что же касается Фефера, то думаю, и тогда уже подозревал его в сотрудничестве с НКВД).


«Это не был риторический вопрос, — продолжает А. М., — и он не был поставлен только для того, чтобы Эренбург оказался в трудной ситуации. В те дни люди действительно хотели знать, что происходит. Было почти невозможно получить хоть какую-нибудь надежную информацию из Советского Союза. Ходили слухи об аресте евреев-интеллигентов, но никто не мог быть уверенным — правда это или нет».


Ответ Эренбурга, как его приводит А. М.: он не видел Бергельсона и Фефера в течение двух лет и он вообще-то редко виделся с ними, так как ни один из них не принадлежит к тесному кругу его друзей, но если бы у них были какие-либо неприятности, он бы узнал об этом (Эренбург говорил по-французски, и А. М. приводит последнюю фразу и по-французски, и в английском переводе). Основной комментарий А. М. предельно жесток: «Не просто ложь, а ложь, сформулированная так, чтобы выглядеть правдой». Из других комментариев А. М. упомяну следующие:


«Можно было спорить, что у него не было альтернативы, если он не был готов немедленно просить политического убежища в Англии» и следом: «Даже если бы он просто уклонился от ответа или изменил тему, как он это сделал в ответ на неудобный вопрос о Корейской войне, это можно было бы простить; он не только не уклонился от ответа, но произнес ложь с видом полной убежденности».


И еще:


«На состоявшейся позже пресс-конференции в Париже на вопрос о Бергельсоне, фефере, Маркише и других Эренбург вроде бы ответил: „У меня нет с ними ничего общего и я ничего о них не знаю“… В каком-то смысле этот ответ был не так плох, как тот в Лондоне».


Замечу, что, не будь обстановка в Лондоне столь взвинченной, Эренбург, возможно, нашел бы спасительную формулу (например, как в Париже), хотя именно ему это было особенно нелегко. Когда судьба членов Еврейского антифашистского комитета (а все погибшие еврейские писатели были его членами) прояснилась, к тем, кого не тронули, возник вопрос: почему вас пощадили? Эренбург был первым, кому адресовали этот вопрос. Он отвечал на него без подробностей: «Лотерея». В 1999 году стало известно о документе, проливающем на это свет: в списке еще не арестованных членов Еврейского антифашистского комитета, но намечаемых к аресту, который министр госбезопасности Абакумов представил Сталину в начале 1949 года, Эренбург значился первым.


«По агентурным данным, — указывалось в пояснениях к списку, — находясь в 1937 году в Испании, Эренбург в беседе с французским писателем, троцкистом Андре Мальро допускал вражеские выпады против товарища Сталина <…>. В течение 1940–47 гг. в результате проведенных чекистских мероприятий зафиксированы антисоветские высказывания Эренбурга против политики ВКП(б) и Советского государства».


Однако Сталин, поставив рядом со многими другими фамилиями этого списка галочку и начальные буквы слова «Ар<естовать>», напротив фамилии Эренбурга оставил лишь замысловатый полувопросительный значок. Смысл его проясняет помета сталинского секретаря Поскребышева возле этого значка: «Сообщено т. Абакумову» и то, что Эренбурга не арестовали. Этим «сообщением» Абакумову писатель на время был «помилован»: Сталин в очередной раз решил, что Эренбург ему еще пригодится. Понятно, что И. Г. не знал об этой конкретной резолюции, но то, что именно Сталин «спас» его, он чувствовал и обязан был соблюдать сверхосторожность. Вот почему вопрос на пресс-конференции был для него безнадежным: официальной информации о судьбе еврейских писателей в СССР, на которую можно было сослаться, не существовало, а подтвердить слухи об их аресте могли лишь те, кому это бы поручили; даже сосланные родственники писателей побоялись бы что-либо сказать вслух, но Эренбургу и умолчание сочли бы за грех. Конечно, можно сказать — а не надо себя загонять в такие ситуации! Но кто способен далеко вперед предвидеть все заранее в жизни, которая проживается сразу набело?


Почему Эренбург не написал об этом в мемуарах? Вместо ответа расскажу об эпизоде, который приводит Дж. Рубинштейн: он беседовал с вдовой Ива Фаржа — французского общественного деятеля, погибшего в СССР в автомобильной катастрофе, и записал ее рассказ о том, что в оттепельные годы в Стокгольме она напомнила Эренбургу, как в последний приезд Ива Фаржа в СССР зимой 1953 года они ехали вместе с Эренбургом в его машине и видели сотни людей, разгребающих снежные завалы на дороге, и Фарж спросил Эренбурга:


«„Кто эти люди?“ Эренбург ответил: „Уголовники, в каждой стране они есть“. „Почему, — спросила Фаржетт Эренбурга в Стокгольме, — он не сказал тогда, что это были политические? Почему не поделился правдой?“ Помолчав немного, Эренбург ответил: „А вы знаете кого-нибудь, кому бы не хотелось жить?“ Наутро его подруга, Лизлотта Мэр, сказала Фаржетт, что ночью Эренбург не спал, ему было плохо. Он же знал, что тогда вынужден был сказать Фаржу ложь. Как ему было нестерпимо, что приходится обманывать своих друзей!»


Гражданин Великобритании А. М. Гольдберг употребил в этом случае слово «раболепство». Гражданин СССР И. Г. Эренбург использовал в мемуарах слово «молчание» и написал о том, какой мукой для него оно было.


Тут возникает наивный вопрос: имели ли англичане, жившие в созданных ими условиях свободы, моральное право задавать человеку из СССР вопросы, честные ответы на которые были равносильны его гибели? Ответ, мне кажется, один: частному лицу — нет, а официальному представителю страны — да. Эренбург, так сложилась его жизнь, имел в 1950 году официальные полномочия и, стало быть, заслуженно получал вопросы, которые получал. Думаю, что И. Г. это хорошо понимал; недаром, вспоминая Лондон 1950 года, он написал о том, как нелегко ему было, а рассказывая о встрече с английскими студентами в Москве 1954 года — о своем возмущении.


Это тоже эпизод холодной войны. Вот как вспоминал о нем Эренбург:


«В Советский Союз приехала делегация какого-то союза английских студентов; может быть, они хорошо распределяли между товарищами стипендию и разбирались в хоккее или футболе, но общий культурный уровень их был невысок. Однако в Москве они захотели побеседовать с С. Я. Маршаком и мной. Меня долго уговаривали, наконец, я согласился и пошел в Союз писателей. Разговаривали студенты отнюдь не по-джентльменски. Я отвечал резко, а Самуил Яковлевич астматически дышал. Меня возмущало, что двух далеко не молодых писателей уговорили прийти и отвечать на вопросы развязных юношей. Потом студенты отбыли в Ленинград и там потребовали встречи с Зощенко. Михаил Михайлович пытался отнекиваться, но его заставили прийти. Один из студентов спросил его — согласен ли он с оценкой, которую ему дал Жданов. Зощенко ответил, что Жданов назвал его „подонком“ и что он не мог бы прожить и одного дня, если бы считал это правильным. Так возникла скверная версия — „Зощенко нажаловался англичанам“»..

Эренбург вспомнил об этой истории, рассказывая про свой разговор с Хрущевым, которому он безуспешно пытался объяснить «историю» с Зощенко (Хрущева уже соответственно настроили). Отмечу, что английские студенты на самом деле на той встрече говорили не только с Зощенко, но и с Ахматовой, и на аналогичный вопрос Анна Андреевна, изумив англичан, невозмутимо ответила, что считает постановление ЦК 1946 года правильным (и до сих пор, слава богу, никому не приходит в голову ее осуждать за это)…

Мирон Я. Амусья,

профессор физики


Где ж Вы, Анатолий Максимович?

(Так чья же произошла метаморфоза?)


Не узнаю Григория Грязного.


Куда ты удаль прежняя девалась,


Куда умчались дни лихих забав?


Не тот я стал теперь, не тот я стал.


Н.А. Римский-Корсаков, "Царская невеста"


Это вроде как машина


Скорой помощи идет:


Сама режет, сама давит,


Сама помощь подает.


А. Т. Твардовский, «Теркин на том свете».


Многие люди моего возраста хорошо помнят, как они ловили каждое слово ВВС или «Голоса Америки». На ВВС особым интересом пользовались комментарии Анатолия Максимовича Гольдберга, оценивавшего очень точно и глубоко происходящие события. Авторитет ВВС был непререкаем. Ходила легенда, что в 1941, во время заседания Кабинета министров Великобритании, Черчилль услышал по ВВС о нападении на Пёрл-Харбор. Он тут же распорядился объявить Японии войну. Коллеги, признавая уникальную надёжность данных этой радио-стации, уговорили Черчилля дождаться официальных сообщений. Ходили также слухи, что немецкое командование своим подводникам засчитывали потопленными только те суда, о которых сообщало ВВС.


То ли мы были наивны, то ли службы и времена изменились. Помню, сколь высоко оценивал деятельность правозащитных организаций Human rights watch[1], Amnesty international, Doctors without borders и других. Ведь это они разоблачали лживую пропаганду СССР, его стыдную для любого порядочного человека внутреннюю и внешнюю политику, будь то вторжение в Чехословакию или Афганистан, психиатрическую медицину и многое, многое другое. Это они защищали диссидентов, Сахарова, Орлова и ряд других, помогали добиться от властей права на выезд из этой страны. Их помощь еврейскому движению, особенно окрепшему после победы Израиля в войне 1967 г. была очень значительной. А западные либералы! Как они поддерживали, словом и делом тех, кому не удавалось получить разрешения на выезд из СССР на постоянное место жительства или в командировку. Особое место занимала организация Human rights watch, созданная в 1978 г. и прославившаяся в первую очередь наблюдением за выполнением Хельсинских соглашений в СССР, подписанных в 1975 г. Особое внимание эта организация уделяла всему, что касалось основных свобод человека, включая свободу передвижения, контактов, информации.


Приведу пример крупного математика из США проф. Лейбовича, специально ездившего в СССР, чтобы помочь в проведении научных семинаров «на дому» у тех, кто был лишён работы, тем самым — не только средств к существованию, но и научного общения, при том не только зарубежного, но и внутрисоюзного. Либералы составляли списки так или иначе ущемлённых в своих правах советских научных работников и деятелей культуры. Не скрою, это льстило самолюбию и скрашивало горечь запрета, когда вдруг оказывалось, что где-то на другой стороне земли кто-то беспокоится о тебе, отстаивает твои права. Самому очень помогло морально, когда узнал, что проф. В Вайскопф из США внёс меня в список тех, кого, несмотря на множество зарубежных приглашений, власти сделали «не выездным».


Шли годы. Право на выезд стало в бывшем СССР практически всеобщим достоянием. Теперь среди интеллигентов бывшего СССР уже в диковинку тот, кто никуда не ездит из своей страны. Более тесным стало знакомство с жизнью Запада и упомянутыми выше организациями, а также отдельными научными работниками, столь достойно проявлявшими себя в сейчас уже далёкие годы.


Оказалось, к великому сожалению, что многие из них не выдерживают теста на минимальную порядочность. Они споткнулись, и далее пошло падение и деградация, на простом вопросе – отношению к Израилю. Увы, в своём большинстве эти люди и организации оказались настроены анти-израильски, вопреки очевидным фактам на местности. Куда девалась правдивейшая из радиостанций – ВВС, в вопросе арабо-израильского конфликта ставшая, вместе с CNN, просто рупором лживой про-арабской пропаганды? Высокий профессионализм заменила примитивная злоба или корысть, а возможно, то и другое вместе. Некогда славные Human rights watch, Amnesty international, Doctors without borders и другие превратились в винтики хорошо смазанной в понятном смысле этого слова пропагандистской машины, направленной против Израиля. Их ложь настолько очевидна, легко проверяема, что просто невозможно поверить, будто речь идёт об искренних заблуждениях. Правильнее считать, что имеет место следование известному совету издохшего министра пропаганды третьего рейха: «Врите! Чем чудовищнее ложь, тем легче в неё верят».


Можно было бы думать, будто дело в смене моих оценок их позиции. Уверен, однако, что в целом это не так. Вот что писал в 2009 один из основателей и председатель Human rights watch Р. Бернштейн: «Весь этот район полон[2] авторитарных режимов с ужасающим поведением в области прав человека. Но в последние годы Human Rights Watch писал о нарушениях международных законов Израилем гораздо больше, чем о любой другой стране».


Примеры предвзятости по одному и тому же адресу звучат практически каждый день, а не только в периоды серьёзных потрясений, таких, как операция «Защитная стена», Вторая ливанская война, или операция «Литой свинец». В каждом из этих случаев «правозащитные организации» именно Израиль обвиняют в геноциде, его солдат уподобляют нацистам – т. е. просто лгут, явно противореча легко проверяемым фактам. В персонал этих организаций всё чаще входят люди с сомнительной репутацией, близкие к террористическим группировкам или находящиеся под их явным влиянием.


Новое проявилось и в поведении «борцов за гражданские права». Упоминавшийся выше проф. Лейбович с самого начала войны Осло в 2000 г. открыто и активно обвинял Израиль в оккупации «палестинских земель», осуждал помехи в деятельности «палестинских учёных», вызванные военными действиями, сам отправился в «палестинскую автономию» выразить «коллегам» со-понимание и сочувствие. Ни со-понимания, ни сочувствия в адрес еврейских учёных бывший борец за права диссидентов не выражал. Когда мы с покойным проф. М. Е. Перельманом направили ответ на его «мирные» планы с тем, чтобы он его разместил на своём сайте, то получили категорический отказ от этого убеждённого «сторонника» свободы слова.


Совсем недавно, в феврале 2012 г. проф. Р. Л. Байер, президент американского физического общества, избранным членом которого я являюсь, выступил с письмом, где центральной является фраза: «Американское физическое общество находит недавнюю волну убийств иранских учёных крайне беспокоящей и приветствует осуждение этой волны насилия Соединёнными штатами». Даже не обсуждается, что эти учёные – видные деятели иранского ядерного проекта, определённо далёкого от «мирного атома». Не припомню, чтобы подобное письмо было бы направлено в защиту израильских учёных, которым постоянно угрожает террор. Однако сообщество физиков стеной стояло за диссидентов. Сожалею, что бывшие диссиденты СССР, испытывающие естественную благодарность к своим когдатошним защитникам, не осудили сейчас их очевидную непоследовательность с точки зрения логики и человеческой порядочности.


Крупным общественным движением, с формально весьма благородными целями и очень авторитетным составом[3] является Пагуошское. Его цели – предотвращение ядерной войны, борьба с террором и другие важные вещи. Однако тщетно через своих знакомых в руководстве этого движения я пытался организовать его выступление с осуждением террористской войны против Израиля в 2000-2003 гг. Даже давление такого видного члена этого движения как покойный академик В. Гольданский было безрезультатно. Не слышно осуждения пагоушцами и ядерных устремлений Ирана, зато в документе июня 2008 г. за подписью этого движения есть такая фраза: «как можно говорить о безъядерном Ближнем Востоке, если там располагается такая ядерная держава, как Израиль?» Тут и комментировать нечего.


Метаморфоза «правозащитных» организаций и отдельных «правозащитников», вновь обретённая лживость некогда правдивых СМИ произошла не без активнейшей помощи израильской лево-либеральной интеллигенции, всех этих «шалом акшавок» и иже с ними. Именно из Израиля черпают антиизраильские данные лево-либеральные СМИ. Вред, нанесённый стране такими людьми, как лингвист Н. Чомский, «историки» И. Папе и Ш. Занд, да и множеством других лжецов и исказителей, действующих из политических предубеждений и /или откровенной выгоды, просто огромен.


В связи с обсуждаемым вопросом, хочу обратить внимание на статью посла Израиля в США М. Орена, озаглавленную «Что стало с репутацией Израиля?». Посол отмечает, что в прессе произошла полная анти-героизация Израиля. Посол вспоминает, что двадцати пятилетие Израиля журнал Life отметил 92х-страничной статьёй, полной восхищения потрясающими достижениями еврейского государства, и специальной вполне красноречивой обложкой.


Совсем не так мировые СМИ комментируют 64ую годовщину Израиля, теперь их любимого объекта поношения и подчас просто клеветы. И это на фоне просто потрясающих сегодняшних достижений Израиля, включая не только экономику, науку и культуру, но и якобы беспокоящие «правозащитников» права человека. И, тем не менее, на удивление часто сыплются обвинения в «военных преступлениях», «апартеиде», даже, в последнее время, в негуманном обращении к беженцам из Судана и Эритреи. Обозреватель газеты The Boston Globe Д. Якоби, статьи которого я получаю по рассылке и регулярно читаю, этой теме посвятил свой комментарий от 24.05.12.


Если посол Орен удивлён смене отношения к Израилю, идущему на значительнейшие уступки своим буйным соседям, именно в этих уступках видит причину метаморфозы в СМИ и во взглядах правящих элит мировых держав журналист Якоби. Действительно, осуществлённое внутренними леваками и под их давлением превращение арафатовских бандитов в партнёров по «мирному процессу», их вооружение, разрушение еврейских поселений в Газе, назойливые попытки всучить «палестинской автономии» ещё и Иудею с Самарией, само даже обсуждение передачи им части Иерусалима – всё это способствовало росту настроений капитулянтства. Они распространились среди заметной части населения Израиля, грезящей достижения мира любой ценой. Этому же способствуют и предпринимаемые жуликами от науки попытки лишить евреев, как единый народ, его истории, поставить под сомнение право этого народа иметь государство на земле своих предков. Научным жуликам способствовали и политиканы. Как не вспомнить организованный Й. Бейлиным в его студенческие годы процесс по осуждению героя восстания против римлян Бар-Кохбы[4] или печально знаменитые слова уже отнюдь не студента, а лидера партии Э. Барака о том, что родись он арабом – он, возможно, стал бы террористом, поскольку «палестинцы имеют право сражаться».


Конечно, сейчас леваки Израиля порядком ослабли – иначе бы не хватались столь истерично то за «социальный протест», то за защиту «прав» нелегальных эмигрантов. То, что леваки понимали под «мирным процессом», как мне кажется, невосстановимо мертво. А анти-израилизм всевозможных «правозащитников» питается, в отличие от мнения Якобии, и другими факторами, кроме несбывшихся надежд на скорое и простое завершение ближневосточного военного конфликта, о чём израильская левая колонна непрестанно сообщала всему миру с момента заключения ословских соглашений.


Есть и другие причины смены ориентации бывших друзей. Здесь и зависть к ставшей преуспевающей стране – не «подающему надежды» подростку, но уверенному в себе государству, которое «эти евреи» всё-таки умудрились построить и довести до мирового уровня, несмотря на постоянно неблагоприятные условия. Есть в анти-израилизме и прямая материальная заинтересованность тех, кого условно назову своими прошлыми кумирами. Их уже столько раз прямо ловили на получении пусть маленькой, но впечатляющей для индивида части нефтяного и газового пирога.

Боюсь, что «Анатолии Максимовичи» ушли и не вернутся ещё сравнительно долго. Но у Израиля, я в этом уверен, вполне есть время подождать.


10 ноября 2000

3835

О работе русской секции BBC

Соображения, высказанные при встрече с руководителями иностранного вещания Би-Би-Си


Лондон, 26 февраля 1976


Я хотел бы сказать, что придаю очень серьёзное значение этому разговору. Это не просто визит вежливости. Я считаю себя тут как бы посланником тех радиослушателей, которые нико-гда не могут обратиться к Би-Би-Си. Те письма, которые вы получаете, которые прорываются через почту, нисколько не выражают истинного мнения радиослушателей. Ещё те из них, кото-рые бросают за границей, в заграничные почтовые ящики, могут быть истинными. Но те, кото-рые идут непосредственно из Советского Союза, - можете быть уверены, что они "организованы", как у нас говорят, или уж проверены, пропускать или не пропускать. Исключительная редкость, чтоб вы услышали истинный голос радиослушателей Би-Би-Си.

Так я хотел бы сказать, что я очень давний слушатель Би-Би-Си. Я начинал его слушать да-же в тюрьме, на шарашке, случайно, в 1946 году, когда его не глушили. Потом я слушал его сквозь глушение, полное глушение, в 1953-54 годах. Не говоря уже о многих годах потом.

Би-Би-Си долгое время было для нас живительным и даже, во времена глушения, родным голосом. Оно отличалось от голоса наших палачей, который наполнял весь эфир вокруг. Уже с тех давних пор я узнал и очень привязался к имени - Мориса Лейти, и также очень любили у нас комментарии Ивлин Андерсон. Для советских радиослушателей каждый раз был праздник, когда вас переставали глушить. Если бы сохранялась примерно вот эта прежняя картина, то се-годня в моём визите, кроме благодарности и вежливости, не было бы никакой необходимости. Однако, к сожалению, положение изменилось к худшему, и мне хотелось бы совершенно от-кровенно вам об этом сказать. Передачи Би-Би-Си за последние годы стали ниже по уровню, во всех отношениях, и, как бы это выразиться, - всё чужей по духу массе наших радиослушате-лей.

Вопрос этот чрезвычайно важен. Би-Би-Си - не рядовая радиостанция мира. По какому-то историческому оригинальному ходу событий Би-Би-Си сохраняет в мире радиовещания такое значение, как раньше Британская Империя - в политическом строю.

Я только подчеркнул сперва особенность Би-Би-Си в мире радиовещания. А второе, что я хотел бы сказать, что русская служба Би-Би-Си - не рядовая служба среди иностранных служб Би-Би-Си. Русская программа - не просто одна из двадцати или тридцати, не знаю, про-грамм. Это программа, обращённая к тому народу, от которого в ближайшие годы зависит судьба и даже жизнь самой Великобритании. И ещё значение русской службы не было бы так велико, если бы масса нашего народа хорошо знала иностранные языки. Предположим, - я не знаю, ну допустим, - вы передаёте для Франции или Германии, но там понимают и по-английски многие. Если откажет какая-нибудь французская или немецкая служба, то по-английски поймёт половина или треть. У нас практически могут понять только по-русски.

Так вот, работа сегодняшней русской секции Би-Би-Си не есть рутинная работа, но это единственная возможность говорить с нашим народом, пока не поздно для самой Англии. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что от ваших сегодняшних русских радиопередач в зна-чительной мере зависит ход мировых событий в ближайшие годы. Я не преувеличиваю.

Я иногда задаю себе вопрос, особенно в последнее время: для кого, для чего существует Би-Би-Си? Какие высшие принципы руководят её деятельностью? Ну, теоретически, гипотетиче-ски здесь можно дать несколько ответов - для постороннего человека, как я. Что, может быть, в основном, Би-Би-Си существует сама для себя и своего персонала? Безусловно, с этой целью Би-Би-Си справляется.

Вторая, более широкая возможность: Би-Би-Си существует для того, чтобы выражать, и за-щищать, и проявлять интересы Великобритании. Такая задача вызывает и полное уважение и полное признание. Но боюсь, что даже с этой целью русская служба Би-Би-Си в последнее вре-мя справляется плохо. Я боюсь, что вот то исключительное положение ваших передач, о кото-ром я сказал выше, недостаточно понимается вашим новым персоналом и упускаются очень важные возможности.

Наконец, гипотетическая третья возможность, которую я допускаю, - это работа для наро-дов СССР, и в том числе для русского народа. Мы, конечно, не можем требовать или даже на-стаивать, чтобы вы непременно имели в виду и эту цель. Но, с другой стороны, почти невоз-можно ставить себе задачу в интеллектуальной области обращаться к какой-нибудь группе об-щества или нации, не имея в виду её интересов. Если обращаться совершенно со стороны, не будучи душевно заинтересованным в этой группе населения, то вы никогда не найдёте с ней контакта и просто впустую будете работать.

Вот я сказал: для народов СССР или для русского народа. Я сразу должен задать один во-прос - не с тем, чтобы мне сию минуту отвечали. Почему в Би-Би-Си нет секций националь-ных, по народам СССР, входящим в СССР? Если вы имеете секции для Восточной Европы, то почему при переходе границы Советского Союза вы не считаете возможным продолжить это и тоже иметь национальные секции? Так сложиться могло, но я очень призываю вас критически пересмотреть эту ситуацию в том смысле, что, понимаете, вы сейчас заменяете русскими пере-дачами обращение к очень разным нациям, с их очень специфическими интересами. Это всё равно, как если б, например, у вас существовало общее вещание для Франции, Испании и Ис-ландии, - общее!

Если вы серьёзно отнесётесь к тому, что я сегодня скажу, возможно, что вы войдёте с хода-тайством в те инстанции, от кого это зависит, с тем чтобы расширили ваши возможности или переместили как-то акцент, открыли возможность национальных передач, хоть нескольких. Я бы думал: по крайней мере, Эстония, Латвия, Литва, Украина и какая-то из мусульманских на-ций, тюркский язык, какой-нибудь общий, ведь там же понимают друг друга, например узбек-ский.

Я хотел только сказать: если бы осуществилась такая реформа, если бы появились нацио-нальные передачи, вы не только бы удовлетворили специфические национальные запросы этих республик, но вы бы упрочнили контакт с русским народом. Тогда бы русская секция могла бы стать более специфически русской.

Теперь если говорить конкретнее о ваших передачах. Я понимаю, конечно, что при оторван-ности от слушателей вы не имеете точного понимания, какие потребности там наиболее во-пиющие, наиболее жгут и просят. Если бы вы могли иметь под именем русской секции не во-обще передачи для народов СССР, а конкретно для русских, то ваши сотрудники могли бы глубже сосредоточиться на состоянии этого народа, связи с историей и нынешним духом. Ну, я для примера приведу передачу серии Ричарда Пайпса "Россия при старом режиме". Одно дело, когда появляется такая книга просто среди других книг на Западе. Другое дело, когда Би-Би-Си выбирает её из множества книг и даёт серию. Эта книга написана не только не с сочувствием - но с искажением исторической перспективы. Это особенно опасно, потому что на Западе вооб-ще существует весьма превратное представление о последних десятилетиях старой России и о нынешнем времени: насколько связано нынешнее духовное развитие нашей страны, и русских в частности, с нашей историей. Би-Би-Си должно стараться вникнуть в истинную историческую перспективу. А трансляция такой серии, как книга Пайпса, даже оскорбляет русские нацио-нальные чувства и отталкивает слушателя, потому что такое впечатление, что автор относится не только с равнодушием к этой стране, но даже с неприязнью к ней. А особенность ещё в том, что русская история - новейшая русская история, ну с конца девятнадцатого века, - есть в значительной степени ключ к сегодняшней ситуации на Западе.

Я хотел бы ещё раз повторить, хотя вы это понимаете, что мы шестьдесят лет лишены ин-формации и вместо информации у нас не вакуум, не пустота, а усиленная пропаганда, ложь. Как же удовлетворяет Би-Би-Си эти наши потребности? Насчёт информации: чистая информа-ция русской секции, должен сказать, по объёму значительно уступает, например, информации "Голоса Америки". Я бы оценил её примерно как одну треть по объёму. И вот я слушаю рядом вашу передачу и ту, в одни и те же дни, и всегда, если я хочу полней узнать, я должен слушать "Голос Америки". Это происходит отчасти потому, что в ваших сообщениях весьма большое значение придаётся внутрибританским событиям. Это понятно для британской радиостанции, но, может быть, учитывая наше ужасное положение, что мы не имеем сведений о мире, вы мог-ли бы несколько уменьшить внутрибританскую информацию в пользу общемировой? Психоло-гически это для нас имеет такую окраску, как будто бы человек занят собой и много о себе го-ворит.

Но однако замечу - а как вы даёте информацию о внутрибританской жизни и британской прессе? Я должен с огорчением сказать, что и здесь выбор не вполне беспристрастен. Я сам проверил, например: "Архипелаг ГУЛаг" вышел по-английски, том второй, вы даёте обзор прессы, а потом мне присылают все эти статьи газетные, я их читаю - и скажу, что ваш обзор просто неадекватен тому, что написано в газетах.

Теперь второй, более общий пример. Нельзя спорить, что подавление, насилие в странах Восточной Европы и в СССР по своим размерам несравнимо с тем, что, например, происходит в Испании. И когда этой осенью я слушал, чт две недели шло вокруг пяти испанских террори-стов, - видите, такое внимание и такой гнев при довольно спокойном изложении или даже пренебрежении по поводу того массового, что происходит у нас, - это оскорбляет наших слу-шателей.

Еще 12 лет назад напечатано в "Новом Русском Слове" небольшое статистическое беспри-страстное исследование профессора Курганова. Без всяких эмоций, один научный подсчёт, ко-торый показывает нам, что мы потеряли от внутренней гражданской войны, от внутреннего уничтожения, 66 миллионов человек, и от пренебрежительного ведения войны, так, не считаясь с людьми, - 44 миллиона, вдвое больше, чем сказал Хрущев. Я удивляюсь, что за 12 лет Би-Би-Си не передало этого обзора. Я сейчас в общих передачах Би-Би-Си сослался на это дважды, предлагая английской прессе для английского читателя опубликовать. И я также обращаюсь к вам с просьбой это передать несколько раз для нас.

Ну, как автор "Архипелага" я был бы нескромен, предлагая уделить значительное время чтению "Архипелага", но я рассматриваю "Архипелаг" как книгу, стоящую надо мной. Это как если бы не я написал. Эта книга с жадностью расхватывается там, в Союзе, и за то, что че-ловек держит её в руках, он сразу может сесть в тюрьму или в сумасшедший дом. И я думаю, что вы могли бы довольно обширно передавать эту книгу, чтобы восполнить тем, кто никогда её не сможет получить.

Ну, это частные примеры. Вообще же я должен сказать, что подбор цитат в обзорах англий-ской прессы - хотя, может быть, он вам представляется такой английской традицией "всех представить равно", но - когда мы слушаем с утра до вечера только коммунистическую прес-су, то вы могли бы нам "Morning Star" не передавать. Для английской прессы, может быть, это нужно, для уравновесия, но нас это просто... невозможно слушать, мы выключаем. И вы теряете слушателей с какой-то минуты передачи.

Вот когда ваш диктор произносит фразу, что перед казнью террористов испанских происхо-дили душераздирающие сцены прощания с родственниками, и при этом голос диктора искренне дрожит, наша мысль одна: Господи, хоть вообще пустили прощаться! А у нас сотни тысяч взя-ты "на одну минуту", потом расстреляны неизвестно где и когда, и вообще не пустили ни на какое прощание, даже душераздирающее, и через десятки лет люди не уверены: жив или не жив, как пропал?

Вы не только оторваны сейчас от настроения радиослушателей, но вас специально дезин-формируют вот этими письмами. Приведу пример. Какой-то мерзавец из Казахстана написал, что он Сахарова не одобряет (а знает о нём из советской прессы), и вы передаёте это. А у нас, вы знаете, создаётся впечатление: да может быть, вы не понимаете, как эти письма составляют-ся? Потом, не раз были такие письма: передавайте больше джаза, передавайте больше музыки, передавайте больше спорта. Это - работа КГБ, чтобы вас сделать безвредными, лишить вас всей силы. Я поставил себе вопрос: может быть, вы думаете, что если будете передавать джаз и спорт, то привлечёте к своим передачам молодёжь? Но поймите, это совсем другая категория слушателей, которые остальной вашей передачей и не интересуются. Этим самым вы их не втя-гиваете в главное русло ваших передач. И, кроме того, эта группа радиослушателей может иметь достаточно хорошую информацию по любому радио - и о спорте, и о джазе. К такой весьма бесполезной или импотентной информации я бы относил передачу поп-музыки и даже музыкальные журналы. Но я не скажу этого о киножурналах и театральных. Это действительно у вас интересно и даёт нам то, что мы никак не можем увидеть.

Я особенно хотел бы остановиться на религиозных передачах. Живя в Англии, нельзя оце-нить роли религии в Советском Союзе, среди русских. У вас религия в большой степени реду-цирована, сведена как бы к подсобной сфере существования. У нас религия сейчас главная форма духовного движения, это не только религия, это духовное возрождение народа, которое даёт твёрдость сопротивления советскому режиму. Стержень организующий, я бы сказал.

Я особенно бы подчеркнул потребности наши в религиозных передачах вот в таких отноше-ниях. На первом месте я бы поставил передачу православных служб. И здесь я напоминаю мою просьбу отделить несколько наций, несколько национальных передач, потому что, естественно, религиозные формы не совпадают, но все нации нуждаются в религиозных передачах. А тогда был бы большой простор и возможность для передачи русской православной службы. У нас в Советском Союзе очень много таких местностей, где до храма доехать - двести километров. Поэтому невозможно пойти в воскресенье на службу, и даже в большой праздник. Максимум можно пойти - ребёнка окрестить, или свадьба, или панихида. Поэтому огромные пространст-ва России, именно те, где не глушится, - сейчас вообще не глушится, - они нуждаются в этих религиозных передачах, они надеются хотя бы в воскресенье десять минут послушать службу, как будто войти в церковь.

Однако должен с огорчением сказать, что у вас последнее время - это совсем недавно из-менилось - сократились службы: даже по двунадесятым праздникам исключены, а уж по вос-кресеньям и совсем нет простой воскресной службы. По вашему сегодняшнему порядку у вас передаётся только Пасха и Рождество. Это чрезвычайно мало. Я очень просил бы, чтобы рели-гиозные службы - хотя бы по десять минут - были каждое воскресенье и каждый крупный праздник. И вы вовсе не нуждаетесь обязательно записывать сегодняшнюю службу, для досто-верности, вот "как сегодня". Вы можете из года в год передавать то же, и это чрезвычайно нас насытит. Мистическое ощущение, как войти в храм.

На втором месте я поставил бы - вот, например, у вас сейчас цитируется книга, сводка по Евангелию. Это очень полезные передачи, хотелось бы их не прерывать, постоянно вести.

Затем, третье. Сюда среди других самиздатских материалов поступает много религиозных. Чрезвычайно важно, чтобы Би-Би-Си в общей программе передавало бы эти религиозные сам-издатские материалы. Сейчас их у вас больше, чем может передать религиозная программа Би-Би-Си.

И, наконец, последний важный вопрос - место религиозных передач в общей передаче. То, что вы включаете в общую программу, - нельзя ли поставить по времени на более почётное, точнее, раннее место, ну, скажем, после известий и главных обзоров. А то получается, что по-сле новостей и комментариев идут научные передачи, спортивные, музыкальные, и серьёзные слушатели, которые слушают и известия и религиозные передачи, - вы разрываете для них слушание, - по вынужденности времени они выключают и теряют потом религиозную передачу.

Ваши научные передачи по-русски очень тяжелы, иногда неудобоваримы. Они должны быть легче и короче. Я вот физмат кончил, и то мне нужно напрягаться, чтобы уловить. Потребности научно-технической информации у нас в Советском Союзе не так уж плохо удовлетворены. Она не запрещена, она есть во многих научных изданиях, и люди там могут читать. А когда вы ею вытесняете наши духовные потребности, наши сердечные потребности, это очень обидно, потому что вы подавляете более высокие потребности для более низких.

Я отдельно хотел бы подчеркнуть очень неважный русский язык, на котором сейчас переда-ёт Би-Би-Си. Разный уровень, конечно. Есть и очень хороший русский язык, а есть и акцент, и построение фраз не русское.

Наконец, я немного скажу и о собственно политической части ваших передач. Если говорить об известиях, я думаю, что вам надо увеличить сведения по миру и, может быть, немного при-гасить внутрибританские события. Теперь, ваши комментарии "Глядя из Лондона" - очень не-ровные. Бывают отличные комментарии, а есть весьма малосодержательные. Ваша собственная инспекция может это легко обнаружить. И если вы признаете, что вы ответственны перед мил-лионами людей, не только в России, но и своими британскими, если смотреть в будущее, - я повторяю то, с чего начал: от того, как пойдут события в СССР, зависит и судьба Англии, - то, может быть, сумеете и пожертвовать некоторыми комментариями.

В частности, скажу о комментариях Анатолия Максимовича Гольдберга. Советская пресса иногда даже так играет: нападает на Гольдберга, какой он резкий антисоветчик. На самом деле это всё игра, такая же, как сейчас говорят, что НАТО до того вооружается, что уже Советскому Союзу надо защищаться, Брежнев сказал это. Комментарии Гольдберга прослушаешь пятна-дцать минут и с огорчением видишь, что к концу знаешь ровно столько, сколько знал и в нача-ле. Вот он говорит - уверенно, убедительно, а информация - как вода между пальцев уходит, нету! Может быть, это такой стиль у западных комментаторов - ободрять слушателей, опти-мистически... Но вот слушатель, простой слушатель видит, что дела идут в пропасть, дела идут плохо, а Гольдберг даёт такую радужную картину, надежды, что вот-вот всё пойдёт к лучшему. Такое впечатление: иногда второстепенные признаки Гольдберг выдаёт за знак поворота к луч-шему. Вот, например: советские представители все улыбались - хороший знак! А они все де-лают так, как по команде им скажут.

Я ещё раз вернусь к Морису Лейти - не потому, что Морис Лейти присутствует здесь и я хочу сказать ему приятное. Вот у вас - отличные комментарии, всегда! Вот, действительно, Морис Лейти видит вопрос в глубину и даёт полновесный комментарий. Он даёт нам душевное удовлетворение, что Запад понимает положение. А слушаем Гольдберга и думаем: "Ну что они, все не понимают ничего?!"

Теперь ещё совсем маленькие частности. Вот вы давали в своё время обзор некрологов по Хо Ши Мину. А совсем недавно по Чжоу Энь-лаю. Вы совершили примерно одну и ту же ошибку, или уклон, в обоих случаях. У меня где-то было записано по Хо Ши Мину, но сейчас этого нет здесь. Я вообще иногда, когда сержусь на Би-Би-Си, записываю. Но не все бумажки я сейчас собрал. А вот по Чжоу Энь-лаю, разрешите, вам дам.

"Величайший борец за эмансипацию." Человек, который вместе с Мао Цзе-дуном подверг угнетению 900 миллионов людей, - величайший борец за эмансипацию! Как Вашингтон. Вот, например, даёт "Нью Стейтсмен" огромный поток похвал Чжоу Энь-лаю, и вы, Би-Би-Си, это передаёте. А вот я спрошу: если бы такими методами управляли в Чили, как бы вы реагирова-ли? Вы не называете Пиночета величайшим борцом за эмансипацию? Однако он предложил Советскому Союзу выпустить взаимно всех заключённых, а Советский Союз ухом не повёл. Вы знаете, промелькнула, я не помню, по Би-Би-Си же, кажется, - маленькая заметочка о том, что 17 чилийцев приехали в Румынию, пожили там и не знали, как сбежать, сбежали в Западную Германию. Это же потрясающий факт, который просится в комментарии: значит, они хотели установить в Чили такой режим, при котором сами жить не хотят.

Возвращаюсь к Чжоу Энь-лаю. От ваших комментариев создаётся впечатление, что у бри-танцев - чего нет на самом деле - уважение к грубой силе. Как же можно? Человек действует грубой силой - и ему такие похвалы воспевает Би-Би-Си. Утверждаете, цитирую, что "к ком-мунизму Чжоу Энь-лая привёл патриотизм". А самое большее: что убеждённый коммунист Чжоу Энь-лай с какого-то момента стал применять патриотизм как оружие. И вот Би-Би-Си пе-редаёт от собственного имени: "Подлинная скорбь народа (это Чжоу Энь-лай! - А. С.). Личная утрата каждого китайца. Оплакивает весь Китай." Невозможно слушать нам! Мы понимаем, конечно, что какие-то слои захвачены идеологией и оплакивают его. И по Сталину плакали. Но другие радовались, только не могли показать. Недостойно Би-Би-Си так восхвалять диктаторов.

Ну, я очень бегло это всё сказал, торопясь. Я мог бы развивать отдельные положения, но у нас нет времени.

Последняя просьба: если которые-то из моих аргументов вас убедят, то, может, вы будете ходатайствовать перед другими инстанциями? Насчёт национальных передач? Я прошу вас, са-мое главное: поймите, может быть, идут последние годы, когда вы можете помочь Британии влиянием на русский народ.


О работе русской секции Би-Би-Си (26 февраля 1976). - Беседа с руководителями иновещания Би-Би-Си. Происходила в Лондоне, в здании Би-Би-Си, записывалась на магнитофон. По-русски впервые напечатана в жур-нале "Континент", 1976, N 9; по-английски - отчёт и пересказ в "East-West Digest", December 1976.

Солженицын А. И.

http://solzhenicyn.ru/


Советское радио, ксерокс и пишущие машинки


В фантастических романах главное это было радио.

При нем ожидалось счастье человечества.

Вот радио есть, а счастья нет. ...


Илья Ильф "Записные книжки"


Только что в очередной раз был повод о том вспомнить в комментах. По обыкновению переношу - порядку ради - те диалоги сюда в тематически отдельный пост:


abcdefgh: Выпускали для населения радиоприеменики с КВ диапазонами - ОТК причирчивл проверяло их в том числе и на чувствительность требуемую по ТУ на всех диапазонах - прекрасно зная что никто и ничего никогда не будет слушать на этих диапазонах, кроме "вражеских голосов".


Для того чтобы не допустить такой - из-за рубежа направляемый в страну по эфиру - поток "иделогических диверсий" эксплуатировались в любом практически большом городе того времени СССР радиостанции - или их целевым образом ориентированные секции - с единственным назначением "глушить вражеские голоса".


Мало что наверное характеризует ту эпоху более полно - во всех её красках - чем сектор радиопромышленности занятый выпуском товаров народного потребления, для снижение потребительских характеристик которых в некоторых областях их возможного примения населением выполнялись - в паралельной ветке того же производственного процесса - дорогостоящие операции мастштабов строительства специального типа антенн-глушилок и пр.


mtyukanov: Да, с советскими КВ-приемниками вообще все было очень забавно. КВ вставляли даже в такие классы приемников, в которые на западе вряд ли кто стал бы ставить: например, был такой компакт "Россия-303", размером с книжку -- с очень чувствительным КВ на пяти поддиапазонах и с дополнительной подстройкой для повышения избирательности.


Но зато не выпускалось приемников с диапазонами 11 и 13 метров. Это -- только импорт. (У него приемник Грюндиг, он его ночами крутит). И глушилок на этих диапазонах не было. Так что советская номенклатура, которая, естественно, отечественным не пользовалась, слушала "Свободу" без помех даже в центре Москвы.


abcdefgh: Да, все так. Помнится выкусывал пару конденсаторов - из гетеродина и ВЧ усилителя - своего приемника "Балтика", чтобы сдвинуть 25-метровый диапазон вниз в ту область где голоса еще вещают, а глушилок уже нет...


mkay422: Спидола вполне себе выпускалась. Правда, была дефицитом (но можно было купить в Березке)


abcdefgh: Нормальная Спидола - для массовой ее продажи - не имела диапазонов ниже 25 м, как и все остальные советские приемники.


Возможно выпускалсь ограниченными тиражами и другая - "полностью совместимая" со всеми западными диапазонами частот - как тогда говорили "в экспортном исполнении".


Такого рода товары в сам деле появлялись наряду с импортными в Березке - так называлась сеть магазинов "для туристов" или возвращающихся из загранкомандировок совслужащих.


В магазинах Березка они могли "отоварить" неизрасходованные за рубежом доллары или иную "валюту" ввезенную из-за рубежа.


Туда же впрочем мог зайти и теоретически говоря любой человек с улицы и купить там заманчиво диковинные товары, если конечно у него была та самая "валюта". За рубли в Березке ничего не продавали.


mkay422: Ну не знаю. У нас была спидола с 13-метровым диапазоном. Потом она сломалась, и я ее лично чинил, когда был в 9 классе. Каждый диапазон - 13б 21б 31б41б49 и пр. был растянут на целую шкалу, так, что иногда удавалось послушать в обход глушилок (на Урале). Кроме того, глушилки способствовали моему изучению английского. Английские ББСшные передачи глушились гораздо меньше и были вполне доступны. Класса с шестого я вполне уже обходился без русскоязычных голосов.


abcdefgh: Значит это была та самая ("валютная") - т.е. не для продажи внутри страны произведенная - Спидола.


Все приемники, производившиеся для продажи населению - в том числе и производившаяся в Прибалтикие та самя "Спидола", кстати, весьма популярная - не имели КВ диапазонов, ниже 25 м. Потому что более короткие волны не глушили.


mkay422: 13 тоже глушили (на Урале глушили все), но меньше. И, как я указал, по-английски мало глушили, так что жить было можно.


abcdefgh Понятно, что в разных местах "1/6 части суши земной поверхности" ставили разной плотности помехи приему "вражеских голосов". Дорогое это удовольствие - "закрыть весь эфир"...


Те кому было интересно, конечно же слушали, так или иначе отстраиваясь от воя глушилок. Наверное и цели такой не было закрыть эфир непроницаемой завесой, потому как технически это было бы крайне трудно реализуемо.


Чтобы не допустить "пропаганду чуждых идей в массах" вполне достаточно было создавать ощутимые неудобства для слушания двух-трех станций: БиБиСи, Свобода и Голос Америки.


Статистически среднего "советского человека" - который в иных обстоятельствах случайно встретил бы в эфире какую-либо из таких станций и может стал слушать, подвергаясь таким образом "идеологически вредному влиянию тлетворных сил Западной пропаганды" - глушилки от таких эпизодических контактов опять же статистически надежно отталкивали. Кому же приятно - без особого к том уинтереса - слушать станцию, чья передача идет на фоне больших шумов?


Тем же кому то было интересно, разумеетмся, всеглда находили возможность услышать.


Это наверное не только к радио, но наверное к чему угодно относилось в ровно той же степени. Точно также любую литературу все кто хотел могли так или иначе, но найти - независимо от того печатали "идеологически вредного автора" в стране или нет - пусть в седьмой копии пишущей машинки Ундервуд.


Забавным же в ситуации с радио-глушилками - почему ровно эту сторону самых разных вообще говоря аспектов "железного занавеса" тут и помянул - было то, что ничего по сути иного кроме "вражеских голосов" на КВ диапазонах и слушать было никому не интересно. Не будут же люди слушать там музыку, потому как прием в норме - и без всяких глушилок - далеко не идеальный на тех диапазонах ...


Иными словами, мне по сю пору остается непонятным зачем выпускади з-ды советской радио-промышленности приемники с КВ диапазонами, если наиболее слушаемыми населением СССР там станциями могли быть только выпускаемые той же радиопромышленностью ... глушилки?


В той же Америке скажем самые массовые радиоприемники имеют только диапазон средних волн и УКВ. Приемники с КВ диапазонами - это уже на любителя. Вряд ли их общий тираж производства - приемуников с КВ диапазонами - и уровня в 1 процент достигает от тех которые вфыпускают без диапазона коротких волн.


И никто из американцев в том никакого подвоха кажется не видит по той простой причине что нет у них повода по КВ диапазонам чего-либо искать.


Повод же хоть чего то искать на КВ диапазонах у советских людей мог быть только один - "вражеские голоса". Отсюда и та парадоксальная ситуация которую выше отметил.


Вместо того чтобы просто и всего лишь не ставить КВ диапазон в советстские приемники их туда напихивали порой множеств, а порой и горделиво писали - в зависимости от класса приемника - про то какую высокую селективность (возможность отстроиться от помех) и чувствительность (для дальнего приема) они имеют.


При том что вся эта порой высококласная теника производилась в параллель с производством порой теми же заводами оборудования для ... глушения передач или иными словами затруднения приема дальниых станций на этих злосчастных КВ диапазонах ...


Одна из тех загадок логики "советсткой действительности" об которую видимо вдребезги разбивались все попытки понятьхоть что-либо и вообще о жизни в СССР со стороны разного рода "советологов".


"Так что" - как Вы это справедливо заметили - "жить было можно", вот только понять логику этой "жизни" кому-либо со стороны было как-правило нне возможно.


Скоро же и вообще вырастет поколение людей и в России тоже, которые в упор будут отказываться верить в саму по себе возмоность когда-либо существования на Земле чего-то похожего. Будут все также - хоть и с иных мотивов - вопринимать такого рода рассказы как "клевету на совесткую действительность".


Попробуйте кому-то с молодых людей рассказать, что ксероксы в СССР стояли только в специально оборудованных стальными дверьми комнатах, а пиш-машинки со всех этажей типового госучреждения в канун праздничных дней требовалось стаскивать в 1-ый отдел, где их опечатывали...

Давно уже не пытаюсь про такие подробности из жизни исчезнувшей Атлантиды советской никому напоминать. Смотрят как правило подозрительно, а в глазах ясно читается один и только один к тому вопрос: спятил на старость лет, или того хуже, клевещет ...


В конце 1988 года в СССР перестали «глушить» радиостанцию «Свобода». Покрутив ручки приемников, слушатели с удивлением услышали как никогда чистый, без помех эфир. Целая "эпоха" завершилась.

BBC


Впервые передача вещательной корпорации BBC на русском языке вышла 23 июня 1941 года, а Русская служба заработала в 1946 году. Официально целями станции было: «Давать беспристрастное освещение новостей, отражать британскую точку зрения на события, отражать в передачах жизнь Англии, ее культуру, ее достижения в области науки и промышленности».


Однако такой информационный "энтузиазм" был не по нраву советскому правительству. В ответ еще активнее заработали радиостанции, создающие помехи "вражеским голосам".

Илья Эренбург в статье «Фальшивый голос» писал: «Если вы изобрели какие-то надувные жевательные резинки, отчего же вы вместо мирного пускания резиновых пузырей у себя дома распространяете их по всему миру?».


Но «жвачка» привлекала слушателей, ведь они не только могли познакомиться с новостями, но и учить английский, послушать запретные джаз и рок-н-ролл.


Одной из любимейших программа Русской службы BBC стали «Рок-посевы» Севы Новгородцева. Сначала, в 1977 году, эта передача начала выходить под названием "Программа поп-музыки из Лондона".


Кстати, те, кто был уличен в прослушивании «вражеских голосов», подвергались административным и уголовным наказаниям. Поэтому передачи было безопаснее слушать в наушниках, не привлекая внимание соседей.

«Голос Америки»


«СССР. Москва. Сидит мужик перед радиотрансляционной точкой. Оттуда сообщают: " В Москве 15 часов, ... в Ашхабаде - 17, в Алма-Ате - 18, ... в Петропавловске-Камчатском - полночь".

Мужик встаёт:

- Н-да, бардак в стране...», - гласит советский анекдот.

Так, чтобы бардака не было, все радиостанции Союза были едины в оценке событий. Только несколько "вражеских голосов" выбивались из этого ряда. Один из них - «Голос Америки».


С 1942 года эта станция начала вещание как противодействующая фашистской пропаганде. Она стала работать и на русском языке с 17 февраля 1947 года, передавая свои материалы из редакции в Мюнхене. Передачи «Голоса» отличались сдержанной подачей.


Но слушателей привлекали не только новости, но и музыка, которую нельзя было услышать в эфире советских станций: многие советские граждане впервые услышали Beatles, Rolling Stones, Led Zeppelin именно на "вражеских голосах".

«Радио Свобода»


Министерство обороны США привлекло к работе на этой радиостанции эмигрантов из Восточной Европы и Советского Союза в 1940-х годах. Была создана корпорация «Американский комитет за освобождение народов Советского Союза» при финансовой поддержке Центрального разведывательного управления США.


Первое название этой станции "Радио освобождение от большевизма" сократилось до "Радио Освобождение", а через 6 лет стало "Радио Свобода".


500 часов в неделю «Радио Свобода» вещало на языках СССР, не было ни одного дня, когда бы станция молчала.


- Как мы узнаем, что коммунизм уже наступил?

- Будет объявлено по радио и в газетах. Если у людей останутся телевизоры, сообщат и по телевидению», - говорилось еще в одном советском анекдоте.


Дикторы, артисты, приглашенные гости примерно в таком духе могли критиковать происходящее в Советском Союзе и не стеснялись иронизировать: «Коммунизм стремительно движется вперед. Отстает только тяжелая и легкая индустрия, ну и сельское хозяйство».

«Радио Ватикана»


Папа Пий XI поручил в 1929 году соорудить станцию Гугельмо Маркони. На торжественном открытии в 1931 году Пий обратился к радиослушателям на латинском языке: «Вслушайтесь, небеса, я буду говорить! Слушай слова мои, земля!». «Слушайте весь народ, внимайте все жители мира! - Все вместе: богатые и бедные». Свое радио Ватикан передал под надзор отцам-иезуитам.


C апреля 1948 года и в СССР можно было поймать передачу из Ватикана. Протоиерей Алексей Шевелев, православный священник, перешедший в католичество, более 20 лет вел передачи для жителей СССР. Кстати, тогда работать на католическом радио разрешали и православным. Сейчас почти все сотрудники "Радио Ватикана" итальянцы-католики.

«Радио Канады»


Первые передачи начались с этой станции в 1945 году, на русском языке работа велась с января 1951 года. Сотрудники русской секции старались брать интервью у всех известных русских, посещавших Канаду. Например, в радиоархивах сохранились записи голосов Стравинского и Керенского. На радиостанции среди сотрудников были и русские эмигранты. Интервью с главой Временного правительства записал в 1964 году князь Александр Ливен, сотрудник русской секции. Интервью вторично было передано в 1967 году, в 50-ую годовщину Октябрьской революции, что вызвало протест советских властей.


В 2012 году русская секция «Канадского радио» была закрыта.

«Немецкая волна»


Во время Первой мировой войны Германия активно применяла радиовещание как орудие пропаганды. Были созданы «черные радиостанции», которые имитировали вещание других стран, непременно добавляя ложную информацию и пропагандистские материалы. В системе под кодовым названием «Конкордия» организовали две «черные» станции для СССР: «Старая гвардия Ленина» и «За Россию». Вещание этих станций велось с захваченных советских передатчиков.

1 августа 1962 года в эфире можно было услышать «Немецкую волну», с 1988 года она вещала на русском 13 часов в сутки. А вот с 2011 года программы «Немецкой волны» можно услышать только в Интернете.

Лукавство леди Филлимор

Владимир Буковский, 01.02.2012


Прошу заметить, что я в своей статье имени Марии Ильиничны Слоним не упоминал и не очень понимаю, почему она сочла себя вправе переходить на личности, да еще в столь нахальной форме. Видимо, она считает, что наше давнее знакомство дает ей такое право. Странная логика. Да, мы знакомы лет сорок, и достаточно близко. Именно поэтому так некрасиво выглядит ее попытка представить меня каким-то параноиком, которому мерещится КГБ под каждым кустом ("видит во всем заговор"). Она-то отлично знает, что я к этой категории людей не отношусь. Даже профессор Лунц в Институте Сербского не ставил мне такого диагноза.


Напротив, именно потому, что я бодаюсь с этой институцией последние полвека, причем бодаюсь вполне успешно, ничего кроме презрения ФСБ-КГБ у меня не вызывает. Презрения и еще скуки, ибо предсказуемы они до зевоты. А теперь еще, после развала СССР, они дисквалифицировались до уровня Зарайского отделения милиции, так что даже обычный жилой дом в своей же Рязани не могут взорвать, не спалившись. Убили Яндарбиева в Катаре - попались. Убили Литвиненко в Лондоне - попались. Помилуйте, любая паранойя излечится бесследно, если вспомнить хотя бы веселую стайку российских "разведчиков-нелегалов", пригнанную домой, в родное стойло, смущенными американскими ковбоями.


Более того, Мария Ильинична отлично знает, что я по характеру своему отнюдь не склонен к поспешным выводам или необоснованным ("диким") обвинениям. Достаточно сказать, что за 35 лет жизни на Западе я опубликовал 8 книг, сотни статей, однако никто, нигде и ни разу не подал на меня в суд за клевету. Ну, а если бы подали, то проиграли бы с гарантией. Лагерное воспитание приучает к ответственности за свои слова. Там ведь правила простые: не можешь доказать - молчи, иначе - четыре сбоку, ваших нет.


Так что если уж я что-то пишу, то, будьте покойны, готов подтвердить это в английском суде, а законы о клевете здесь самые жесткие в мире. Тут от меня потребуют доказать каждое слово. К чему я, однако, не готов, так это к тому, чтобы отвечать за слова, мною НЕ сказанные. Должен заметить, что, читая комментарии к своим статьям в российском Интернете, я уже давно обратил внимание на некий устойчивый процент комментариев, совсем как бы к моим текстам не относящихся. То ли человек вoвсе не читал мною написанное, то ли проглядел по диагонали, и тут же кинулся комментировать. Такое поведение мне было трудно понять, пока кто-то не объяснил мне, что теперь в России считается модным посещать за день сотни блогов, форумов, чатов и везде оставлять коммент, словно визитную карточку. Разумеется, при такой напряженной работе читать уже некогда.


Вот и моя последняя статья вызвала энное количество комментариев типа: "Ах, да неужто ФСБ скупила все Би-би-Си?" То есть эти комментаторы не прочли даже самой первой строчки моей статьи, где черным по белому сказано: "Они ловко использовали фильм Би-Би-Си "Путин, Россия и Запад". Заметьте, сказано "использовали", а не "сделали фильм" и не "купили Би-Би-Си". Кажется, чего проще: ФСБ (КГБ) всегда старается использовать людей втемную, обмануть, запудрить мозги, но их ослиные уши опять вылезли наружу. Вот смысл сказанного. Что тут непонятного? Однако, если я могу представить себе блогера-стахановца-многостаночника, которому читать некогда, то представить себе Марию Ильиничну, пишущую ответ старому другу, не прочтя того, что друг написал, я никак не могу. А ведь и она начинает свои опус словами: "Но еще глупее обвинять Би-Би-Си и телекомпанию "Брук Лэппинг" в работе на ФСБ".


Не просто глупо - мне такое и в кошмарном сне не приснится, чтобы все эти тысячи сотрудников Би-Би-Си работали на ФСБ. Случись такое, я бы этих последних впервые в жизни зауважал. Скажете, Мария Ильинична не понимает разницы между "работать на" и "быть использованным"? Прекрасно понимает. Она, как бы это выразиться поизящней, лукавит. Знаете, немножко лукавства очень украшает даму.


"Интервью с Джонатаном Пауэллом было записано год назад... Пауэлл признает лишь, что шпионский камень действительно был. Ни одним словом он не намекает на то, что российские правозащитники финансировались английской разведкой! Не вина Би-Би-Си и даже Джонатана Пауэлла в том, что российские власти использовали историю с камнем в своих целях".


"Би-Би-Си вынесла в пресс-релиз историю с камнем, потому что это СЕНСАЦИЯ".


И опять лукавит наша леди. Где же сенсация? Какой-то отставной чиновник бывшего правительства что-то там "признает". Да и чиновник-то со скверной репутацией. Ну никак не сенсация для Британии. Но это точно сенсация для России, где путинская пропаганда (а за нею и обыватель) непременно скажут: "Ага, значит ФСБ была права, камень-таки был! И раз ФСБ права в этом, то, вероятно, она права и в остальном". Именно чтобы усилить сенсацию в России, русскоязычный сайт Би-Би-Си идет на прямой обман, сообщив эту "сенсацию" под заголовком: "Лондон признал, что использовал "шпионский камень"". Англоязычный сайт того же Би-Би-Си в тот же день подает новость гораздо скромнее: "Former Blair aide reveals UK did spy on Russia using fake rock" ("Бывший помощник Блэра подтверждает, что Британия шпионила в России, используя фальшивый камень"). Так кто же все-таки "признал" шпионский камень - "Лондон" (что традиционно означает "правительство Великобритании") или "бывший помощник Блэра"? Правительство никаких заявлений по этому поводу не делало. Каким образом некий Пауэлл вдруг стал Лондоном?


Ну, сенсация и последовала: в три дня(!) сляпанный Мамонтовым пропагандистский ролик вполне предсказуемо возродил кампанию клеветы на правозащитников. Последовало заявление какого-то генерала ФСБ, что, мол, мы всегда это говорили, вот и Лондон подтвердил теперь. И пора, дескать, закрыть такие шпионские организации, как "Голос" или "Мемориал". Последовало изгнание "Голоса" из помещения, налет на московский офис "Мемориала" полиции с собаками... Легко предсказуемая "сенсация" началась.


Все это, заметим, в подозрительно рекордные сроки для традиционно разгильдяйской России. А зная зарайский уровень нынешних чекистов, осмелюсь утверждать: ждали, знали заранее, подготовились. Так оперативно реагировать они и в старое-то время не умели.


Конечно, "не вина Би-Би-Си... в том, что российские власти использовали историю с камнем в своих целях" в 2006 году. А сейчас? Можно же было по крайней мере не делать искусственную сенсацию из этой сомнительной истории?


"Наш фильм не о том, как Путин пришел к власти. Это тема для другого фильма, и такой фильм уже снят. И не один. Наш фильм начинается с передачи власти от Ельцина Путину. И это факт. А анализ того, благодаря чему Путин оказался у власти, не входил в нашу задачу".


Опять лукавство. Фильм, между прочим, хронологически начинается с 9 августа 1999 года, с назначения Путина премьер-министром, затем перескакивает на объявление его преемником Ельцина и знаменитую путинскую фразу "мочить в сортире". Западному зрителю будет даже не совсем понятно, каких таких террористов надо в сортире искать и почему. То есть очевидно, что сознательно избегается даже упоминание о взрывах домов. Иначе пришлось бы говорить, кто это сделал. А тут что ни скажи - плохо: ведь никто так и не был пойман кроме двух офицеров ФСБ в Рязани. "И это факт", как пишет Мария Ильинична.


"Что касается интервью с российскими политическими деятелями, то никто не просил и никто не давал (Би-Би-Си никогда этого не делает!) никаких гарантий насчет того, что фильм не будет направлен ни против них, ни против кого бы то ни было. Фильм был выпущен, как и все фильмы, которые делает "Брук Лэппинг" и Би-Би-Си, без одобрения с чьей-либо стороны... Российской стороне мы не давали никаких обещаний и гарантий относительно направленности фильма. Единственное, что мы говорили всем, и, надеюсь, не обманули никого: мы старались фильм сделать максимально объективным".


Согласимся, однако, что излишнее лукавство уже не украшает даму - для него в русском языке есть иные названия. Никогда не говори "никогда". Среди тех документов, которые я скопировал в архиве ЦК КПСС в 1992 году, есть целая пачка о сотрудничестве с западной прессой, в том числе с телевидением и конкретно с Би-Би-Си. Темы разнообразны, не меняется только основное условие, "принять к сведению, что по условиям соглашения фильм может быть показан по американскому [английскому, японскому и т.д.] телевидению только после одобрения его АПН". Этих материалов столько, что я в конце концов перестал их копировать. Вот только беглое перечисление того, что я не поленился выписать:


6 января 1969. О проведении АПН переговоров с "Нью-Йорк таймс" о подготовке в 1969—1970 гг. совместных материалов об СССР.

30 июля 1970. О совместной телепередаче АПН и американского продюсера Дж. Флиминга "По стране Советов".

20 мая 1971. Совместная телепрограмма АПН и "Гранады" (Англия) "Советская женщина".

26 мал 1971. Совместная телепрограмма АПН и Би-Би-Си "Культура и искусство Грузии".

28 декабря 1971. О переговорах ТАСС с агентством Рейтер.

22 августа 1972. О совместных съемках АПН и "Гранадой" телефильма "Система образования в СССР".

13 марта 1973. О совместных съемках АПН и Би-Би-Си фильма о Новгороде.

28 июня 1973. О совместном производстве АПН и Би-Би-Си фильма "Киев город, события, люди".

10 июля 1973. О совместном производстве АПН и "Темза-телевижен" четырех серий о роли СССР во Второй Мировой войне.

24 октября 1973. О совместных съемках АПН и Би-Би-Си документального фильма о Шостаковиче.

27 мая 1974. О съемках Би-Би-Си телепрограммы по вопросам европейской безопасности под контролем Государственного комитета радио и телевидения.

18 июня 1974. О совместных съемках АПН и Би-Би-Си телефильма "Озеро Байкал".

14 февраля 1975. Об оказании производственно-творческих услуг английской телекомпании Би-Би-Си в съемках художественного фильма о советском режиссере Александрове.

9 апреля 1976. О подготовке АПН совместно с компанией "Уикенд телевижен" телевизионной программы "Советский Союз после XXV съезда КПСС".

26 мая 1976. О съемках АПН совместно с кампанией "Йоркшир телевижен" телефильма "Советская семья"

10 июля 1979. Об оказании производственно-творческих услуг американской телевизионной компании "Пи-Ти-Ви Продакшн Инк." в съемках многосерийного документального фильма о музеях, архитектурных и исторических памятниках СССР.

3 апреля 1980. Об оказании производственно-творческих услуг американской компании "Форин трансэкшнз корпорейшн" в создании серии документальных фильмов, посвященных культурной программе Олимпийских игр 1980 года и Москве.

1 июля 1980. Об оказании производственно-творческих услуг английской телекомпании "Гранада" в съемках документального телевизионного фильма об истории советского кинематографа. (Вы скажете: "Ну и что? Это вполне невинная тема". И ошибетесь. Вот что считало советское посольство: "...создание серии фильмов об истории советского кино может иметь положительный пропагандистский эффект. Особенно с учетом нынешней обстановки в Англии".)


Особенно мило, по-моему, это: "О съемках Би-Би-Си телепрограммы по вопросам европейской безопасности под контролем Государственного комитета радио и телевидения". Так что не надо меня учить тому, что такое свободная пресса, please. (Для любителей истории - несколько образчиков подобных документов можно увидеть здесь.)


"Российской стороне мы не давали никаких обещаний и гарантий относительно направленности фильма".


Заявление сильное, однако непонятно, на чем основанное. Ведь, как выясняется, не Мария Ильинична вела переговоры с "российской стороной" по этим вопросам:


"Я участвовал в подготовке сериала "Путин, Россия и Запад" в качестве старшего консультанта, планировал и проводил интервью - в том числе и с Джонатаном Пауэллом - и могу сказать, что истина гораздо проще, чем это представляется любителям сенсаций", - сообщает нам некто Энгус Роксборо (Angus Roxburgh), британский журналист и радиовещатель. Он же, оказывается, и сопутствующую фильму книжку написал и, похоже, писал пресс-релиз, хотя сам об этом не говорит. "Это было в основном моим делом как главного консультанта сериала - убедить русских принять участие. В предыдущие три года я работал советником пресс-секретаря Путина Дмитрия Пескова, и я вступил в проект, чувствуя себя уверенным, что смогу привлечь любого русского до "хозяина", как его называл Песков, включительно", - пишет он в другом месте.


Не слабо. Действительно, истина оказалась гораздо проще. Консультант у Пескова по работе с западной прессой. То есть учил Пескова, как улучшить образ путинского режима, в то время как этот режим убивал детей в Беслане, убивал независимых журналистов и правозащитников, разворовывал миллиарды казенных денег, сажал Ходорковского. Ну милый человек, не правда ли? Так кто же этот любитель российских сенсаций? Переведем из Википедии:


Начиная с 1992 года Роксборо был московским корреспондентом Би-Би-Си, а с 1998-го – европейским корреспондентом Би-Би-Си. Он написал книгу "Проповедники ненависти" (Preachers of Hate) об усилении крайне правых в Европе. В течение трех лет, начиная с 2006 года, работал в брюссельской пиар-компании GPlus в качестве советника российского правительства. В 2009-2011 годах участвовал в работе над вторым сериалом Би-Би-Си о России "Путин, Россия и Запад" и написал книгу "Сильная рука: Владимир Путин и борьба за Россию". В апреле 2011 года сделал на BBC Radio 4 документальную радиопрограмму "Коммунистический космос" по случаю пятидесятой годовщины космического полета Юрия Гагарина.


И что же это за пиар-компания GPlus?

"Ketchum Inc. и ее филиал GPlus Europe находятся в числе пиар-агентств, используемых российским правительством для рекламы предположительных преимуществ партнерства с Россией. Российское правительство, как утверждается, потратило на эти операции миллионы. GPlus специализируется на найме бывших чиновников Евросоюза и известных журналистов. Грегор Кройцхубер (Gregor Kreuzhuber), возглавляющий операции компании в интересах "Газпрома", – бывший пресс-секретарь Европейской комиссии по вопросам промышленности. Петер Витт (Peter Witt) – бывший заместитель посла Германии в ЕС. Энгус Роксборо, еще один работник GPlus, освещал для Би-Би-Си войну в Чечне".


Продолжать - или сами найдете? Так кто же из нас параноик: я или Википедия?


Но вернемся к нашей лукавой леди. Я хоть и не Владимир Ильич, но вполне по-братски советовал бы ей вспомнить старинный анекдот с тремя моралями, последняя из которых была: "попавши в г..но, сиди и не чирикай". И что за охота играть роль защитницы чести мундира Би-Би-Си? Мундир тот уже давно не первой свежести. Канули в Лету те времена, когда был "обычай на Руси ночью слушать Би-Би-Си". Как многие другие великие институции, Би-Би-Си деградировала, превратилась в оплот самой разнузданной левизны (правой ее могут назвать разве что коммунисты). Вся Англия знает, что по целому ряду вопросов (никак с Россией не связанных - например, о европейской интеграции) Би-Би-Си занимается пропагандой. Были и официальные расследования этого вопроса (напр. комиссией лорда Уилсона), и обвинения против Би-Би-Си подтверждались. Сотни, если не тысячи англичан сейчас принципиально отказываются платить налог на владение телевизором, потому что деньги идут Би-Би-Си, а оплачивать их пропаганду - противно их совести.


"Публикуем ту сенсацию, которую нам скормили, о последствиях не думаем и за них не отвечаем" - это мамонтовская позиция в чистом виде. Есть такое понятие, как ответственная журналистика. А есть и такое, как журналистика безответственная. Если, например, Кремль оклеветал людей для оправдания политических репрессий и потом нашелся какой-то мерзавец на Западе, который согласился эту клевету подтвердить (полностью или частично), то раздувать из этого сенсацию как раз и есть журналистская безответственность. Тем более когда ежу понятно, что сенсация будет использована чекистами для репрессий против невинных людей.


История полна примерами, когда вполне честные люди оказывались невольно втянутыми в чекистские провокации, - начиная с "Треста" и до наших дней. Единственный достойный выход в такой ситуации - публично извиниться и рассказать все, что тебе известно по существу дела. Приходится определяться - либо тебя подставили (и это освобождает тебя от всех обязательств лояльности, конфиденциальности и т.п.), либо ты сознательный соучастник и будешь до конца оправдывать содеянное зло.


У всех в жизни бывают моменты, когда приходится выбирать: пожертвовать теплым местом на Би-Би-Си, на НТВ, в Союзе советских писателей - или пожертвовать совестью и репутацией. Для людей, оказавшихся невольно втянутыми в гэбэшную провокацию на Би-Би-Си, такой момент наступил сейчас.


В одном только права Мария Ильинична: Би-Би-Си плевать на то, кто победит, а кто проиграет на выборах в России. Охотно допускаю, что наплевать и леди Филлимор. Но наплевать ли Маше Слоним?

Комментарии 122 комментария | Оставить комментарий Обсудить Владимир Буковский, 01.02.2012


Сева Новгородцев: Случись война, буду в английских окопах

18.12.2018 политика

Сева Новгородцев: Случись война, буду в английских окопах


Как из фактически беженца без гражданства и документов стать популярнейшим ведущим на BBC?


Каково это – быть первым выходцем из СССР, получившим орден Британской империи? Есть ли будущее у радио? Кто из представителей русского рока самый крутой и харизматичный? Какие последствия могут быть у Brexit и что является основной его причиной? Какой путь развития больше всего подходит Украине и сможет ли она достичь желаемого результата? Об этом, а также о том, какое впечатление произвела на него королева Великобритании, в авторской программе Дмитрия Гордона на канале "112 Украина" рассказал британский журналист и радиоведущий "Русской службы BBC" Сева Новгородцев. Издание "Гордон" эксклюзивно публикует текстовую версию интервью.


– Сева, здравствуйте.


– Добрый вечер!


– Очень рад вас видеть у нас в прямом эфире. По паспорту вы Всеволод Борисович Левенштейн. Почему Новгородцев?


– История длинная. Я когда-то был штурманом дальнего плавания, плавал на пароходе "Верхоянск" Эстонского пароходства…


– …уже интересно!


– …и у нас был помполит Новгородцев. Хозяйственный был мужичок! У него были какие-то деньги в фонде: каждому моряку полагалось 40 инвалютных копеек на посещение одного порта. Значит, если мы стоим три дня, он рупь 20 выдает – и идите, ребята, в кино. Но наш Новгородцев эти денежки копил и нам чего-нибудь покупал. Первым приобретением была игра в хоккей, моряки называли ее "кохей". Самую большую и дорогую игру купил, она не ломалась, на ней играли круглые сутки, в три часа ночи очередь занимали!


А потом он купил нам духовое ружье. С неограниченным количеством пулек! И вот моряки, вместо того, чтобы идти на берег и тратить деньги, стояли на корме, как они говорили, и стреляли по спичкам или по картошке. С этим связана замечательная история. По-моему, Бремен – какой-то немецкий порт. А порты в Германии, в отличие от советских, были открытыми: если у нас колючая проволока и мрачные погранцы стоят, тот тут – пожалуйста, иди гуляй. И вот идет дедушка с внучком и показывает: "Дас ист аргентинише шип, испанише… А-а-а! Руссише".


И он, глядя на советский флаг и на нас, стреляющих из ружья по картошке, что-то вспомнил. На лице его – мучительная гримаса, он никак не мог что-то такое из памяти своей выудить… И наконец счастливая улыбка расплылась на лице у немца, он замахал нам, как братьям родным, и закричал: "Раз-здреляю, как зобаку!" (Машет рукой, показывая, как это было, и смеется.). Из плена вынес свои знания русского языка.


Короче, 70-й год – мы перескакиваем. Я, джазмен Всеволод Левенштейн, приезжаю в Астрахань руководить "Добрыми молодцами"…


– Какой ансамбль был!


– Да. Ну, это только самое начало. Они меня позвали с тем, чтобы, как мастер театральной интриги, я вывел их из провинциальной филармонии в Москву. И вот заканчивается концерт, я объявляю всех, а барабанщик, Женя Маймистов, говорит: "Руководитель ансамбля – Всеволод Левенштейн!". И я почувствовал, что по залу будто рябь пробежала, понимаете? Я понял, что, в общем-то, бестактно работать в "Добрых молодцах" и называться Левенштейном. Почему? Потому что "Добры молодцы" возрождали старинные русские песни, выступали в каких-то боярских костюмах, и у нас был карт-бланш носить длинные волосы – потому что мы были добры молодцы, из былин, и так далее…


– А это мало кто мог себе позволить.


– Да. Ну, не было в древней Руси никаких Левенштейнов, понимаете? (Смеется.). И я решил, что мне надо что-то с этим делать. И вот с 70-го года – считайте, сколько уже лет? – я Новгородцев, и одно время даже по паспорту был таковым, потому что не хотел уезжать, хотел мимикрировать под русскую реальность.


– Ваш отец был капитаном дальнего плавания, заместителем начальника Балтийского пароходства. Я знаю, что во время войны он умер, его уже отнесли в морг, и в морге он вдруг воскрес. Что это за история?


– Вы знаете, я сейчас, буквально на прошлой неделе, открыл коробку, где лежат все отцовские бумаги. Раньше так подробно у меня не было времени в них разбираться. И выяснилось, кем он был: он во время войны при штабе Ленинградского фронта был замначальника отдела ВOСO – военных сообщений. Он занимался эвакуацией войск, когда они отступали с эстонских островов, потом руководил доставкой питания в блокадный Ленинград и так далее.


Но все равно условия жизни, видимо, у него были чудовищные, потому что году, по-моему, в 42-м он заболел сразу восемью болезнями: двухстороннее крупозное воспаление легких, дифтерит, тиф, еще чего-то. Его признали мертвым и положили в морг. Но тут с фронта приехал друг его, Юра, здоровенный дядька такой, по-моему, он капитан третьего ранга был уже тогда, и говорит: "Где Борис?" Ему отвечают: "Он умер". – "Как умер? Покажите!" Ну фронтовик, победитель… Его привели в морг, он начал отца тормошить – и выяснилось, что есть какие-то признаки жизни! Этот Юра устроил жуткий хай…


– Кошмар!


– Отца перевели в палату, он восемь месяцев отходил, на фотографиях он весь одутловатый после этого периода… Короче, если еще перебежать через несколько лет, то отец уже замначальника Эстонского пароходства, мы живем в Таллинне, этот Юра, капитан первого ранга, служит там, командует линкором. Он часто приходил к нам на ужин, мать зажаривала ему специально здоровую курицу, и Юра ее один съедал! (Смеется). Геройский человек!


– Слушайте, практически умер отец уже.


– Да!


– И, наверное, его бы и похоронили…


– Конечно. Если бы Юра не пришел – все, я сиротой вырос бы.


– Вы работали на флоте – кем?


– Я поначалу собирался стать актером и подавал какие-то надежды. В 14 лет выиграл эстонский конкурс артистов-чтецов – читал наизусть монолог Хлестакова. В школе все считали, что я, конечно, должен быть актером. Я поступал в Москве в Щукина и Щепкина, но, слава Богу, на втором туре срезался. Полностью был убит морально, и отец мне сказал, так скупо: "Ну коль не вышло по-твоему, давай по-моему". Иди, мол, по моим стопам. И я пошел сдавать экзамены в ленинградскую высшую мореходку. Проходной балл был 23 из 25, я сдал на 23, но, как потомственного моряка, меня приняли – у меня было преимущество, таков был советский закон.


И все, поступил я в мореходку. Но после первых двух лет загрустил и, спасаясь от этой жуткой дисциплины, поступил в духовой оркестр. Вот там начинается музыкальная стезя, которую я сейчас не буду трогать, но я выпустился, стал штурманом… Только коротко о распределении расскажу. (Улыбается.). На распределительной комиссии решалась судьба всей вашей жизни. Вот пошлют тебя на Камчатку плавать – и уже оттуда ты можешь никогда не выбраться. (Улыбается). Или, скажем, на Черное море – там шикарная жизнь…


– А коррупции не было тогда?


– Нет, какая коррупция?! Главой распределительной комиссии была первая советская женщина-капитан – Анна Ивановна Щетинина. Женщина, из чистой стали сделанная, которая любого мужика могла заткнуть за пояс, хоть словесно, хоть как! И вот она сидит, мечет искры и молнии, и все ее боятся! И друг другу говорят: "Не проси, чего хочешь, она сделает все наоборот".


А интрига в том, что я-то хочу попасть к отцу… Потом я уже догадался, что она отца знает, потому что они плавали на одном судне, он был капитаном, а она еще кем-то. Но тогда я пришел с трясущимися коленками – она говорит: "Где бы вы хотели плавать?" Я ставлю всю жизнь на карту – и отвечаю: "На Дальнем Востоке!" Она говорит: "Поедете в Эстонию!" Так получилось, что я как раз к отцу и попал под крыло. (Улыбается).


В общем, я был штурманом – четвертым, затем третьим. А потом у меня накопились выходные (у моряков они в большом количестве копятся), и я приехал в Ленинград на два с половиной месяца. Поселился у своего друга Давида Голощекина, с которым в студенческом оркестре мы вместе играли, даже на ленинградском телевидении. И он меня подбил в "Ленконцерт". Поступил заказ, мы сделали какую-то программу, сдали ее… Ну мне говорят: "Идите оформляться". А как оформляться, если я – молодой специалист в Эстонском пароходстве? (Смеется). По советским законам, если ты получил образование – два года отдай стране!


Я был в полной прострации: моя мечта исполнилась, я могу стать музыкантом, а как? Мне один юридически подкованный человек сказал: "Если вы как молодой специалист сумеете перевестись из одной организации в другую, то в этой организации вы уже не молодой специалист". В общем, я провернул одну из главных операций в своей жизни, с какими-то письмами, устройством на работу, и через восемь дней стал свободным человеком и поступил в "Ленконцерт".


– Море вы до сих пор любите?


– Да. Как только выпадает возможность и деньги появляются, снимаю яхту на неделю – и это для меня соединение с чем-то, от чего я оторваться не могу.


– Какое море самое лучшее?


– Для яхты лучше всего Британские Виргинские острова…


– Нет, для вас…


– Для меня… Ну северные моря, они, хоть и неказистые, но предсказуемые. А Средиземное – очень предательское. Вдруг задует мельтеми – и все яхтсмены, которые по Средиземному морю ходят, знают, что от него можно ожидать любую пакость. А океанское плавание, скажем, в районе Карибских островов, предсказуемо, потому что из океана ровный ветер дует, 15 миль в час, почти в течение всего года.


– Вы сказали, вы руководили ансамблем "Добры молодцы". Я хорошо помню этот ВИА, один из самых популярных в Советском Союзе. Слушайте, у вас была прекрасная биография, семья замечательная, все шло так, что в СССР лучше и представить было трудно! И вдруг – эмиграция. Но перед этой темой я обязательно у вас спрошу: вы что, Советский Союз не любили?


– Вы знаете, я Советский Союз не любил – как сказал Синявский, у меня были с ним стилистические разногласия. Мне все не нравилось там: подбор музыки на радио, постановки в театрах, даже цвет телевизора не нравился. Он был по французской системе SECAM, по-моему. В общем, у советских телевизоров была какая-то такая оранжево-желтая противная гамма. Но я был культурным патриотом – из страны уезжать не хотел.


– То есть вы Советский Союз все-таки любили?


– Вы знаете, я любил не Советский Союз, а свою языковую среду, ту культуру, которая создалась за все годы. Я любил питерскую архитектуру, тот круг друзей, с которыми жил, потому что мы, музыканты, особенно джазовые, находились в культурной оппозиции к власти. Они нас пытались как-то смять и заточить, а мы сопротивлялись. Достаточно сказать, что с оркестром Вайнштейна, где я работал, мы в 68-м году в "Ленконцерт" сдавали 11 худсоветов и репетировали целый год. Ну, это было, как в первой мировой войне…


– …но это был один из лучших оркестров Советского Союза…


– …да. И вырос он, в общем-то, из подполья.


– Я иначе спрошу: вы сегодня, в своем возрасте, вспоминаете свои советские годы или нет?


– Я вспоминаю через друзей. Вот нет для меня дороже встречи, чем была у меня с Геной Гольдштейном – первым альтом, человеком, который меня, собственно, туда привел и взял и который меня многому научил. Он и сейчас преподаватель саксофона, целую плеяду блестящих музыкантов создал… Мы встретились, уже старперы… Но Гена, поскольку он вегетарианец, ездит на велосипеде, в блестящей форме, и встретились, будто нам не столько лет, а лет на 40 меньше. (Улыбается).


Вот эти люди для меня остались такой условной Родиной. Я не патриот территориальный или политический, но по людям, по друзьям и тем воспоминаниям, которые от них остались, – да. И этого, конечно, уже не вынешь никогда.


– В каком году вы эмигрировали?


– 18 ноября 1975 года.


– По советским меркам, успешный человек, денег наверняка было много – тогда можно было заработать, правда?


– Когда я уезжал?


– Да.


– Нет, ну, в оркестре мы получали ставку…


– …но ансамбль, художественный руководитель, гастролировали много…


– …один был чес у меня успешный – по Сибири, с "Добрыми молодцами", когда я заработал кучу денег и ушел.


– Вы помните эту кучу денег, сколько это было?


– Ну, я знаю, что я полгода не работал – значит, на полгода мне денег хватило. (Улыбается). Это тыщи полторы рублей было тогда.


– Немало…


– Да.


– И вот вы принимаете решение уехать – то есть полностью изменить свою биографию и свою жизнь. Почему вы эмигрировали?


– Тут штука такая: я ведь штурманом был, за границу плавал – и заграницу эту видел вблизи…


– …тлетворное влияние Запада…


– …нет, наоборот! Благодаря этим поездкам я и был культурным патриотом. (Улыбается). Уехать хотела моя тогдашняя жена – татарская красавица Галочка.


– Татарка жена была?


– Да. Она с французским языком в аэропорту работала: обслуживала иностранцев, продавала им билеты. А там, как в Советском Союзе было заведено, был резидент-кагэбэшник. В каждом отделе таковые водились, особенно в иностранном. И вот ему делать было нечего, и он целый день придумывал какие-то схемы – кого-то с кем-то стравливал, кого-то ловил, вылавливал… Галочка не нравилась ему потому, во-первых, что она красивая и независимая, а во-вторых, что элегантно одевалась. Шмотки все явно какие-то иностранные – значит, есть источник! В общем, на всякий случай лучше бы от нее избавиться.


Короче, Галочка приходит на работу, открывает ящик, а из ящика пропала целая пачка, не начатая, билетов! Ну, грубо говоря, тысяч на 10 долларов, если не больше…


– …ужас!..


– …ну, он ее вызывает и говорит: мол, хищения, будем оформлять, срок, то, се, пятое, десятое… А она женщина гордая, почернела лицом… Говорит: «В тюрьме я не выдержу, наложу на себя руки».


И вот он ее мурыжил неделю, а потом так, с зубочисткой во рту, сказал: "Ну, ладно, Галка. Мы свои люди, ты знаешь меня, я знаю тебя… Давай договоримся: пиши заявление об уходе по собственному желанию – я дело замну". Она написала, ушла. Через неделю выяснилось, что этот кагэбэшник вынудил ее коллегу выкрасть билеты – с тем, чтобы ее потом обвинить. И тогда Галочка мне сказала: "В этой стране жить нельзя, надо уезжать".


– А вы ее любили…


– Любил, но все эти гастроли, эта безумная жизнь советская семью, в общем, разрушила. Мы были в разводе. И перед отъездом я вторично женился на собственной жене! (Смеется). Там еще одна смешная история, которую расскажу, если будет время…


– …расскажите сразу…


– Когда нам из Израиля пришли документы на семью Левенштейн, оказалось, что я по паспорту Всеволод Борисович Новгородцев, русский. (Улыбается).


– Добрый молодец…


– Ну да, потому что я фамилию поменял: у меня была идея как бы в щель залезть, стать русским и так дожить до пенсии. Я говорю: "Галочка, а ведь ты фамилию сохранила?" Она говорит: "Да". Я предложил: "Давай пойдем поженимся, нам все равно уезжать вместе – и ты мне дашь свою фамилию". Она согласилась.


– То есть вы в разводе, но все равно решили с ней уехать?


– Она меня уговаривала полгода, в итоге я согласился: мол, хорошо, ты мне давай свою фамилию, мою же, и мы с тобой вместе уедем. Я хотел семью склеить.


– Значит, вы ее любили.


– Ну, да, а что? Конечно, любил. Этот развод был для меня болезненный, у нас сын уже был… Я рассчитывал на то, что заграничная среда, иноязычная, враждебная, нас столкнет вместе.


Приехали мы в Куйбышевский загс, я говорю: вот, я на этой даме женюсь и хочу взять ее фамилию. Советский закон ведь этого не запрещает. Полистали они бумажки и говорят: "Гражданка Левенштейн, у вас развод недооформлен. Идите в суд, где вы разводились, оформите развод как следует. Возьмете свою старую фамилию – Бурханова, вот тогда и замуж выходите, пусть ваш муж Бурхановым становится".


А ведь мы получили приглашение из Израиля, мы уже у КГБ на карандаше, за нами уже следят! Если ты очень долго не будешь предпринимать правильных действий…


– …вопросы возникнут…


– …вообще угодить куда-нибудь можно. Короче, я предложил такой сценарий: Галочка, без макияжа, в скромной татарском платочке, я сажаю ее в такси – и мы едем в суд, где мы разводились. Я остаюсь внизу, а она идет наверх, приходит к судье и говорит: "Я пришла дооформить развод". Он: "Да-да, какого числа?" Полистал – да, есть. "Вы хотите взять свою девичью фамилию – Бурханова?"


Галочка говорит: "Я знаю, что с этой фамилией, которая у меня сейчас есть, жить неудобно. Но поймите: я окончила институт за это время, у меня диплом на фамилию Левенштейн. У меня родился сын – он на фамилии Левенштейн. Что ж мы будем с ним на разных фамилиях, да и диплом мне менять? Бог с ней, оставьте мне эту фамилию, даже если она неудобная". Тетка говорит: "Ну что вы, советский закон этого не запрещает".


Галочка выходит на улицу и говорит: "Все в порядке". Идем к такси, я открываю дверь и говорю: "В Куйбышевский загс, пожалуйста! Я женюсь на этой девушке!". Так она вернула мне мою фамилию, я снова стал Левенштейном – и семья Левенштейн, условно говоря, отбыла в государство Израиль…


– …а на самом деле?


– А на самом деле, я по матери русский, для евреев я не еврей, во-вторых, воспитан в русском языке и русской культуре, ни одного еврейского слова не знаю, ни молитв, ничего. Ну, с родственниками общался, конечно, представление имею, но не более. Галочка татарка – чего ей делать в Израиле? И сын полутатарин. Короче, мы отбились от еврейского агентства HIAS, они направили нас в Италию, в Рим, мы попали под эгиду агентства International Rescue Committee, Международного комитета спасення, Ай-Эр-Си, или, как итальянцы называли, Ирчи.


– И не представляя, чем будете заниматься, вы вот так уехали?


– Вы знаете, вся философия того времени: ехать не куда, а откуда. Важно было оттуда уехать, потому что там был тупик, затхлость и всяческие неприятности, которые проявляются даже сейчас, через 40 лет.


Мы прибыли в Рим, около Рима есть приморский курорт – Остия. Очень древнее место, где жили еще со времен Цезаря или даже более ранних. Во времена Пунических войн там стоял национальный флот, например. Зимой там никого нет, потому что курорт и холодно, знаете, итальянская зима… Квартиры стоят пустые. И вот наш брат-эмигрант пронюхал это дело и стал снимать квартиры круглогодично. Итальянцы на это шли, потому что ну хоть какие-то деньги идут.


Мы сняли маленькую квартирку – комнатка, кухня, чуланчик без окон. И у квартиры шесть на шесть такое патио, плиткой заложено: белье сушить или вечерком жарким стол поставить, ужин накрыть. И мы с Ринатом…


– …с сыном?..


– …да, в 76-м году, с сыном восьмилетним, там в футболянку гоняли. Вдруг входит в светлом драповом пальто мужчина с загорелым лицом – он ищет свою мать, которая едет в Америку и остановилась в этом же доме, он двери перепутал. Я смотрю – вроде лицо знакомое, такой джазовый фан был в Ленинграде. Их два брата было, Фейгиных. Старший, Фима, – первый советский культурист, "еврейский богатырь" его называли. Он до сих пор жив, в Америке держит спортзал для престарелых!


– Потрясающе!


– Он престарелым качает мышцы, и они принимают форму… (Улыбается). А Ленечка Фейгин, наоборот, был легкоатлет – мастер спорта по прыжкам в высоту. Окончил Институт физкультуры имени Лесгафта, был составителем первого англо-русского и русско-английского словаря, который рассыпали уже в печати, потому что автор уезжал в государство Израи́ль. Ну, неважно…


Оказалось, что Ленечка уже работает на ВВС, он меня признал как джазового музыканта. Он ходил на Вайнштейна и, конечно, знал всех музыкантов, в том числе меня. Спросил: "Сева, что ты тут делаешь?" Я говорю: "Да вот, нас нацелили на Канаду, какой-то Эдмонтон, которого я не знаю". Он говорит: "А давай к нам!" – "Куда?" – "Ну на ВВС". Я вообще об этом никогда не думал…


– Случай, вы видите…


– Да. А Галочка, даст Бог ей здоровья, говорит: "Нечего думать, поезжай в Рим и сдавай экзамены". Нужно было стандартный экзамен сдать – по переводу. А у меня был диплом переводчика, так что я перевел даже без словаря. Что-то надо было начитать – вспомнил драмкружок, с хорошей дикцией прочел что-то. И что-то нужно было написать – я только был в кино, смотрел "Чайна-таун" и написал короткую рецензию. В общем, сдал. Ничего выдающегося, но все равно годится.


Приехал дядька – собеседование со мной проводить. Но поскольку язык у меня поставлен, я произвел хорошее впечатление. Послали документы на проверку – на три месяца…


– …не из КГБ ли вы?


– Да. Состоял ли в партии и так далее. Все, чист, не участвовал… Прислали мне рабочий контракт: приезжайте к нам работать! Но как? У нас же из Советского Союза осталась только выездная виза – розовая бумажка с черно-белой фотографией. У нас ведь отбирали гражданство, и за это еще надо было платить…


Мы были классические беженцы, или, как писали потом англичане в графе о национальности, nationality uncertain, то есть неопределенная какая-то у меня национальность. (Улыбается). И мне пришлось идти в итальянское полицейское управление, потому что они, по международному закону, обязаны дать человеку возможность выехать из страны.


– Скажите, пожалуйста, а ваши родители, отец, который воевал и занимал такую должность, они нормально отнеслись к тому, что вы предаете Родину и уезжаете?


– Ужасно трагическая история! Отец не возражал, может быть, против отъезда как такового, он не был таким уж советским патриотом. Но он был ветераном. Награжден всеми орденами: орден Ленина, две "Красные звезды"…


– …ух ты!..


– Ну, он был замначальника крупного отдела при Ленинградском штабе. И, конечно, ходил на совет ветеранов в собственном доме: для него важно было со всеми этими старичками встретиться и повспоминать. И тот факт, что сын у него уезжает… А об этом система позаботилась, чтобы тайное становилось явным. У нас была такая хитрая бумажка – что родители к вам не имеют материальных претензий.


– Надо было подписать?


– Да. Мол, если ты у родителей назанимал денег и сейчас убежишь за границу, а они потом будут денег требовать – что мы им ответим? Но подпись твоих родителей должны заверить в домовом комитете. То есть весь домовой комитет будет знать, что сын Бориса Иосифовича из 64-й квартиры в Израиль уезжает! Отец этого не мог пережить, и я не педалировал дело. Отец разнервничался, у него началась дисфункция щитовидной железы, он потерял 16 килограммов веса, попал в больницу, я к нему туда ездил, и, собственно, эта история тоже ничем не кончалась. Прошел месяц, другой, третий…


– …а разрешения не дают…


– …а я его сам останавливаю! У меня уже приглашение есть, но эту бумажку я не могу никак подписать. И у меня был приятель, такой здоровенный тип Ося Хорошанский, еврейский богатырь, у которого в трудовой книжке есть замечательная запись: "Принят на работу в ансамбль лилипутов в качестве бас-гитариста".


Ха-ха-ха! Видимо, он где-то за сценой играл, пока лилипуты выступали. (Улыбается). Короче, Осечка все решил. Он пошел в это домоуправление, зазнакомился с теткой и сказал мне так: "С тебя коробка птичьего молока и бутылка коньяка, самого лучшего". Ну, это мы достали, я пришел к этой тетке, она говорит: "Где у вас там эта бумажка?" Ха! – и шлепнула печать.


Я пришел к отцу в больницу и говорю: "Папа, все сделано, тебе волноваться не надо, никто ничего не знает…". Ну, он как-то обмяк душой, подписал – и все было сделано.


– Вы стали первым диск-жокеем в истории радиовещания на территории Советского Союза. Для миллионов советских людей вы открыли окно в мир западной музыки. Вы ощущали свою популярность в СССР, знали, что вы популярны?


– Я об этом вообще ничего не знал, мы вещали просто в пустоту. А в 79-м году, как сейчас помню, мне попался на глаза журнал "Посев", был такой, белогвардейский. И там была статья – кто-то ездил в Союз и общался с молодежью. Одна фраза меня окрылила: "Ну, молодежь, конечно, вся слушает Севу…" Вот так, между прочим. И все. Но я понял, что что-то происходит.


А что касается диск-жокейства, то я учился, конечно, у английских мэтров. У меня было три кумира. Джон Пил, знаменитый, который говорил, как Хемингуэй: коротко и веско. "Я шел по Оксфорд-стрит и видел трех японцев, которые внимательно разглядывали карту Манчестера" – у него такие шутки были. (Улыбается). Терри Воган, человек с роскошным баритоном, который два часа каждое утро будил страну. У него шутки были литературные, он ирландец, у него цветистый язык… И третий кумир – Кенни Эверетт, который наполнял передачи какими-то джинглами. Он очень музыкальный был, из церковного хора мальчик, интонации потрясающие, он сам с собой какие хочешь хоры записывал. И когда мне досталась эта передача, я понял, что мне надо как-то соответствовать жанру. И вот отсюда все это и началось.


– Как вы подбирали репертуар?


– Очень все просто. На ВВС никакой вкусовщины нет, все функционально, и лучшее, что было в одной стране, я доносил до другой. Я основывал это все на бибисейских чартах или, как сейчас говорят, списках популярности, поэтому для ВВС все было понятно: это родной материал. Но я впервые начал вставлять какие-то шуточки, которых раньше не было. Полистал свои первые шаги – и одна из первых шуток: "Следующую песню я поставил для своего начальника". Пауза. "Он ее терпеть не может!". (Улыбается).


– Вы единственный бывший советский человек, принявший орден Британской империи из рук королевы Великобритании. Вот я смотрю – это не он у вас?


– (Показывает орденскую колодку на пиджаке). Это орденская колодка…


– От того самого ордена?


– Да.


– А как он называется?


– MBE, Member of the British Empire. То есть орден не в том смысле что это железяка или знак, а как рыцарский орден. Это сообщество людей. И вот когда тебя туда принимают, ты становишься членом этого сообщества, и тебе выдают нагрудный знак. Ну, как вот у вас был бы Мальтийский, предположим, орден.


– Колодки такие, да?


– Нет, это серебряный крест.


– Скажите, сам орден красиво выглядит?


– Да.


– Внушительный?


– Я его на концерты надеваю, приходите. (Смеется).


– За что вы получили эту награду?


– За заслуги в радиовещании.


– Вот так?


– Да. Но история тоже потрясающая. Однажды утром я встаю и спускаюсь вниз, чтобы почту получить. А в Англии почту просто через дверь суют, она падает на пол, и каждый подбирает там свое. Прихожу в халатике, открываю письмо с какими-то гербами, короной, сургучной печатью, читаю – ничего понять не могу. Говорю жене: "Лелик, я ничего не понимаю, давай я тебе прочту, может, ты мне объяснишь". И, в общем, мы совместно поняли, что они предлагают меня номинировать на орден, но пишут мне, чтобы узнать, соглашусь ли я.


– Ух ты!


– Мол, а вдруг вы будете против? Я потом узнал, что в кругах либеральной английской интеллигенции высшим шиком считается не получить звание сэра, а отказаться от него. То есть мне дают, а я говорю: "Пальто не надо!" Ну я, конечно, написал, что сочту за честь, и так далее, тем более что до меня был награжден только Анатолий Максимович Гольдберг в 82-м году, но он условно был русским, поскольку родился в 1910 году в Петербурге и пятилетним мальчиком уехал.


– То есть первый советский человек с такой наградой – вы?


– Получается, что так.


– Это дает титул сэра?


– Нет. Из пяти уровней благородности это первый шаг.


– Церемония награждения красивая была?


– Очень! Это одно из сильнейших впечатлений в жизни.


– Как она проходила?


– Во-первых, прислали кучу бумаг: пропуска такие, сякие, пятое, десятое… Во-вторых, предписание, как одеться: цилиндр, фрак с фалдами, перчатки…


– …все это у вас было?


– Нет, это нанимают на один день, я на выходные взял напрокат. Во дворце-то я уже был в третий раз – к тому времени. Сначала от ВВС ходил на королевские чаепития, но днем, поэтому и цилиндр был серый, и фрак. А тут уже надо было прийти во всем черном.


Разрешили въехать на своей машине на территорию Букингемского дворца, место уже было заготовлено. Нас было 313 человек в тот день, кого награждали – разными уровнями.


Мы прошли мимо кавалергардов, которые стоят в высоких лакированных сапогах вот по сюда (показывает), то есть очень неоднозначно выглядит сегодня такая форма. Блестящие кирасы, палаши, все такое. Проводили нас в картинную галерею ее величества, где окон нет, но сверху льется небесный свет. И там так неназойливо висят разные картины: Леонардо да Винчи, других мастеров…


– …неназойливо…


– …да. Оригиналы всех знаменитейших художников Возрождения и позже. По-моему, до импрессионистов, их уже нет. И пришел роскошный дядька-кавалергард с палашом, и так нас мягко, с юмором, инструктировал, как надо себя вести. Разговаривая с ее величеством, в первый раз после своего ответа надо сказать "your majesty", то есть "ваше величество", а потом, чтобы не тараторить, как попка, в конце фразы говорить "мэм", рифмуется со словом "джем". (Улыбается).


Королева говорила всего около минуты, но к каждому разговору была подготовлена: знала, с кем говорит, о чем и за что человеку дали орден.


– То есть она произнесла небольшую общую речь?


– Нет, она разговаривала с каждым.


– И вам она лично прикрепляла орден?


– Это еще одна историческая подробность. Ведь если тремстам людям ордена прикалывать, все пальцы исколешь…


– …я думаю…


– …поэтому на каждый орден было надето маленькое колечко, а у всех нас на пиджаках висел маленький незаметный крючочек. Поэтому ее величество не прикалывала орден, а, проведя короткую беседу в течение минуты, грациозным жестом колечко надевала на крючочек. И я должен был пятиться пять шагов назад, чтобы не поворачиваться спиной к королеве, и после этого по возможности грациозно покинуть это место. (Улыбается).


– Но вы королеву хоть поцеловали – по русскому обычаю?


– Ручками пожался – ручку она мне подала.


– Вас сфотографировали?


– Ну, это все снято в многочисленных фильмах! Специальная фирма снимает все, а потом вырезает монтажные ваши куски и присылает вам домой. Я не знаю, как они определили, кто есть кто из трехсот человек, но у меня дома есть и видео, и фотографии. И в интернете тоже. Я слегка нарушил этот кодекс, потому что королева ненавидит рекламу, да и вообще, хвастать связями с дворцом в высших кругах не принято, однако я сделал это не для прославления себя…


– А для прославления королевы…


– Ну это во-первых, поскольку я клялся ей в верности. Я всем говорю, что, случись война (мало ли чего?), я буду в английских окопах, потому что клятву давал. (Улыбается).


– Вы взяли множество интервью. Кто был самым ярким вашим собеседником?


– У меня несколько таких человек, и все они сейчас персоны нон грата. Это Виктор Суворов, он у меня был 18 или 20 раз на передаче, Буковский – очень яркий человек. И Олег Антонович Гордиевский, потому что он всегда что-нибудь такое расскажет… История его побега и остальное – совершенно драматические вещи.


Ну, были и другие люди, вроде Верки Сердючки. Она пришла со своей мамой, в костюме со звездой…


– …прекрасно!..


– …устроила нам в студии такое шоу, что не дай Бог! (Улыбается). А на "Севаоборот" я иногда приглашал рок-группы. Они приходили в полном составе, я снимал для них самую большую студию на ВВС, в подвале: у нас была такая S-6 или S-16, где когда-то был бассейн. Оттуда еще де Голль вещал своим сопротивленцам.


Музыканты давали там концерт и беседовали со мной, и многие из них эти ленты, которые мы им вручали, потом оформили в виде живых концертов на ВВС. "Умка", например, я знаю, "Чиж" тоже выпустил, и так далее.


– Будучи апологетом западной музыки, в Великобритании за советской эстрадой вы следили?


– Ну да, постольку поскольку. Конечно, слушать это с открытой душой я не мог, как и упиваться, но хочу вам сказать, что, когда я руководил "Добрыми молодцами", Алла Борисовна Пугачева переходила из аккомпаниатора "Москонцерта" (она же на фортепиано играет) в певицы. Как раз это тогда происходило. Хочу сказать, что Жанна Бичевская, ныне всем очень хорошо знакомая, начинала, по распределению, в "Добрых молодцах": я ее туда пробил. Пошел в "Росконцерт" и сказал, что хочу взять ее к себе. Так что я знаком с советской эстрадой в первом приближении.


– Кто из музыкантов, из артистов на постсоветском пространстве вам нравится?


– Я люблю всех вот таких честных рокеров, вроде "Чижа". Гребенщиков своими поэтическими прорывами меня иногда прямо до слез трогает. Например:


Не успели все разлить, а полжизни за кормою,


И ни с лупой, ни с ружьем не найти ее следы;


Самый быстрый самолет не поспеет за тобою,


А куда деваться мне – я хочу быть там, где ты. (Смеется).


– Кто самый крутой советский и постсоветский рокер? Номер один?


– Эстетически мне Шевчук не очень близок, но по всем параметрам он, пожалуй, самый крутой. Он в зале закрывает собой наибольшее пространство.


– Это правда. Цой вас не трогает?


– Цой мне нравился до какой-то степени, потому что в нем была тайна. В нем была та короткая формула, которой рок-н-ролл и силен. Рок-н-ролл ведь честное искусство, особенно когда оно еще, так сказать, галантерейным не стало. И там нужно рубить правду-матку, но как можно короче, как можно более концентрированно. Такие фразы Цоя, вроде (копируя голос Цоя) "денег нет, и в гости некуда пойти"…


– Да-да…


– …они отражали состояние целого поколения: ну поди-ка ты так сочини! Он не расцвечивал свои переживания и свой взгляд на вещи, а, наоборот, ужимал их.


– И, опять-таки, и Шевчук, и Цой – это ваш Ленинград…


– Ну да.


– Радио как жанр, на ваш взгляд, умирает?


– Ну, судя по количеству радиоведущих, расцветает. (Улыбается).


– Почему вы ушли с ВВС?


– Время подошло: мне уже было 75 лет. Но причина прозаическая. Я женился-разводился, женился-разводился, сейчас в третьем браке, мы счастливы уже 20 лет, но квартирка наша лондонская была куплена в ипотеку. И из строительного общества, из банка, мне пришло письмо: мол, к вашему 75-летию, пожалуйста, расплатитесь с нами как-нибудь. И я понял, что, конечно, всех этих денег не отдать, даже если мне еще пять жизней жить (улыбается), и мы приняли решение ремонтировать квартиру. Заняли у богатых друзей денег, отремонтировали, выставили на рынок и довольно удачно продали. А что делать дальше? Снимать квартиру, чтобы ходить на работу, чтобы зарабатывать и платить за квартиру? Этот круговорот меня не устраивал, тем более что сидеть на ВВС каждый день по восемь часов, писать эти свои куски, брать по три интервью в день…


– Тяжело…


– Стресс накапливается, вы же сами знаете. Хоть мы с вами примерно одного стиля интервьюеры, то есть я никогда не приглашал на интервью людей, мне неприятных, я враждовать в эфире ни с кем не хотел, ну кому все это надо? Конфронтационный стиль мне далек, как и вам.


В общем, мы приняли решение, что надо менять жизнь, ломать. И, сидя на ВВС, я со спутника смотрел на Европу: где там хорошие места? И увидел на юго-западе Болгарии огромный зеленый массив, который переходит греческую границу. Километров 150 или 200, хоть партизанскую войну там начинай. (Улыбается). Решил съездить и посмотреть. Первая разведка неудачная была, но мы потом нашли хорошую новую гостиницу, где целое крыло выделено под квартиры. Купили квартиру на верхнем этаже, с огромным балконом, с видом на скалы Орфеевы…


– …и вы живете в Болгарии?


– На самом юге Болгарии, в Родопских горах.


– "Хороша страна Болгария", как пели раньше?


– Вы знаете, она очень разная. Скажем, в Софии мы жить бы не могли.


– Советский город все-таки…


– Ну да. А здесь, во-первых, чистейшая экология, наш дом получает воду из горного ручья, вода чище минеральной. Очень часто вообще никого вокруг нет.


– То есть вы оставили Великобританию, да?


– У меня есть почтовый адрес, я резидент Англии…


– …но уехали?


– Но уехал. Я там не живу.


– И вам нравится в Болгарии?


– Очень!


– Вы прекрасно выглядите, и это не дежурный комплимент, я думаю, вы и сами это замечаете, когда смотрите по утрам на себя в зеркало. Сколько вам сейчас?


– 78 и четыре месяца. (Смеется).


– Вы абсолютно молодой человек! На сколько вы себя ощущаете?

– Готовлюсь к лыжному сезону! Ну, вы знаете, если так вот куражиться,

05:36 pm - Анатолий Максимович Гольдберг: "право быть коммунистом"

Previous Entry Share Flag Next Entry


В последние годы, оказываясь за границами России (моей родины, моей единственной страны, да, да, да) - но рядом с нею, всегда с тревогой и пристальным интересом смотрю - укреплена ли местность у погранпереходов? Подтянуты ли и агрессивны бойцы агрессивного блока НАТО? Солдат в увольнении - окружен заботой и добродушной любовью или объект обидных шуточек?


Как это так, спросите вы. Отвечаю.


Уже лет 40 прошло, как я очередной раз включил радио - медленно разогревавшийся ламповый аппарат послевоенного производства - в тот же каждый день час, когда после новостей (тоже интересных, иной раз их приходилось слушать и другой раз, и третий, если события развивались) Русская Служба Би-би-си передавала "у микрофона Анатолий Максимович Гольдберг". И следовало двадцатиминутное, всегда интересное и поучительное эссе.


Некоторые из этих эссе меня потрясли и запомнились почти дословно, некоторые я тогда записывал в тетрадь (она где-то есть в моих архивах). Среди этих запомнившихся был рассказ о посещении британского "военкомата" (вербовочного пункта). В числе прочих агитматериалов на стене был выдержанный в оттенках красного плакат с слегка размытыми лицами Ленина, Мао, Тито, Троцкого и слоганом - АРМИИ НАТО ЗАЩИЩАЮТ ТВОЕ ПРАВО БЫТЬ КОММУНИСТОМ.


АМГ рассказал потом своим советским слушателям кратко об истории каталонской резни и подробно - о том, как в СССР и странах победившего социализма вычищают любые неправильные толки коммунизма, в том числе и просоветские (в сфере влияния Китая и Югославии). О том, как истовая и искренняя верность линии партии, принятая всем сердцем - не спасает, когда партия делает внезапный вираж. Потому что "коммунистическому режиму" нужны не коммунисты, убежденные или даже верующие, а гибкие в раболепии подданные.


И только там, где заканчивается власть трех коммунистических блоков - то есть, в границах НАТО - человек может быть коммунистом любого толка (сталинистом или брежневцем, титоистом или троцкистом, маоистом или последователем Кропоткина) без каждодневной и еженощной готовности исчезнуть в застенках тайной полиции или просто в канализации. Может встречаться с товарищами или вербовать новых единомышленников. Издавать газету и пикетировать парламент. И военную базу НАТО, да.


Отмотаем "хроноворот" обратно на 40 лет в XXI век. Что изменилось, кроме географии, кроме сдвига на восток линии, западнее которой "можно быть коммунистом"? Ничего. Точно так же потрепанные после-коммунистические евроазиатские империи (из трех остались две) требуют от жителей и зависимых людей - быть раболепными подданными, демонстрируя как истовую верность текущим провозглашенным ценностям Кремля и Запретного Города, так и моментальную готовность забыть о них и истово поверить в новые...


Стоп. Вы спросите - а разве это не есть просто верность национальной самоидентификации, врожденной сущности каждого человека? Разве на место противоестественным идеологическим государствам не пришли естественные национальные? Тут мог бы начаться долгий (и теоретически небесполезный) спор о том, почему это идентификация себя как (1) человека, (2) женщины/мужчины, (3) либерала/коммуниста/..., (4) атеиста/христианина/иудея/... (5) программиста/географа/медика... - менее важны и должны почтительно склоняться перед загадочной "национальностью" или менее загадочной, но не менее зыбкой "этничностью" - но в этом споре нет необходимости. Точно так же, как "коммунистическая власть" вовсе не хотела "коммунистов", якобы националистическая российская власть точно так же реагирует, если у кого-то русская самоидентификация доминирует над самоидентификацией себя как подданного Кремля.


В конце концов, есть ли сомнения, что сегодня и политически легче, и культурно продуктивнее быть русским в Украине, чем в РФ? (а может быть, и в Латвии, и даже в Финляндии)

Если бы не медлительность НАТО (понятная, но раздражающая), я бы сказал, что сегодня АРМИИ НАТО ЗАЩИЩАЮТ ТВОЕ ПРАВО БЫТЬ РУССКИМ (конечно, заодно и коммунистом, либералом, атеистом, православным - твое право БЫТЬ).


7 марта 2018, 12:24

Слышу голос из прекрасного далека… Сева Новгородцев — о КГБ, украинском национализме, Крыме и Одессе


Специальный корреспондент «Думской» взял интервью у легендарного радиоведущего «Би-би-си» Севы Новгородцева.


Когда-то по пионерско-комсомольскому малолетству мне казалось, что слушать «радиоголоса» — это позорно и скверно. В журнале «Перець» тогда печатали карикатуры, изображающие мужичков с ослиными ушами и глуповатыми лицами, которым геббельсоподобные враги нашептывали по радио что-то ядовито-желтое!


Что там могли говорить министры-капиталисты, «шипя и брызгая слюной»? Злые враки, конечно. Обидно ругать и клеветать на все, что для нас свято! Как-то так…


А потом у меня случился когнитивный диссонанс.


У нас был соседом пьяница Генка, тщедушный, маленький, с отвисшей сизой губой. От него воняло затхлостью и перегаром. По сальному пиджаку бродил рыжий таракан. У него вся квартира ими кишела. Однажды, обуянный «белой горячкой», Генка «колбасился» в подъезде. Одной рукой он сжимал ржавый топор, другой дергал себя за пипетку члена:


- Враги! — орал Генка, отчаянно пытаясь мастурбировать. — Слушают подголосков этих! С «Голоса Америки» поют! Вредители!


- А еще передовик производства, — укоризненно увещевал участковый, когда неиствовавшего Генку крутила бригада скорой.


Генка, действительно, был передовиком. На скотобойне. Когда он с перепою заорал про «Голос Америки», у меня и случился когнитивный диссонанс. В моем представлении как раз Генка и должен был быть потребителем «голосов». Такие имбецильные морды и рисовал «Перець» с «Крокодилом». Ан нет!


А «голоса», оказывается, слушал мой дядька. Интеллигент. Заведующий Домом культуры. Он, выслушивая мой рассказ о передовике Генке, поправлял очки, криво сидящие на носу, грустно улыбался, а про «голоса» сказал непонятно:


- Надо иногда из лужи выныривать. Хлебнул воздуху — и назад!


Тогда я решился.


National Panasonic — однокассетный «японец» — гордо стоял, как и положено, на вязаной салфетке у телевизора. Я, заикаясь и краснея, сказал родителям, что хочу взять его на вечер, послушать перед сном музыку.


Они понимающе переглянулись, явно подумав: «Кажется, наш сын становится взрослым!», — и… благословили!


Через треск, шум и завывание «глушилок» я услышал голоса. Не каркающие, ядовитые, шепчущие похабные шутки (я их себе такими представлял), но, как мне показалось, уставшие, изо дня в день вдалбливающие недоверчивому, осторожному «совку» прописные истины. Я с ужасом слушал Солженицына, которого «не читали, но осуждали»:


«Что дороже всего в мире? Оказывается: сознавать, что ты не участвуешь в несправедливостях. Они сильней тебя, они были и будут, но пусть — не через тебя».


Смеялся тихонько над Чонкиным Войновича, узнавал в персонажах соседей:


«Митинг — это такое мероприятие, когда собирается много народу и одни говорят то, что не думают, а другие думают то, что не говорят!».


Ну и в довершении услышал ночью распевное: «Сева-Cева Новгородцев, город Лондон, Би-бе-си…» — а потом бархатным голосом: «Добрый вечер, друзья!».


Сегодня в гостях у «Думской» — ГОЛОС ПОКОЛЕНИЯ! Человек, с которым каждую пятницу, ровно в полночь, прятался под одеяло каждый второй подросток в СССР (обычно радиоприемник прятали под одеяло). Самый популярный радиоведущий среди советской молодежи — ВСЕВОЛОД БОРИСОВИЧ НОВГОРОДЦЕВ.


«ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ» ЛЕВИНШТЕЙН


«Думская». Здравствуйте, Всеволод Борисович. В редакции все радостно переполошились, когда я сказал, что буду брать у вас интервью. Но и просили задать вопрос: вы бывали в Одессе?


С.Н. Я рад приветствовать вас. Я был в Одессе два раза на гастролях. Один раз с «Добрыми молодцами» и один раз с оркестром под руководством Иосифа Вайнштейна. С Вайнштейном до 1970 года, а с «Добрыми молодцами» до 1974-го. Мы жили в гостинице «Красной» («Бристоль», — Ред.). После концерта «Добрых молодцев», днем, делать было нечего, я пошел на Привоз, и там здоровый мужик рубил мясо. Он меня спросил: «Парень, ты из ансамбля?». Я говорю: «Да!». Он: «Как ви там называетесь? Кажется, «Бедные родственники?».


Новгородцевым Сева стал на первом концерте «Добрых молодцев», когда объявили: «Руководитель — Всеволод Левинштейн». По залу прошел шелест, как ветерок по ржи, — что это, мол, за фамилия для «добра молодца»?.. И тогда, вспоминает Сева, он взял псевдонимом фамилию помполита со своего парохода — Новгородцев!


«КГБШНИКУ НЕ НРАВИЛОСЬ, ЧТО МОЯ ЖЕНА ЭЛЕГАНТНО ОДЕВАЕТСЯ«


»Думская». Когда первый раз попали за границу, помните первый поход в магазин грампластинок?


С.Н. У меня первая поездка была по линии морского флота. Я был помощником капитана. И было не до пластинок. И денег тогда не было. И надо было ходить в город по трое. Надо было учитывать пожелания товарищей (перво-наперво за мохером, — Ред.). А в пластиночные магазины я начал ходить, когда приехал в Англию. В Лондон. То есть я за границей был достаточно долгое время. Так что, шока не было.


«Думская». Что повлияло на ваше решение уехать из СССР? Что было последней каплей?


С.Н. Последней каплей было происшествие с моей женой. У меня жена — татарка. Она с французским языком. Работала в аэропорту в Ленинграде, в иностранном отделе. Продавала им билеты. А тогда полагалось, чтобы был резидент-КГБшник в каждой организации. Он у них тоже сидел. Ему делать было нечего, и он плел интриги, стравливал людей. Ему не нравилось, что моя жена элегантно одевается, дружит с какими-то иностранными студентами. И он решил от нее избавиться. Она пришла на работу, и тут выяснилось, что была выкрадена книжка самолетных билетов на большую сумму. Жену мою мурыжили целую неделю, подводили уголовную статью. А потом он ее великодушно как бы отпустил «по собственному желанию» (разрешил уволиться с работы, — Ред.).


И потом буквально на следующий день, призналась ее коллега, девочка, которую этот КГБшник заставил эти билеты выкрасть. Все стало ясно. И жена сказала: «В этой стране я больше оставаться не хочу». А поскольку у меня половина еврейской крови, то удалось через Израиль сделать приглашение.


КАК СЕВА НА БАРАХОЛКЕ СОВЕТСКИЕ ВЕЩИ ПРОДАВАЛ


Сева Новгородцев, самый известный радиоведущий Русской службы «Би-би-си», стал кавалером ордена Британской империи за заслуги в области радиовещания. Орден вручала лично королева Елизавета II. Может, ему вспоминалось в этот момент, как бывший советский гражданин, бывший руководитель ВИА «Добры молодцы» стоял на итальянской барахолке и предлагал купить советские наволочки. Было голодно и будущее неопределенно. Его, как и многих, выпустили из СССР, грубо говоря, без гроша.


С.Н. С отцом и с отъездом были проблемы. Он должен был подписать бумажку, что не имеет материальных претензий ко мне. А бумажки эти надо было заверять в домовом комитете. Это делалось с такой целью, чтобы все в доме знали, что у этих, в такой-то квартире, сын уезжает в Израиль. И отец подписать бумажку никак не мог. Ведь он ветеран флота, в партии непонятно сколько лет. Он ходил на свои заседания ветеранов, ему все это было дорого. И он не мог пережить этого позора. И пока мы с моим приятелем, предприимчивым евреем Осей Хорошенским, не предприняли определенный финт ушами, дело не сдвинулось. А он нашел этот домовой комитет. Нашел тетку, которая могла поставить подпись. Мы принесли ей бутылку коньяку и конфеты «Птичье молоко», которых не было нигде, надо было их покупать за валюту. И она говорит: «Ну, давайте вашу бумажку, я вам все подпишу». А отец подписал бумажку в больнице. Я сказал ему, что никто не узнает. Таким образом, удалось его успокоить и уехать.


«Думская». Вывозить большие суммы вы не могли?


С.Н. Нам, как и всем, давали вывезти 90 долларов на человека. Все вещи, которые мы вывозили, были по таможенным спискам. Каждому полагался один фотоаппарат «Зенит», один увеличитель и всякая ерунда. Но, несмотря на все ограничения, с нами ехало 10-11 чемоданчиков. Небольших, но все-таки целых 11! Потом я их содержимое в Риме на барахолке продавал в течение нескольких месяцев. На удивление, продавалось. Все было новое. Какие-то простыни, наволочки, фотоаппараты, увеличители…


КОРЯВАЯ РУКА


Популярность радиопрограммы, посвященной поп-музыке, была в Союзе феноменальной. Школьники говорили цитатами из нее. Севу Новгородцева слушал каждый уважающий себя меломан. Сева был голосом без лица. Мистер Икс низких частот и коротких волн. Это добавляло его образу загадочности и популярности. Естественно, КГБ не могло вытерпеть подобные «негативные явления в молодежной среде». Один человек перебаламутил всю советскую молодежь! Какой-то ср…й эмигрант! С Севой следовало разобраться силами отечественных пропагандистов.


И вот в 1982 году в журнале «Ровесник» за номером 9 появилась статья «Кто он такой?».


«Ровесник» был молодежным журналом. Там дозировано выдавали сведения о западной музыке, и, следовательно, аудитория была та, что нужно. В статье было интервью с матерью Севы. О детстве, об отце, который воевал, и так далее. Все это венчало «Кто же он, в конце концов, на самом деле? Еврей? Русский? Или англичанин? — судить вам. Нам кажется, что он - так, никто. Без роду, без племени. Мусор».


Иллюстрацией к статье послужила фотография некоего гражданина с загорелой корявой рукой и дорогой запонкой на манжете. Сидящего в напряженной позе. Лица видно не было.


Читатели «Ровесника», однако, не отдали должного ГБшным изысканиям, а принялись дотошно изучать фотографию. Самого Новгородцева-то они не видели! Но пришли к выводу, что снимок сделан на Нюрнбергском процессе. Это кто-то из нацистских преступников, сидевших на скамье подсудимых. Так вот проиллюстрировали ведущего «Би-би-си».


С.Н. Хотели создать такое впечатление. Это же была КГБшная операция. Пришли в редакцию «Ровесника» и сказали, что надобно разоблачительную статью сделать. Никто из сотрудников не вызвался. Тогда они сторговались с редакцией , что за это они дадут напечатать Артему Троицкому статью про «Новую волну» и группу The Clash. Девочка-журналист по заданию поехала в Питер, три дня с моей матерью беседовала и написала статью, которая все равно получилась не злая, не разоблачительная. И КГБшники тогда добавили в конце свою «какашку».


«Думская». А как родители пережили начавшиеся гонения на вас?


С.Н. Мой отец пережил тридцатые годы. В 1947 году он был под судом. Когда была кампания против «космополитов». Он потерял должность, его выгнали из партии. У него был нервный срыв, он лежал в больнице. В его жизни достаточно было драматичных событий. Поэтому у отца это на уровне безусловного рефлекса. А мать хоть и не пострадала, но тоже побаивалась. Но она по-своему, со своей славянской душевностью беседовала с корреспондентом, совершенно ее обаятьла. Сделала другом.


ПЕРВЫЕ РАБОЧИЕ ДНИ В КАЧЕСТВЕ «КЛЕВЕТНИКА И ЗЛОПЫХАТЕЛЯ«


»Думская». Как отбирали в Русскую службу «Би-би-си»?


С.Н. Когда я поступал туда на работу, был период проверки. Документы куда-то отсылали. Мог и не пройти, будь я членом партии. Но документы оказались чистыми. Так что, я тут прошел.


«Думская». Вы запомнили первый рабочий день на «Би-би-си»?


С.Н. Когда пришел работать, у меня должность была такая «просторабочий ослик» — программный ассистент. То есть ты приходишь утром на работу, редактор сует в машинку что-то для перевода. Ты перевел, пошел, записал. Или же начитал вживую. Такая была круговерть. В два часа была летучка, тебе еще давали текст на перевод. И так целый день. Это запомнить было невозможно. Единственное, что я запомнил, это то, что я мог читать сценарий вверх ногами. Не знаю, откуда эта способность взялась, но я однажды пришел в студию, и мне, и моей напарнице-журналистке полагалось два листа, мы читали каждый по параграфу. А мой лист в суматохе то ли потеряли, то ли не распечатали. А «живой» эфир! Зеленый глаз загорелся! Я говорю: ты не волнуйся, я свой текст с твоего листа вверх ногами прочту. Она охает: «Как так?!» — «Вот так, прочту, и все». Короче, когда эфир закончился, и я все прочел вверх ногами, тут-то меня и зауважали. И с этого момента я стал числиться профессионалом.


«Думская». А цензура на BBС была? Все-таки холодная война… Не вызывало вас на ковер начальство, не говорило, зря вы, Всеволод, эту песню поставили?


С.Н. На «Би-би-си» спор не идеологический, а столько редакционный. Потому, что на «Би-би-си» есть четкое понятие о том, что можно делать и что делать нельзя. Есть такая «продюсерская книга». И вот с этой точки зрения у меня в 1980 году были какие-то нарушения. Меня раза три или четыре редактрисса наша, англичанка, вызывала и говорила: «Вот это я уже вырезала. Это совершенно невозможно, это в эфир не пойдет!». И она требовала от меня сценарий, какое-то время. Так что, такой период был. Он длился недолго, где-то полгода. И я в неблагонадежных хулиганах таких ходил. Их не интересовала идеология, их беспокоила репутация станции.


ХЛЕБ И МАСЛО


«Думская». «На хлеб хватает, а вот на масло приходится зарабатывать!» — так вы сказали в одной из программ, отвечая на вопрос о заработках. Как было с деньгами?


С.Н. Мы с женой работали в смычке, у нас была бригада. Мы делали технические переводы. Дело в том, что тогда в Англии (это были 80-е годы) Советский Союз начал закупать колоссальное количество оборудования. Какие-то нефтеперерабатывающие насосы. Какие-то автоматические доилки для коров. И все это должно было сопровождаться документацией, переведенной на русский язык. Поэтому фирма, которая поставляла оборудование, искала переводчиков, и работы было полно. Тогда интернета не было, и нужно было в краткие сроки приобрести профессиональный вокабуляр. То есть, если ты переводишь «автодоильный аппарат «Елочка», так ты должен правильные слова употреблять. Поэтому надо было идти в какую-то публичную библиотеку, отыскивать советские технические журналы, читать, выписывать слова и так далее. Сейчас бы, с интернетом, никакой проблемы бы не было, но тогда это было очень серьезно. У меня было 27 словарей. Политехнический, деревообрабатывающий, нефтяной. Я узнал слова вроде «свилеватость» или «косослой», которые никто не знает, кроме специалистов.


У нас с женой была бригада. Я надиктовывал перевод на кассету. Она заряжала кассету в особый аппарат с ножным управлением. Машинистка может перематывать на одну фразу назад и снова слушать второй и третий раз. А машинка была только что появившаяся в Канаде IBM с шариком. Английский шарик можно было снять и русский поставить, и она начинала печатать русскими буквами. Она «помнила» только последние пять или шесть букв. Поэтому если ты ошибся в слове, то мог нажать на педаль, и последние пять букв она слизывала липкой лентой. Но не больше! Поэтому если в моей диктовке был какой-то дефект, если я надиктовывал запятую не там или точку не там, то жене приходилось все закрашивать краской. И она очень злилась, ругалась, называла меня матерными словами и швырялась в меня этими лентами. Так что, благодаря этой суровой школе, запятые у меня там, где надо.


РЕПРЕССИРОВАННЫЕ ЗА МУЗЫКУ


В те времена меня здорово коробило то, что Сева, зная, что подростков из СССР за то, что слушают его программы, подвергают репрессиям, продолжает как ни в чем не бывало вести свои программы.


Большой процесс начался в городе Пенза в 1985 году. «Пензенская правда» сурово писала тогда про группу подростков: «Мы не должны оставлять ни одной щели, куда может проникнуть яд враждебной идеологии». Особо доставалось «главарю» ребят:


«Евин говорил, что у него началось все с 14-летнего возраста, с увлечения рок-музыкой. Стал собирать информацию о рок-ансамблях, включать зарубежные радиоголоса, в том числе «Би-би-си». Ведущие радиопрограмм, и в частности Новгородцев, наряду с информацией вкрадчиво вещали «о недостатках в Советском Союзе и прелестях западной демократии». Однажды Евин решился и написал Новгородцеву в Англию, попросил передать по радио мелодию в исполнении группы, которая ему нравилась. Через некоторое время в передаче «Би-би-си» прозвучало, что по просьбе Сергея Евина из Пензы исполняется песня… Экзотичность такого внимания распирала грудь, и Евин, проникшийся симпатией к Новгородцеву, вступает с ним в переписку… Вскоре они «заигрались», попались на наркотиках и получили каждый свое, по заслугам».


Но Сева утверждает, что не знал об этих репрессиях.


С.Н. Я узнал о них, конечно, когда приехал в Союз в 90–ом году. Мы тогда попали в Киев. Приезжало «Би-би-си» по программе культурного обмена. И мы вещали прямо из Киева, из парка. Народу нахлынуло очень много. Подходит ко мне молодой человек и говорит: «Вы знаете, я вам писал, письма попали в КГБ, меня выгнали из университета, и я сидел полтора года». Я ему говорю: «Вы знаете, я очень сожалею, я очень вам сочувствую…» — а он говорит: «Да вы не сожалейте, не сочувствуйте! Я послезавтра в Америку уезжаю по предпочтительной программе как пострадавший».


И еще у меня был фан в Первоуральске, Гоша. Его выгнали из Екатеринбургского университета, послали служить куда-то за Полярный круг. Он потерял несколько лет жизни, но потом вернулся и сейчас большой босс в радиовещании и телевидении.


ОСИНОВЫЙ КОЛ В СССР — 6 МЕТРОВ 34 САНТИМЕТРА


«Думская». Вспомните самую маразматичную, самую невероятную историю о запрете музыки в СССР.


С.Н. Когда президентом в США был Рейган, он начал реализовывать программу крылатых ракет. Это был класс вооружения, которого у Советского Союза не было и в ближайшее время не предвиделось! Советские руководители перепугались и тогда решили нажимать на идеологическую педаль. Или на педаль борьбы за мир, как это у них часто бывало. В рамках этой кампании газета «Комсомольская правда» напечатала открытое письмо президенту Рейгану, написанное как бы от руки. По-английски: «Дорогой мистер Президент! Я молодой советский человек категорически возражаю против программы крылатых ядерных ракет. Я за мир во всем мире!».


Надо было вырезать это письмо. Подписать и отправить в Америку. Я получаю такого типа письмо, где написано: Новгородцеву, туда–сюда, я открываю конверт, а там лежит это самое письмо из газеты Рейгану и написано: «Дорогой мистер Президент!», а дальше латинскими буквами: «Seva, vremeninet, shutitnebudem! Сыграй мне то-то, пришли мне то-то!»… Этому парню было 14 лет. Он из Ленинградской области. Очень способный был человек. И потом таких писем пришло пару дюжин. Потому что цензор, у него же глаз замылен, через него десятки тысяч проходило этих писем. И прочитав первую строку, где обращение «Мистер Президент…», он пропускал послание.


«Думская». А куда девалась вся эта почта? Вам же приходили письма из СССР мешками?


С.Н. Когда все это закончилось, закончилось радиовещание, я выкинуть эти письма не мог. Даже те, которые не вышли в эфир и были некачественные (справедливости ради должны отметить, что Севе приходили и ругательные письма. В основном от комсомольского актива, — Ред.). Те из писем, которые выходили в эфир, они у меня подшиты к сценариям и лежат в моих папках, там 20-25 томов, которые я, может быть, еще издам. Все эти письма лежали у меня по шкафам и антресолям. И незадолго до ухода с «Би-би-си» удалось эти письма пристроить в Гуверовский институт, и они уехали туда. Это больше 120 килограммов. На полках Гуверовского архива они занимают 6 метров 34 сантиметра полочного пространства. Архивариусы спрашивают: «А как назвать вашу коллекцию?». Я говорю: «Это становление общественного сознания у советской молодежи в 70–80-е годы XX века. Так что, кто-нибудь, лет через триста, напишет по этим письмам докторскую диссертацию». Дело в том, что времена меняются. Нет уже этих ручек шариковых, нет тетрадей в клеточку. Нет марок, которые надо лизать! Изменилось все! Поэтому это страшно экзотический материал.


6 метров писем, наивных, злых, недоверчивых подростков, которые верили, что перемены наступят. Они хотели такой малости — свободы в выборе музыки, которую слушать. Они знали, что письмо по адресу ПОСТ ОФФИС БОКС 76 СТРЭНД ЛОНДОН Севе Новгородцеву может поломать им жизнь, но все же писали. И их послания — это приговор системе. Они восстали против нее и вбили кол в сердце. Недаром говорят, что the Beatles, вернее борьба с ними, нанесли по СССР удар страшнее любой ядерной бомбы.


ОПОЗДАЛ ИЗ ОТПУСКА? УВОЛЬНЕНИЕ!


Говорят, что Даниэль Дефо в романе «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо» оправил бедолагу в Россию, где он «под раскидистой клюквой» пробовал местный самогон. Оттуда-то и пошло название «клюква», то есть смешные и стереотипные представления о народе. Особенно отличились на этом поприще западные кинематографисты времен холодной войны. В их фильмах, где так или иначе фигурировал СССР, обязательно присутствовали: бабушки, снег, гармошки, балалайки, много водки, «калинка-малинка» и матрешки. Советским солдатам западные костюмеры шили причудливую форму, а на ящиках с оружием писали кириллицей «ХМЖДЩ».


Поэтому и стали обращаться к консультантам.


С.Н. Я работал в кино с американцами и англичанами, и даже с «Би-би-си» из-за этого пришлось уходить. Это был 1984 год, я был консультантом на нынче всеми благополучно забытой кинокартине «ГУЛАГ». Снималось это на американские деньги в Англии. Огромный концлагерь был выстроен, там сотни зеков ходят одетые в дорогостоящее тряпье. Какие-то чуни, сшитые руками золотошвеек. Короче, там один съемочный день стоил около четверти миллиона. А без меня режиссер отмашку не давал. Надо было, чтобы все правильно было. Чтобы я все проверил. И тут у меня кончились отпускные дни! Меня начальник вызывает и говорит: «Выходи на работу!». Я говорю: «Не могу! Я снимаю кино, там дикое количество людей от меня зависит». Он: «Ничего не знаю!». Я: «Ну я тогда уволюсь!». А он и говорит: «Увольняйся. Пиши заявление. Через три месяца мы тебя отпустим. Или через шесть? Ну как там полагается по контракту». Я гляжу ему нагло в глаза и говорю: «Я тогда заболеваю!».


А в Англии три дня - это автоматом. Неделю тебе доктор даст, потому как доктор на стороне больного. А там можно еще чего-нибудь подвинтить. Начальник понял, что со мной каши не сваришь, позвонил в кадры, пришел кадровик и говорит: «Мы вам даем отпуск на 20 дней. В конце отпуска придете, мы вам оформим уход». Это был май 1984 года. Что называется, халтура стала мешать работе! Пришлось работу бросить! Но я оставил за собой свою музыкальную программу. Писал ее как внештатник.


РОССИЯ РАЗРУШИЛА СВОЮ РЕПУТАЦИЮ


У англичан, как Сева Новгородцев неоднократно говорил в интервью, двоякое отношение к Украине. Около 60% поддержали революцию, но при этом 20% высказывали свое резкое возражение против свержения Януковича без соблюдения процедуры.


«Украинцы, — говорит Сева, — добродушные, остроумные люди, совершенно не соблюдающие законы. Эдакая казацкая вольность! А Европа — это страны, где закон соблюдают».


На вопрос о том, чей Крым, кавалер Ордена Британской империи отвечал, как будто дотоле об этом не задумывался.


«Если в историю копать, — рассуждает Сева, — то Потемкин воевал за Крым, а не кто-нибудь другой. Крым отвоевали у турков. А вообще, он греческий. Между нами девочками! Потому что греки-колонисты там впервые появились, и он в течение многих веков был греческой колонией».


«Думская». А что же сейчас?


С.Н. Брать его таким бандитским способом было нельзя. Россия разрушила свою международную репутацию. Началась жуткая цепь событий, конца-краю которым не видно. Россия поступила грубо, по-КГБшному. Я понимаю, почему это она сделала. Потому что в России сейчас есть новый тип демократии, и она называется, это мое открытие, «сыскная демократия». Вот в чем она заключается. КГБ исследовал настроения народные, а сейчас происходит опрос общественного мнения. О нем сообщают наверх в Кремль, и он действует в рамках народных желаний! Вот выяснили, что захватить Крым у всех руки чешутся. Но хорошо бы это у народа, который не связан никакими международными договорами, которому не надо вести дипломатию со 160 странами мира. То, что пошли на поводу у низкой публики, это ошибка. И еще одно. Украине когда-то клятвенно пообещали, что в обмен на ядерное оружие вам гарантируется территориальная целостность на все времена. И Россия, грубо нарушив этот договор, перечеркнула целый пласт международных договоренностей.


ПРОТЕСТ ПРОТИВ РОССИЙСКИХ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ


С.Н. Я украинских товарищей и друзей понимаю. Они много натерпелись во время советской истории. Я, например, беседовал по работе с украинским бандуристом. Он рассказал, что старую школу бандуристов уничтожили под корень. Самым страшным преступлением в сталинские времена считался украинский национализм. С ними расправлялись беспощадно. Но маятник качается сейчас в другую сторону непропорционально. Некоторые националистические элементы в Украине, по правилам «Би-би-си», никогда в эфир допущены не были бы. У них баланса нет.


Сейчас Всеволод Борисович живет в своем доме на юге Болгарии, в Родопских горах, попивает вино, пишет и озвучивает книги, которые вы можете приобрести и вновь услышать этот «доверительный и бархатистый» голос человека, который забил музыкальный кол в СССР.

Беседовал Дмитрий Жогов


Автор - Борис ГУЛЬКО.

17 января 2017 года. Сайт http://evreimir.com/


Одно из несчастий Российской империи, погубивших её 100 лет назад, в том, что её врагов возглавлял по-настоящему гениальный политик. Ещё на Втором съезде РСДП в 1903 году Ленин проявил недюжинную смекалку, обозвав свою небольшую фракцию «большевиками», а оппонентов, которых было заметно больше, — «меньшевиками». Этим Ленин победил во внутрипартийной борьбе — кому охота идти в меньшевики?


Ходом гения стал захват Лениным «Правды» — так он назвал газету, которую основал. Что бы ни писали газеты других партий — «Правда» принадлежала большевикам. Они владели ею.


Информация — вещь объективная. Извлекать её можно из любого объекта, даже из газеты «Правда». Но для этого нужно развить в себе изощрённость ума. Возможно, переселенцы из СССР за границу своими успехами обязаны воспитанию советской прессой. Волна советских иммигрантов в США признана самой успешной в истории этой страны. К сожалению, в Америке наша изощрённость ума детям не передаётся. Они, не пройдя школу жизни той самой «Правды», часто ведутся на пропаганду американских медиа.


Чтобы научиться выжимать из «Правды» правду, как воду из камня, требовался в образовательных целях объективный источник. Поэтому обычный советский еврей-интеллигент ночи проводил у радиоприёмника. Расписание передач было удобным: послушал BBC, там через глушилки, глядишь, и пробились обрывки «голосов» Америки, Израиля. Новости вроде те же, но удовольствие разное. А комментатор BBC Анатолий Максимович Гольдберг был фактически членом каждой еврейской семьи. За завтраком обсуждалось, что он сказал накануне вечером.


Я давно заметил, что наш мир похож на театр. Кончилась одна пьеса, актёры поменяли костюмы, и вот в следующей пьесе актёр уже не герой, а злодей. В сегодняшнем мире BBC — один из самых лживых источников информации. Разница с советским агитпропом — ненависть комментаторов BBC к Израилю звучит искренне.


В Америке недавно возник и быстро стал востребованным термин post-truth. Оксфордский словарь даже признал его словом года. Означает это слово обыденность лжи в нынешнем общественном дискурсе страны.


Аналогом советской «Правды» в США является The New York Times. Место «диктатуры пролетариата» в ней занимают гомосексуализация и феминизация США, борьба с «привилегией» белых (то есть чёрный расизм), отвержение исламофобии и антиизраилизм, а также вера в апокалипсис глобального потепления, особенно пугающего этой зимой, когда в Нью-Йорке минус 13 по Цельсию, а в Москве — минус 36. За The New York Times бредут прочие либеральные СМИ, принявшие установку создателя той самой «Правды», будто газета должна стать коллективным агитатором, то есть просеивать информацию через идеологическую призму. Пропаганда вместо информации и привела в Америку эпоху post-truth.


Недавний пример тому — основной журналист-международник The New York Times Томас Фридман в статье от 28 декабря, посвящённой организованному людьми Обамы решению ООН, фактически «криминализирующему» существование Израиля, написал: «Для тех из вас, кто путается в понимании последнего боя между президентом Обамой и премьером Израиля Нетаниягу, я объясню просто: Обама и Керри восхищаются Израилем и хотят сохранить его как еврейское и демократическое государство в Земле Израиля... Я никогда не встречал двух лидеров США, более преданных Израилю как демократии».


Припомнилась «Правда» 1968 года, назвавшая оккупацию Чехословакии советскими войсками «братской помощью».


Катализатором к наступлению в Америке эпохи post-truth стало стремительное восхождение почти мистической фигуры Барака Обамы, «магистра неправды и повелителя лжи». Едва ли не первое, что о нём узнали американцы: ментором Обамы в течение 20 лет был преподобный Джеремия Райт — чёрный расист и антисемит, проклинающий с амвона Америку. Обама в своей знаменитой «Филадельфийской речи», признанной немедленно образцом риторики, легко объяснил этот факт. Обама рассказал, как его белая бабушка пугалась, обнаружив, что за ней в безлюдном переулке следует незнакомый чёрный парень. Ну и что удивительного, что пугалась? Всякий испугается. Успех речи Обамы обнаружил его умение легко укрощать любую правду.


Обама напоминает гамельнского крысолова из средневековой легенды, который игрой на дудочке заворожил и навсегда увёл из города сначала всех крыс, а потом — детей.


Image Hosted by PiXS.ru


Заняв офис, Обама стал постоянно пользоваться своим «волшебным даром». Он кардинально изменил систему здравоохранения в стране, пообещав, что граждане после его реформы смогут сохранить своих врачей и свои страховки, а траты на медицину снизятся. Все три обещания оказались откровенной ложью. Но народ смирился.


Под присмотром Обамы налоговое ведомство стало преследовать частные лица и организации, проявляющие несогласие с политикой Обамы. Начался скандал. Обама его легко погасил, пропев в дудочку, что в работе налоговиков нет ни грана коррупции. Скандал немедленно забылся.


С Ирана — основного спонсора международного терроризма — Обама снял международные санкции и разморозил 150 миллиардов его фондов, сохранив Ирану возможность создавать ядерную бомбу. Конгресс, словно завороженный мелодией дудочки, не предпринял ничего, чтобы остановить такое предательство национальных интересов Америки.


После этого Обама заторопился, стремясь перевести Ирану как можно больше американских денег. Под покровом ночи американский самолёт без опознавательных знаков отвёз в Иран 400 миллионов долларов в разных валютах как выкуп за заложников. Когда пресса всполошилась, Обама, ухмыляясь, разъяснил, что наличные послал потому, что у американских банков с Ираном нет связи. Пресса сразу успокоилась, а Обама в тот же день перевёл банковской операцией в Иран ещё более полутора миллиардов зелёных. Оказалось, связь есть.


В предвыборной кампании 2008 года Обама обещал, что вместо «неправильной» войны в Ираке он решительно поведёт «правильную» войну с «Талибаном» в Афганистане. Но по ходу «правильной» войны летом 2014 года он освободил из плена пятерых кровавых вождей «Талибана», получив за них дезертира Боуи Бергдала, ставшего причиной гибели американских солдат. Какой-то обозреватель вспомнил, что за такое содействие террористической организации Обаме по закону положено тюремное заключение от 10 лет до пожизненного. Но пока он владеет волшебной дудочкой, ему опасаться нечего.


Поразительно: 8 лет Америкой правит человек, о жизни которого доподлинно ничего не известно. В школьные годы Барак Обама был гражданином Индонезии, не допускающей двойное гражданство. Свой индонезийский паспорт он использовал, по всей видимости, в студенческие годы для путешествия в Пакистан. С американским паспортом путешествие туда было невозможно. Обрёл ли Обама вновь гражданство США? Или президентом США стал негражданин страны? Второе вероятнее. Сменил ли Обама ислам, который исповедовал в школьные годы, на христианство? Скорее нет, чем да. О его крещении нигде ничего не сообщалось.


Обама написал (не исключено, что сам) две автобиографические книги. Но им верить нельзя. Человеку хорошо помнится его первый роман. Обама и вспомнил. Биографы президента бросились разыскивать описанную им девушку. Не нашли. Обама объяснил: он придумал её. А что тогда со всем остальным?

Нужна хоть какая-то зацепка в жизни Обамы. Например, он когда-то всё-таки родился... Тоже не факт. Во всяком случае, метрика, представленная им в 2011 году, как установили две независимые группы экспертов — в Америке и в Италии, — является откровенной компьютерной подделкой.


В средневековой мистике присутствовали существа, которые никогда не рождались и толком не умирали. Не из их ли числа американский президент?

Волшебная сила этих существ ограничена. Как и магия Обамы.


Сверхъестественным образом он победил на двух президентских выборах. Его личная популярность после восьми лет правления невероятно высока — 56% американцев довольны им. Но стоит Обаме коснуться чего-то вне его личных интересов — всё распадается.

- Полетел он в 2009 году в Копенгаген просить Олимпийский комитет провести Олимпиаду в США — отдали эту честь Бразилии.

- Помчался Обама в том же году в Массачусетс уговорить граждан самого либерального штата Америки выбрать взамен умершего сенатора Эдварда Кеннеди демократа — выбрали республиканца.

- Не было в истории США большего врага Демократической партии, чем Обама. Более тысячи его однопартийцев потеряли выборные должности при его правлении. Естественно, проиграла президентские выборы и Хиллари, за которую Обама яростно бился.


Если Обама — король лжи, то Хиллари — королева лжи. Последняя битва Обамы как президента — против тех, кто высветил правду об этой королеве, опубликовав кое-какие имейлы. В злодеи Обама назначил Россию — тоже, по всей видимости, как всё у Обамы, ложно. Ассанж, опубликовавший эти имейлы на своём сайте «Викиликс», утверждает, что получил их не от России. В печати уже сообщалось, что многим имейлам Хиллари в бытность её госсекретарём придали гласность работники американских спецслужб.


Впрочем, о тех имейлах клика Обамы особо не распространяется. Ведь если речь пойдёт о том, что сверхсекретные послания, которыми сам Обама и госсекретарь Хиллари обменивались через её незащищённый сервер, похищала Россия — сажать в тюрьму за халатность нужно обоих. Если же сосредоточиться на имейлах руководства Демократической партии и на том, как её председатель, дородная афроамериканка Донна Бразил, передала Хиллари вопросы, которые той задавали на президентских дебатах CNN, то за это Хиллари следовало бы снять с выборов, как выгоняют с экзамена нечестного студента. Поэтому Обама ограничился упоминанием имейлов никого не волнующего управленца Хиллари Джона Подесты. Почему-то именно эти имейлы заинтересовали, по его версии, российских хакеров.


Чтобы представить в нашем post-truth мире поражение демократов, в первую очередь Хиллари, не как крах своей политики, найти ему постороннее оправдание, Обама создал миф, что дело в кознях Путина. Он выслал 35 российских дипломатов, а остальным запретил пользоваться двумя их дачами. Путин, чтобы подчеркнуть абсурдность поступка Обамы, в ответ пригласил детей американских дипломатов на ёлку в Кремль. Американофил Юлия Латынина отметила в этой дурацкой истории «неадекватное поведение Обамы и блестящее, адекватное поведение Путина». Дожили...


В Америке существует строгая традиция: после окончания своего срока президенты уходят из политики, предоставляя полигон преемнику. Иначе может возникнуть ситуация, когда влиятельный бывший президент руководит из-за кулис, как в Москве бывший и будущий президент Путин в 2008–2012 годах правил из-за спины Медведева. Возможна некая форма узурпации власти.


Обама объявил, что решил нарушить американскую традицию: он остаётся в Вашингтоне и будет руководить оппозицией в её борьбе против новой администрации.


Коалицию, которую может составить Обама, не стоит недооценивать. Для неё годны выдвиженцы Обамы во властных структурах вроде руководителя разведки США Клэппера, заверявшего конгрессменов на слушаниях, что «Мусульманские братья» — это умеренная секулярная организация; директор ЦРУ Бреннан, в бытность послом в Саудовской Аравии, говорят, принявший ислам и назвавший в Конгрессе Иерусалим Аль-Кудсом; исламисты, возглавляющие Госдепартамент; левое крыло недоугробленной Обамой Демократической партии вроде фальшивой чероки Элизабет Уоррен и престарелого социалиста Берни Сандерса. В этом деле Обаме важно сделать председателем партии чёрного мусульманина, ученика Фаррахана, Эллисона.


Значительное большинство молодёжи разделяет сейчас социалистические идеи и сможет влиться в армию Обамы, так же как остатки отморозков из «Захватчиков Уолл-стрит» да сброд из движения «Чёрные жизни важны». Эту коалицию поддержат американские post-truth СМИ и весьма влиятельный Голливуд. Умение изобразить хот-дог или черепаху приобщает актера к элите Америки.


Армия у Обамы может собраться немалая. Несколько успокаивает то, что все начинания вашингтонского крысолова, не касающиеся его лично, до сих пор проваливались.


О судейских париках и галстуки-бабочки в эфире


Сева Новгородцев, БибиСева, Seva Novgorodsev, BBC, Би-би-си

seva_bbc

January 12th, 2012


Когда-то на Би-Би-Си приходить в студию к микрофону без галстука-бабочки считалось неприличным. Последним, кто сохранял эту традицию, был Анатолий Максимович Гольдберг, причем бабочку эту он завязывал сам. Я это еще застал. Нынче оглянешься — сплошной разгул демократии, свобода нравов, гранж в одежде.


Английские суды пока еще держат оборону, не сдаются внешнему прогрессу. Судьи по-прежнему в мантиях и париках с буклями. Однако, Верховный судья, лорд Филипс, ведет против париков борьбу с первого дня своего назначения в 2005 году. Он рассуждает практически и сетует что жизнь и работа тружеников Фемиды подчинена ненужному протоколу, в зависимости от времени года и судебной палаты, им приходится иметь до пяти видов облачения.


Парик, слава Богу, все равно один. Сказал бы даже — один-единственный. Сделанный по мерке профессионалами своего дела из особо подобранного конского волоса черного и белого цвета, так что получается благородная смесь, как здесь говорится, «соли с перцем». Делают его по заказу целый месяц. Парик барристера, по нашему вроде адвоката стоит 549 фунтов, примерно 900 долларов, а полный судейский, со всеми делами и наворотами, — 3280 фунтов, 5 тысяч долларов.


Самая известная фирма париков носит имя Равенскрофта. Основатель ее Хамфри Равенскрофт в 1822 году изобрел и запатентовал свой знаменитый судейский парик, за которым не нужно ухаживать, завивать его, пудрить и так далее. Равенскрофтовский парик сделан прочно, как ушанка, и служит беспорочно до выхода на пенсию. В неслужебное время его следует укладывать в особый футляр, коробку круглой формы.


Если взглянуть со стороны, свежим взглядом то — чушь какая то. Где связь между волосяными буклями и правосудием? С другой стороны, заметьте — судьи, практически во всех странах, носят некое облачения, отделяющее их от обыденного. Действительно, решение судьи, как правило, означает крутую перемену в судьбе подсудимого или одной из сторон в длительной тяжбе. судья сидит на возвышении, тщательно взвешивая все «за» и «против», направляет ход рассмотрения в ровное русло, ищет справедливости за пределами человеческих страстей. Если бы надо было, я разрешил бы судьям надевать хоть шлем викингов с рогами, потому что ясно — они не от мира сего и руководствуются соображениями нам неизвестными.


А теперь представим обратное. На судейском кресле сидит некто с спортивном костюме, в трениках, слегка небрит. Вне зависимости от его квалификации, к решению такого судьи вы отнесетесь с подозрением — выглядит слишком демократично.


Вот и у нас, на радио можно одеваться как угодно, все равно никто не увидит, но я положил себе за правило, еще с прошлого года, без галстука типа «крават», в студии не появляться.


Мне кажется, это может быть заметно. У Анатолия Максимовича «бабочку» в эфире точно было слышно.


Надеюсь, что и у меня, может когда-нибудь пробьется.


ГОЛОС КОМИНТЕРНА

Не надо повторять ошибки западной пропаганды

Рубрика в газете: Позиция, № 2019 / 25, 05.07.2019, автор: Сергей РЮТИН


Когда-то люди в СССР слушали БиБиСи – реально. По сравнению с советским агитпропом «Русская служба» представляла собой настоящий политический плюрализм. Собственно, в СССР информации не было вообще на рынке, как и самого рынка – отсюда БиБиСи вполне достойно конкурировала с официозным и неповоротливым монстром «гостелерадио». Но не всё так однозначно.


В 1960-е директором корпорации стал Хью Карлтон Грин – сэр и фабианец, фактически троцкист и тайный поборник военного коммунизма. В русской службе обосновывается «Анатолий» «Максимович» «Гольдберг» (анаграмма Алексей-Максимович-Горький) – социалист и этатист, называющий себя «наблюдателем». Внучка Литвинова (Маша Слоним) читает тексты «Правды», Леонид Финкельштейн (Владимиров) позже будет взахлёб славить Ельцина. В 1987 году БиБиСи транслирует юбилейные программы, посвящённые 70-летию октябрьского переворота. И вовсе не критические, а почти апологетические. Коммунизм – наш общий горизонт, социализм – наш общий выбор, но в СССР, конечно, отдельные – и крупные – недостатки, связанные, в основном, с неправильным толкованием Маркса. Ну, и сталинисты, волюнтаристы и застойщики отошли от вечных «ленинских принципов». Это всё БиБиСи.

Русская служба, конечно, но и World Service стала к настоящему времени рупором Коминтерна. Его нет? Слушайте БиБиСи! Мао, Пол Пот, Троцкий и Кастро её кумиры. Трудно поверить, что некогда БиБиСи отстаивала принципы свободы и демократии (не суверенной и не социалистической!) Но сейчас World service ориентируется по лейбористам Корбина, поддерживает «боливарианский» социализм Венесуэлы и демократический социализм в варианте Демократической партии США.

Ни Ленин ни Маркс не верили в свои химеры (Маркс от них в конце жизни публично отказался), но технология прихода к власти и закрепления в ней для узкой элитарной группы была всегда катехизисом социалистов. Захват власти – желательно «навсегда» и установление жёсткого контроля, посредством введения модели, на первый взгляд парадоксального вечно отмирающего государства, которое на самом деле трансформируется в квазигосударство партийное с новым – старым – правящим классом – номенклатурой. Общеизвестно, что социализм происходит из феодализма, и по сути является им на новом этапе общественного развития. Анализируем практику, отбрасываем пропагандистские фетиши, которые застят разум иногда.

Итак, БиБиСи не всегда была рупором тоталитаризма? Нет, обозреватель радио и телевидения БиБиСи Ричард Димблби в 1950-х годах предлагал провести референдум о доверии к коммунистам – являются они или нет партией предателей. Но конкретная «коммунистическая» партия в Британии и тогда была весьма мала, гораздо влиятельнее было движение фабианцев, к коему принадлежали в разные времена премьер-министры МакДональд, Эттли, Блэр. Собственно, это те же коммунисты, но выступающие против прямого вооружённого переворота, за власть узкого «клана» номенклатуры всё равно. Власть по фабианцам достигается внедрением в образовательные, финансовые, социальные программы на всех уровнях, т. е. эволюция эффективнее «революций». Но оба пути приводят к власти безжалостную диктатуру, которая от власти не откажется никогда – мирно. Ибо цель социалистов всех направлений – это власть, как таковая. Сами они не верят своей же риторике о «равенстве», «справедливости», «борьбе за мир». Более того, приходя к власти, фабианцы сразу развязывают войны по периметру и подавляют любую оппозицию внутри страны. Исключений нет.

Всё подмножество тоталитарных -измов включено сейчас в глобальные модеди DEEP STATE. Энох Пауэлл предупреждал в 1960-х о реках крови, в Лондоне они уже пролились. Атаки ножей при мэре Хане стали повседневностью. Впереди океаны. Защита окружающей среды стала новой идеологией, но что это значит? Энвайронменталисты (неоэкологи) упорно рассматривают людей вообще как паразитов на теле божественной Геи – Земли. Гея – это их фундаменталистская квазирелигия. Вообще, модель тоталитаризма – сейчас его политкорректно именуют «демократическим социализмом» – заточена именно под экологизм, отсюда борьба с карбоновым следом, излишне писать, что придуманным на 100%.

Пропаганда на каком-то этапе сломалась – и превратилась в свою противоположность. Не о БиБиСи, но рядом, технологии те же.

Вот что писал в своей книге «Последние хозяева Кремля» Гарри Табачник:

«…Голос Америки услужливо предоставлял трибуну известным советским пропагандистам, ещё совсем недавно чернившим Америку, но теперь вдруг как по команде сделавшими крутой разворот и начавшим говорить о необходимости разрушения «концепции врага», жизненно важном значении горбачёвской перестройки для всего мира, для американо-советских отношений. Выступления по американскому радио создавали им своеобразный ореол. Уже сам факт, что их голоса звучали из-за океана, вызывал к ним больше доверия, придавал им легитимность. Занимая эфирное время, они тем самым не давали возможности использовать его для других передач. Низкое профессиональное качество руководства отделом вещания Голоса Америки на Советский Союз, и русской службы в особенности, его общая и политическая безграмотность обеспечили успех этой советской пропагандистской кампании».

Сейчас мы видим обратную ситуацию – ребрендинг данной темы: Russia Today и прочие «Спутники» тратят деньги Российской Федерации, чтобы опять чернить Америку и Европу, поставляя пользователю рекламу тех же старых протухших продуктов. Только пользователь этот – житель стран реальной Европы и реальной Америки – явно не нуждается в подпорках и надстройках в виде лекций бывших обкомовских работников имени ЦК и сотрудников администраций пресс-служб. Вся работа их идёт в пустоту. Радио «Свобода» и «Голос Америки» провалились из-за соглашательства, невмешательства и заагентуренности. Теперь также проваливается Russia Today.

Ну когда же мы научимся работать на Запад умно, не повторяя ошибок советской пропаганды?! Пора бы уже перестать уподобляться западным вещателям времён горбачёвской перестройки.

К слову: вы помните, как работали западные пропагандисты накануне развала СССР?


Журнал «Англия», издававшийся для СССР, писал в номере 107 от 1988 года: «Семидесятилетие Октябрьской революции отмечалось в английской столице с большим размахом: по всему Лондону проходил «Фестиваль советского искусства». Вершиной фестиваля были… разнообразные мероприятия, организованные средствами массовой информации и проходившие в «Риверсайд Стюдиоз» в самый день Октябрьского праздника под названием «Десять часов, которые потрясли мир». Замысел принадлежал британскому журналу «Марксизм Тудей». …Впервые оказалось технически возможно вести со спутника прямую трансляцию празднования, проходившего на Красной площади, и зрители видели его на гигантском семиметровом телеэкране».

Это прямые цитаты из «Англии». Пожалуй, такой апологетики октябрьского переворота не было в 1988 году уже и в «Правде».


Современная корпорация БиБиСи стала откровенно предвзятой – склоняясь к социалистическому спектру, она шельмует евроскептиков и восхваляет Кастро.

Как указывал обозреватель «Брейтбарта» Джеймс Делингпоул, БиБиСи торгует престижем, заработанным почти за столетие, подобно таким институтам, как монархия, армия, англиканская церковь или лондонский Сити.

Но эти иституты уже переродились в нечто иное – и БиБиСи их рупор.

В «русской службе» БиБиСи случались прорывы к свободе – конечно, это передачи Сэма Джонса «Бабушкин сундук» и «Перекати-поле», транслировавшиеся во второй половине 1980-х. Именно Сэм Джонс провёл радиомост с Полом Маккартни в январе 1989 года. Позже Сэма отравят в прямом эфире – он выжил, но к вещанию более не возвращался.

В 1987 году «Сева-Новгородцев» (целый культ для советской интеллигенции) вообще дал огромное интервью какому-то перестроечному журналисту, где утверждал полную свободу самовыражения вплоть до ношения футболок с изображением Гитлера. Сам он оговорился, что такую майку, конечно, не наденет, но права тех, кто носит сие, защитит. Немыслимо! Немного уж и времени минуло, а ведь и Черчилля почти что запретят. Не факт, правда, что колониализм классический не возродится. Да-да, упоминаемый выше «Владимиров» Леонид как раз в эфире русской службы осуждал террориста Манделу и выступал в целом за официальную Преторию. Но его поддержка Ельцина перечеркнула всё. Против коммунистов – так уж против всех. А при Ельцине началась мягкая «реабилитация» Сталина, позже ставшая микрокультом для немалого количества людей. При Брежневе, напомним, процвёл культ Ленина (100-летие просто стало каким-то психозом). И одновременно ходили «слухи» (работа 5-го Управления КГБ!) о чуть ли не о антикоммунизме Брежнева, ведь он назвал коммунизм – страшно подумать даже – «тряхомудием». В беседе с братом Яковом или ещё где, но информация прижилась. Она никак не сочетается с пропагандой ленинщины в те годы – но это и неважно. Чем больше противоречий в показаниях, тем убедительнее вся «история».

Тогда же «русская служба» запустила миф «Суворова». В смысле Резуна. На самом деле в конце тех же 1980-х БиБиСи сотворила легенду супершпиона из ГРУ (военная разведка) некоего Виктора Суворова. Персонаж долго и подробно вещал о мощи «спецназа» (термин был вброшен), о методах устранений (позже пригодилось для прикрытий), о приверженности истинно российским знамёнам, об абсурдности «мавзолея-ленина» в центре Москвы. К последнему пункту вообще не приступали. Но из всей пропаганды «Суворова» вычленили основное – величие Сталина, дальше это очень пригодилось. Вот и работа БиБиСи. Именно они – сотрудники этой конторы – забили прикладами в рты неототалитарные мемы. Вещательной «службы» на русском нет давно, есть сайт только. Но он совсем выморочный. Информации там ноль почти.

Между тем рекламировать ГРУ Владимир (Виктор) Богданович Резун (Суворов) не переставал. Вот выдержка из текста на Gordon.ua – цитата от 23 июля 2014 года:

«– И когда, по вашему мнению, падёт режим Путина?

– Ровно через год. Позвоните мне 23 июля 2015 года, я налью себе горілочки з перцем, возьму сало и отвечу вам».

Персонаж (вжился же в роль!) преувеличивает – явно – роль ГРУ в своих фантастических боевиках. И транслирует явно ложные прогнозы, что подрывает реальную аналитику, буде такая ещё осталась.

И как оценивать Резуна (Суворова)? Разве он не провокатор?

Короче, БиБиСи разоблачают в самой Великобритании, а кто-то считает корпорацию авторитетной – в РФ. Но это лицо той же RT. Они BBC и копировали.

И сравните сериалы БиБиСи – Survivor 1975 года и «Лето ракет» 2019-го. Никакого RT не нужно. Последняя, кстати, иногда поддерживает диссидентов внутри.

Ещё раз призываю: надо строить контрпропаганду по-умному. Тогда и мир будет в нас видеть не угрозу, а нормальных людей. И Запад станет наконец нас уважать.


Примечания:

1) DEEP STATE – «скрытое, потаённое государство», то есть «тайная власть», выражаемая в том самом «глобализме». Представители: Сорос, Блумберг, Меркель, Макрон, Корбин, Папа Франциск. Организации: ООН, ЕС, МАГАТЭ. 2) Экологизм – энвайронментализм – защита окружающей среды от человека. Дегуманизация. Постгуманизм. Доминант темы антропогенного влияния на среду.


“Неотъемлемое право русского – жить там, где ему заблагорассудится”


Люди

“Неотъемлемое право русского – жить там, где ему заблагорассудится”

Великобритания

Сева Новгородцев

11 августа 2017

Магазин джинсов на Портобелло-роуд, 1977

Будущий ведущий “Рок-посевов” возле магазина джинсов на Портобелло-роуд, 1977


40 лет назад, 9 июня 1977 года, на BBC вышла первая программа Севы Новгородцева. Последняя — 4 сентября 2015 года. Легендарный радиоведущий вспоминает, как покидал СССР, как переезжал в Британию, как работала в 70-е Русская служба ВВС и как 38 лет на его глазах Лондон заселяли соотечественники.


Мы прилетели в Лондон 28 февраля 1977 года, на следующий день, 1 марта, я пошел на новую работу на BBC. На пятом этаже Буш-хауса меня встретили как родного. Шутка ли, почти год мы состояли в переписке, весь этот год меня ждали.


Целый год questura в Риме искала куда-то девшуюся мою папку, я приезжал в огромное мрачноватое здание каждую среду, чтобы услышать стандартную отговорку settimana prossima (на следующей неделе); через неделю все повторялось. На руках у меня уже был рабочий контракт из Лондона, но отправиться туда мы не могли – нет паспортов. При отъезде из СССР советские паспорта у нас отобрали, заставили заплатить по 500 рублей на человека за отказ от гражданства (большие по тем временам деньги) и выдали выездные визы в один конец. Эта розовая бумажка с черно-белой фотографией и была единственным документом, по которому я мог доказать, что я – это я. В конце концов пропавшая папка нашлась, и мы получили временные итальянские корочки под пышным названием titolo di viaggio (проездной документ). Документ был одноразовым и паспортом служить не мог. Примерно через полгода англичане выдали нам «простыню» – большой белый лист гербовой бумаги, который складывался в восемь раз. В графе «национальность» было написано: nationality uncertain.


При отъезде из СССР советские паспорта у нас отобрали, заставили заплатить по 500 рублей на человека за отказ от гражданства (большие по тем временам деньги) и выдали выездные визы в один конец.


Тут надо пояснить исторический фон происходившего.


В 1974 году Конгресс США принял поправку конгрессменов Генри Джексона и Чарльза Вэника к закону о торговле США. Поправка ограничивала торговлю со странами социалистического блока, которые препятствовали эмиграции своих граждан. Действовать она начала 3 января 1975 года.


На верхних этажах кооперативного дома на Проспекте Славы в Ленинграде эти события живо обсуждали. «Им хлеб нужен! — с жаром говорил архитектор Шапочкин с двенадцатого этажа. — Если заграница зерно не продаст, в стране жрать будет нечего! Я думаю, будут отпускать. Нормальный обмен: евреев — на пшеницу!»


Евреи, обменянные на пшеницу, были тогда единственными, кому удавалось законно покинуть СССР. На BBC весь новый кадровый набор был тоже обменян на пшеницу. Корпорация стремилась выполнять свой принцип Fresh blood policy. По-английски это звучало невинно, даже мило, но в русском варианте – «Политика свежей крови» – превращало BBC в вампира.


Для радиовещания Русской службе нужны были журналисты, свободно владеющие английским, имеющие профессиональный опыт и связи. Таких, увы, не было. Приходилось набирать людей просто с английским языком и профессиональным опытом совсем в других областях. В нашей редакции тогда появились люди всевозможных специальностей. Был врач, был мастер спорта по легкой атлетике (в Советском Союзе он составил первый англо-русский спортивный словарь, набор его рассыпали в типографии в связи с отъездом автора). Еще были специалист по напряженному железобетону, работник музея, математик, занимавшийся проблемами машинного перевода.


«Евреи, обменянные на пшеницу, были тогда единственными, кому удавалось законно покинуть СССР. На BBC весь новый кадровый набор был тоже обменян на пшеницу»


Русская служба BBC начала вещание в 1946 году, в 1977-м многих ветеранов уже не было, но некоторые еще оставались. Например, легендарный Анатолий Максимович Гольдберг. Он стоял у самых истоков русскоязычного вещания. Человек великолепно образованный, говоривший на пяти языках (включая китайский), он нередко ходил в другие редакции и выступал на их языке. В первые годы Анатолий Максимович возглавлял «русскую секцию» (как тогда называлась Русская служба). В годы холодной войны сэр Уолдрон Смитерс, депутат парламента от Консервативной партии, писал Уинстону Черчиллю, убеждая его начать расследование коммунистической деятельности в Великобритании. К своему письму сэр Уолдрон приложил список сотрудников BBC, которых он считал коммунистами либо сочувствующими. Особый упор он делал на русскую редакцию. На видном месте стоял «господин Гольдберг, еврей и коммунист, который контролирует содержание радиопрограмм». Черчилль сделал запрос в контрразведку MI5, откуда прислали справку: «В августе 1950 года Гольдберг был в контакте с журналистом советского агентства новостей». И все. Черчилль ответил Уолдрону Смитерс, успокаивая уважаемого коллегу и заверяя его в том, что коммунистическое влияние не представляет серьезной угрозы.


Анатолий Максимович был чрезвычайно популярен у советской аудитории, но механизм, запущенный Смитерсом и его единомышленниками, сделал свое дело: в 1957-м Гольдберг покинул пост главы Русской службы и до конца своих дней на BBC имел титул «наблюдателя». В этой роли я и застал его в марте 1977 года, впервые переступив порог Буш-хауса.


В редакции раз в неделю появлялся высокий красивый священник, протоиерей отец Василий (Владимир Михайлович) Родзянко. Отец Василий был внуком председателя Государственной думы Михаила Родзянко, настоявшего на отречении Николая II от престола. Отцу Василию пришлось пережить тяжелую эмиграцию, уже будучи доктором богословия, он был посажен Иосипом Броз Тито в тюрьму в Югославии. В 1953-м он перебрался в Лондон, с 1955 года начал работать на BBC, делал еженедельную религиозную передачу. Ему помогала его жена Мария Васильевна, хормейстер по профессии. У нее был чудесный голос. 14 марта 1978 года, во вторник, прямо в студии на записи передачи у Марии Васильевны случился инфаркт. Она умерла через 18 часов. Отец Василий, потрясенный утратой, следующую свою передачу посвятил покойной супруге.


Казалось, это естественно, Мария Васильевна была соучастницей программы на протяжении 23 лет. Однако такой акцент на личности в религиозной передаче не вписывался в редакционные правила BBC. Глава службы Мери Ситон-Уотсон вызвала отца Василия на неприятный разговор. Вскоре ему поступило предложение возглавить Сан-Францисскую и Западно-Американскую православную церковь. В 1979 году отец Василий тайно постригся в черные монахи и уехал архиепископом в США.


Из белой эмиграции оставалась еще одна весьма престарелая дама, работавшая машинисткой. У нее были узловатые, искривленные ревматизмом пальцы, которыми она била по клавишам с ужасной силой. Натура она была чувствительная, соболезнующая. Когда ей приходилось печатать трагические новости о гибели людей, из голубых глаз ее текли слезы. Говорили, что она ежедневно стоит на голове.


Еще одна машинистка, служившая во время войны в контрразведке СМЕРШ, убежала от коммунистов, спустившись на связанных простынях из окна дома в Восточном Берлине. Даже в конце 70-х нервы у нее были ни к черту.


«Прихожу я в Буш-хаус и понимаю, что все вокруг знают западную культуру, все владеют английским, все имеют высшее образование и не имеют никакого отношения к КГБ. Другими словами, дружи с кем хочешь, подходят все!»


В конце 1977-го в Лондон приехал Владимир Буковский. Незадолго до этого его обменяли на секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана. Буковский был худой, с короткой стрижкой, глаза большие. Он поселился в квартире Маши Слоним (теперь леди Филлимор) в Хэмпстеде. Закупил несколько пачек пластилина и принялся лепить замок. Этот замок он придумал во Владимирской тюрьме и постоянно воображал его себе в подробностях, чтобы не сойти с ума в одиночке. Я, помнится, дал ему свой фотоаппарат. Снимки замка вошли в его первую книгу To Build a Castle (в русском варианте – «И возвращается ветер»). Книга была успешной, на гонорары Буковский купил себе дом в Кембридже, где учился на нейрофизиолога. В сад при доме иногда выходил, но никаких работ там не делал. Принципиально. Как-то на улице его остановил сосед и вежливо спросил: «Скажите, в доме 21 (это был номер дома Буковского) владелец умер?»


У меня перед отъездом из СССР были некоторые проблемы с друзьями. Потенциальный друг мой должен был быть близким по духу, знать западную культуру, язык. Желательно, чтобы он имел высшее образование, и главное – не стучал в КГБ. И вот прихожу я в Буш-хаус, на пятый этаж, вхожу в комнаты и понимаю, что все вокруг знают западную культуру, все владеют английским, все имеют высшее образование (а то и два) и не имеют никакого отношения к КГБ (это было специально проверено в соответствующих британских инстанциях при приеме на работу). Другими словами, дружи с кем хочешь, подходят все!


На этой горстке людей русскоязычное общение в Лондоне заканчивалось. Были кое-где остатки белой эмиграции, но у меня разговора с ними не получалось. Однажды я оказался в гостях у баронессы К. (я пришел к ее сыну, музыканту) и стал невольным свидетелем ее разговора с княгиней Юсуповой. «Вот, – с жаром говорила княгиня, – все называют семью Толстого-Милославского “графами”. Но они же не графы вовсе!» Баронесса кивала головой – мол, да-да, ай-ай, неслыханное самозванство. При этом обе подруги последние лет тридцать работали в большом супермаркете на кассе.


Когда я собрался уходить, баронесса остановила меня на кухне.


– Вас, Сева, все знают, – сказала она, – дайте мне совет.


Я дал понять, что внимательно слушаю.


– Нам в церковь прислали батюшку. Хороший батюшка, собою видный, голос красивый. А мы боимся.


– Чего же вы боитесь, баронесса?


Баронесса слегка помялась, но потом произнесла сокровенное, то, что, видимо, не давало ей покоя:


– А вдруг он еврей?


В таком культурном аквариуме мы жили до конца 1980-х. Потом, когда открылись границы, стали приезжать соотечественники – сначала робко, понемногу, а после 1993 года, когда начали выдавать загранпаспорта, ручеек превратился в бурный поток.


Помню словечко, вошедшее тогда в обиход, – «сдаваться». Любой приезжий из бывшего СССР мог тогда пойти и «сдаться», то есть попросить убежища. До 1995 года его предоставляли почти автоматически, ограничивая на первое время право на работу (при этом давали пособие). Другим популярным методом остаться была студенческая виза. Человек приезжал изучать английский язык – такие заведения были на каждом углу в районе Оксфорд-стрит, – потом, если средства позволяли, оплачивал курс на полгода. Это давало право на законное пребывание в Великобритании.


Время шло, народное творчество изобретало все новые методы. Люди прибывали, открылись первые продуктовые русские магазины, куда тянулись за гречкой и селедкой. Появилась газета «Лондонский курьер». В 2000 году я сел за микрофон «Первого русского радио», которое вещало час в день на средних волнах. Помню, к нам в эфир чуть ли не ежедневно звонил один преданный слушатель. Потом выяснилось, что он сидит в английской тюрьме и наше вещание ему очень морально помогает. «Я всю камеру построил! – сообщил он с гордостью. – Они тут все вас слушают!»


Любой приезжий из бывшего СССР мог тогда пойти и «сдаться», то есть попросить убежища. До 1995 года его предоставляли почти автоматически, ограничивая на первое время право на работу.


Много лет я жил в Лондоне уверенный в том, что знаю почти всех русских. Придешь, бывало, в театр или на концерт – только и дела, что кивать налево и направо да махать рукой. Потом стал ловить себя на мысли: многих не знаю. Пошли разговоры: русских здесь уже 20 тысяч, потом – 50 тысяч, теперь и вовсе астрономические цифры называют. Такое обилие русской публики позволяет организовывать гастроли отечественных артистов, выставки, концерты, издавать газеты и журналы, открывать сайты.


Когда-то Черчилль сказал, что «неотъемлемое право англичанина – жить там, где ему заблагорассудится». Сегодня это, наверное, можно сказать и о русских.


Цените, граждане, свободу передвижения.


Статья опубликована в первом выпуске журнала ZIMA (лето 2017). Фото из личного архива автора

Сева Новгородцев - кавалер ордена Британской империи, 2005

Сева Новгородцев – кавалер ордена Британской империи, 2005


Митрополит Сурожский Антоний


ДИАЛОГ ВЕРУЮЩЕГО С НЕВЕРУЮЩИМ [1]


I


Анатолий Максимович Гольдберг: Митрополит Антоний, мне недавно довелось слышать Вас по телевидению; Вы тогда говорили, обращаясь к английским слушателям, о Воскресении Христа. И меня это заинтересовало; потому что в том, как относятся все христианские Церкви к этому вопросу, есть, как мне всегда казалось, что-то парадоксальное. Ведь согласно христианскому учению, главное — не материя, а дух; и одним из основных догматов христианства является бессмертие души. Почему же христианство делает такой упор на физическое Воскресение Христа и на последовавшее за этим физическое вознесение? Казалось бы, именно с христианской точки зрения это совершенно неважно. Мало того, это представляется как попытка дать христианству материалистическую основу — несмотря на то, что материализм должен бы быть совершенно чужд христианству.


Митрополит Сурожский Антоний: Вот тут-то я с Вами не согласен. Я думаю, и вся библейская традиция, и христианская, которая выросла из нее и является, с моей точки зрения, завершением ее, считают, что и материя, и дух существуют в человеке как бы на равных началах. Я бы сказал так: из всех мировоззрений, которые я знаю, христианство — единственное подлинно материалистическое мировоззрение в том смысле (конечно, я немножко играю словами), что христианство принимает материю всерьез; оно учит, что материя не является временным или случайным обрамлением жизни человека, что человек не является духом, который на время "воплощен", что материя, которая нас окружает, не является просто сырым материалом для нашей жизни, для постройки материального мира, а имеет окончательное значение, и что человек рассматривается не как дух, завязший в материи, а как совокупность материи и духа, составляющая одно целое.


И то, что Вы говорите дальше: что христианство верит в бессмертие души, — да, это правда, но в более основном, глубоком смысле. Христианство утверждает (это Вы найдете и в Символе веры, и в сознании христианской Церкви) воскресение мертвых: нам представляется, что полнота человеческого бытия — именно воплощенность, а не развоплощенность витающих духов.


Анатолий Максимович: Скажите, такова была всегда христианская установка? Потому что, насколько мне помнится, раньше говорили совершенно иначе. Меня, например, учили, что в средние века христианская Церковь считала, будто жизнь на земле — преходящее состояние; оно, конечно, преходящее и теперь, но, во всяком случае, считалось, что это менее "важное" состояние, чем то, что будет после.


Митрополит Антоний: Мне кажется, что тут есть два момента. Во-первых, в течение многих столетий было среди христиан несколько, скажем, выжидательное, даже подозрительное отношение к плоти, потому что казалось, будто плоть, телесность человека связывает его с животным миром, делает его чем-то ниже того духовного существа, которым человек должен бы быть. Это — позднейшая установка, это установка христианского мира, который уже как-то потерял первобытный, радостный, всеобъемлющий импульс. Скажем, в пятом веке один из отцов Церкви писал, что никогда нельзя упрекать или обличать плоть в том, что она "виновата" в человеческом грехе, что грехи плоти — это грехи, которые дух совершает над плотью. Так что подозрительность, которая постепенно развилась в связи с аскетической установкой, с борьбой за целостность человека, сознание, что человек иногда тяжелеет под гнетом своей плоти, не является богословской, а только практической установкой.


С другой стороны, всегда была в христианстве жива вера, что, правда, человек живет на земле временно; правда, будет разлучение души и тела; правда, будет какой-то период, когда душа будет жива, тогда как тело будет костьми лежать в земле; но что в конечном итоге будет воскресение плоти и что полнота человеческого блаженства — это не развоплощенный дух, а воплощенный человек, после той катастрофы, того события, которое мы называем Страшным судом, концом мира — назовите, как хотите, после момента, когда все будет завершено и человек снова станет полным человеком, а не только получеловеком.


Анатолий Максимович: Значит, отношение христианства к этому вопросу, если я Вас правильно понял, действительно менялось на протяжении веков; может быть, не в основном, но в том смысле, что одно время делался упор на одно, а в другие времена — на другое? Вы сказали, что подозрительное отношение к плоти характерно для более позднего периода христианства, то есть для средних веков; теперь от этой установки отказались, и плоть и дух снова рассматриваются как равные?


Митрополит Антоний: Видите ли, сказать, что теперь от такой установки отказались, конечно, было бы немножко оптимистично; но основная, первичная вера христианской Церкви, библейской традиции сейчас переживается и осмысливается с новой глубиной и силой.


Анатолий Максимович: Я отметил Ваше слово "оптимистично". Но в связи с Воскресением Христа — все-таки я Вам должен сказать совершенно откровенно, что с точки зрения неверующего человека, который вовсе не относится враждебно к религии, напрашивается следующий вывод: что этот догмат был сформулирован для того, чтобы отличить Христа от обыкновенных людей, и для того, чтобы побудить обыкновенных людей уверовать в Его Божественную природу; другими словами, пользуясь современным термином, этот догмат был сформулирован для пропагандистских целей. Я могу Вам пояснить. Если было бы просто сказано, что Христа надо считать Богом в силу Его этического учения, в силу той жертвы, которую Он принес, то одни поверили бы этому, а другие — нет. И вот для того, чтобы убедить в этом большее число людей, нужна была ссылка на какое-то сверхъестественное событие — ибо от Бога многие ждут чуда.


Митрополит Антоний: Я думаю, что это исторически неправильно; я думаю, что христианская вера началась с момента, когда у каких-то людей — у апостолов, у нескольких женщин, которые пришли ко гробу Спасителя после Его распятия и смерти, у все увеличивающегося количества людей — был непосредственный опыт, то есть реальный опыт того, что Тот, Кого они видели в руках Его врагов, Тот, Кого они видели умирающим на кресте и лежащим во гробе — ЖИВ, среди них. Это не поздний догмат, это одна из первых вещей, о которых говорит Евангелие; это основной мотив, основная тема евангельской проповеди: что Христос жив, и раз Он жив, все остальное делается достоверным, правдоподобным; Он, значит, действительно то, что Он о Себе говорил и что они о Нем думали. Я думаю, что как раз наоборот: это не довод, который позднее был выдуман или приведен сознанию людей для достижения пропагандистских целей, это — первичная вера, без этого ученики просто разбежались бы, как разбитое войско, как разогнанное стадо, и были бы уже окончательно уничтожены.


Анатолий Максимович: Естественная реакция, другими словами?


Митрополит Антоний: Что значит "естественная реакция"? Я Вас не понял.


Анатолий Максимович: Другими словами, тот факт, что после смерти Христа Его ученики почувствовали, что Он жив, было естественной реакцией на Его смерть ?


Митрополит Антоний: Это не то что "естественная реакция"; реакция — это было бы внутреннее переживание. То, о чем здесь идет речь, это целый ряд физических явлений: скажем, жены мироносицы видели и физически, руками своими трогали живое тело воскресшего Христа; апостолы, когда Христос явился среди них, были так же изумлены и недоверчивы, как Вы сейчас; но Христос им сказал: не бойтесь, Я — не дух, не привидение, у привидения нет плоти и костей, как у Меня; дайте мне что-нибудь съесть... И перед ними ел (Лк.24,36-43). Апостол Фома был приглашен коснуться Его (Ин.20,27). В конце евангельского рассказа евангелисты настойчиво говорят о том, что раз за разом им пришлось обнаружить факт, что умерший несколько дней до того Христос — жив во плоти, физически среди них. И это их удивляло не меньше, чем современного человека.


Анатолий Максимович: Но почему Вы говорите, что без этого ученики разбежались бы, оказались бы разогнанными? Разве этического учения Христа не было достаточно для того, чтобы сплотить их?


Митрополит Антоний: Мне кажется, что центр всего Евангелия не в этическом учении.


Анатолий Максимович: Не может быть!


Митрополит Антоний: Этическое учение — производное и почти второстепенное для меня. Мне кажется, что для христианина абсолютный центр Евангелия — историческая личность Христа, Который был и Бог, и человек, и если это изъять, то учение Христа является одним из учений, которое можно воспринимать в большей или меньшей мере. Ученики, может быть, и остались бы вместе как этическая группа, но никогда бы не вышли на проповедь о Христе. Апостол Павел говорит, что вся его проповедь заключается в проповеди о Христе распятом и воскресшем, что если не воскрес Христос, то Его ученики — самые несчастные из людей, потому что они строят свое мировоззрение и жизнь на фантазии, на галлюцинации, на лжи (1 Кор., гл. 15).


Анатолий Максимович: Почему же на галлюцинации и на лжи? — строят на определенных этических принципах. Ведь это — принципы, которые явно стоило проповедовать. Неужели Вы можете себе представить, что если бы не было этих этических принципов, то христианство получило бы такое распространение, которое оно получило на самом деле?


Митрополит Антоний: Я думаю, что нет. Я думаю, что на этических принципах христианство получило бы, может быть, даже большее, но другого рода распространение, что центр христианства не только и не столько в этих этических принципах, сколько в историческом событии, которое ставит мир в совершенно новое соотношение с Богом, заставляет нас совершенно пересмотреть и природу и масштаб человека, и природу и Личность Самого Бога, и даже материальный наш мир. Потому что если этот материальный мир оказался способным вместить Самого Бога, если какая-то частица, физическая частица этого мира могла соединиться с Самим Богом и в этом не сгореть, не быть разрушенной, а остаться неприкосновенной, — то, действительно, и материя разверзается в наших глазах в совершенно небывалые масштабы. Почему я и говорю, что христианство — единственный материализм, который придает предельное значение материи, а также и истории человека, через Воплощение Бога вдруг получающего вечное измерение, Божественное измерение, трансцендентальное измерение: не в будущем, а вот сейчас, потому что Бог среди этой истории — и человек делается каким-то удивительно большим.


Анатолий Максимович: Да, это последнее — реалистическое замечание, потому что в остальном Ваши доводы представляются мне именно трансцендентальными. Но для Вас они, явно, имеют значение — реальное и живое значение. Большое Вам спасибо, митрополит Антоний.


II


Анатолий Максимович: Митрополит Антоний, я слушал много Ваших выступлений по радио и телевидению, и Вы часто говорите об общении с Богом. С моей точки зрения, общение с Богом имеет, в сущности, лишь символическое значение и означает соблюдение этических норм, установленных христианством и другими религиозными учениями; другими словами, под общением с Богом подразумевается: делать то, что нужно, и не делать того, чего нельзя делать. Но я полагаю, что для Вас этот термин имеет более глубокое значение. Что же это означает для Вас конкретно? Идет ли речь только о молитве или о чем-то другом?


Митрополит Антоний: Ваш вопрос очень многогранный и, честно признаюсь, очень трудный, в том смысле, что говорить о каком-то опыте, который тебе кажется достоверным, можно, но сделать его убедительным или понятным, или помочь другому человеку его уловить — очень трудно... Отвечая на ваш вопрос, я бы сказал следующее. Во-первых, в нашем общении с Богом есть, конечно, этический момент: соблюдение божественных заповедей, следование каким-то путем, который предуказан нам Богом; но, с другой стороны, это общение тоже предполагает, что в пределах если не моего личного опыта, то в пределах чьего-то опыта было какое-то веление от Бога, было какое-то указание, данное Им о том, что эти заповеди — закон жизни, что этот путь ведет к жизни; и вот за пределом этического момента, который присутствует и который необходим, без которого просто нет никакого смысла в общении, должен быть где-то момент встречи — или моей лично, или чьей-то еще. Скажем, в христианской, в библейской традиции речь будет идти о том общении, которое имели с Богом святые, пророки, законодатели; и если они рассматриваются как глашатаи закона Божия, это предполагает где-то личную встречу с Богом.


Анатолий Максимович: Значит, это примерно сводится к тому, что понятия зла и добра исходят от Бога, не правда ли? что иначе этих понятий не было бы вообще? Это я очень хорошо понимаю, и я всегда считал это самым убедительным доводом в пользу религии, в пользу существования Бога; это так. А вот момент встречи — причем, я думаю, можно оставить в стороне пророков и святых: в конце концов, веруют же не только пророки и святые, веруют обыкновенные люди — что означает для обыкновенного человека встреча с Богом?


Митрополит Антоний: Вы упомянули о молитве. Я к этому прибавлю опыт, который в христианской Церкви мы называем таинствами. В молитве некоторые люди (не столь редкие) и в некоторые моменты (не в любое время, не по их собственному мгновенному выбору) испытывают порой сознание, что к ним приблизилась какая-то реальность, что они оказались лицом к лицу с каким-то присутствием, что кто-то встал перед ними, открыл себя; они вдруг осознают, что в этом невидимом мире, который вокруг них, кто-то присутствует. Это такое же явственное, такое же четкое ощущение, какое бывает иногда, например, когда находишься с человеком и вдруг прорвешься до него...


Анатолий Максимович: Устанавливается контакт?


Митрополит Антоний: Устанавливается живой, настоящий контакт, который вас заставляет признать, что кто-то там есть; так же, как иногда бывает: сидишь с человеком, и он для тебя просто — предмет, никак до него не докричаться, не достучаться; и вдруг он открывается перед тобой в своем человеческом облике: живой, глубокий, отзывчивый. Вот это один из моментов, который заставляет человека говорить об общении. Теперь второе: я упомянул о таинствах. Таинства, с точки зрения христианина, это непосредственные Божии действия, которые через материю этого мира каким-то образом до нас доносят, доводят какую-то искорку жизни Самого Бога. Это, конечно, объяснить, передать нельзя. Это некоторые люди испытали с большой силой и скажут: да, когда я приобщился этого Хлеба и Вина, я вдруг обнаружил, что это не были только хлеб, только вино, что они до меня донесли какой-то сверхъестественный опыт.


Анатолий Максимович: Вы имеете в виду Причастие?


Митрополит Антоний: Я имею в виду Причастие, но можно было бы так же говорить о Крещении, если речь шла бы о крещении взрослого человека; это могло бы быть помазание елеем, освященным маслом в случае болезни. Возникает яркое, четкое сознание, что через это вещество вдруг коснулась до нас Божественная действительность, которая приобщила нас к новой жизни, восстановила нас в каком-то новом образе.


Анатолий Максимович: Приобщила вас к новой жизни — что это значит? К лучшей жизни, в которой этические правила будут соблюдаться более строго, во всей их полноте?


Митрополит Антоний: Я думаю, здесь два аспекта: с одной стороны, появляется чувство и сознание, что открылся какой-то источник внутри, что вдруг я ожил, что во мне бьет ключом жизнь; а с другой стороны, что эта жизнь — не просто моя жизнь, которая "оживилась" и которая будет течь по-прежнему, но что это жизнь другого свойства, которая от меня неумолимо, торжествующе требует какого-то нового качества — этического, внутреннего и внешнего.


Анатолий Максимович: Такому человеку, как мне, это, конечно, очень трудно понять. Я понимаю, что есть факторы, которые требуют от человека новой жизни, лучшей жизни, более строгого соблюдения этических правил. Но скажите: общение с Богом — не означает ли это в трудную минуту просто диалог с самим собой или, вернее, диалог со своей совестью?


Митрополит Антоний: Я думаю, что это начинается часто диалогом с самим собой в поисках большей правды, чем та правда, к которой мы привыкли; если мы будем внимательно, строго, с честностью говорить с самим собой и прислушиваться к тому, чтo говорит наше нутро, какая правда звучит в нас, то, вероятно, мы услышим то, что Вы называете голосом совести. Говорить о совести, в конце концов, так же абстрактно, как говорить о Боге (А.М.: Совершенно верно.), потому что она физически так же неуловима; это какая-то внутренняя правда, правда жизни, правда межчеловеческих отношений, правда человеческого достоинства, что ли; но где-то за пределом совести (которая тоже обусловлена, потому что совесть, наше понимание человеческих отношений, собственного достоинства в значительной мере зависит от того, как мы воспитаны, в какой обстановке, на каких принципах), прорываясь за пределы совести, мы вдруг обнаруживаем, что есть что-то более глубинное и решительное, чем моя совесть, какой-то голос, который говорит: твоя совесть это говорит, но она ограничена; есть бo льшая правда... В отношении, например, молитвы, когда мы обращаемся внутрь себя, мы проходим — да, через себя; не может быть молитвы углубленной, молитвы, где мы ощущали бы присутствие Божие, которая сначала не коснулась бы и не охватила бы нас самих; если мы сами невнимательны, если наше сердце не участвует, если мы не хотим найти правду жизни, истину и просто жизнь, то мы не дойдем до той глубины, где может быть та встреча, о которой я говорил. То же самое бывает в отношениях с людьми.


Анатолий Максимович: Это все верно, но возьмем такой пример: что Вы делаете, когда предстоит трудное решение, когда Вы не знаете, как поступить правильно? Такие моменты, конечно, очень часто бывают, и, скажем, когда речь идет о чем-то очень важном, что Вы делаете: Вы только думаете, или Вы обращаетесь к Богу с молитвой?


Митрополит Антоний: И то, и другое; я стараюсь сначала самым честным образом, сколько у меня хватает честности и ума, и доброй совести, продумать вопрос, который передо мной стоит.


Анатолий Максимович: Продумать с какой точки зрения — с этической?


Митрополит Антоний: С этической точки зрения, с человеческой точки зрения. Это сводится к одному и тому же, но подход иногда бывает несколько иной; не в порядке правил, применения "норм", а в порядке какого-то чутья правды. А затем — я лично не умею просить Бога о том, чтобы было так или сяк; это мне чуждо; я стараюсь стать перед Ним и просто молитвенно предстоять перед Ним, то есть открыться, отдаться и сказать, что я хочу правды, я хочу добра, я хочу, чтобы была воля Божия, которая может идти наперекор всему тому, о чем я мечтаю, но пусть она будет, потому что я верю, что эта воля Божия более мудрая, чем моя, и содержит в себе гораздо большую любовь и человеческую правду, чем моя.


Анатолий Максимович: Значит, все сводится к тому, что Вы обращаетесь к Богу за советом?


Митрополит Антоний : Да.


Анатолий Максимович: И Вы ждете от Него чего — прозрения?


Митрополит Антоний: Я жду от Него — да, прозрения, более глубокого разумения; и на опыте иногда это прозрение, это разумение так резко идет наперекор со всем тем, чего бы мне хотелось, что я не могу это воспринять просто как новую точку зрения, которая во мне открылась. Иногда бывает явственное сознание, что, действительно, я коснулся какой-то надмирной области, какой-то области, превосходящей весь мой опыт человеческих, психологических, общественных отношений.


Анатолий Максимович: Мне лично этот процесс представляется просто продолжением первого. Вы сами сказали, что когда Вам предстоит принять важное решение, трудное решение, Вы начинаете с того, что Вы его стремитесь как можно более тщательно или как можно более честно продумать, а затем обращаетесь к Богу с молитвой. Эта молитва мне представляется просто продолжением первого процесса, другими словами, Вы продолжаете думать, но, по-видимому. Вы начинаете думать уже в каком-то ином состоянии.


Митрополит Антоний: Я бы сказал, что думать я перестаю, а начинаю слушать и прислушиваться как можно более внимательно...


Анатолий Максимович: К чему?


Митрополит Антоний: К тому, что прозвучит во мне...


Анатолий Максимович: В том-то и дело!


Митрополит Антоний: Да, разумеется, я не ожидаю какого-то голоса извне. Видите, тут такой момент, который я не могу передать, который относится к внутреннему сознанию: иногда прорываешься до какой-то глубины и сознаешь, что дошел до новой глубины в себе самом; а минутами такое явственное, сильное, яркое чувство, что в тебе заговорил иной, что тебя направляет некто отличный от тебя; и вот этого я не могу передать, в том же смысле, в котором нельзя передать субъективное переживание иначе как субъективное. Я не могу его "объективировать", я не могу доказать его объективность — и однако, эта объективность порой для меня очень яркая, ясная. Бывает, что я нахожусь перед какой-нибудь проблемой и ставлю себе вопрос; но бывают моменты, когда человек ничего не ищет — и вдруг войдет в это сознание внезапного присутствия Божия, вдруг ощутит, что он находится перед Богом, что Бог тут. Это мой собственный первичный опыт, почему я и стал верующим: в момент, когда я хотел доказать себе, что нет Бога, что Евангелие — чушь сплошная, что не во что верить, что смысла жизни нет — вдруг мне стало совершенно ощутимо ясно, что я нахожусь в присутствии живого Христа. Конечно, Вы можете сказать, что это была галлюцинация, это был бред, это была иллюзия и...


Анатолий Максимович: По-моему, Вам просто пришла в голову мысль — простите за такое прозаическое определение.


Митрополит Антоний: Нет, то-то и дело, что это не была мысль. Я читал, и мне пришлось поднять глаза, потому что мне было совершенно, разительно ясно, что по ту сторону стола, перед которым я сидел, кто-то находится; мне пришлось посмотреть — так же, как бывает иногда, что идешь по улице и обернешься, потому что кто-то тебе в спину смотрит. И потому я и говорю о галлюцинации, о такой внешней иллюзии: я ничего не видел; но уверенность в этом объективном, вне меня присутствии была такая яркая, что она при мне осталась до сих пор; конечно, не с той же яркостью, но с той же убедительностью и конкретностью.


Анатолий Максимович: Ну, как всегда, я вижу (это, конечно, очень старая истина), что веру от разума отделяет черта; вера находится по ту сторону этой черты. Большое Вам спасибо, митрополит Антоний.


III


Митрополит Антоний: Анатолий Максимович, Вы говорите, что Вы неверующий; это значит, что у Вас есть какое-то представление о Боге и что это представление Вы отвергаете, что оно не укладывается в Ваше представление о мире, о жизни. Можно мне поставить такой вопрос: в какого Бога Вы не веруете?


Анатолий Максимович: Начнем с самого элементарного. Я не верю в Бога злого, мелочного, глупого и самовлюбленного, Который наказывает людей за то, что они не исполняют формальных правил, нарушая при этом элементарные нормы, Им же установленные или установленные религиозным учением, Который якобы получает удовлетворение от того, что люди во славу Божию творят зло, независимо от того, идет ли речь о массовых убийствах, религиозных войнах или еврейских погромах или просто о том отношении, которое иногда проявляют верующие друг к другу и к неверующим по чисто формальным причинам. Я не верю в Бога, Который допускает и якобы даже получает удовлетворение от того, что Ему постоянно лгут. Такого Бога, по-моему, нет и быть не может. Тем не менее, я упоминаю об этом, потому что, насколько можно судить и по личным наблюдениям в повседневной жизни, и по ходу всей истории, были и есть верующие, которые именно так себе и представляют Бога. Это совершенно не вяжется с моим представлением о том, каким Бог должен быть.


Митрополит Антоний: Я думаю, что ничего не могу сказать против отрицания такого Бога. Мне вспоминается маленькая книжечка Бердяева "О достоинстве христианства и недостоинстве христиан", где он выводит именно эту мысль... Что Вы хотели сказать, когда сказали: "Бог, Который хочет, чтобы Ему лгали или Который допускает, что Ему бесконечно лгут, и этим удовлетворяется"?


Анатолий Максимович: От верующих часто приходится слышать, что они оправдывают себя перед Богом чисто формальным образом, и это значит, что они лгут себе и другим, и, конечно, Богу, потому что лгать себе это то же самое, что лгать Богу; и думать, что Бог удовлетворится такой ложью, по-моему, безбожно и даже кощунственно.


Митрополит Антоний: Да, я с этим согласен.


Анатолий Максимович: Я хотел бы добавить, что я, например, не могу себе представить, что Бог предпочитает одно вероисповедание другому, что Он считает верующих людьми лучше неверующих. Не может быть, чтобы у Бога не было столько ума, чтобы не понять, что это неправильно; а тем не менее, от верующих приходится часто слышать, что они считают себя лучше, чем неверующие.


Митрополит Антоний: Да. В общем, получается так: представление, которое Вы получаете о Боге через верующих, просто кощунственно и Вас возмущает.


Анатолий Максимович: Ну, я бы не сказал — через всех верующих, верующий верующему рознь. Вы упомянули о Бердяеве; представление, которое я получаю о Боге, читая Бердяева, конечно, не является кощунственным. Но меня всегда удивляло, что Церковь, священнослужители не прилагают достаточных усилий для того, чтобы внедрить среди верующих правильное представление о Боге.


Митрополит Антоний: А можно Вас спросить: каким должен быть Бог и каким мы должны Его представлять верующим?


Анатолий Максимович [очень быстро, категорично]: Умным. В первую очередь — умным. Кроме того, Бог считается олицетворением этики, олицетворением добра; почему Он допускает зло — это другой вопрос; но ведь нельзя же считать религиозные войны добром? — а тем не менее, такие войны происходили; ведь нельзя же считать мелочные сплетни о неверующих среди верующих добром? Это же явное зло! Не в таком масштабе, как религиозные войны, но тем не менее это и есть зло. Так что, по-моему, Бог должен руководствоваться разумом — потому что для меня разум и добро это одно и то же. Вы, конечно, можете мне сказать, что пути Господни неисповедимы, что мы не можем понять Божьего разума, не можем понять Божьих побуждений. С точки зрения верующего человека это, пожалуй, понятно; но поскольку у нас представления о Божьем разуме нет и, по-видимому, быть не может, мы должны руководствоваться теми этическими нормами, которые Бог, по мнению верующих, установил, и ожидать от Бога, что Он ими тоже руководствуется, а не наказывает людей за то, что они не подчиняются каким-то формальным правилам, игнорируя при этом этические нормы.


Митрополит Антоний: Да. Это меня, в общем, очень радует, с одной стороны, потому что, значит, даже Ваши представления допускают, что Бог существует, при условии, что Он окажется не таким, каким Он явно выступает из жизни и слов недостойных верующих. Но вот Вы упомянули об этике, и в одной из предыдущих бесед мы с Вами говорили, что христианская этика внесла что-то ценное в жизнь хотя бы нашего европейского общества. Как Вам представляется: что ценного внесла христианская этика в нашу жизнь?


Анатолий Максимович: Каждая религия вносила очень много ценного в нашу жизнь; я придаю большое значение религии, потому что религия явилась одним из средств обуздания человеческих страстей, борьбы со злом и упорядочения жизни. Отрицать это, по-моему, совершенно неправильно. Разумеется, существуют и другие средства. В Китае, например, пытались создать разумное устройство жизни исключительно на рационалистическо-этических началах, не прибегая к религии. Религия во времена Конфуция фактически большой роли не играла. Китайская этика была основана на том, что если люди будут вести себя разумно, каждому будет лучше. Не скажу, что они добились большого успеха, но, во всяком случае, не меньшего успеха, чем в других странах мира. В Китае, пожалуй, было то преимущество, что поскольку философы не вносили религиозный элемент в процесс установления этических норм, они сохранили терпимость. Они относились с огромной терпимостью к любому другому философскому учению, при условии, что такое философское учение служит борьбе со злом и внедрению добра. Но, конечно, как я уже сказал, зло продолжало существовать и там.


В других частях света, в частности, в Европе, зло также продолжало существовать, но совершенно ясно, что без религиозных учений возник бы совершеннейший хаос, и иудаизм — поскольку мы говорим о западном мире, — а затем и христианство внесли огромный вклад в дело борьбы с хаосом и со злом.


Митрополит Антоний: А какие особенности христианские Вам кажутся интересными, какие черты Вы находите в христианстве, которых Вы не нашли в других вероисповеданиях и которые сыграли роль, скажем, в общественной, в личной нравственности Запада?


Анатолий Максимович: Христианство является продолжением иудаизма. Иудаизм возник тогда, когда народ находился в совершенно первобытном, диком состоянии, его нужно было как-то организовать, ему нужно было как-то объяснить, почему нужно жить так, а не иначе; и это было сделано — с помощью Десяти заповедей. Христианство было продолжением этого процесса; оно внесло некоторые другие элементы в процесс внедрения этических норм: элемент милосердия, элемент сожаления, элемент доброты. Формулы Христа были преувеличенными, педагогичными; можно себе представить, что когда Он говорил, что нужно подставить другую щеку, Он не верил, что люди подставят другую щеку, но эта формулировка была направлена на то, чтобы люди, по крайней мере, не сразу растерзали того, кто обидел их.


Митрополит Антоний: А вот в области, например, человеческих отношений -— как Вам кажется: внесло ли христианство что-то совсем новое в оценку человеческой личности, в то, как человек к человеку должен относиться, — не только в поведении, но как-то глубже, чем в поведении, или в то, как человеческое общество должно рассматривать отдельного своего члена: как частицу ли общества, частицу механизма, или как что-то гораздо более ценное, что должно быть принято в учет?


Анатолий Максимович: Пожалуй, христианство в какой-то степени внесло в философское учение понятие человеческого достоинства. Иудаизм рассматривал человека исключительно как пешку в руках Божиих; пожалуй, это так. Это понятно: чтобы воспитать первобытный народ, ему нужно было внушить, что он является лишь пешкой. Пешкой не в фаталистическом смысле: в конце концов все зависит от человека, от того, что человек делает, но в том смысле, что он не так уж много значит. Христианство, пожалуй, подчеркнуло, что человек значит больше. С другой стороны, практика христианства, в основном, была страшная; и понятие человеческого достоинства, понятие, что человек является человеком, что он является чем-то ценным, в основном развили гуманисты и рационалисты. Таково мое мнение.


Митрополит Антоний: Анатолий Максимович, мне кажется страшно интересной и важной для нас Ваша постановка, потому что она просто бьет по нам, верующим; она ставит нас под вопрос в самом радикальном смысле слова. Уже апостол Павел говорил, что из-за нас, христиан, имя Божие порочится среди народов (Рим.2,24); и вот Вы нам ставите этот вопрос в упор, потому что если бы мы были иными — мы в данное время и мы в прошлом, — то убедительность существования Бога и выявление Его свойств — тех, о которых Вы говорите: Его ум, Его доброта, Его мудрость, Его творчество — было бы доступно, всякий неверующий мог бы в это поверить; тогда как мы набрасываем какой-то мрак на то, что кажется нам действительно сияющим ликом Божиим. И мне кажется, что как раз в этом отношении Вы перед нами ставите радикальный вопрос, от которого мы не можем, не имеем права отвернуться. Христианская жизнь — вот в чем должен быть ответ верующих неверующим, больше чем в убеждениях, которые мы можем обычно представлять. Как Вам кажется: я прав — или и в этом случае вопрос о Боге останется для Вас очень сомнительным?


Анатолий Максимович: Меня не нужно убеждать, я не отрицаю существования Бога, я просто в Него не верю, — не верю, между прочим, и по некоторым другим причинам, но это уже гораздо более сложный вопрос. Мне очень трудно себе представить Бога, Который оказывает влияние на судьбу человечества и на судьбу отдельных людей: Он допускает столько зла, что это кажется парадоксальным. Уж скорее, более вероятным мне кажется, что если Бог существует, то Он создал мир, создал механизм и сказал людям: управляйтесь с этим сами... Но это, конечно, очень сложный вопрос. Но Вы совершенно правы, и я не понимаю, как Церковь может отвернуться от этого вопроса, я не понимаю, почему Церковь иногда — и так часто — от него отворачивается. Это, по-моему, такой вопрос, которым должна заниматься Церковь ради верующих, ради себя и, конечно, ради Бога.


IV


Анатолий Максимович: Митрополит Антоний, я знал людей, которые становились религиозными, потому что их мучил вопрос о возникновении зла; я также знал людей, которые разочаровались в религии по этой причине. Первые чувствовали или приходили к убеждению, что понятия добра и зла не могли возникнуть сами по себе, что их должна была создать высшая сила; зачем существует добро, им было, конечно, ясно, а на вопрос о том, почему и для чего существует зло, они надеялись получить ответ от религии. Вторые, те, кто разочаровался в религии, приходили к убеждению, что она не дает ответа на вопрос: как сочетать существование всемогущего Бога, олицетворяющего добро, справедливость, с тем, что творится на земле; не только в области человеческих взаимоотношений, но и в природе, где царят хаос, борьба и жестокость. Какой ответ даете Вы на этот вопрос?


Митрополит Антоний: Это очень трудный вопрос в том отношении, что, действительно, можно из одинаковых предпосылок прийти или к вере, или к сомнению. Мне кажется, что христианин даст приблизительно такой ответ: Да, Бог всемогущ; но Он создал человека свободным, и эта свобода, конечно, несет с собой возможность и добра, и зла; возможность отклонения от закона жизни или, наоборот, участия в этом законе жизни. И вот этот вопрос свободы является центральным, мне кажется, для проблемы добра и зла. Если бы Бог создал человека не способным на отклонения, человек был бы также неспособен ни на что положительное. Скажем, любовь немыслима иначе как в категориях свободы; нельзя себя отдать, когда нельзя отказать в самоотдаче; нельзя человека любить, если это чисто механическое соотношение; если бы не было свободы отказа, отречения, если не было бы, в конечном итоге, возможности зла, то любовь была бы просто силой притяжения, силой, связующей все единицы, но никак не создающей между ними нравственное соотношение.


Анатолий Максимович: Почему? Означает ли это, что зло существует для того, чтобы выделить добро, в качестве контраста?


Митрополит Антоний: Нет, я не думаю, что оно существует для этого; но где есть возможность одного, неминуемо встает возможность другого. Конечно, если бы мы были просто такие совершенные существа, которые не способны сделать ошибочный выбор, зло было бы исчерпано; но как возможность оно все равно бы существовало.


Анатолий Максимович: А допускаете ли Вы, что Бог, всемогущий Бог заботится о людях, следит за судьбами человечества, помогает людям, следит за тем, чтобы на земле зло не восторжествовало?


Митрополит Антоний: Да; в этом я глубоко убежден; и опять-таки, с моей христианской точки зрения мне Бог представляется именно не безответственным Богом, Который человека создал, одарил его этой ужасной свободой, которая может все разорить и все разрушить, а потом — употребляя образы Ивана Карамазова — "ждет" где-то в конце времен момента, когда Он его будет судить и засудит за то, что человек не так пользовался данной ему свободой. Таким Бог мне не представляется. Мне представляется Бог ответственный, Бог, Который создал человека и жизнь, но Который не только ждет в конце момента итогов. И самый предел этой ответственности, которую Бог берет за жизнь и за Свои поступки, за Свой творческий акт, — это Воплощение, то, что Бог делается человеком, входит в историю и до конца погружается в ее трагизм, и где-то разрешает этот трагизм.


Анатолий Максимович: Как, где Он разрешает этот трагизм?


Митрополит Антоний: Он его не разрешает внешне, в том отношении, что на земле смерть, болезнь, страдание продолжают косить людей. Но отношение человека к человеку может стать глубоко иным; отношение к собственному страданию может быть совершенно иным; отношение к страданию другого опять-таки глубоко изменяется от этого.


Анатолий Максимович: 3начит, Вы определенно, как христианин, отрицаете тезис Вольтера, который примерно исходил из того, что Бог создал человека, снабдил его всем необходимым, в первую очередь разумом, и затем счел Свою задачу выполненной: если люди будут руководствоваться разумом, то все будет хорошо, если нет — то это их дело. Потому что это, по существу, довольно логичное объяснение; но Вы, судя по тому, что Вы только что сказали, это категорически отрицаете.


Митрополит Антоний: Да, такого Бога я просто не могу себе представить, потому что это был бы до того нравственно безответственный поступок, просто безнравственный поступок, который был бы, в конечном итоге, основанием и причиной всего зла; и безответственный, злой поступок, потому что — по какому праву такой Бог нас создает, нам же на горе, когда Ему от этого ничего не будет, да еще вдобавок будет когда-то где-то нас судить? Какой же это Бог?


Анатолий Максимович: Вольтер не говорил, что Бог будет судить; он просто говорил, что Бог наделил человека всем необходимым, что Бог создал изумительный механизм, структуру человека, а главное — разум; почему же это безответственно, почему это было бы преступно?


Митрополит Антоний: Анатолий Максимович, если бы этот Бог создал такой замечательный механизм, то этот механизм не испортился бы так безнадежно; тогда, значит, Бог, Который строит этот механизм, просто ужасно плохой механик, никуда не годный. Если такой у нас Бог, Который даже механизм приличный создать не может, то, право, не о чем говорить.


Анатолий Максимович: Но как Вы объясняете себе тот факт, что Бог, с одной стороны, заботится о людях, а с другой стороны, на протяжении существования всего человечества несправедливость в основном торжествовала над справедливостью? Сперва это объясняли тем, что когда человеку приходится плохо, он в этом виноват сам, значит, это наказание за какие-то его грехи. Затем это, по-видимому, людей больше не удовлетворяло, и тогда начали говорить о том, что Бог испытывает человека, что Он испытывает веру человека — это, конечно, Иов; а когда уже это больше не удовлетворяло, то пришло христианство, которое стало убеждать людей, что страдание — это нечто возвышенное. Вы согласны с такой несколько упрощенной характеристикой развития человеческой мысли в этом направлении?


Митрополит Антоний: Я согласен; только те объяснения, которые Вы отодвигаете в прошлое как изжитые, я не до конца вижу изжитыми. Очень много зла, страдания, муки человеческой происходит от греха, просто от греха в том смысле, что если человек зол, он причиняет зло и страдание и, кроме того, он себя уродует, он сам делается жутким и перестает быть человеком.


Анатолий Максимович: Но это совершенно ясно; речь идет о том, что несправедливость торжествует над справедливостью, другими словами, что плохо приходится тем, которые не являются уж такими страшными грешниками, а может быть, даже и праведны.


Митрополит Антоний: Я думаю, что справедливость в этом смысле была бы очень непривлекательна; если бы счастье, благополучие было немедленной наградой за добро, то добро как нравственная категория было бы обесценено; это был бы чистый расчет. Я думаю, что добро именно тогда делается добром, когда человек может устоять против несправедливости, против неправды, против страдания и все равно не отречься от своего добра, от того, что кажется ему — или объективно является — добром. Если, скажем, человек щедр и бывает обманут, и, попробовав раз-другой быть щедрым, приходит к заключению, что этого не стоит делать, то щедрость его довольно бедная. Вопрос в том, какова его отзывчивость. И во всех отношениях мне кажется, что добро именно испытывается, поддается пробе тем, что оно сталкивается со злом. Я не говорю, что это хорошо по существу; но, несомненно, человек вырастает в совершенно новое измерение, совершенно новое величие, когда он способен встретиться лицом к лицу со страданием, с ненавистью, с горем, с ужасами войны и остаться до конца человечным, и еще вырасти в большую меру, скажем, сострадания, понимания, мужества, способности себя отдать и собой пожертвовать.


Анатолий Максимович: Это все-таки несколько сложный процесс. Я совершенно согласен, что конечный результат является желательным, но процесс его достижения очень сложный, это очень трудный путь; и как-то трудно себе представить, что этого нельзя было бы достичь проще. Но скажите: заботится ли Бог о судьбах человечества? Если да, то как Вы объясняете себе такое чудовищное явление, как, например, Гитлер, которое я лично считаю совершенно исключительным явлением, потому что в этом случае даже не было сделано попытки оправдать злодеяния какими-то высшими, мнимыми этическими соображениями, а было сказано просто и ясно: мы хотим творить зло. Как Вы объясняете возникновение такого явления, если Вы исходите из того, что Бог заботится о судьбах человечества?


Митрополит Антоний: Во-первых, да, я убежден, что Бог заботится о судьбах человечества. Во-вторых, я думаю, что если есть свобода в человеке, которая Богом ему дана, Бог уже не имеет права стать на пути и эту свободу изничтожить. В конечном итоге получилось бы так: Бог вас делает свободными; в тот момент, когда вы этой свободой пользуетесь не так, как Ему нравится, Он бы вас приплюснул — и вас бы не стало. И получилось бы, что, может быть, на земле было бы меньше зла, то есть злодеев меньше было бы, Гитлера бы не было, того не было, сего не было, — а в конечном итоге самый злодей из злодеев оказался бы этот Бог, Который дает мне свободу, а в тот момент, когда я ошибаюсь на своем пути или схожу с него по какому-то безумию, Он же меня убивает за нее, уничтожает. Нравственная проблема оказалась бы, я бы сказал, еще хуже первой... И представляете себе тогда жизнь человека? Он бы жил, зная, что если он поступит нехорошо, Бог его уничтожит. Следующая стадия: так как Бог знает и может предвидеть вещи, то как только у вас зародится злая мысль, Бог может вас уничтожить. Это же хуже концентрационного лагеря! Мы жили бы просто под дамокловым мечом все время: дескать, вот убьет — не убьет, убьет — не убьет... Спасибо за такого Бога!


Анатолий Максимович: Повторите...


Митрополит Антоний: Если Бог действительно сделал человека свободным, то есть способным ответственно принимать решения, которые отзываются в жизни поступками, то Бог уже не имеет права в эту свободу вторгаться насильно. Он может войти в жизнь, но — на равных правах; вот как Христос стал человеком и от этого умер на кресте: да, это я понимаю. Если же Он вторгался бы в жизнь в качестве Бога, то есть со всем Своим всемогуществом, всеведением и т. д., получилось бы так, что земной злодей, который Богом же одарен свободой, в тот момент, когда он ошибочно, не так пользуется этой свободой, стал бы жертвой Божественного гнева, то есть он был бы просто изничтожен, убит. А еще хуже: человек только успел задумать какой-нибудь неправый поступок — Бог его тут же уничтожил бы, потому что Бог знает, чтo в будущем случится. И все человечество жило бы, одаренное этой проклятой свободой, под вечным страхом: ой, промелькнула злая мысль — сейчас кара придет на меня... Ой, мне захотелось чего-то не того — что сейчас будет?... Это был бы чудовище, а не Бог, Он был бы из злодеев злодей.


Анатолий Максимович: К чему же тогда сводится Божественное вмешательство в судьбы людей?


Митрополит Антоний: Во-первых, к тому, что Бог в человека заложил закон жизни, то есть устремленность ко всему тому, что есть полнота торжествующей жизни, полнота торжествующей любви. Во-вторых, к тому, что Он дал человеку сознание добра и зла, — мы его не выдумали, это не чисто социологическое явление, потому что социологические формы меняются без конца, а понятие добра и зла везде проходит красной нитью.


Анатолий Максимович: С этим я совершенно согласен.


Митрополит Антоний: Дальше: Бог, через людей Ему верных, которые Его знают опытно, молитвенно и жизненно, Свое слово говорил, указывал нравственные мерки, указывал нравственные пути. Потому что совесть человека — вещь относительная, более или менее ясная, колеблющаяся, Он дал человеку закон; Он дал человеку правила жизни. И главное, Сам Бог вошел в историю воплощением Иисуса Христа, стал человеком и нам на деле показал, что можно пройти через весь ужас жизни, страдания и никогда не заколебаться ни в любви, ни в правде, ни в чистоте; и что такой человек — пусть он будет исторически уничтожен, разбит — не побежден. Он достиг полной меры своего человечества — а это, действительно, победа над злом гораздо большая, чем если бы просто зла не было.


Анатолий Максимович: Это поднимает целый ряд вопросов, о которых я надеюсь поговорить в следующий раз.


V


Анатолий Максимович: Митрополит Антоний, в прошлой нашей беседе я Вам задал вопрос о Божественном вмешательстве в жизнь людей, и в ответ на это Вы говорили об этическом вмешательстве, о том что Бог дает людям силы для борьбы со злом, о том, что Бог дал людям закон, по которому они должны жить, — это я, конечно, понимаю. Но это, по-моему, не исчерпывает сущности вопроса; речь идет также и о другом: о вмешательстве в повседневную жизнь людей. Так, по-моему, понимают Божественное вмешательство очень многие верующие; и тут возникает вопрос о молитве. Слово молитва происходит от слова молить, значит — просить; то же самое и на других языках. Молитва — это просьба: о чем же люди просят? Иногда они просят о том, что, по-моему, ставит их в довольно унизительное положение. В соборе Парижской Богоматери я видел, например, дощечку с надписью "Благодарность Матери Божией за то, что сын выдержал экзамен на аттестат зрелости". Я могу себе представить, что делалось в этой семье до экзамена: не очень преуспевающий сынок и очень волнующаяся мать... Это, конечно, крайний случай; большинство дощечек — с благодарностью за выздоровление какого-нибудь члена семьи; это, конечно, гораздо более благородное чувство. Но и в этом, в сущности, довольно мало логики: почему об этом нужно просить Бога? Почему Бог Сам не думает о том, что тот или иной человек должен выздороветь? Почему умирают некоторые люди преждевременно, в расцвете сил? Видите ли Вы в этом Божественную мудрость?


Митрополит Антоний: Во-первых, о молитве. Правда, что слово молитва происходит от молить, и у нас это связано с понятием умолять, чего-то добиваться, уговаривать и т. д. Но если говорить о молитве не с точки зрения, так сказать, обывателя, а с точки зрения тех людей, которые в истории человечества могут быть названы молитвенниками, людьми большой, сильной, глубокой молитвы (так же, как, скажем, если мы хотим определить литературу, мы говорим не о третьестепенных писателях, а о больших, так же и в музыке, в искусстве или в науке), то можно было бы сказать, что первое, самое значительное в молитве для человека молящегося — это вовсе не то, чтобы от Бога чего-то добиться. Первое и основное, это то отношение взаимной любви, взаимного уважения, которое человек находит в молитве или путем молитвы. Это мне кажется самым основанием...


Анатолий Максимович: Взаимное уважение — простите, что перебиваю: что Вы под этим подразумеваете?


Митрополит Антоний: Я подразумеваю вот что: что Бога, Которого ты презираешь, ты ни о чем просить не будешь, так же как не будешь просить ни о чем человека, которого не уважаешь. Поэтому со стороны человека должно быть отношение не раболепное и не расчетливое, а достойное его человеческого звания. А со стороны Бога отношение — опять-таки, в категориях того, что мы в прошлый раз говорили: Бога, Который нас создал свободными, Который требует от нас, чтобы мы были настоящими людьми, а не пресмыкающимися какими-то рабами или наемниками, живущими за подачку. Бог тоже к нам относится с уважением, принимая в учет человеческое достоинство. И вот между Богом, Которого человек уважает, и человеком, к которому Бог относится как к ценности, можно сказать, как к равному, могут установиться отношения не попрошайничества, не раболепства, а основанные на каком-то общении, которое мы называем молитвой. Есть очень замечательное место у блаженного Августина [2] , где он говорит: пока ты обращаешься к Богу, потому что Он тебе нужен, не воображай, что ты Его любишь; ты можешь сказать о Боге, что ты Его любишь, в тот момент, когда Он тебе не нужен с точки зрения именно подачки, прошения и т.д., а просто существует как ценность, как радость, как красота; и вот здесь настоящая молитва.


Анатолий Максимович: То есть, общение с Богом, откровенный разговор с Богом или, если хотите, с самим собой, с совестью...


Митрополит Антоний: Нет, не хочу!


Анатолий Максимович: Не хотите?


Митрополит Антоний: Нет! Откровенный разговор с Богом — да, который проходит как бы через меня, разумеется, через мое сознание, мои чувства, мою совесть, но который обращен к Богу, а не просто монолог с собой, когда я предполагаю, что Бог где-то такое и есть, но я с собой поговорю, а Он будет подслушивать.


Анатолий Максимович: Нет, нет, я имею в виду не монолог, а диалог с самим собой в этическом плане, диалог со своей совестью.


Митрополит Антоний: То есть, значит, совесть для Вас в данном смысле как бы равносильна Богу?


Анатолий Максимович: Совершенно верно; между прочим, именно так понимает Бога большинство неверующих, которые не являются воинствующими атеистами, а пытаются понять, почему религия существует, почему люди верят в Бога, почему это необходимо, почему религия играет огромную роль как морально-этический фактор. Но читали ли Вы когда-нибудь книгу итальянского писателя об итальянском священнике Дон Камилло [3] (М.А.: Читал.), который время от времени разговаривает с Христом, — он разговаривает с самим собой, но разговаривает откровенно, он разговаривает со своей совестью, и это, по-моему, должно соответствовать Вашим понятиям? Это вовсе не значит, что человек разговаривает с самим собой, а Бог где-то подслушивает!


Митрополит Антоний: Да; если так понимать — да; в какой-то мере я с Вами согласен, что это диалог со своей совестью; иначе сказать, стояние перед предельной правдой, на которую ты способен, и сличение себя с этой правдой, прислушивание к правде, которая внутри тебя звучит, есть в какой-то мере отзвук Божьего голоса; в этой правде, заложенной в нас, звучит Божия правда. Но я думаю, что когда человек молится (скажем, святые или просто даже самые обыкновенные люди в некоторые моменты жизни), он идет куда-то глубже, чем своя совесть, потому что речь идет не всегда о каком-нибудь нравственном суждении, не всегда о том, чтобы поступить так или иначе, не в плане делания, а в плане самого бытия. И где-то совершается встреча; и в этом процессе молитва не всегда является самой встречей, но — исканием этой встречи.


Анатолии Максимович: Как священнослужитель считаете ли Вы, что верующие вправе обращаться к Богу за помощью в повседневных делах? Оставим экзамен на аттестат зрелости в стороне; но считаете ли Вы, что верующие вправе обращаться к Богу с просьбой о выздоровлении одного из близких?


Митрополит Антоний: Я думаю, что да; и думаю так по двум причинам. Во-первых потому что если наш Бог не какой-то "потусторонний" Бог, Бог заоблачный, Бог, до Которого не докричишься, а Живой, близкий Бог, почему с Ним не говорить с такой же простотой и прямотой, с какой ты бы говорил с близким человеком, самым близким, самым понятливым, самым чутким. А с другой стороны, мне кажется, что раньше чем дойти до момента, когда можно ни о чем Бога не просить, а просто радоваться о Боге, надо пройти через какой-то период, когда у тебя хватит веры Ему сказать: "Ты можешь помочь — помоги, потому что то, чего я ищу, это Твоя правда; то, к чему я стремлюсь, то, чего я желаю, укладывается в пределы Твоих путей и Твоего закона".


Анатолий Максимович: То есть, выздоровление одного из близких укладывается в рамки этого закона?


Митрополит Антоний: Я не вижу, почему бы не укладывалось...


Анатолий Максимович: Понимаю, понимаю; я только хочу уточнить, это ли Вы имеете в виду.


Митрополит Антоний: Я это имею в виду; разумеется, при условии, что — и это мне кажется очень важным — человек понимает, что если он жизнь или здоровье вновь получит от Бога, то он должен ими пользоваться по-новому, уже не так, как, может быть, раньше пользовался, отчасти себялюбиво, эгоистично, отчасти небрежно, но что если он получит их теперь как дар, то он должен с ними обращаться, как человек обращается с драгоценным вкладом, за который он ответственен.


Анатолий Максимович: Вы, по-моему, не совсем последовательны, митрополит Антоний. Вы только что сказали, что этот период молитвы, когда люди просят Бога, является переходным периодом. Иными словами, что через этот период нужно пройти до того, как человек станет способен радоваться Богу — так я Вас понял?


Митрополит Антоний: Да.


Анатолий Максимович: Если это только переходный период, то, вероятно, лучше, чтобы его не было вообще? Это какая-то печальная необходимость — так ли это?


Митрополит Антоний: Нет, не совсем так; например, быть зрелым мужчиной лучше, чем быть мальчишкой. Но сказать от этого, что юность является несчастием жизни и что лучше было бы родиться сорокалетним человеком, едва ли можно.


Анатолий Максимович: Родиться сорокалетним человеком было бы, конечно, очень печально, с этим я согласен; нужно проделать целый ряд глупостей. Но я Вас хочу спросить: идет ли речь о глупости?


Митрополит Антоний: Нет, речь не вдет о глупости, а о зрелости. Речь идет о том, что приходит момент, когда ты настолько знаешь Бога, настолько в Нем уверился, что можешь сказать: я не буду ни о чем просить, потому что я просто готов доверчиво отдать себя в Его руки и делать Его дело — а за остальным Он может Сам посмотреть; остальное неважно. Буду просить силы, буду просить мужества, буду просить разума, буду просить всего, что нужно для того, чтобы в этой жизни, в которой я живу, быть человеком в полном, самом глубоком смысле слова. И может быть, даже и этого не просить, а просто жить в уверенности, что Бог даст, и только общаться с Ним на той глубине, которая называется действительно общением.


Анатолий Максимович: Хорошо; а потом Вы сами сказали, что если Бог смилостивится и даст человеку то, о чем он просит, то это уже при условии, что человек будет пользоваться этим по-иному, будет пользоваться этим лучше. Здесь опять-таки возникает вопрос о награде и испытании, обо всем том, чем люди попытались объяснить хаос, который творится на земле; получается так, что можно просить, просить нужно, потому что при известных условиях Бог это может дать. Это, по-моему, не совсем вяжется с той зрелой установкой, о которой Вы только что говорили. Но я хочу в заключение задать Вам очень простой вопрос: вмешивается ли Бог в жизнь людей, когда речь идет о повседневных делах? Принимает ли Он определенные решения в результате той или иной молитвы?


Митрополит Антоний: Можно, я сначала придерусь к одному Вашему выражению: Вы сказали "при условии"...


Анатолий Максимович: Это Вы сказали!


Митрополит Антоний: Я сказал? Простите! Я не хотел сказать, что Бог даст или не даст при условии, я не так выразился; я хотел сказать, что если человек просит и получает, он уже обязан по-иному относиться к полученному. Бог может и дать — от щедрости; но человек не имеет права просто взять и унести в лес. Теперь, что касается до вмешательства в повседневную жизнь; да, я уверен, что Бог вмешивается! — хотя мне не нравится это выражение, потому что слово вмешательство всегда в себе содержит какой-то оттенок или насилия, или непрошеного чего-то. Бог соучаствует, живет с нами. Он есть жизненная сила нашей жизни.


Анатолий Максимович: Я понимаю, что Он — жизненная сила; но принимает ли Он определенные решения в конкретных случаях в результате той или иной молитвы?


Митрополит Антоний: Я думаю, что да! Не обязательно; но я думаю, что видел случаи, когда на молитву был такой поразительный, поражающий ответ, что я не могу поверить, что случившееся не имело никакой связи с молитвой.


Анатолий Максимович: Почему же тогда Бог принимает такие решения только в отдельных случаях?


Митрополит Антоний: Вот на это я Вам ответить не могу — просто не знаю; и вот тут действительно для верующего вопрос в его доверии к Богу — не принципиальном, а личном. Человек может довериться Богу либо вообще, просто говоря, что Бог все равно будет прав и всегда бывает прав, и поэтому спорить с этим не надо. Но может быть другое доверие: зная Бога в какой-то мере внутри своего опыта, мы, даже когда случается непонятное, можем сказать: я Его знаю, я могу Ему довериться до конца, хоть и не понимаю.


Анатолий Максимович: Большое спасибо, митрополит Антоний.


VI


Анатолий Максимович: Митрополит Антоний, в нашей сегодняшней, последней, беседе я хотел бы задать вопрос: чего Вы ожидаете от верующих?


Митрополит Антоний: От верующих? Я думаю, первым делом я ожидаю веры. Звучит оно, конечно, нелепо. Но...


Анатолий Максимович: Почему? Вы — митрополит; совершенно ясно, что Вы ожидаете от верующих веры.


Митрополит Антоний: Да, но это звучит слишком очевидно. Я этим хочу сказать, что от верующего я ожидаю, с одной стороны, доверчивости к Богу, к жизни; не глупой доверчивости, но и не испуганного отношения, а отношения человека, который с доверием мужественным, умным, опытным идет в жизнь; и, с другой стороны, ожидаю уверенности в содержании его веры. А из этого следует — и это не менее важно, — что он жить должен так, чтобы ясно было, что он верит и во что он верит; соответствие жизни с верой абсолютно необходимо, иначе это пустая болтовня.


Анатолий Максимович: Другими словами, он должен руководствоваться этическими принципами христианства или какого-нибудь другого вероисповедания.


Митрополит Антоний: Должен, да.


Анатолий Максимович: Так, это я понимаю.


Митрополит Антоний: Иначе обессмысливается то, что он говорит о вере.


Анатолий Максимович: А относится ли к этическим принципам, которыми он должен руководствоваться, терпимость по отношению к инакомыслящим, по отношению к людям других вероисповеданий, по отношению к неверующим?


Митрополит Антоний: Я глубоко убежден, что терпимость — одно из свойств, которые должны были бы отличать верующих. Вы мне на это скажете, что это встречается редко (так же как встречается редко хороший писатель или хороший человек); но в сущности, терпимость — абсолютно необходимое свойство верующего. Нетерпимость происходит от того, что человек не уверен в себе.


Анатолий Максимович: Но если взглянуть на историю Церкви, то создается весьма определенное впечатление, что именно этот принцип, мягко выражаясь, не внедрялся Церковью систематически; создается даже гораздо более неблагоприятное впечатление, что Церковь выступала против терпимости, что Церковь насаждала нетерпимость.


Митрополит Антоний: Мне кажется, что тут два момента. Если человек глубоко, всей душой, всей силой жизни убежден в правде, в истине того или иного представления о жизни или понятия, совершенно естественно, чтобы он о нем говорил, чтобы он его проповедовал, чтобы он хотел им поделиться. Это относится не только к религии, но ко всем областям жизни; когда мы прочли какую-нибудь книгу, которая нас увлекает, слышали музыку, которая для нас очень значительна, мы всех стараемся приобщить к своему опыту; и в этом отношении терпимость может продолжать существовать, но ее нельзя путать с теплохладностью или с безразличием. И есть другая терпимость — или нетерпимость, — которая происходит, как я сказал минуту назад, от того, что человек не уверен в силе, в убедительной силе того, во что он верит, и хочет внедрять это искусственным образом. И это — преступление; человек, который хочет насильственно внедрить в другого какую бы то ни было идеологию, какие бы то ни было убеждения, какую бы то ни было веру — это человек, который не верит, в конечном итоге, в убедительность той истины, о которой он говорит. Всякое насилие говорит о слабости человеческого убеждения или о том, что человек не верит в другого человека, думая, что нельзя и ждать от него, чтобы он отозвался на истину или на правду, а что надо его к этому принудить; это преступление религиозное.


Анатолий Максимович: Я совершенно согласен с Вами в том отношении, что самыми нетерпимыми деятелями Церкви были люди, которые испытывали сомнения и которые хотели убедить не только других, но и самих себя. Но взглянем на это иначе. Существует Церковь. Церковь ответственна за то, чтобы помогать людям верить, чтобы помогать людям жить так, как предписывает им вера; и Церковь не проявляла должной терпимости. Почему?


Митрополит Антоний: Я думаю, по двум причинам. С одной стороны, по причине, которую я уже указал: недостаточно спокойной, победоносной уверенности, что истина за себя постоит; что не нам защищать Бога; что не нам защищать истину; что в человеке есть способность отозваться на истину без того, чтобы его к этому принуждали. И с другой стороны, потому что общество верующих — и это относится не только к православным, это относится ко всем верующим христианам и не христианам...


Анатолий Максимович: Совершенно верно; я не знаю, что Вы скажете, но Вы совершенно правы: у всех церквей, у всех религий есть в данном отношении что-то общее, есть этот момент...


Митрополит Антоний: Мне кажется, что это происходит от того, что между каждой общиной и тем обществом, в котором она находится, в частности, государством, в котором она живет и действует, образуется связь, которая всегда пагубна для верующего общества, которая всегда ограничивает его, которая всегда сводит с пути и которая всегда подменяет высокие принципы веры, любви, надежды, преданности, жертвенности и т.п. чем-то другим, скажем, русификацией (если говорить о Русской Церкви до революции в таких областях, как Прибалтийский край, Польша), или использованием религиозного момента для светских и, я бы сказал, часто противорелигиозных целей.


Анатолий Максимович: Во всяком случае, для политических целей, это я понимаю. Но это все-таки не исчерпывает вопроса; и Вы, по-моему, упомянули о главной причине нетерпимости, сами того не сознавая. Вы упомянули об истине; Вы сказали, что человек сам дойдет до истины; другими словами, каждая церковь, каждая религия уверена, что у нее вся истина, вся абсолютная истина, — и в этом заключается причина нетерпимости. Тоталитарные государства по своему характеру нетерпимы — почему? Потому что они убеждены, что у них вся истина, абсолютно вся, что те, кто с ними не согласен, заблуждаются. И вот то же самое думает и Церковь. Что получается на практики? Церковь убеждает верующих, что у них вся истина, и неминуемый результат этого заключается в том, что верующий — поскольку у него вся истина, поскольку он приобщился истине — начинает считать себя лучшим человеком, чем неверующий или тот, который исповедует какую-то другую веру.


Митрополит Антоний: Я думаю, что Вы правы в этом отношении, и на это я мог бы сказать несколько вещей — не в защиту верующих, а в защиту принципа терпимости по отношению к истине. Прежде всего, одна из самых, может быть, потрясающих особенностей христианской веры в том, что Евангелие определяет истину не в порядке чего-то, а Кого-то; Христос говорит: Я — Истина (Ин. 14,6). И этим Он совершенно уничтожает для нас возможность считать, будто что бы то ни было, что можно выразить словами или образами, может называться конечной или полной истиной, ибо полная истина — личная, никогда не вещественна. И в этом отношении когда мы, православные люди, говорим, что у нас вся истина, мы говорим какую-то неправду, в конечном итоге. Христос — Истина; Бог— истина; то, что о Нем можно сказать — приближение к Истине: может быть, хорошее, может быть — относительное. Теперь второе: мы должны были бы учить — себя самих, во-первых, но также и других — тому, что если ты такой счастливый, что у тебя есть больше понимания, чем у другого, если у тебя больше истины, чем у другого, то ты просто богатый человек, который должен делиться своим богатством, а не человек, который имеет право этой истиной бить других, — это опять-таки безбожный поступок, безнравственный поступок.


Анатолий Максимович: Конечно, это безнравственный поступок, и я и не ожидал, что Вы скажете что-либо иное. Но дело в чем: Христос говорит: Я — Истина. Какой же вывод делает из этого христианин? Он говорит: Я христианин, поэтому я — истина, поэтому мне известна истина; раз она мне известна, значит, я лучше других... Разумеется, если он хороший человек, если он нравственный человек, он не станет этой истиной бить других; но ведь Церковь знает, что существует огромное число людей, которым нравственность дается нелегко и которые будут бить этой истиной. Кроме того, я не понимаю одного: какое право Вы имеете считать себя богаче других? Какое право Вы имеете жалеть других? Я вовсе не хочу, чтобы Вы меня жалели!!! Вы — священнослужитель, а я — неверующий человек; я вовсе не считаю себя "беднее" — почему же Вы меня жалеете?? Это до некоторой степени оскорбительно!


Митрополит Антоний: Я с Вами абсолютно согласен, но скажем так: Анатолий Максимович, я Вас абсолютно не жалею, я бы сказал даже, что я кое в чем Вам завидую: Вы гораздо умнее меня, Вы образованнее меня, и в хорошем смысле я могу Вам завидовать в этом; но я Вас, простите, очень люблю; и если у меня есть в душе что-то, что меня радует, вдохновляет, я был бы очень счастлив с Вами этим поделиться — не потому, что это мое, или не потому, что я лучше, а потому, что Вы со мной делитесь своим опытом, знанием, умом, — хотел бы и я поделиться вот этой искоркой, которая для меня есть радость и жизнь. Вот в этом смысле и у Вас, и у меня есть естественное желание этого общения.


Анатолий Максимович: Конечно! Но это диалог, это вовсе другое дело, это, по-моему, то, чего нам нужно добиваться!


Митрополит Антоний: И должно добиваться, и это постепенно нарастает. Мне сейчас вспоминается: когда Русская Церковь была принята во Всемирный Совет Церквей, нас попросили сказать слово по этому случаю. И один из епископов Русской Церкви встал и сказал очень короткое, живое слово, где между прочим выразил такую мысль: Православная Церковь сохранила, как нам кажется, в неприкосновенности залог веры Древней Церкви. Может быть, мы не развили его, может быть, он в наших руках оставался, как сокровище, которое не использовано; но, — говорил он, — это сокровище не нам принадлежит, а всем, кто здесь собран. Мы вам со своей стороны приносим то, что у нас есть; возьмите его, оно — ваше, и принесите те плоды, которых мы по своей косности не сумели принести... И мне кажется, что каждый человек по отношению к другому может так поступить. У вас одно, у меня другое, у кого-то еще — третье; если мы, с верой друг во друга, с верой в то, что каждый из нас способен вырасти в еще большую меру через общение, делясь с другим, будем друг ко другу подходить, тогда, действительно, мы будем обогащать друг друга, тогда вопрос о терпимости не встает. Речь не идет о том, чтобы вы меня переубедили или я вас, а речь идет о том, что и в вас, и во мне есть что-то, что нам очень дорого, — и нам радостно друг со другом поделиться. Если бы только люди могли так думать, и верующие и неверующие! — потому что, в конечном итоге, как Вы говорили, тоталитарное государство и тоталитарная Церковь одинаково безнравственно относятся к этой теме истины, которая никому в частности не принадлежит, а всем принадлежит.


Анатолий Максимович: Значит, как священнослужитель Вы будете всячески способствовать внедрению терпимости до тех пор, пока этот вопрос не исчезнет вообще, — так ли я Вас понял?


Митрополит Антоний: Сколько могу — да, и сколько у меня самого хватит терпимости, потому что я, конечно, тоже заражен, ну, хотя бы страстностью: я страстно переживаю свои убеждения, и поэтому мне приходится быть очень осторожным, чтобы не кидаться, как дикий зверь, на других людей!

Анатолий Максимович: Большое Вам спасибо, митрополит Антоний!

Русской службе Би-би-си – 70 лет (Блог редактора – Радиоархив)

Выбор редактора | 03/26/2016 7:13 AM

12424 марта ўқилди

ББС 70


Блог редактора: Русской службе Би-би-си – 70 лет

Артем ЛиссГлава Русской службы Би-би-си


24 марта 2016


Поделиться

Буш Хаус

Image caption Долгое время домом Русской службы Би-би-си был Буш Хаус

“Говорит Лондон” – именно с этих слов в воскресенье, 24 марта 1946 года, началась первая радиопередача вновь созданной Русской службы Би-би-си.

Как рассказывает альманах Би-би-си за 1947 год, в той первой трансляции ведущий напомнил слушателям о “тяжелых 1940-м и 1941-м годах, когда фашистские захватчики и их сателлиты взяли контроль над большинством радиостанций в Европе, за исключением Советского Союза и Великобритании”, о роли Би-би-си в освещении событий периода Второй мировой войны и первых после победы союзников мирных месяцев.

“Мы должны помочь в укреплении уз взаимопонимания между странами, и в особенности между Великобританией и ее союзниками”, – такие слова прозвучали в первой русскоязычной радиопередаче Би-би-си.

Немногим ранее – 5 марта 1946 года – Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую Фултонскую речь, в которой упомянул о “железном занавесе”. Британский премьер-министр обвинял Советский Союз в экспансионизме и предупреждал жителей Европы о “пятой колонне коммунизма”.

Русская служба Би-би-си

Image caption Сотрудники Русской службы Би-би-си всегда имели доступ к советским газетам, а вот советским гражданам слушать Би-би-си было запрещено

Иосиф Сталин ответил на эти обвинения в интервью газете “Правда”: “Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война”.

Регулярные радиотрансляции Би-би-си на русском начинались на фоне первых заморозков холодной войны.

Как сказано в альманахе Би-би-си, первые радиопередачи Русской службы Би-би-си были посвящены международным новостям, а также событиям из сфер науки, медицины, культуры, футбола.

Уже в те первые дни вещания в эфире Русской службы появилась и музыка: транслировались выступления джазовых коллективов.

На волне Би-би-си звучали и голоса советских лидеров: Русская служба транслировала выступления дипломатов из СССР на международных встречах и конференциях.

Анатолий Гольдберг

Image caption Голос комментатора Анатолия Гольдберга был известен всем любителям послушать “вражеские голоса”

Задача Русской службы Би-би-си заключалась в том, чтобы давать “бесстрастное освещение фактов о мировых событий (в том числе тех, которые пытались скрыть от жителей СССР), показать реакцию британской и мировой общественности на события, происходящие в Советском Союзе, и действия его руководства, соблюдая пропорцию всех мнений и точек зрения”. Другими словами, быть непредвзятыми в освещении новостей и представлять полный спектр мнений. Эти же принципы мы применяем к своей работе и сегодня: давать людям объективную, беспристрастную, но в то же время сбалансированную и полную информацию.

Ветераны Русской службы любят вспоминать времена, когда считалось недопустимым сесть к микрофону без галстука. Это были времена, когда машинистки отдела новостей – в основном женщины, как и было принято в те годы – не расставались с длинными, тонкими сигаретами, даже когда печатали сводки новостей, а в буфете Би-би-си официанты подавали еду на фарфоре с серебряными столовыми приборами.

Но разговор о прошлом Русской службы Би-би-си не может состоять только из ностальгических воспоминаний. Те же ветераны эфира – как и их слушатели – помнят, что в советское время именно благодаря Русской службе у жителей тогда еще СССР была возможность узнать о новостях, о которых молчали советские СМИ.

В студии Би-би-си

Image caption Передачи Русской службы Би-би-си в СССР старательно глушили, но терпеливые слушатели всегда могли найти нужную волну

Поэтому неудивительно, что власти СССР пытались глушить сигнал радиостанции, начиная с 1949-го и, с перерывами, вплоть до 1987 года.

За десятилетия, прошедшие со дня выхода в эфир первой радиопередачи Би-би-си на русском языке, пал коммунизм, и на постсоветском пространстве возникли совсем новые реалии. Все это время мы менялись вместе с нашей аудиторией.

Мы перешли с коротковолнового радиовещания на работу в интернете, теперь мы выходим в телевизионный эфир, общаемся с нашими читателями, зрителями и слушателями в социальных сетях и интернет-мессенджерах.

Наши корреспонденты (в галстуках и без) снимают репортажи на мобильные телефоны, наши инженеры работают над созданием программ для автоматического перевода и компьютеризованной голосовой озвучки материалов.

Виртуальная реальность, съемка панорамных видео и многое другое – мы постоянно ищем новые способы сделать новости как можно более интересными и доступными для нашей многомилионной аудитории.

И лишь одно остается неизменным: наша цель – рассказывать русскоговорящей аудитории о мире, а миру – о России и ее соседях.

Сегодня мы вспоминаем прошлое и думаем о будущем.

В ближайшие несколько месяцев нас ожидает запуск нескольких новых интересных проектов, которые станут частью самого большого расширения Всемирной службы с 1940-х годов.

Читайте нас, смотрите нас, делитесь своими мнениями и участвуйте в наших дискуссиях.

И присоединяйтесь к поздравлениям. Русской службе Би-би-си – 70 лет!

ББС

Юбилей Русской службы Би-би-си: радиоархив


3 часа назад


Поделиться

Анатолий Гольдберг интервьюирует лорда Стрэнга

Image caption Анатолий Гольдберг берет интервью у лорда Стрэнга по случаю 40-летия установления дипотношений между Великобританией и СССР.

24 марта 1946 года Би-би-си начала вещание на русском языке из Лондона.

Трудно представить, сколько было сказано в эфире за все эти годы, и далеко не все записи сохранились. Но в наших архивах есть передачи, которые были подготовлены специально, чтобы отметить 40-ю и 50-ю годовщины Русской службы Би-би-си.

В них, как в зеркале, отражаются перемены на самой службе, равно как и изменения в отношениях между Россией и Великобританией.

В 1986 году один из первых руководителей Русской службы князь Александр Павлович Ливен вел передачу, в которой вспоминали первую трансляцию Би-би-си на русском языке с переводом речи Черчилля в июне 1941 году, почти за пять лет до начала регулярного вещания в марте 1946 года.

В ней тогдашние сотрудники рассказывали в том числе о том, как изменились передачи, когда в годы оттепели программы Би-би-си в СССР временно перестали глушить.

“Товарищ мистер Гольдберг, скажите что-нибудь”

К 50-летию Русской службы Би-би-си в марте 1996 года Наталья Рубинштейн подготовила две передачи, посвященные памяти Анатолия Максимовича Гольдберга (1910-1982).

В первой из программ о самом популярном обозревателе Русской службы его вспоминают слушатели – философ Борис Грушин, литератор Поэл Карп и коллеги Гольдберга – Зиновий Зиник, Сева Новгородцев, Лиз Робсон и Питер Юдел.

В программе звучат архивные записи самого Анатолия Максимовича, Александра Ливена и песня Александра Галича “Товарищ мистер Гольдберг, скажите что-нибудь”.

Вторая из двух программ Натальи Рубинштейн продолжается сборником радио-воспоминаний об Анатолии Гольдберге.

В программе участвуют Леонид Владимиров, диссидент и писатель Владимир Буковский, Мария Розанова (жена писателя Андрея Синявского), журналист Дейвид Бург, сотрудники Русской службы Би-би-си Татьяна Берг, Юрий Голигорский и радио журналист и писатель Игорь Померанцев.

В программе также звучат архивные записи Анатолия Гольдберга.

ББС


17:18, 21 июня 2011

Радиодиверсия провалилась

"Вражеские голоса" прекращают эфирное вещание и уходят в Сеть

Оператор телетайпа "Радио Свобода", Германия, 50-е годы. Фото RFE/RL


В 2008 году из российского эфира ушла международная радиостанция "Голос Америки". Через три года ее примеру последовали еще два "вражеских голоса". В марте 2011 года прекратила вещание русская служба "Би-Би-Си", а 30 июня замолкнет радио "Немецкая волна". Но это не говорит о том, что Россия стала достаточно свободной для появления собственных независимых станций: русскоязычные редакции просто сменили устаревший формат радиовещания на все форматы, доступные в интернете.


"В Союзе появилась рок-группа "Динозавры". А нашу "Свободу" продолжают

глушить (Запись сделана до 89-го года). Есть идея - глушить нас с помощью

все тех же "Динозавров". Как говорится, волки сыты и овцы целы."


"Генис написал передачу для радио "Либерти". Там было много научных слов

- "аллюзия", "цезура", "консеквентный"... Редактор Генису сказал:

- Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают лишь

доценты МГУ..."


Сергей Довлатов.

Цель - СССР


"'Би-Би-Си' выполнила главную миссию - СССР разрушен," - заявил в марте этого года лидер ЛДПР Владимир Жириновский. Глава либеральной партии повторил анекдот, который бывший руководитель Русской службы "Би-Би-Си" Питер Юдел (Peter Yudell) слышал еще в 90-х годах - суть шутки сводилась к тому, что ведущий комментатор русскоязычного "Би-Би-Си" Анатолий Гольдберг якобы сыграл в распаде Союза не меньшую роль, чем президент Михаил Горбачев.


Служба "Би-Би-Си" была первой в череде зарубежных голосов, которые пришли в советский радиоэфир - передачи "Би-Би-Си" на русском языке вышли в марте 1946 года. Через год началось русскоязычное вещание "Голоса Америки", а спустя шесть лет в марте 1953 года под названием "Освобождение от большевизма" заговорило американское радио "Свобода". В мае того же года на территории СССР началось вещание "Немецкой волны" (Deutsche Welle).


Госбезопасность почти сразу признала в "Би-Би-Си" и "Голосе Америки" угрозу для режима. Зарубежные голоса пробивались к слушателям через "глушилки" - радиостанции, создающие неприятный электронный шум, похожий на воздушную тревогу. Но полностью отрезать советским людям доступ к информации не удалось: генераторы шума имели небольшой радиус действия, поэтому в сельской местности можно было слушать "Би-Би-Си" и другие станции без помех. Кроме того, генераторы переставали глушить "умолкшие" волны, поэтому стандартным приемом для обмана "глушилок" были эфирные паузы.


"Вражеские голоса" стали для советских граждан единственным источником информации, свободной от советской пропаганды. В июле 1960-го года заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС по республикам Леонид Ильичев докладывал, что в стране имеется около 20 миллионов приемников, способных улавливать зарубежное вещание. "По различным оценкам, радио слушали до 40 миллионов человек, - рассказывал Владимир Познер в одной из своих передач. - Государство потратило на подавление вещания огромную сумму денег: в течение нескольких десятилетий генераторы шума не смолкали 24 часа в сутки."


"Это было больше, чем радио, что это был общественно-политической фольклор, то есть передавался из уст в уста. У нас были друзья, для которых слушание Свободы после 12-ти ночи ежесуточным, никакими обстоятельствами не отменяемым ритуалом," - рассказывала в интервью радио "Свобода" Мариэтта Чудакова, профессор Литературного института им. Горького (орфография и пунктуация оригинала сохранены).

"Мягче, мягче, джентльмены!"


В той же передаче о радио Владимир Познер отмечал, что в советское время из всех радиостанций наибольшим доверием пользовалась "выдержанная, объективная и точная" Русская служба "Би-Би-Си". Британское радио стремилось к сдержанной трактовке событий, но это удавалось далеко не всегда - русские люди, которые вырвались из Советского Союза и пришли работать на "Би-Би-Си", часто не разделяли отношение владельцев радио к происходящему за "железным занавесом".


Воплощением позиции "Би-Би-Си" стал комментатор Анатолий Гольдберг. Он даже самоиронично процитировал в одном из эфиров советскую статью о Русской службе "Би-Би-Си": "Автор в остроумной форме описывал воображаемое заседание руководителей русского отдела Би-би-си, как мы, якобы, точно высчитываем сколько процентов объективных сообщений и сколько процентов антисоветского материала включить в данный день в наши передачи, и как кто-то из нас, когда другие увлекаются, неустанно повторяет: 'Мягче, мягче, джентльмены!'". Позднее Гольдберга неоднократно критиковали за слишком толерантное отношение к событиям в СССР, однако служба новостей отстаивала интересы комментатора.

Сева Новгородцев в московской студии Би-би-си. Фото с сайта seva.ru

Сева Новгородцев в московской студии Би-би-си. Фото с сайта seva.ru

Lenta.ru


Настоящей звездой русскоязычного "Би-Би-Си" стал саксофонист Сева Новгородцев, который вел передачу "Рок-посевы". Именно из передач Новгородцева миллионы слушателей за "железным занавесом" узнали о рок-музыке - в эфире "Посевов" звучали такие группы, как Queen, Deep Purple, Pink Floyd и Led Zeppelin. Покорил аудиторию и сам ироничный, обаятельный ведущий. "В конце семидесятых каждую ночь, ломая сон, мы крутили настройку ВЭФов и морщились от глушилок, пока не выуживали чистую волну и позывные: «Сева, Сева Новгородцев, город Лондон, Би-Би-Си," - пишет заместитель главного редактора газеты "Время" Вадим Борейко в предисловии к интервью с Новгородцевым.


"Я, когда выехал из России, понимал, в какой люди многослойной лжи остались там. Мне просто хотелось с ними по душам поговорить. Тем более что я до этого десять лет ездил по гастролям. А что такое гастроли? Я видел лица в зале и понимал, что им скучное и неинтересное давать нельзя. И вот эти лица передо мной в Англии живым упреком были," - так в беседе с Борейко описал бывший саксофонист свою работу. Новгородцев по-прежнему работает на "Би-Би-Си" и ведет программу "БибиСева".

На деньги ЦРУ


В отличие от британской "Би-Би-Си", американские станции откровенно критиковали советскую власть и пропагандировали западный образ жизни. Самым радикальным было радио "Свобода", которое несколько лет финансировалось из бюджета ЦРУ США. Об этом знали в Советском Союзе - "Свободу" глушили старательнее, чем другие станции.


Один из отчетов КГБ, который попал в руки сотрудников "Свободы", содержит цитату анонимного источника из руководства радиостанции: "Совершенно необязательно формировать для советской молодежи конкретные позитивные лозунги. Вполне достаточно вызвать у нее раздражение окружающей действительностью". В том же документе "идеологическое" управление КГБ указывало на "конкретную программу развертывания подрывной работы всеми центрами и по всем каналам", которая якобы реализовалась в советском эфире.


В КГБ это назвали "идеологической диверсией". Впоследствии руководивший шпионажем за "Свободой" отставной полковник КГБ Олег Нечипоренко рассказал, что станция была не только средством диверсии, но и орудием советской разведки. "Половина сотрудников 'Свободы' служит в ЦРУ, половина - в КГБ," - смеялись над политическими спорами вокруг станции в годы "холодной войны".


Именно на радио "Свобода" несколько лет проработал Сергей Довлатов, который в своих произведениях называл станцию "Либерти": "Что будет, если на радио "Либерти" придут советские войска?

Я думаю, все останется на своих местах. Где они возьмут такое

количество новых халтурщиков? Сколько на это потребуется времени и денег?". Свою работу на станции писатель оценивал не очень высоко - "Либерти" была для него скорее подработкой, чем любимым делом. "Конечно, радио - это халтура, написаны все мои передачи кое-как, но конструктивной вредной лжи в них не так уж много," - писал Довлатов семье Владимировых.


"Голос Америки" был не таким антисоветским радио, как "Свобода", но и не таким либеральным, как "Би-Би-Си". Это была золотая середина - согласно исследованиям США, еженедельная аудитория станции на территории СССР была самой значительной по сравнению с количеством слушателей других "голосов" и достигала 30 миллионов человек. В начале своей работы "Голосом Америки" управляло правительство США, но в середине 70-х станция стала независимой и сменила формат. На радио появилось больше молодежных программ. Одной из них стала музыкальная передача "Музыка 'Голоса Америки'", которую целых 40 лет вел Уиллис Коновер (Willis Conover).


Антисоветской пропагандой активно занималась и "Немецкая волна" - ее целевой аудиторией были жители восточноевропейских государств советского блока и самого СССР. В передачах Deutsche Welle подчеркивались преимущества демократии и рыночной экономики, ведущие рассказывали о правах человека и либеральных ценностях. "Немецкая волна" ориентировалась на молодежь, поэтому в эфире звучало много музыкальных и развлекательных программ.

Заглушили или замолчали?


Некоторые радиостанции периодически переставали глушить - в сентябре 1959 года визит первого секретаря КПСС Никиты Хрущева в США снял "блокаду" с "Голоса Америки". То же самое произошло в 1963 году, когда президент США Джон Кеннеди призвал СССР к прекращению "холодной войны". Все это время радио "Свобода" по-прежнему забивали шумами.

Транзисторный приемник ВЭФ-202, 1971 год. Фото KVK2005

Транзисторный приемник ВЭФ-202, 1971 год. Фото KVK2005

Lenta.ru


"Пражская весна" в 1968 году вернула все генераторы в эфир. Следующая "передышка" длилась с 1973 по 1980 год - она закончилась одновременно с войной в Афганистане. В сентябре 1986 года партия перестала глушить "Голос Америки" и "Би-Би-Си" и направила все силы на "Свободу" и "Немецкую волну".


Только в конце 1988 года Советский Союз отказался от глушения станций полностью. Это позволило Михаилу Горбачеву в 1991 году без особых помех узнать о событиях в Москве - находясь под домашним арестом в Крыму, он слушал "Би-би-си", "Голос Америки" и "Свободу".


Распад СССР лишил "вражеские голоса" желания говорить - политика уже не требовала масштабной пропаганды, и финансирование радиостанций начали сокращать. Постепенно закрывались филиалы в странах бывшего СССР, потом - в странах СНГ. Мировая общественность ожидала, что в России быстро установится свобода слова, а отсутствие цензуры сделает иновещание невостребованным. Но эти прогнозы не оправдались: после нескольких лет хаоса в СМИ цензура начала возвращаться в Россию.


Это должно было подогреть интерес россиян к зарубежным станциям, однако возвращение цензуры совпало с упадком классического радиовещания. На первое место в СМИ-предпочтениях аудитории вышло телевидение, а среди радиостанций стали лидировать FM-радиостанции музыкального и развлекательного формата.


В то же время сайты иностранных "голосов" становятся популярнее с каждым днем. Да, цензура возродила интерес россиян к полной и объективной информации о мире, но теперь за независимыми новостями приходят в интернет. Это отметили руководители медиакомпаний и приступили к реорганизации. Началась она с того, что большинству бывших "вражеских голосов" сократили бюджет.


Это привело к прекращению вещания во многих странах, в том числе и в России. В июле 2007 года перестали выходить в российский эфир передачи "Голоса Америки" - все журналисты службы "переехали" на сайт в интернете, где сейчас можно услышать подкасты, посмотреть видеосюжеты и прочитать новости. Кроме того, бывшее радио активно занимается продвижением в социальных сетях.


По такой же схеме вслед за "Голосом Америки" в марте этого года прекратил вещание канал Русской службы новостей "Би-Би-Си", а в июне о прекращении работы в радиоэфире заявили руководители "Немецкой волны". Новостные службы намерены и дальше развиваться на российском медиапространстве, но вся деятельности этих СМИ будет сосредоточена в интернете.


Из "гигантов" американской пропаганды уцелело только радио "Свобода". В нескольких странах "Свобода" также прекратила вещание, но в России, Белоруссии, Украине, Прибалтике и других регионах по-прежнему выходят передачи на русском языке. На данный момент радио финансируется Конгрессом США.

Интернет не убил букву "вражеских голосов" - иностранные медиа по-прежнему остаются источником альтернативной информации, которую не станут размещать государственные или подконтрольные чьим-то интересам частные СМИ России. Но без глушения, "железного занавеса", ЦРУ и собранных на коленке транзисторов иновещание потеряло свой дух, который объединял у радиоприемников миллионы советских слушателей.


Зарубежное радиовещание против СССР

пятница, 25. марта 2011 - 12:08


"На Россию с любовью"

С началом радиовещания на Советский Союз страны Запада несколько припозднились. Если "Московское радио" – первая ласточка советского иновещания – начала трансляции на немецком и английском в 1929 году, то Би-би-си, к примеру, стала регулярно выпускать передачи по-русски только в 1946-ом.


Однако, как говорят историки СМИ, влияние "вражеских голосов" на СССР, несмотря на изначальное отставание, было значительным. "Однажды, в середине 90-х, в Кишиневе мне рассказали анекдот, - вспоминает Питер Юделл, возглавлявший Русскую службу Би-би-си в 1977-79 годах.– Суть его сводилась к тому, что [ведущий комментатор Русской службы Анатолий] Гольдберг якобы сыграл в распаде Советского Союза не меньшую роль, чем Горбачев!".


Питер Юдел смеется и называет это преувеличением. Мне же вспоминаются слова самого Горбачева о том, что в 1991-ом, находясь под домашним арестом в Форосе, чтобы узнать о событиях в Москве, он слушал именно Би-би-си, "Голос Америки" и "Свободу".


Какую же роль сыграли в истории СССР и впоследствии России пробивающиеся сквозь скрежет "глушилок", а позже и существующие в свободном эфире радиопередачи?


"По большому счету зарубежное вещание сыграло в истории СССР такую же роль, какую "Аль-Джазира" сыграла в последние годы в арабском мире – показало людям, насколько у них в стране все паршиво", - говорит Джонатан Эйял, автор десятков статей о политике Запада в Восточной Европе, директор лондонского Центра исследований международной безопасности. Однако в случае с Советским Союзом, говорит Эйял, роль радиовещания из-за рубежа была значительной, но не ключевой: "Я думаю, важнее оказался тот факт, что Запад был финансово благополучнее, производил товары лучшего качества и вообще жил свободнее".


Большинство историков называют основными целями иностранных радиостанции предоставление советскому слушателю фактов и достоверной, сбалансированной информации, которой его лишала государственная цензура. Правда, среди них находятся и такие, которые считают, что основные цели были политическими. "Задачей зарубежных радиостанций по сути дела был – ох, как мне не хочется это произносить! - развал Союза, – говорит американский медиа-аналитик Дональд Дженсен. – Их целью тогда было информирование советского населения о том, что происходит не только в мире, но и в их собственной стране. Расчет делался на то, что информированное общество само сделает выводы, совпадающие с западным взглядом на мир".


Развенчание мифов и легенд

Одной из первых, еще в годы Первой мировой, начала вещание Германия. Изначально языком общения с аудиторией была азбука Морзе, и только позже появилось радиовещание в привычном смысле слова. В мае 1931-ого на коротких волнах появились первые франкоязычные программы Le post colonial, рассчитанные на французские колонии. Изначально они были ответом на радио-пропаганду Германии и выходили только по-французски. К концу 1930-ых Radio France International начинает вещание и по-русски - наряду с другими восточно-европейскими языками.


В 1932-ом появилась Всемирная служба Би-би-си, начавшая русскоязычное вещание в 1946-ом. В 1942-ом, в разгар Второй мировой, выходят в свет первые программы "Голоса Америки". А в 1947-ом, с началом холодной войны, и радио-Америка начинает говорить по-русски. Таким образом, к началу 1950-х вещание на русском языке уже вели почти все крупные международные радиостанции. На отделенный железным занавесом и стеной "глушилок" Советский Союз мировые державы бросают все возможные журналистские силы.


"Наши цели тогда были ясны, - говорит бывший глава Русской службы Би-би-си Питер Юделл. - Советские газеты, радио и телевидение подавали информацию очень ограниченно. Некоторые события просто не освещались, а некоторые подавались с серьезным искажением. Западные радиостанции пытались - иногда с большим, а иногда с меньшим успехом - показать события в мире и в самом СССР менее пристрастно".


По словам Марка Беленького, проработавшего на "Голосе Америки" более 20 лет, главное задачей его редакции в послевоенные годы являлось развенчание советских мифов о США: "В той мере, в которой Америка была главной "сатаной" для советской власти, "Голос Америки" должен был опровергать эти представления".


В 1953-ем, сразу после смерти Сталина, американское "Радио Освобождение" (ныне "Радио Свобода") начинает вещание сразу на нескольких языках бывшего Советского Союза: грузинском, узбекском, украинском, языках Прибалтики, русском и других.


"Цель была ясна и довольно четко выражена во всех официальных и неофициальных документах, - говорит нынешний глава Грузинской службы "Радио Свобода" Давид Какабадзе. - Целью была борьба с коммунизмом и распространение информации, которую не получали в то время в Советском Союзе. Был тогда и пропагандистский элемент, которого сейчас нет. Это, наверное, главное изменение, произошедшее после распада СССР".


"Ругать советчиков не имеет смысла"

Как говорят историки СМИ, в отличие от американских "Голоса Америки" и "Радио Свобода", европейское иновещание ставило перед собой несколько иные задачи. По словам Малколма Хэзлетта, долгие годы проработавшего на Би-би-си аналитиком по СССР и Восточной Европе, представления британских властей и руководства Всемирной службы Би-би-си о целях русскоязычного вещания со временем менялись. "Роль менялась постепенно. В сталинские годы в Лондоне понимали, что Сталин – явление со знаком минус. И поэтому политика вещания была такой: надо отвечать на ложь СССР", - поясняет Хэзлетт. К началу 1970-х, когда сам Хэзлетт уже был сотрудником Всемирной службы, задачи изменились.


"На Би-би-си стали считать, что отвечать СССР ни в коем случае не надо. Отвечая на каждое заявление Московского радио, мы ставили бы себя с ним на один уровень. А здесь, в Лондоне, этого не хотели. Мы просто старались быть как можно объективнее. Не спорить с Москвой, а говорить взвешенно, рационально и оперировать фактами, а не руководствоваться идеологией. Мы поняли, что ругать советчиков не имеет смысла", - говорит он. При этом говорить взвешенно и рационально предлагалось людям, прорвавшимся через железный занавес и оказавшимся на Западе. Почти во всех русских редакциях, как говорят мои собеседники, как минимум до 1970-х существовала проблема с кадрами: профессиональных журналистов здесь не было. На Русской службе Би-би-си, например, тех, кто работал журналистами в Советском Союзе, на работу не принимали вовсе.


По словам Дэвида Мортона, проработавшего на Би-би-си долгие годы и возглавлявшего Русскую службу в конце 1980-х, ведущими программ тогда были люди самых разных профессий, не всегда готовые говорить о стране, из которой они уехали, беспристрастно. "Они все были очень заинтересованы помочь как-нибудь ситуации в Союзе. Им было больно за то, что там происходило. Им всем хотелось что-нибудь сделать. Но порой это "что-нибудь" противоречило правилам Би-би-си. И нам - "гнусным англичанам" - приходилось их останавливать", - вспоминает Мортон.


"Были среди журналистов и те, кто уехал из Союза по политическим причинам и хотели выразить свой гнев. Были здесь и левые, сочувствовавшие советской власти. Конечно, это противоречило правилам Би-би-си, и нам приходилось как-то их балансировать, уравновешивать их личные взгляды", - говорит Малколм Хэзлетт.


Но по признанию обоих ветеранов Би-би-си, тот факт, что долгое время на службе работали люди самых разных профессий, имел и положительные стороны. Именно среди них появились такие звезды эфира как, например, Сева Новгородцев.


Зачем это налогоплательщикам?

Вещание за рубеж за исключением редких случаев всегда финансировалось из государственных бюджетов. Как правило, деньги поступают через МИД или министерства культуры. В истории "Радио Свобода" был период, когда радиостанция в течении нескольких лет финансировалась из бюджета ЦРУ США, и, как говорят в редакции "Свободы", "этот факт до сих пор многие не могут забыть".


Любопытно, что разговоры о целесообразности выделения денег шли, идут и будут идти в каждой стране, финансирующей иновещание. Однако, как выясняется, в одних случаях вопросов у населения возникает гораздо меньше, чем в других.


"Во Франции всегда шла полемика: вообще, зачем оно нужно, это внешнее вещание, что это? – говорит и.о. главы русской редакции Radio France International Инга Домбровская. – Это элемент распространения своих идей, своих ценностей, отчасти элемент пропаганды? Такая концепция не устраивала французских левых, интеллигенцию. Другая концепция - внешнее вещание для стран, где отсутствует свобода слова. В этом случае Франция с ее традициями свободной журналистики несет независимую информацию людям, которые ее лишены".


По словам Домбровской, споры о нужности зарубежного вещания продолжаются во Франции по сей день. В США же, как рассказывает американский медиа-аналитик Дональд Дженсен, вопросов возникало меньше, чем в Европе. Он связывает это с четкостью объяснения целей иновещания самим американцам.

"По-моему тут дело в четкости определения миссии иновещания. В США это ясно: "распространение демократии методом "мягкой силы" - убеждением, а не принуждением". По словам Дженсена, США не занимаются информационной благотворительностью, а преследуют свои четко определенные цели.


"Миссия Би-би-си мне никогда понятна не была. Это такой подарок всему миру. Американское радиовещание – это никакой не подарок миру. Это инструмент международной политики. Это не продвижение интересов США, а именно распространение демократических ценностей. "Голос Америки" и "Радио Свобода" это четко демонстрируют", - считает Дженсен.


Нынешний шеф-редактор "Голоса Америки" Ирина ван Дюзен говорит, что с распадом СССР это изменилось, и основная цель вещания по-русски - предоставить россиянам возможность услышать голос и позицию страны напрямую, не искаженную российскими государственными СМИ.


"Наша задача - донести до русскоязычного слушателя сбалансированную объективную информацию о событиях в Америке, о том, что такое Америка, что такое американский образ жизни, что такое американская политика, какие она преследует цели. Хотелось бы выходит на слушателя напрямую", - говорит Ирина.


Как говорят главы редакций, с которыми мне удалось поговорить, беспристрастность изданий, финансирующихся за счет государства, гарантируют законы о СМИ.


"С одной стороны, голос Франции, интересы Франции, идеи какие-то, но с другой стороны, все это не совсем состыкуется с законом о прессе. Он [закон] говорит, что журналисты неподотчетны никому: ни правительству, ни МИДу, они делают свою работу журналистов вне вот этих указок", - отмечает глава русской редакции RFI.


Распад СССР. Есть ли смысл продолжать вещание?

Этот вопрос наверняка возник не только в Вашингтоне и в Лондоне, но и в Стокгольме, Пекине и других столицах мира, в студиях которых готовились передачи на только что развалившийся Советский Союз. Как говорит американский медиа-аналитик Дональд Дженсен, некоторые страны ответили на него отрицательно. "Все подумали, что с распадом СССР пресса автоматически станет относительно свободной, цензура исчезнет, а вместе с ней и необходимость в радиовещании из-за рубежа, - говорит он. - Поэтому многие западные радиостанции переключили свое внимание и финансы на другие регионы - такие, как страны бывшей Югославии. Однако период относительной свободы российских СМИ длился очень недолго. И это создало спрос на информацию из-за рубежа", - заключает он.


С ним соглашается бывший глава Русской служба Би-би-си Дэвид Мортон. "То, что все могло в корне измениться за считанные годы, - это иллюзия. Ментальность и методы работы журналистов в России меняются очень медленно. Люди стали говорить гораздо свободнее, однако и в последние пятнадцать лет они слушают указания сверху так же внимательно, как и раньше", - отмечает Мортон.


С тем, что с провозглашением гласности российская пресса в один миг не стала независимой, соглашаются все мои собеседники. "Наша работа остается важной, поскольку, как мы знаем, в России огромные проблемы со свободой СМИ, телевидение - это вообще отдельный разговор. Поэтому само радио и сайты радиостанций остаются очень популярными", - говорит Инга Домбровская с Radio France International.


По словам главы Русской Службы Би-би-си Сары Гибсон, популярность этих сайтов отчасти обеспечивается тем, что такого информационного продукта на рынке российских СМИ больше нет. "Я могу говорить только за Би-би-си, но мне кажется, что Би-би-си на русском языке предлагает аудитории очень уникальную вещь: разные вгляды на события в мире, высокое качество журналистики и лучшее из материалов наших журналистов по всему миру в контексте, интересном аудитории", - говорит она.


"Ушли" в интернет

Ни для кого не секрет, что бюджеты телеканалов, вещающих за рубеж, таких хотя бы, как Russia Today, огромны. Большинство крупных стран ведет 24-часовое вещание по-английски. При этом, несмотря на понимание нужности иновещания и роста популярности почти всех без исключения сайтов основных международных СМИ на русском языке, общая тенденция – урезание бюджета – коснулась большинство редакций. Одни сокращают количество часов в радиоэфире, другие отказываются от него вовсе и "уходят" в интернет.


"Мы отказались от радио, потому что количество слушателей на коротких волнах уменьшалось, - говорит шеф-редактор русской службы "Голоса Америки" Ирина Ван Дюзен. - Идея заключалась в том, что большая часть людей в любом случае уйдет за информацией с коротких волн в интернет. Молодое поколение предпочитает получать новости, аналитику из интернета, поэтому в долгосрочной перспективе за ним будущее".


"Свобода" продолжает радиовещание, и даже - в случае с грузинской службой - увеличивает количество часов эфира. Однако, как говорит Давид Какабадзе, сокращения финансирования коснулись и их. "Раньше считалось, что если у власти в США республиканцы, то наше финансирование увеличивается, а если демократы, то уменьшается. В последние годы эта формула уже не работает, потому что практически все время теперь финансирование уменьшается, независимо от того, кто стоит у руля".


Как говорит Сара Гибсон, сейчас вопрос о том, откуда ты вещаешь, из-за рубежа или из России, отходит на второй план. На первое место выходит вопрос доступности материалов аудитории. Именно поэтому, говорит глава Русской службы Би-би-си, интернет и социальные сети играют все более важную роль в работе журналистов.


"То есть с прекращением вещания на коротких и средних волнах, вещание на русском языке не прекратится?" - спрашиваю я.


"Нет, что вы говорите. Я очень надеюсь, что как раз благодаря новым платформам и жанрам, таким как онлайн-аудио, видео и интернет, мы будем сильнее и сильнее", - ответила Сара Гибсон.


Евгения Минеева

Источник: www.bbc.co.uk/


"Вестник" №3(262), 30 января 2001

Матвей КИТОВ (Лондон)

У ИСТОКОВ РОССИЙСКОГО ДИССИДЕНТСТВА

Анатолий Максимович Гольдберг (1910-1982)


Когда в 1853 году первые оттиски лондонской Вольной русской типографии попали в Россию, они произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Чиновники и читатели были потрясены в равной мере. Печатный текст, не прошедший цензуры, выражавший независимое частное мнение, написанный человеком, недосягаемым для репрессий со стороны власти и потому действительно свободным, - такой текст был чудом. В затхлой николаевской России точно форточку распахнули.


Спустя почти сто лет, в 1946 году, еще большее чудо разыгралось в радиоэфире. В большевистском Кремле и коммунальных трущобах российской интеллигенции люди совершенно одинаково обомлели, услышав русское слово на волнах Би-Би-Си. Чтобы понять, как много это слово значило, нужно вспомнить именно николаевскую Россию - и отдать себе отчет, что по сравнению со сталинским Советским Союзом она была страной либеральной и терпимой.


В течение многих лет, до самого появления русской печати на Западе, символом и воплощением живого русского слова из свободного мира был комментатор Би-Би-Си Анатолий Максимович Гольдберг. Внешняя канва его биографии укладывается в несколько строк.


Он родился в 1910 году в Петербурге; гимназическое и университетское образование получил в Берлине (изучал языки и архитектуру); с 1939 года до дня своей смерти в 1982 году работал в Лондоне на Би-Би-Си (с марта 1946, со дня ее основания - на Русской службе); до войны ездил в Китай (стажироваться в китайском языке) и в Москву (в качестве переводчика); после войны, в период оттепели, тоже несколько раз побывал в Москве, о чем сохранились любопытные воспоминания 1; был женат, детей не имел - вот и всё.


Миллионы людей не сразу находят свое призвание; тысячи людей в первой половине века бежали сперва от большевиков, а затем от нацистов; многие из беженцев осели в Великобритании; десятки работали на Би-Би-Си - но здесь кончается типичное и начинается особенное. Из всех сотрудников Русской службы легендой стал только он, Анатолий Максимович.


Как и почему это произошло? Что отличало этого человека от прочих людей - талантливых, думающих, страстных? Прежде чем попытаться предложить ответ, вглядимся в судьбу и наследие Гольдберга и набросаем его портрет. Сделать это непросто: главный труд жизни этого человека неосязаем и не задокументирован. Не осталось ни автографов, ни текстов его радиобесед. Архивные записи голоса, которому целых 36 лет с замиранием сердца внимали во всех уголках Советского Союза, можно пересчитать по пальцам. Объясняется это отчасти техническими трудностями. В конце сороковых записывать можно было только на пластинку. Но и с появлением студийных магнитофонов мало что изменилось: Гольдберг не помышлял о посмертной славе. Памятник ему - в сердцах его слушателей, людей, сегодня уже очень немолодых.


Лондонский, а в прошлом израильский журналист Альфред Портер с 1950-х годов слушал Гольдберга в Литве, где вырос, а в 1970-е годы сам оказался коллегой Гольдберга на Би-Би-Си. Вот как он описывает свою первую встречу с Гольдбергом:


"Через несколько дней, когда меня сделали презентером, то есть тем, кто ведет передачу и объявляет: "а сейчас у нашего микрофона...", в студию вошел пожилой, очень интеллигентного вида господин, в сером в рябинку пиджаке и ленинской жилетке. На шее у него был галстук бабочкой. У человека были маленькие янтарно-карие глаза, смотревшие благожелательно и внимательно, большеватый еврейский нос и крутой высоченный лоб, плавно переходивший в лысину. Всем своим видом он напоминал доброго гнома. Если может быть на свете человек, служащий антиподом спортивно-мускулистым суперменам, это был именно он.


Пока шла какая-то пленка, человек сел напротив меня за стол. Черный дырчатый двусторонний микрофон, по форме похожий на голову змеи, висел между нами на тросиках и проводах, спускавшихся с потолка. Человек развязал свою бабочку, не спеша расстегнул ремень и верхние пуговицы ширинки своих штанов, положил перед собой на зеленое сукно стола секундомер и стал глубоко дышать и издавать некие (гм... гм...) звуки, сдержанно прочищая горло. Пленка кончилась, и мне дали зеленый свет - загорелась стоявшая на столе лампочка в толстом стеклянном колпачке.


- А сейчас, - взволнованно сказал я, - у микрофона наш обозреватель Анатолий Максимович Гольдберг.


И у меня мурашки поползли по спине.


Анатолий Максимович почему-то досадливо нахмурился, потом неспешным движением нажал на кнопку секундомера, и я услышал, но уже без воя и рева глушилок, этот знакомый до боли баритончик, с некой не то чтобы гнусавинкой, а скорее с каким-то теплым оттенком, как если бы голос этот исходил из инструмента, сработанного из дерева дорогой диковинной породы...


Кончив свое выступление последним назиданием, слова которого он произносил с дружелюбным, но неодобрительным нажимом, Анатолий Максимович остановил свой секундомер, тикавший, мне казалось, очень громко и слышно в ходе всей его беседы, и опять посмотрел на меня.


- Вы прослушали беседу нашего обозревателя Анатолия Максимовича Гольдберга, - сказал я. - А сейчас...


Гном опять слегка поморщился. Когда пошла пленка и можно было говорить в студии, он сказал:


- Альфред! Вас ведь, кажется, зовут Альфред?.. Я не обозреватель.


Я слегка опешил. Анатолий Максимович назидательно поднял палец и сказал:


- Я - наблюдатель..."2


Немногие из коллег Гольдберга взялись за перо, но рассказы о нем передаются из уст в уста и давно вышли за пределы Русской службы Би-Би-Си. Из них можно заключить, что ни с кем на службе Гольдберг не был по-настоящему близок. Объяснялось это, вероятно, его природной сдержанностью, а если говорить о последних двух десятилетиях его жизни, то и возрастом (он был заметно старше большинства), главным же образом - отсутствием общей культурной базы с новыми эмигрантами: ведь он, увезенный из Петрограда в возрасте восьми лет, никогда не жил в Советском Союзе и не умел с полуслова понимать людей, вырвавшихся оттуда в 70-е годы. Наоборот, принципы и политические убеждения Гольдберга были неблизки и непонятны тем, кто вырос в СССР. Наконец, весь тон и стиль его жизни был другой: серьезный и вдумчивый, чуждый ёрничеству и цинизму, - естественный для человека западного, не надломленного советской действительностью. Но доброжелателен, открыт и отзывчив Гольдберг был со всеми. В целом из воспоминаний сослуживцев вырисовывается облик привлекательнейшего, чистосердечного и чуть-чуть наивного человека. Вот что рассказывает бывший директор Русской службы Питер Юделл:


"Я очень хорошо помню, как он любил общаться с коллегами по Русской службе. Он очень многим тихо и деликатно помогал. Ведь мы тогда мало знали и о Советском Союзе, и о международных отношениях, и он часами после работы беседовал с нами - по сути дела, учил нас..."3.


На службе Гольдберга любили, но над ним и подшучивали, к чему располагали его внешность и его простодушие.


Внешность была очень выразительна. "Он был невысокого роста, лысый, в очках, с большим горбатым носом, а вел и держал себя как типичный среднеевропейский еврей..."3 , - таким его запомнила сотрудница Русской службы Лиз Робсон.


Подшучивали же над ним по-разному. Британцы, обыгрывая звучание фамилии Гольдберга и намекая на его лысину, называли его goldilocks, то есть златокудрым. Выходцы из СССР любили провоцировать его на споры политическими выпадами.


"Я рассказал старый советский анекдот о том, что из трех качеств - ума, честности и партийности - Господь Бог разрешает человеку иметь только любые два. Если ты честный и умный, то беспартийный, если умный и партийный - значит, нечестный, а если честный и партийный - то дурак.


Гольдберг промолчал. Потом, когда коллеги ушли, он вежливо сказал мне:


- Это заняло бы много времени, Леонид Владимирович, но я мог бы доказать, что можно быть и честным, и умным, и коммунистом..."4.


Прежде, чем обсудить политические убеждения Гольдберга, добавим еще штрих к его портрету. Один из коллег Гольдберга, Сева Новгородцев, вспоминает:


"Известно было, что в письменном столе у Анатолия Максимовича есть заветный ящик, где всегда валялось фунтов этак 250 наличных денег, часто скомканных и не разобранных в пачку. По тем временам это были серьезные деньги, и он охотно давал в долг молодым сотрудникам, часто, как нам казалось, забывая об этом долге, - он как бы заранее списывал эти деньги. Но, естественно, сотрудники всегда возвращали, а он, благосклонно кивая головой, брал эти деньги и бросал опять в тот же ящик, в ту же кассу, из которой снова выдавал нуждающимся. Все знали, что в трудную минуту к Анатолию Максимовичу можно подъехать: он даст..."3


Ящик этот был вскрыт после смерти Гольдберга - сумма в нем была всё та же, неизменная...


Помимо человеческой щедрости во всём этом сказались принципы и убеждения: социальная справедливость была важным моментом в мировоззрении Гольдберга. Был он социалистом - в точном (и теперь забытом) смысле слова, то есть поборником сглаживания общественного неравенства в распределении благ. Для Гольдберга это не была вера в уравниловку - нет, это был социализм в духе Чернышевского и других сентиментальных мыслителей второй половины XIX века. Гольдберг чувствовал себя словно бы в долгу перед слабыми, был готов поступиться своим достоянием в пользу тех, кому приходится хуже, а для себя не требовать ни льгот, ни преимуществ, которые могли бы причитаться ему как человеку образованному, талантливому или хотя бы просто пожилому.


Со всею наглядностью это проступило в дни его предсмертной болезни. Человек, проживший всю свою жизнь на Западе, известный в Великобритании радиожурналист и полиглот, профессионал, кавалер британского ордена, врученного ему самой королевой, он был - или, во всяком случае, мог быть - не беден и совершенно точно мог себе позволить частную медицинскую страховку, дающую право на место в хорошей клинике. Но привилегии шли вразрез с принципом, - и коллеги, навещавшие Гольдберга в 1982 году, после его второго инфаркта, с изумлением находили его в общей палате обычной государственной больницы. То же - и с жильем: собственности он не приобретал, жил в своей верной квартире, полученной в порядке общей очереди и на общих основаниях, на девятнадцатом этаже. (Заметим, что в Великобритании в многоэтажных домах - да еще так высоко - живут только самые бедные.) Хотя сведений об этом не сохранилось, но можно не сомневаться, что он и благотворительностью занимался, - весь стиль его жизни, весь его облик с неизбежностью подводят к этой мысли.


Социалистом-либералом был он и в своей работе. Советский социальный эксперимент в принципе казался ему делом положительным, а сопутствующие эксперименту репрессии и культурное помрачение - случайными накладками, досадными побочными явлениями, вовсе не соприродными строю. Идея была хороша, а плохи - исполнители. Такой подход вызывал недоумение у его коллег, бежавших из СССР в 1970-е годы. Что до слушателей в СССР, то позиция Гольдберга была созвучна многим из них вплоть до первых заморозков после антисталинской оттепели, но стала встречать всё меньше понимания после 1960 года. Среди набиравших силу диссидентов копилось сперва неудовольствие, а затем и раздражение, которое по временам начинало переходить в бешенство. К середине 1970-х терпение в Советском Союзе истощилось у самых терпеливых. Жить под гнетом провалившейся утопии никто больше не хотел и не мог - а из Лондона по-прежнему мягко журили Брежнева, призывали его остановить лагерные зверства, да сверх того приветствовали, хоть и с некоторыми оговорками, "мирные инициативы Кремля". Так под конец жизни Гольдберг оказался между двух лагерей: советское начальство, разумеется, поносило его как матерого шпиона, диссиденты же накинулись на него как на человека, не понимающего ни природы режима, ни намерений советской верхушки, ни нужд России. Питер Юделл вспоминает:


"Когда Солженицын посетил Би-Би-Си, он захотел встретиться с ее тогдашним директором Джерри Манселлом, с руководителем Европейской службы Александром Петровичем Ливеном и с редактором религиозной программы. Ни с кем из сотрудников Русской службы он встречаться не стал, включая и Гольдберга. В беседах с руководителями Всемирной службы Би-Би-Си Солженицын настойчиво повторял, что в радиовещании на Советский Союз следует проводить более жесткую линию по отношению к советской власти. Всем было ясно, что человеком, ответственным за это, был именно Гольдберг..."3.


Любопытно, что такое отношение вызывало у Гольдберга разве что горечь, но не озлобление. Вот рассказ, записанный со слов редактора парижского журнала "Синтаксис", вдовы писателя Андрея Синявского, Марьи Васильевны Розановой:


"В мае 1981 года Анатолий Максимович приехал корреспондентом в Париж на президентские выборы и в один из вечеров пришел к нам. ... Человек он был необычайного обаяния. У Синявского тогда шел какойто очередной тур войны с Виктором Максимовым [редактором парижского журнала "Континент"], и он стал рассказывать про него чтото нехорошее.


-- Нет! - возразил старый мудрый еврей Гольдберг. - Вы, Андрей Донатович, неправы. Максимов очень хороший человек. Вот пришел я както к нему в Лондоне в гостиницу, а он стал меня учить, как делать радиопередачи: про что я должен говорить по радио на Россию, а про что - не должен говорить. Вначале меня это огорчило, а потом я понял, что он замечательный человек, потому что ведь он меня только учил, а вот Александр Исаевич Солженицын, тот просто потребовал, чтобы меня с Би-Би-Си уволили3.


А.И.Солженицын в 1974 г., сразу после изгнания на Запад


Но диссиденты были неправы не только по форме. Именно либерализм Гольдберга, замешанный на принципиальном сочувствии идее социализма, позволил ему в 1950-е годы найти путь к сердцам потерянных, не понимавших себя и происходившего вокруг советских людей. Прямые, грубые антисоветские нападки, в которых, кстати, и недостатка не было, не встретили бы тогда - и на деле не встречали - поддержки почти ни у кого, даже у тридцатипятилетнего Солженицына. Вспомним, какое отношение царило в ту пору в СССР к советским средствам массовой информации. Слово, процеженное и обезличенное слово газетных передовиц и Юрия Левитана, не только многим, совсем не глупым людям казалось последней правдой, - оно держало в состоянии гипноза даже и тех, кто понимал, что советский эксперимент провалился. Это слово было выразителем бесчеловечной, но явно побеждающей идеологии. Оно, сверх того, было результатом коллективного труда, что еще усиливало его магию. А тут вдруг: "с одной стороны - и с другой стороны...". Простой и явно независимый человек, настроенный совсем не враждебно, размышлял вслух на волнах британской радиостанции - и пытался поставить себя на место советских вождей, как если бы и они были живыми людьми, а не идеологическими мертвяками. Он говорил от себя, от первого лица: "Я считаю неправильным... мне кажется..." - а не "от советского Информбюро". В его тоне - драгоценном тоне беседы, допускающем возражения, - уже содержалась бомба, способная подорвать изнутри мир лозунгов и догм. Так это в итоге и случилось. В сущности, Гольдберг проложил дорогу Солженицыну и Буковскому, вынянчил и выпестовал их, они же этого своего родства не признали, долга благодарности Гольдбергу не заплатили - и поспешили от него откреститься.


Да, Гольдберг не понимал природы советского режима - и, что особенно было обидно, не понимал, каково жить по ту сторону железного занавеса, не вкусил особенного, советского отчаяния и советской безысходности. Он не был мыслителем, как Герцен: не создал своей собственной картины мира, а принял чужую, уже готовую, притом явно устаревавшую. Не был он и пророком: в 1968 году - за несколько дней до вторжения в Чехословакию - уверял, что Москва на оккупацию не пойдет. Может быть, он лучше других чувствовал пульс современной ему политической жизни, умел заглядывать в души воротил мировой политики? Позволительно и в этом усомниться. Вот слова из его радиобеседы 1967 года:


"Некоторые на Западе скажут: допустимо ли обменивать шпионов, осужденных за дело, на людей, которые по западным понятиям не совершили никаких преступлений? На мой взгляд: да, вполне допустимо. От шпионов - всё равно никакого проку. Знаю, что не все со мной согласятся, но я всегда был убежден, что хотя разведка и играет роль в отношениях между малыми странами, которые, увы, не привыкли воздерживаться от войн, - заниматься шпионской деятельностью в пользу той или иной сверхмощной державы в наш ядерный век совершенно бессмысленно. Так что обменивать шпионов на диссидентов - весьма гуманная практика..."3


Или (1978):


"... Можно ли было считать Сталина умным человеком? Я лично никогда не мог заставить себя считать умным человека, который не понимает самых простых вещей, а одна из самых простых истин заключается в том, что нельзя убивать или сажать в тюрьму ни в чем не повинных людей. Да, Сталин умел создавать подобие логической мысли в своих рассуждениях, хотя много из того, что он писал, было элементарно, а коечто было абсурдом. Но это еще не ум. А вот практическая хитрость ему действительно не была чужда. Он использовал ее в полной мере..."3


Что же: разве ядерные секреты не были украдены в США и не помогли созданию советской атомной бомбы? Разве шпионаж не привел к развязыванию холодной войны? И умный ли человек уверяет нас, что Навуходоносор неумен, убивая невинных? Может, и умный, но наивный до последней крайности. А если так, если даже профессионализм Гольдберга как радиокомментатора - и тот под вопросом, то кем же, собственно говоря, был Гольдберг? Неужто всё сводилось к тембру голоса?


Наш ответ такой: он был человеком большой души и - очень самостоятельным человеком. Он был совестью. Совестью и честью. Самостоятельность, право на свое собственное частное мнение, даже на чудачество и ошибку - вот квинтэссенция британских свобод, а пожалуй, и свободы вообще. Эта самостоятельность добывается душевной работой, она немыслима без деятельного нравственного начала в человеке.


Типичный восточноевропейский еврей в глазах своих британских коллег, Гольдберг совсем не случайно был британцем в глазах российской интеллигенции. Он воспринял главное в британском свободомыслии: готовность отвечать за каждое свое слово. Свобода была для него ответственностью (или, если угодно, осознанной необходимостью). До Андрея Сахарова и Карла Маркса эту же мысль веками высказывали другие мыслители, среди них и Аристотель. Ее же находим и в Библии.


Но в российской рабочей среде Гольдберг воспринимался не как британец. Леонид Владимиров пишет:


"...Это был худой, подтянутый человек, в ловко сидящей серой паре и ослепительной сорочке с галстуком-бабочкой. Отвечая на мое рукопожатие, он сказал:


- Гольдберг.


Я потрясенно уставился на него.


- А... А... Анатолий Максимович?


- Да. Приятно, что вы помните мое имя-отчеcтво.


- Как это помните! Ваc вся страна знает и каждый день слушает!


Гольдберг скромно улыбнулся и потупился. Ему явно понравились мои слова. Я рвался сказать что-нибудь еще поприятнее, но не говорить же в глаза: вы, мол, самый популярный голос в России. И придумал.


- Хотите, расскажу, как вас слушает рабочий класс?


Гольдберг прямо засветился.


- Конечно, расскажите, я об этом ничего не знаю.


И я правдиво рассказал, что когда работал мастером на заводе малолитражных автомобилей, ко мне почти каждый день подходил кто-нибудь из моих молодых рабочих и спрашивал:


- Мастер, ты вчера Би-Би-Cи слушал?


Я неукоснительно отвечал: нет (из перестраховки) - и в ответ слышал что-нибудь вроде:


- Ну и зря! Во там один еврей дает!..


Гольдберг нахмурился и сухо спросил:


- А почему еврей?


Вот те раз! Ну, как, говорю, почему? Вы же Гольдберг, это еврейская фамилия. Вы замечательно говорите по-русски, но произношение у вас еврейское. Рабочие знали, что я еврей, и хотели сделать мне приятное...


- Вы думаете, у меня еврейский акцент? - уже совсем злобно вопросил Гольдберг.


Я мямлил, что нет, не акцент, но так, общее звучание, интонация, в России это очень чутко воспринимают... Гольдберг замолчал и уткнулся в тарелку. Больше за весь обед он не произнес ни слова..."4.


Что так огорчило Гольдберга: замечание о его будто бы еврейском выговоре или слова о том, что советские рабочие видят в нем еврея? Едва ли первое. Еврейского выговора у Гольдберга не отмечает больше никто. Говорил он, скорее, как говорили петербургские интеллигенты первой волны эмиграции, и не мог не знать этого. В старых магнитофонных записях очень похожим образом, с такими же интонациями, звучат голоса Георгия Иванова, Георгия Адамовича или Владимира Вейдле. На выговоре Гольдберга могли сказаться разве лишь языки западноевропейские и дальневосточные. Французским, немецким и английским он владел совершенно так же, как русским; дома, с женой Эльзой, говорил по-немецки. Он знал китайский и японский языки (учился этим языкам в знаменитом Восточном институте в Берлине, практиковался в Китае).


Остается второе: ему было неприятно, что советская Россия в лице ее сознательных рабочих-интернационалистов, составляющих пусть несколько одураченный, но всё же авангард мирового пролетариата, взяла в его беседах, в первую очередь, не проповедь социальной справедливости, мира и взаимного уважения стран и народов, а его еврейство. Он к этому времени уже тридцать лет жил в Англии - и мог совершенно искренне не понимать даже самого хода мысли советских рабочих: не знал, как фамилия Гольдберг звучит для русского уха.


Проглядывает здесь и еще нечто. Россию Гольдберг покинул ребенком, но мог считать ее родиной, а себя - русским, в расширительном, досоветском значении этого слова, издавна подразумевающем, что Русь - имя собирательное. Особое, небезразличное отношение к России видим и в его словах, обращенных к писателю Анатолию Кузнецову (автору "Бабьего Яра"):


- Не становитесь эмигрантом! 5


Но если так, то был ли Гольдберг евреем? Этот вопрос не вздорный. Да, Анатолий Максимович родился от еврейских родителей и бежал от нацистов как еврей. Но определение еврейства, приемлемое для большинства и не отдающее расизмом, издавна сводится к тому, что быть евреем - призвание, самоидентификация. Призвание может осенить человека (при рождении или по наитию), а может и покинуть его, как иных покидает талант или вера. Не всякий человек, родившийся евреем, евреем и умирает. Одни дорожат своею причастностью к этой необычной общности, другие стараются отмежеваться от нее, третьи загораются ею к концу жизни, четвертые мечутся между юдофильством и антисемитизмом. Если этот удивительный человек, оказавший на Россию не меньшее влияние, чем Герцен или Солженицын, сам вовсе не считал себя евреем, то следует ли нам настаивать, что он - еврей?


Этот вопрос не праздный. Историческое место принадлежит Гольдбергу в культурной истории русского, а не еврейского народа. Евреев обвиняют в том, что они затеяли и осуществили большевистскую революцию, - стоит ли становится на одну доску с обвинителями и утверждать, что евреи же первыми восстали против сталинизма, то есть опять сунулись не в свое дело? А такое искушение велико. Судите сами.


Гольдберг обращался к советским радиослушателям, но едва ли не очевидно, что самыми благодарными его слушателями оказались евреи. Русское диссидентство пустило первые ростки в эпоху, когда отец доносил на сына, а сын - на отца. Давно высказана догадка, что это диссидентство возникло только благодаря стихийной, подсознательной солидарности евреев - часто вполне обрусевших, отвыкших видеть в себе представителей одного народа, а всё же инстинктивно тянувшихся друг к другу. В сталинские времена в Москве и в Ленинграде между евреями было чуть больше взаимного доверия, чем между представителями других народов, - и этих представителей, в первую очередь, конечно, русских, составлявших большинство, евреи не отталкивали, а с готовностью приобщали к едва намечавшейся общественной жизни. (Потому-то чернь и приравнивала интеллигента к еврею.) Так в интернациональном советском обществе антисемитизм сослужил хорошую службу русскому национальному делу.

И вот, кажется более чем вероятным, что катализатором этой еврейской солидарности на рубеже 50-х годов, этого первого, зачаточного доверия, породившего в России и в русских движение нравственного сопротивления режиму, - мог быть именно он, социал-демократ и интернационалист, выходец из евреев, Анатолий Максимович Гольдберг.


Поверх барьеров с Иваном Толстым

''Алфавит инакомыслия'': Би-Би-Си

20 сентября 2011


Иван Толстой

Андрей Гаврилов


Поделиться


Смотреть комментарии


Иван Толстой: В эфире программа ''Алфавит инакомыслия''. У микрофона Андрей Гаврилов и Иван Толстой. Би-Би-Си.


Андрей Гаврилов: В ГУМе у фонтана стоит и рыдает маленький мальчик. К нему подходит милиционер и спрашивает:

- Ты что, потерялся?

- Потерялся, дяденька!

- Ну, ничего, сейчас мы по радио объявим и тебя родители тут же найдут.

- Только, дяденька, если можно, объявите по Би-Би-Си: мои родители другое радио не слушают.


Иван Толстой: Анекдот эпохи. Мы с вами, Андрей, в первый раз в этом цикле обращаемся не к личности, не к человеческой фигуре но к организации, к учреждению. Правомочно ли это? Может ли корпорация быть инакомыслящей?


Андрей Гаврилов: Я думаю, дело не в том, может ли корпорация быть инакомыслящей или нет, и, что скрывать от наших слушателей, у нас с вами были жаркие споры по поводу того, правомерно ли включение Би-Би-Си в нашу программу, потому что, в конце концов, Би-Би-Си, будь она корпорация, компания, организация, не может быть инакомыслящей. Но все дело в том, и в этом мы с вами согласны, что как рупор инакомыслия, как поддержка инакомыслия, как средство доведения до всего мира мыслей инакомыслящих, Би-Би-Си сыграла огромную роль, поэтому, я думаю, мы ее и включаем в наш цикл.

Буш-Хаус, Лондон


Иван Толстой: Ну, раз мы условились, в каком смысле мы будем соотносить Би-Би-Си с идеей нашего цикла, давайте перейдем к делу. Каков, Андрей, ваш личный опыт, когда вы впервые включили эту радиостанцию?


Андрей Гаврилов: Вы знаете, так получилось, что Би-Би-Си была первой радиостанцией на русском языке, кроме советских, которую я услышал. Мне было лет тринадцать с половиной-четырнадцать и мне страшно повезло, потому что у родителей был очень хороший японский переносной приемник, который был настроен на диапазоны, по-моему, от одиннадцати метров. Напомню, что большинство советских приемников работали с девятнадцати-двадцати пяти метров, где радостно и глушились все ''вражеские голоса''. И я, ничего не зная о том, что есть Би-Би-Си, что есть что-то еще, просто крутил ручку, надеясь услышать музыку. Вдруг я услышал русский язык с легким акцентом и чисто машинально стал прислушиваться. Вот тут-то все и началось. Это была радиостанция Би-Би-Си, и я до сих пор, кстати, помню, что меня зацепило, - по-моему, это был новогодний выпуск или что-то, связанное с новостями культуры, потому что диктор рассказывал о Московском джазовом фестивале. Я не любил джаз и относился к нему абсолютно равнодушно, но в качестве иллюстрации была пущена какая-то пьеса в исполнении оркестра или квартета Георгия Гараняна. Я помню, что меня в мои молодые годы удивило: я уже понял, что это западная радиостанция, и по западной радиостанции пускают музыку советского джазмена, которого я не слышал на советском радио. Я помню это мое удивление очень хорошо. Вот тут я и понял, что это надо слушать дальше. Чисто случайно это было Би-Би-Си.


Иван Толстой: Да, у меня сходная история слушания зарубежных голосов. Я думаю, мне было лет десять-одиннадцать, это 1968 или 1969 год, папа на даче слушал Би-Би-Си. Он половину вечера слушал на английским языке, потом частично на французском и на немецком, просто для поддержания памяти об иностранных языках, а затем он переходил и на русский язык. Никаких комментариев он при этом не делал, слушал и слушал. Если мне или другим моим братьям и сестрам хотелось, мы оставались на веранде, если нет, то расходились. Английские и французские передачи меня совершенно не интересовали, а русская заинтересовала именно, я бы сказал, что не акцентом, а легкой, чуть-чуть иностранной, заграничной интонацией, интонационным рядом каким-то не советским. Надо сказать, что русские журналисты, попадая на Запад, перенимают эту западную манеру интонировать там, где не надо, там, где это по-русски противоестественно, интонация идет вверх или, в нарушение русских гармонических принятых правил, она идет вниз, и так далее. Речь шла о культуре, была какая-то культурно-литературная передача. Она меня абсолютно не заинтересовала, я с удовольствием, наверное, ее бы послушал сейчас, но тогда, в мои десять-одиннадцать лет она была абсолютно неинтересна.

А потом, через несколько дней, я услышал голос знаменитого, легендарного человека, того, ради которого очень часто Би-Би-Си вообще искали на радиошкале, - Анатолия Максимовича Гольдберга. Вот у него был и акцент, и натуральная заграничная интонация, и вот тут он опознавался как такой запрещенный человек. Я помню свою реакцию - я понял, что здесь чем-то пахнет запретным.

Вообще, ты все время в семье, вырастая при советской власти, чувствуешь, что твоя родня занимается чем-то, о чем не нужно рассказывать не только в области идеологической, но в любой - обсуждение каких-то чужих проблем, рабочих каких-то вопросов, денежных... О большей части тем, которые проносятся через твои уши дома в детстве, рассказывать за дверьми твоей квартиры нельзя. Ну и слушание иностранного радио я с легкостью отнес именно к этой группе проблем. Так что действительно Би-Би-Си, пожалуй, одна из двух-трех заграничных станций, которую советский человек слушал прямо с детства и больше всего, я имею в виду ''Би-Би-Си'', ''Голос Америки'' и ''Немецкую Волну''. О Би-Би-Си в народе больше всего сложено всевозможных присказок, каких-то поговорок, суждений. Би-Би-Си было у всех на слуху. Андрей, вероятно, вы на несколько лет меня старше, помните всякие шуточки-прибауточки, которые звучали в 60-х и 70-х годах, правда?


Андрей Гаврилов: Ну, вы знаете, даже не говоря про то, что все, по-моему, знали с рождения - ''Есть обычай на Руси ночью слушать Би-Би-Си'', - я не знаю, были ли анекдоты в таком количестве про какие-то другие радиостанции, но, кстати, смешные истории, связанные с Би-Би-Си, начались еще до анекдотов. Я не знаю, читали вы об этом или нет, но была знаменитая история в ноябре 1947 года, когда радиомонтер Светловского (это в Калининградской области) радиоузла по ошибке врубила на 15 минут на весь город Би-Би-Си. Населенный пункт в некоторым изумлении слушал передачу того, что позже стало называться ''вражеским радио''.


Иван Толстой: За эти четверть часа успели родиться такие интеллектуальные богатыри, которыми мы теперь восхищаемся в истории нашего отечества.


Но это было, вероятно, не все ваше детское впечатление от слушания радио, вы, по мере подрастания, наверное, все больше и больше уделяли внимание вражеским голосам, я в этом абсолютно уверен.


Андрей Гаврилов: Вы знаете, да, на Би-Би-Си, кстати, была замечательнейшая отмазка: когда мама приходила домой с работы и видела, что вместо того, чтобы делать уроки, я сижу, прижавшись ухом к динамику приемника. Прижавшись ухом, совсем не потому, что нужно было это скрыть от соседей, а потому, что это был единственный способ сквозь гушилки нормально расслышать. По крайней мере, мне это очень помогало. Так вот, поэтому я использовал английский язык как прикрытие.

Потом была замечательная история, которую я для себя называю ''Как Андрей Гаврилов и Би-Би-Си прорывали железный занавес'' и с удовольствием вам ее расскажу, потому что история, с моей точки зрения, с точки зрения взрослого человека, абсолютно сюрреалистическая. Когда мне было 14 лет, я услышал, что радиостанция Би-Би-Си объявила конкурс-викторину на знание Великобритании. Там было, по-моему, то ли 20, то ли 25 вопросов. Сейчас я из них не помню ни одного. Нет, вру, помню целых два. Там был вопрос: ''Сколько партий в Великобритании?'' и один удививший и поразивший меня вопрос: ''Сколько в Великобритании синагог?''. Надо сказать, что викторина была довольно легкой. Даже мне в 14 лет ничего не стоило пойти в библиотеку, взять справочник по Великобритании и посмотреть, сколько там было партий. К моему изумлению я узнал, что их не две, хотя я предполагал, что их не две, а три, потому что все знали про Коммунистическую партию Великобритании, а их там было сразу бог знает сколько, чуть ли не с десяток мелких партий, и вот это для меня было неожиданностью. Короче говоря, я пошел в библиотеку (интернета, слава богу, тогда не было), обложился выпусками журнала ''Англия'', из которого почерпнул очень много ответов и, по-моему, оставался только один или два вопроса, на которые я ответ найти не мог. И с этим делом я пришел к моей маме, которая меня гоняла от приемника, но не столько по идеологическим соображениям, сколько по соображениям успеваемости. Моя мама, к моему сегодняшнему изумлению, сказала: ''Ну и что, что ты не мог найти ответа, все равно посылай как есть''. Я написал своим ученическим почерком письмо на Би-Би-Си, ответил на все вопросы, написал честно, что на такие-то два вопроса я ответ найти не смог, положил в конверт и отправил это дело в Лондон. И вот Би-Би-Си объявило, что они подвели итоги конкурса, все будет объявлено, слушайте внимательно и мы сейчас будем говорить правильные ответы на вопросы, если в этих правильных ответах вы услышите цитату из вашего письма, значит, вы получите наш приз. И каждый день, по-моему, это было вечером в 9 или в 10 часов вечера, я включал приемник, уже официально, здесь мама мне не могла запретить, чтобы услышать цитату из своего письма и радостно знать, что я что-то получаю. Но ни одной цитаты не было и ни разу меня не называли.

Тут наступил месяц август, и мама меня отправила в пионерлагерь - санаторий, почему-то в Евпаторию. Я так понимаю, что мы поздно с ней хватились, и это было единственное место, куда меня можно было отправить. В славном городе Евпатории в пионерском лагере мы все жили в одной огромной, лучше всего это назвать палаткой, хотя она была деревянная, но, тем не менее, полностью открытая. Я был просто убит тем, что будут дальше цитировать письма, говорить про победителей, а я ничего не узнаю. Когда я вошел в нашу общую спальную на тридцать мальчиков (там была жесткая половая сегрегация в пионерском лагере), я увидел посредине этой палаты огромный советский приемник - радиола размером с хороший чемодан на колесиках, какие сейчас можно увидеть в аэропорту. Вы, наверное, знаете такие - там диапазоны переключались клавишами, а на шкале, почему-то, были написаны почти все столицы мира - Будапешт, Лондон, Вашингтон, Париж, хотя поймать их было очень трудно.

Но все дело в том, что отбой в нашей палатке наступал раньше, чем должна была быть та передача, в которой, как я надеялся, меня объявят. Делать было нечего, я пошел в вожатому и заявил, что, к сожалению, мне нужно будет после отбоя садиться к приемнику и слушать Би-Би-Си. Повторяю, мне было 14 лет. Вожатый, совершенно обалдев, стал выяснять, в чем дело, почему и что за странная просьба и мне пришлось ему рассказать, что я не могу пропустить сообщение о том, что я получаю приз на Би-Би-Си за викторину.

Все это кончилось тем, что после отбоя в 10 часов я подходил к приемнику, мне было велено включать его очень тихо, но, разумеется, я включал его достаточно громко и вся наша палата все 30 человек мальчиков, кончив рассказывать малоприятные, хотя и весьма невинные анекдоты (представляете себе, какие анекдоты рассказывают в 14 лет), замирали, и мы слушали 30 минут Би-Би-Си, весь наш радостный пионеротряд.

Кстати, меня так и не назвали, и я уже совсем было расстроился, как вдруг получил, уже вернувшись в Москву, письмо письмо из Би-Би-Си, где было написано: ''Уважаемый господин Гаврилов, рады сообщить вам, что вы правильно ответили на большинство вопросов и вы можете попросить у нас любую пластинку или любую книгу на английском языке''.

Вы представляете, Иван, вас приводят на кондитерскую фабрику и говорят, что вы можете взять любую конфету, но одну. Сразу хочется повеситься. Я тут же обежал всех своих знакомых, спрашивая, что же мне у англичан попросить. Мне безумно хотелось попросить ''Битлз'', но, с другой стороны, все их пластинки мне и так попадали в руки, детективы я еще толком не читал, хотя уже прочел Джеймса Бонда какого-то. В общем, я решил поступить, как взрослый. Я написал: ''Большое спасибо, и я прошу у вас большой многотомный Оксфордский словарь английского языка''. По-моему, в то время в том издании был порядка 126 томов.

Вот ответа на это письмо я жду до сих пор, хотя я не удивлюсь, если что-то, правда, наверное, сокращенное, они и послали. Как вы знаете, в то время мало что доходило из-за границы, особенно в том что касается посылок и печатной продукции, до советских потребителей.

Вот так мы прорывали железный занавес. Почему я знаю, что мы его пробивали и знаю это точно, потому что много лет спустя я натолкнулся на цитату из доклада Семичастного, который возглавлял тогда КГБ, который заявил: ''Наша идеологическая борьба страдает потому, что Би-Би-Си объявляет конкурс, и из 47 годов СССР туда идут письма''. То есть, разумеется, все письма отслеживались. Но, к счастью, никаких последствий ни мне, ни моей маме не было.


А что касается анекдотов, да, был анекдот, я слышал его касательно Би-Би-Си (хотя потом этот анекдот вернулся через несколько лет и там уже упоминались другие радиостанции).


Лежит пьяный в луже, что-то нечленораздельно бормочет, милиционер подходит, тыкает его носком сапога, и пьяный тут же говорит:

- Вы слушаете Русскую службу Би-Би-Си.

Милиционер, ошалев, вытаскивает рацию, звонит начальнику и говорит:

- Что делать?

Тот говорит:

- Как, что делать? Инструкцию знаешь? Выполняй!

- Слушаюсь! - говорит милиционер, ложится рядом с пьяным и говорит: У-у-у-у!


Кстати, нужно сказать, что, по-моему, Би-Би-Си удостоилось чести быть чуть ли не первой радиостанцией, которую начали глушить, или я ошибаюсь? Это же началось еще в 1949 году, очень недолго длился период любви советской власти и Би-Би-Си. Напомню, что было время, когда передачи на русском языке делали находившиеся в Лондоне корреспонденты ТАСС, а посол товарищ Майский их редактировал. Но это кончилось очень быстро, и в апреле 1949 года глушилки начали свое дело.


Иван Толстой: Несколько фактов из истории Британской радиовещательной корпорации. Всемирная служба Би-би-си (одно время она называлась Имперской службой) начала работать в 1932 году. Здание Буш-хаус в центре Лондона было предоставлено Би-Би-Си в 1940-м. Именно отсюда с призывом к сопротивлению обращался к своим компатриотам генерал де Голль, отсюда пела свою партизанскую песню русская эмигрантка Анна Марли. На волнах Би-Би-Си звучали все политические выступления Уинстона Черчилля, начиная с самого первого, знаменитого ''Все по местам!''

Мне рассказали одну забавную английскую историю. У Черчилля, по понятным причинам, не было времени ездить для выступлений в Буш-хаус. Так что собственной персоной он появился у микрофона в первый раз, а потом ему быстро нашли замену: подобрали английского диктора, чей голос был неотличимо похож на голос премьер-министра. И все бы ничего, но после войны каждый занялся своим делом. Диктор продолжил работать по специальности, и одним из героев, кого ему пришлось озвучивать, был Винни-Пух. И английский медвежонок заговорил голосом Черчилля.

Впрочем, это никого не удивит в России, где Шерлок Холмс разговаривает голосом Крокодила Гены.

Но мы отвлеклись. В 1946-м был набран штат русской службы, и 26 марта в 19:45 по московскому времени в эфир вышла первая передача, которую вела Соня (Бетти) Хорсфолл. За 60 с лишним лет в Русской службе поработали десятки талантливых журналистов и писателей: Светлейший князь Александр Ливен; Виктор Семенович Франк, старший сын философа, перешедший со временем в Мюнхен на открывшуюся станцию ''Освобождение''; англичанин Питер Юделл, произведший в пору своего директорства настоящую революцию и превративший засыхавший гербарий в живое радио; его наследник Барри Холланд, предшественник сегодняшнего Севы Новгородцева, он также популяризировал британскую и американскую музыку.

Назвать всех невозможно, но не обойтись без имен Наталии Рубинштейн, Александра Донде, чей голос звучит из приемника в известном перестроечном кинофильме ''Маленькая Вера'', не пройти мимо джазового знатока Джеральда Вуда (он же – Ефим Барбан) и Зиновия Зиника с его программой ''West End''. Зиник, к тому же, описал кулисы своей работы в небольшом и весьма сатирическом романе ''Русская служба''.

А популярные уроки английского языка Риты Беловой?.. Как говорится, всего не забудешь.

Об истории станции я беседую со своим коллегой, бывшим сотрудником Би-Би-Си Игорем Померанцевым.


Игорь Яковлевич, так в чем невыразимая прелесть этой станции, чем она была непохожа ни на что другое на свете?

Игорь Померанцев


Игорь Померанцев: Так, чтобы нашим слушателям, особенно молодым, стало ясно, о чем речь, я все-таки скажу два слова о нашем радио сначала. Его традиционно называют ''суррогатным''. Что значит ''суррогатным''? Это значит, что вот таким было бы русское радио, если бы Россия была абсолютно свободной, демократической страной.

А Би-Би-Си всегда ставило совершенно другие задачи Би-Би-Си всегда занималось пропагандой британского образа жизни. И не стоит бояться этого латинского слова ''пропаганда''. ''Пропаганда'' всего лишь означает распространение. Что такое британский образ жизни? Это британские ценности. Прежде всего, незыблемость частной собственности, демократия и ее институты, толерантность и, наконец, то, о чем вы спросили, вот это невыразимое обаяние британского образа жизни. Вы знаете, с Западом, с самой концепцией понятия Запада принято связывать демократические свободы и западную цивилизацию. Между тем, строго говоря, это, прежде всего, англосаксонские ценности, и вот этим распространением англо-саксонских ценностей и занималась всегда Англия. Это всегда делалось стильно, элегантно. Вы знаете, есть всякого рода идиомы, словосочетания — ''надежно, как в английском банке'' или ''английский классический стиль'', вот это и есть смысл обаяния. Би-Би-Си и Англия - это есть первоисточники цивилизации, которую принято назвать западной, то есть демократией.


Иван Толстой: Но Русская служба Би-Би-Си - это все-таки не англичане, ведь туда набирались русские эмигранты. Каким же образом, благодаря чему, как же этот знаменатель английскости действовал на этот числитель, как вдруг оказывалось, что, включая Русскую службу Би-Би-Си вы слышали как бы русских и, безусловно, каких-то русских людей, а, вместе с тем, вы не могли спутать - это было из Англии?


Игорь Померанцев: Вы знаете, это когда русского человека спрашивают: ''Как дела?'', он обычно отвечает: ''Хреново'' и вешает вам на уши все свои напасти, невзгоды. У англичан на вопрос: ''Как твои дела?'' все-таки принято отвечать: ''Замечательно, все в порядке''. И я думаю, что психологически вот эта перестройка была очень важна для русских эмигрантов, работавших на Би-Би-Си, тут дело не только в Би-Би-Си, дело в самой Англии. ''How are you?''. ''Да все хорошо'', - поскольку это не принято, это неприлично. Это вопреки всем светским правилам - рассказывать как тебе плохо и почему тебе плохо. И это уже было в голосе, в интонации, не в словах. Когда русский эмигрант или русский человек подходил к микрофону Би-Би-Си, он был все таки уже англичанин, он должен был нести какой-то заряд душевного здоровья или, даже, душевной бодрости.


Иван Толстой: Куда поместили бы вы Би-Би-Си в этом не очень обширном, но совершенно явно существовавшем спектре мнений, спектре радиомнений - ''Голос Америки'', ''Радио Канада'', ''Голос Швеции'', ''Свобода'' и Би-Би-Си, какую роль сыграло Би-Би-Си для всех нас?


Игорь Померанцев: Вы знаете, это несколько ролей сразу. Во-первых, для Би-Би-Си, я думаю, очень важно было продлить существование английского языка и английского менталитета, английской психологии, я думаю, что это было жизненно важно в состоянии постимперского вакуума, когда нация (я имею в виду - нация в политическом смысле, английская нация) искала себя. Поэтому для Англии Би-Би-Си было чрезвычайно важно, потому что все, что осталось от империи, был голос, эфир. А ведь Британская Империя, в общем-то и воплотилась в языке, в английском языке, и она не проиграла благодаря языку и этому голосу.

Я сейчас не помню, кто из иранских аятолл сказал, что ''Англия без Би-Би-Си - это все равно, что лев без клыков''. Вот так воспринимался английский голос.

Но вы, по-видимому, все-таки спрашиваете не вообще о Би-Би-Си, а о Русской службе. Для меня вот какое было откровение, оно пришло через жанр, через понимание жанра. Я впервые на Би-Би-Си понял, что такой Feature documentary - тематическая передача. Это полифония, это многоголосье, и вот этот жанр и был воплощением демократии и демократических ценностей, и за это я благодарен Би-Би-Си, я через жанр, через службу в самом прямом смысле, эфирную службу понял, что такое демократия, - это полифония.


(Звучат заставки, джинглы Би-би-Си)


Иван Толстой: Восемнадцать в общей сложности лет проработал на Би-Би-Си Фрэнк Уильямс. В Русской службе он занимал пост заместителя директора. С ним беседует мой коллега Владимир Тольц. Отрывок из его программы ''Родина слышит'' 2004 года.


Владимир Тольц: Скажите, Фрэнк, когда вы работали на Би-Би-Си, вам была известна какая-то специальная стратегия вещания, направленная на СССР и страны Восточной Европы? Какие цели вы ставили перед собой, ведя эти передачи, на какие группы населения вы нацеливали свой сигнал и каких результатов добивались?


Фрэнк Уильямс: Формально перед нами стояла задача вещать в интересах Великобритании. Те, кто нас финансировали - Forin Office, Министерство иностранных дел британское, - никогда не давали определения, они считали, что люди, работающие на Би-Би-Си, достаточно мудры для того, чтобы самим определять, что такое национальные интересы Великобритании. Было нам дано понять, что, в принципе, Forin Office хотел влиять на советское Политбюро, они хотели, чтобы те, кто правил Советским Союзом — Политбюро, Центральный комитет, аппарат ЦК, те, кто стояли наверху советского общества, — поняли, что в интересах Великобритании, что думает Лондон по тому или иному вопросу.

Мы считали, что это абсолютно глупо, потому что вещать на Политбюро в надежде на то, что они будут как-то изменять свою политику, абсолютно бесполезно. Понять, что думает Лондон, они могли из газет, они все равно получают записи наших передач, они не наши слушатели. А мы хотели работать для слушателей.

Любой человек, когда он сидит у микрофона, имеет в виду перед глазами кого-то. Коллеги мои были главным образом выходцы из Советского Союза, это была Третья волна эмиграции, это были люди из Питера и из Москвы, главным образом, это были очень хорошо образованные люди, это были интеллигентные люди, и мы вещали на тех, кого мы знали. Это, в принципе, интеллигенция.

И я, как руководитель той части службы, которая занималась и культурой, и религией, и наукой, и всеми передачами, не относящимися к политике, конечно, мы дали нашим слушателям ту диету, которую мы сами бы хотели получать, если бы мы сидели в Советском Союзе.

Какие результаты мы получали? Достаточно благородные и благодарные ответы от определённого контингента, мы знали, что вот эти люди, на кого мы вещали, реагируют и реагируют положительно. Как другие реагировали, мы не имели ни малейшего представления. Конечно, Сева Новгородцев, который делал каждую неделю программу о поп-музыке, ставил перед собой свои собственные цели, он работал на ПТУшников и он сознательно ставил перед собой эту цель - пользоваться популярностью именно у ПТУшников.

Мы смотрели на него немножко свысока: пусть Сева вещает на них, но это не наша публика, мы их не понимали и понимать не очень-то хотели. И иногда были скандалы вокруг передач Севы, потому что он пользовался популярностью и на него были нападки в Советской печати. Иногда эти нападки имели отклик у нашего начальства, и было время, когда хотели вообще запретить передачи Севы Новгородцева, при всей популярности в Советском Союзе.


Иван Толстой: В лондонской студии мы разговариваем с ведущим музыкальных и информационных программ Севой Новгородцевым.


Сева Новгородцев: У меня старая шутка была про Би-Би-Си, что ''чистый ручеек правды и фактов, перелетая через границу, превращается в мутный поток лжи''. Другими словами, то, что англичане хотят передать России, и то, что Россия готова была услышать, это были совершенно разные вещи. Отчасти это происходит из-за того, что старая КГБешная система подмены понятий привела к тому, что одно и то же слово в разных странах обозначает разные вещи. И вообще подход к фактам разный. К сожалению, эта традиция продолжается, потому что я объясняю знакомым англичанам, что человек, закончивший Школу Дзержинского прошел не только курс теории и практики допроса, но еще и полный курс теории дезинформации, потому что разводить наши ребята умеют совершенно профессионально, потому что их этому учили. Здесь доходят до дезинформации интуитивно, после нескольких лет работы в политике или как-то любительским образом. Но у дезинформации есть и своя оборотная сторона, потому что люди, распространяющие неправду, полуправду или подмену правды неправдой, начинают постепенно в это дело верить и нынешняя наша камарилья увязает в потоках собственной правды.

Я вспоминаю здесь случай, когда в 1987 году ко мне пришел первый перебежчик из КГБ, он очень боялся и говорил, что встретится со мной только в пять утра. По-моему, мы в этой же студии с ним записывали интервью. И он мне тогда рассказал, что вся перестройка придумана в недрах КГБ и объяснил почему. Потому что органы - единственная была организация, которая знала реальное положение дел в Советском Союзе, у них были в руках факты, все остальное это были тучи, туман. И ничего не меняется в принципиальном плане. Вот эта дезинформационная мифология сегодня стоит во главе угла российского управления, что, с моей точки зрения, исключительно опасно, потому что это сказка про голого короля, которая кончается известно как.


Иван Толстой: Тем не менее, именно в этом здании, насколько я понимаю, именно в Буш-хаус служил тот человек, который и придумал Большого Брата и свой знаменитый роман из одних цифр состоящий, и как бы распространил идею слежки за человеком, идею погибающего от Всемирного Ока честного и частного человека, распространил на всю жизнь, и в ней уже стали видеть отражение коммунистического тоталитаризма. Были ли основания у Джорджа Оруэлла именно здесь, именно в этом здании ощущать себя так, как ощущает герой этого романа?


Сева Новгородцев: Я вам отвечу на материале, которым я занимался здесь 26 лет, на материале рок-н-ролла и популярной культуры.

В 1967 году в нейтральных водах к югу от Англии, на корабле, бывшем плавучем маяке, предприимчивые люди сделали пиратскую радиостанцию ''Кэролайн''. ''Кэролайн'' стояла на приколе как раз за чертой территориальных вод, поэтому на них юрисдикция английская не распространялась. Они стали вещать всю эту популярную музыку, станция стала чрезвычайно популярной, у нее было больше 20 миллионов слушателей.

Вопрос - почему? Почему в свободной стране в начале 60-х годов корпорация, вроде Би-Би-Си, не может обслужить свое население? Выяснилось, что Би-Би-Си вела себя тогда, как однопартийная система. Всякая система, имеющая монополию на все что угодно, в том числе и на вещание, а Би-Би-Си была государственной национальной корпорацией, приводит тому, что взрослые диктуют правила поведения нижестоящим по возрасту и положению людям. То есть, в принципе, это была социалистическая советская система, хотя она родилась в недрах совершенно парламентской демократии. Всякое отсутствие демократии приводит к монокультуре, как сейчас говорят в сельском хозяйстве.

И чем все это кончилось? Когда ''Кэролайн'' смела всю страну по популярности, на Би-Би-Си пришли к настоящему английскому компромиссу. С одной стороны, они нажали на полицию, устроили какие-то провокации, закрыли ''Кэролайн'', а, с другой стороны, всех популярных диск-жокеев взяли к себе на работу и организовали Би-Би-Си-1, которая живет и здравствует до сегодняшнего времени.

Так что ''1984'' родился в 1948 году, когда против начальства Би-Би-Си ходить было бесполезно, это была абсолютно однопартийная система.


Иван Толстой: Сева, какие легенды о Би-Би-Си и, если конкретно, о Русской службе, следует знать культурному человеку?


Сева Новгородцев: Во-первых, о том, что в столовой Би-Би-Си, где Джордж Оруэлл и зародил свою концепцию, свет не гас с 1932 года, когда Би-Би-Си начала вещать. Это такая круглосуточная штука, которая никогда не останавливается, потому что здесь в лучшие дни работало около 5 тысяч человек. Разные службы на разные регионы мира выходят в эфир в разное время, поэтому когда-то, когда я пришел сюда работать, можно было в столовую прийти в три часа ночи и совершенно спокойно поесть.

Кроме того, не было никакого терроризма - ни ирландского, ни арабского, двери были на Би-Би-Си открыты, любой человек мог прийти совершенно спокойно в гости, и можно было назначать свидания в столовой Би-Би-Си в полвторого ночи или в шесть утра. Это было сладкое время, которое уже никогда не возвратится.


Иван Толстой: Правда ли, что Би-Би-Си передавало во время войны или, может быть, в годы Холодной войны какие-то шифрованные сообщения, которые предназначены были особым агентам?


Сева Новгородцев: Сообщения были, но не агентам, а партизанам, с партизанами была связь. У нас здесь есть в подвале студия, которая в 20-е годы была плавательным бассейном, но в связи с войной ее переоборудовали в подземную студию S-6, и оттуда вещал де Голль. Я еще в 70-е видел микрофон, в который де Голль говорил, такой черный кирпич здоровый, который по звуку был ничуть не хуже современных. Поэтому история французского Сопротивления (я знаю это, в частности, на нашем конкретном материале) совершенно неразрывно связана с этим зданием и с тем, что де Голль отсюда вещал.

Кроме того, было Оперативное управление операциями, там какие-то наверняка были зашифрованные слова, потому что нужно было организовывать людей, интернета не было, по мобильному телефону не позвонишь, так что передачи Всемирной службы какие-то кодированные сообщения время от времени наверняка имели.


Иван Толстой: Какие существуют уставные или внеуставные традиции, понятия, представления, моральные требования для человека, который садится к микрофону Би-Би-Си, может быть, идущие из 30-х годов, а, может, быть родившиеся уже на вашей памяти?


Сева Новгородцев: Би-Би-Си основывал такой лорд Рис (John Reith), ну лордом он потом стал, и он прописал весь моральный кодекс работников Би-Би-Си о сбалансированности информации, о том, что нельзя брать ничью сторону, что нельзя никогда никого рекламировать, и так далее.

Ярким выразителем этих принципов для людей конца 50-х — 70-х годов был Анатолий Максимович Гольдберг, который, хоть и вещал на русском языке, но в России, насколько я понимаю, даже никогда и не появлялся. Он был типичный европейский либерал такого розового разлива, социалист, он знал немецкий, потому что имел образование, по-английски он выходил в эфир, русский у него был, видимо, семейный, он еще говорил на языке мандарин и, по-моему, на болгарском. В общем, он был востребован во всех редакциях, он был одним из ранних глав Русской службы. Он всегда взвешенно, с двух сторон освещал, так что здесь отдельные горячие головы называли его ''дистилированной водой''. Вот эта ''дистиллированная вода'', с точки зрения разных мнений, видимо, есть главный составляющий принцип морального кодекса Би-Би-Си.


Иван Толстой: Это правда, что некогда у микрофона Би-Би-Си сидели дикторы в галстуке, в пиджаке, в рубашке?


Сева Новгородцев: Анатолий Максимович Гольдберг до последних своих дней приходил в эфир в бабочке, причем не какой нибудь магазинной, заглаженной и склеенной, а завязанной, и он ее развязывал с тем, чтобы облегчить себе дыхание.


Иван Толстой: Тему Гольдберга я продолжаю с моим коллегой, бывшим би-би-сишником Игорем Померанцевым.


Вам удалось пересечься с легендой Би-Би-Си Анатолием Максимовичем Гольдбергом?


Игорь Померанцев: Да, конечно, мы вместе работали несколько раз, мы были в студии, и я даже помню, были забавные эпизоды, я был совсем новичок, и мы сидели вместе в студии... При нем, кстати, всегда был хронометр, я реагировал поначалу нервно на этот хронометр, потому что я его всегда слышал в наушниках. В эфир он не выходил, но он всегда поглядывал на свой хронометр. И я помню, это буквально мои первые месяцы работы, он что-то комментировал и перепутал Западную Германию и Восточную, ФРГ и ГДР. Я, выходя, сказал: ''Анатолий Максимович, вы перепутали''. Он сказал: ''Боже! Конечно, я переговорю''.


Иван Толстой: Сейчас, через несколько десятилетий, очень здорово забылось, каков был комментарий Анатолия Максимовича Гольдберга, что, собственно говоря, он давал в эфир, какова была его позиция?


Игорь Померанцев: Он, кстати, был обозревателем (он предпочитал слово ''обозреватель''') и английского Би-Би-Си, хотя выходил не в прайм тайм - он днем звучал по-английски. Надо сказать, что это был человек леволиберальных взглядов, он был сторонником лейбористов, никаких сомнений в этом нет. К нему критически относились и высказывали свои критические замечания Александр Солженицин, Владимир Буковский, они считали его ''розоватым'' и, поскольку он каждый вечер выходил в эфир, он все-таки был соперником, соперником властителей дум, а и Солженицин и Буковский относились к властителям дум.

Так вот, мне кажется, что их критика по отношению к Анатолию Максимовичу была несколько зряшной, поскольку это критика его взглядов, а весь смысл его ночного эфирного существования заключался в том, что у него было мнение. И вот это было поразительно для советской аудитории, что человек рассуждает от первого лица. Можно было не соглашаться с его аргументами и, вообще, с его видением, - да, действительно, лейбористским, да, действительно, либеральным видением мира, но, тем не менее, самый большой педагогический урок был в том, что человек имеет право рассуждать, имеет право говорить вслух, он говорит сложно, он говорит сложноподчиненными и сложносочиненными предложениями, и вот это и был урок английского.


Иван Толстой: Еще одну человеческую сторону Анатолия Максимовича описывает ветеран Би-Би-Си (но также и наш, свободовский ветеран) Леонид Владимиров.

Леонид Владимиров


Леонид Владимиров: Он был такой человек: он стоял в очереди за муниципальным жильем в Лондоне и получил его через 15 лет ожидания. Получил квартиру в обычном многоквартирном муниципальном доме, где живут обычно люди иной краски, большинство их. Жил со своей старушкой абсолютно неприхотливо. Одного его слова было достаточно, чтобы ему дали квартиру или дом, потому что он 34 года выступал по Би-Би-Си на четырех языках -английский, французский, немецкий. А как-то я захожу к нему, смотрю - что это он читает? А он читал ''Женьминь Жибао''. Он некоторое время жил в Китае и, конечно, выучился мандарину. Что вы хотите! Он был звездой и ему бы дали все, что угодно. Нет.

Во-первых, он был очень скромный, как положено социалисту, во-вторых, вся служба знала, что у Гольдберга всегда можно стрельнуть деньгу. Шантрапа, девчонки, мальчишки, особенно которые недавно приехали — десятку, двадцатку. Он, ни слова не говоря, открывал кошелек и никогда не спрашивал. Они обычно, конечно, отдавали, но, в общем, далеко не сразу.

Когда он умер, вскрыли его стол - в ящике стола лежало около 200 фунтов мелкими. Это был его обменный фонд. Он давал и бросал деньги обратно, когда ему отдавали, не считая.

Ну, теперь социалист, и всё. Какой был самый счастливый момент в его жизни? Самый счастливый момент был, когда Ее Величество Королева вручала ему Медаль Британской Империи - MBE. Вдруг в одно из награждений он попал. Когда он вернулся, кто-то его спросил: ''Ну, Анатолий Максимович, как было?''. Человек засветился совершенно и, взяв его за пуговицу, начал долго и вдохновенно рассказывать. Так потом наши жестокие люди делали это каждый день по нескольку раз. ''Анатолий Максимович, ну расскажите, как вам вручали?''. И он с самого начала опять начинал рассказывать.


Иван Толстой: Народность Гольдберга удостоверена и в песне Александра Галича. Домашняя, кухонная запись.


Александр Галич:


Прикрывши дверь, сижу в ночи

С одной мольбой неистовой

- Поговори, поклевещи -

Родной ты мой, транзисторный!

Я как по карте школьник,

Ищу в эфире путь:

- Товарищ-мистер Гольдберг,

Скажи хоть что-нибудь!..

Поклевещи! Поговори!

Молю, ладони потные.

Но от зари и до зари

Одни глушилки подлые!

Молчит товарищ Гольдберг,

Не слышно Би-Би-Си,

И только песня Сольвейг

Гремит по всей Руси!

Я отпер дверь, открыл окно,

Я проклял небо с сушею -

И до рассвета, все равно,

Сижу - глушилки слушаю!


Иван Толстой: Пора уже, наконец-то, послушать самого Анатолия Максимовича. Тем более, что в нашем распоряжении запись 1976 года, где он сам рассказывает историю Русской службы Би-Би-Си.


Анатолий Гольдберг: Тридцать лет. Из тех, кто работал с нами тогда, некоторых уже нет. Скончался Ангус Моррисон, который 26 марта 1946 года открыл нашу первую регулярную передачу. Шотландец по происхождению, филолог по профессии, он знал несметное количество языков, переводил Пушкина на английский, был в равной степени влюблен и в стихи, и в грамматику. Помню, как в разгар какого-то особенно противного международного кризиса он мне сказал: ''Меня страшно волнует звательный падеж существительных женского рода по-польски: Зосю, - проговорил он, наслаждаясь каждым слогом, - Зосю, - разве это не прелесть''?

Не стало Николая Губского, петербуржца, писателя, который, поселившись в Англии, стал писать по-английски. В тот день он вместе с Бетти Хорсфолл прочел наш первый выпуск ''Последних известий''.

Скончался присоединившийся к нам два месяца спустя Тедди Виган. Некоторые слушатели, вероятно, помнят его как нашего спортивного корреспондента. У него был голос Качалова. Да, Качалова из МХАТа. Но перед каждым репортажем он волновался так, как будто выступал в первый раз.

В течение первых семи лет кривая международной напряженности и напряженности в англо-советских отношениях сначала постепенно, затем круто шла вверх и, в результате, наши передачи заглушались. После смерти Сталина положение изменилось, наступил период период метеорологических метафор. В заявлениях государственных деятелей все чаще встречалось слово ''оттепель'', говорили, что можно и нужно ''пробить лед холодной войны'', что ''лед уже начинает таять''.

Кривая напряженности шла то вверх, то вниз, заглушение прекращалось, возобновлялось, прекратилось снова. Время от времени о нас появлялись статьи в советской печати. Не буду пересказывать их все, упомяну только об одной. Автор в остроумной форме описывал воображаемое заседание руководителей Русского отдела Би-Би-Си, как мы, якобы, точно высчитываем, сколько процентов объективных сообщений и сколько процентов антисоветского материала включить в данный день в наши передачи, и как кто-то из нас, когда другие увлекаются, неустанно повторяет: ''Мягче, мягче, джентльмены''.

Статью писал талантливый советский журналист, только на самом деле у нас работа планируется не так, слава богу, иначе это было бы пыткой. Мы не высчитываем, сколько ложек меду добавить к бочке дегтя. А что, если в тот или иной день в сообщениях из главных политических центров мира будет только мед? Где тогда взять деготь? Мы не дозируем материал, как в аптеке или в лаборатории. Когда происходит то, что мы считаем положительным событием, мы говорим, не стесняясь, что мы это приветствуем. А когда мы имеем дело с отрицательным, на наш взгляд, явлением, мы его осуждаем. Принцип простой, хотя на практике делать это не так просто.

Не так просто потому, что кто такие ''мы'', что значит ''на наш взгляд''?

В начале каждой передачи диктор объявляет: ''Говорит Лондон''. То есть, Англия. А в Англии нет единства взглядов. Правительство и оппозиция большей частью смотрят на вещи не одинаково, английское общественное мнение многогранно. Это ощущается особенно сильно теперь: одни - за разрядку напряженности между Востоком и Западом, другие - против. Британское правительство только что подтвердило свое твердое намерение далее проводить политику разрядки. Другие считают разрядку аморальной, чуть ли не губительной для Англии и всего Запада. Ясно, что все это должно находить отражение в передачах, которые открываются словами ''Говорит Лондон''. Он говорит на русском языке по несколько часов в день уже тридцать лет. За эти годы бывали тяжелые, даже кошмарные, но бывали и отрадные моменты.

''Говорит Лондон'', продолжаем передачу.


Иван Толстой: И еще один важный для нашей темы фрагмент разговора с бывшим заместителем директора Русской службы Би-Би-Си Фрэнком Уильямсом из программы Владимира Тольца ''Родина слышит'' 2004 года.


Владимир Тольц: Существовали ли какие-либо отличия в вещании на советский блок и СССР и на весь остальной мир? Как отличалось британское радиовещание на английском языке от тех передач, которые шли из Лондона на коммунистический лагерь?


Фрэнк Уильямс: Такого письменного или даже устного объяснения не было, но мы жили немножко в стороне от других служб и психологически, и географически, и мы ставили перед собой немножко другие задачи. Но это было не мотивировано каким-то руководствам со стороны начальства: если мы работали по-другому, то это был наш собственный выбор. Очень много в Би-Би-Си зависело от людей, от личностей тех, кто там работал, от личности руководителя службы. При мне мы ушли от службы, которая работала как система переводов английских текстов, и стали сами готовить тексты на русском языке.

До меня было принято такое мнение, что бывших советских нельзя допускать до микрофона, они должны переводить материалы, написанные англичанами, чтобы передачи были правильные по тону, по содержанию, и так далее. При мне мы перешли к тому, что 99 процентов текстов, которые выходили в эфир, были написаны выходцами из Советского Союза. Мы дошли до абсурда в один прекрасный момент, когда московский театральный обозреватель переводил заметки британского театрального критика. Зачем? Или литературовед советский должен был переводить материал о Шекспире или о другом писателе, когда он сам был способен это делать. Значит, при мне в 70-е годы мы перешли от системы недопущения людей из Советского Союза до микрофона к тому, что мы стали вещать голосами и словами тех, кто оттуда уехали. Это отличало нас от других служб, потому что в других службах они продолжали переводить материалы, которые были допущены сверху, написанные по-английски.

Я помню, когда мы организовали передачу на русском языке под названием ''Севаоборот'', это была передача Севы Новгородцева, мы хотели создавать атмосферу московской интеллигентской кухни в полночь по субботам, и такой создавать минитреп. И был феноменальный скандал на Би-Би-Си, когда услышали, что Уильямс готов пускать русских к микрофону без текста и без предварительной записи.

Но все-таки Британская Империя закончила свою жизнь до этого и Британия не рухнула под влиянием высказывания русских или советских эмигрантов у микрофона.


Иван Толстой: И под конец, Андрей, Вы обещали еще один анекдот на нашу тему.


Андрей Гаврилов: Идет заседание Политбюро, и Брежнев говорит:

У нас происходит странная вещь: только мы что-нибудь решим - и тут же по Би-Би-Си об этом сообщают. Так вот, сегодня никто не выйдет из комнаты, пока мы не выясним, кто же снабжает Би-Би-Си сведениями о наших делах.

Проходит минут пять Косыгин поднимает руку.

- Леша, тебе чего?

- Мне в туалет.

- Нет, сиди.

Проходит еще минут пять. Косыгин снова поднимает руку.

- Тебе чего?

- Мне в туалет.

- Нет сиди.

Проходит минут пять, все смотрят на Косыгина, а он руку не поднимает:

- Да ладно, поздно уже.

Стук в дверь. Брежнев встает, открывает дверь. Стоит уборщица со шваброй и ведром.

- Тетя Паша, тебе чего? - Да по Би-Би-Си передали, что Косыгин обделался.


клуб «открытая россия»

Сева Новгородцев:

«Общество впервые в истории видит себя таким, как есть»


17 октября 2016

Бывший радиоведущий «Русской службы BBC» Сева Новогородцев выступил в лондонском клубе «Открытая Россия» с лекцией «Вещание на Россию: эволюция жанра». Публикуем видеозапись и расшифровку лекции

Хочу поблагодарить Открытую Россию за приглашение. Спасибо вам, что пришли. Приятно видеть лица соотечественников, которые я был бы рад и горд встретить в своей жизни, когда я находился в Советском Союзе, потому что там, как вы сами знаете, с друзьями — во всяком случае, в мое время — была проблема.


Небольшой фокус. Помните из песни строку: «Корнет Оболенский, надеть ордена»? Мы покинули Англию в сентябре прошлого года и переехали жить на юг Болгарии, рядом с греческой границей. Квартира у нас в горах, высота 1525 метров. Из балконной комнаты открываются роскошные виды на Орфеевские скалы. И вот утром в халатике выходишь в балконную комнату… В провинции главное развлечение — интересоваться, где какая погода. Я говорю: «Ольга Борисовна, а что нынче в Петербурге?» Она отвечает. «А в Крыму?» — там тоже живут родственники. А на Виргинских островах, где у нас делянка бесхозная стоит уже несколько лет? Скажет и там температуру. И вот перед приездом сюда я ей говорю: «Дражайшая Ольга Борисовна, а что за температура нынче в туманном Альбионе?» Она говорит: «В туманном Альбионе светит солнце, жара +34».


Вообще, я всем объясняю, что после 1954 года, когда правительство издало так называемый Clean Air Act, то есть закон о чистом воздухе, в туманном Альбионе перестали топить камины дровами и углем, фабрикам запретили выпускать черный дым. Постепенно воздух очистился от микроскопических углеродных частиц, на которых, собственно, осаждались водяные пары, создавая туман, — и туманы исчезли.


Но сегодня, особенно после июньских событий, после знаменитого референдума, когда 17 миллионов проголосовало за Brexit, понятие «туманный Альбион» как бы возвращается. Потому что Британия в своем будущем покрыта, я бы сказал, такой легкой дымкой. Неизвестно, что произойдет в будущем, никто этого знать не может. Но одно мы можем сказать: Соединенное Королевство в размерах своих точно не увеличится, а может стать еще меньше.


Вы помните, какой взрыв патриотизма вызвала кампания «Крым наш»? И вот теперь мысленно перенесемся в 1930-е годы.

Карта Британской империи: Канада — наша, Австралия — наша, Новая Зеландия — наша, Южная Африка и бог знает что, а главное — Индия с Пакистаном — там все наше. Четверть земной территории!

Крупнейшая империя всех времен и народов. И вот из крохотной Великобритании, из Лондона все это дело как-то управляется.


И тут, я бы сказал, возникает проблема коммуникаций номер один. Конечно, были колониальные офицеры, закончившие частные школы, были совершенно блестящие администраторы. С моей точки зрения, английская колониальная администрация оставила после себя больше хорошего, чем плохого: железные дороги, парламенты, четкую систему социального контроля, картографию и так далее. Но нужно было как-то этим делом управлять.


В 1932 году жанр радио был чрезвычайно популярен. В гостиной стояла главная часть мебели — огромный шкаф, отделанный под орех или карельскую березу или еще какие-нибудь ценные сорта дерева. И вокруг него, как вокруг некой духовной скрепы, садилась вся семья. Почему? Потому что BBC, имевшая тогда монополию на вещание, каждый день развлекало весь народ. Пьесы, оперные арии, джаз-оркестры, комедианты по выходным, блестящие голоса дикторов, четкое, особенное произношение, которого сейчас уже практически нигде не найти. Когда я слушаю записи 1940-х годов, просто смешно становится, до чего люди следили за чистотой своего языка.


У BBC тогда возникла мысль расширить сферу влияния. В жанре радио очень важно накопить опыт, связи: кого ты интервьюируешь, куда ты едешь, кого берешь, сеть корреспондентов и так далее. И все это к 1932 году было у BBC уже готово. И BBC предложило королю Георгу V (это дедушка нынешней королевы Елизаветы, двоюродный брат Николая II, похожий на него, почти как близнец) выступить на всю Британскую империю. Король первое время не соглашался, потому что таинство монархии считалось в некоторой отдаленности от своих субъектов. Но в конце концов BBC уговорило.


И вот в 1932 году король Георг V выступил не только перед страной, но и перед всеми доминионами. Это было Рождество 1932 года. И он тогда сказал ключевую фразу: «To men and women so cut off by the snows, the desert, or the sea, that only voices out of the air can reach them». И это была его идея провозглашения имперской службы. Так появилось вещание на все подмандатные территории — Empire Service.


В ходе дальнейших событий приходилось добавлять. В 1938 году добавили арабскую службу, сейчас — старейшую из иновещающих на BBC и до сих пор процветающую. В 1939 началась война с Германией. Естественно, как-то надо было Геббельсу отвечать — сделали немецкую службу. В 1942 году возник вопрос о вещании на русском языке. В те годы очень активно действовал посол в Лондоне Иван Майский. Он до 1943-го одиннадцать лет проработал — с 1932-го.

Иван Майский, как все эти большевики, конечно, был не Иван и не Майский, но это уже несущественно. Главное, что он очень активно работал и был абсолютно вездесущим человеком. И он сумел убедить BBC передавать интервью Сталина с американскими корреспондентами. Каждую неделю два «тассовских» человека выходили в эфир, и это продолжалось семь месяцев.

Возник вопрос о вещании на Россию. И вот следующая секретная записка, там гриф «Секретно» наверху. Все эти бумажки были опубликованы только в январе этого года — прошло 70 лет с 1946 года. Написал эту записку Гарольд Николсон, член парламента. Он был официальным цензором министерства информации в 1941–1946 годах и членом попечительского совета BBC.


«Мой дорогой Макконахи, — пишет он, обращаясь к сэру Ричарду Рою Макконахи. — Браккен (Брандон Браккен — виконт, министр информации с 1941 по 1945 год, в его ведомстве, кстати, служил Джордж Оруэлл) не поддерживает идею передач "Правда о России". Он говорит, что, если мы начнем, то Майский пришлет банду подрывников, чтобы взорвать broadcasting-house BBC. Чем больше думаю, тем больше чувствую, что он в этом прав. Нам придется молчать и дать дорогу фальшивой легенде. Мне, как и вам, это противно. Однако, если к таким передачам все же приступим, то окажемся в безвыходном положении. Соблюдение необходимого такта и осторожности приведет нас к необходимости фальшивить в неменьшей степени».


Таким изощренным английским дипломатическим языком говорится, что когда разговариваешь с людьми, которые в своей пропаганде не стесняются, а ты при этом вынужден как представитель строгой цивилизованной организации соблюдать какие-то рамки, то в этой борьбе выиграть особенно не удастся. Дело в том, что уже в 1947 году была написана «Хартия» для BBC, и очень долго спорили, в каком тоне надо разговаривать с Россией.


Короткая справка о Майском. Иван Михайлович Майский, настоящее имя — Ян Лиховецкий, советский дипломат. Корней Чуковский с ним был знаком. В 1925 году он написал в своем дневнике:


«Он бывший меньшевик. И, как всякий бывший меньшевик, страшно хлопочет перебольшевичить большевиков. Хорошо знает английский язык, имеет кое-какие связи в Англии по старой своей меньшевистской деятельности, — он же жил там в свое время».


И действительно, как я вам сказал, Майский был чрезвычайным и полномочным послом в Великобритании с 1932 по 1943 год. Небольшой исторический штрих: в 1942 году Черчилль приехал в Москву. Кстати, это та самая очень морозная зима 1942 года, когда Черчилль в Москве увидел длиннющую очередь за мороженым и сказал: «Этот народ победить нельзя». Короче, в разговоре со Сталиным вспомнили Майского. Черчилль сказал: «Хороший дипломат». «Да, — согласился Сталин, — только слишком болтлив и не умеет держать язык за зубами».

Известно, что Майский чувствовал себя в Лондоне очень свободно. Однако в сентябре 1943 года Майского отозвали в Москву. Сталин был недоволен, что ему не удается добиться открытия Второго фронта. И чтобы досадить англичанам, которые его очень любили, он его отозвал. Майский в Москве стал заместителем Молотова и принимал участие в Ялтинской конференции. А в 1953, за неделю до смерти Сталина, он был арестован. Ну вы помните: громили космополитов, было «дело врачей», разгромили Еврейский антифашистский комитет. И в общем, Майского, как в том анекдоте, не по паспорту, а по лицу, арестовали по его этнической принадлежности. Он уцелел — в 1955 году вышел и прожил еще 20 лет.


И вот кончается война, Потсдамская конференция. Кстати, там любопытный случай был. Еще в Ялту Черчилль приезжал как премьер-министр. В Потсдам Черчилль приезжает на один день — сообщить Сталину и Молотову, что он уже не премьер-министр. Те совершенно не могут ничего понять. Как человек, который привел страну к победе над фашизмом, спас всех от фашистского ига, не переизбран? Ну вот англичане, как во время Brexit недавнего, выкинули неожиданно коленце.


В странах так называемой народной демократии советское КГБ открывает свои дочерние предприятия. Большой террор приходит в Восточную Европу. И становится понятным, что начинается другая эпоха, названная Холодной войной. 5 марта 1946 года Черчилль произносит свою знаменитую фултонскую речь. Вот отрывок в русском переводе:


«От Штетина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент опустился железный занавес. За этой линией располагаются все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы».

Через 19 дней после фултонской речи, 24 марта 1946 года, в эфир выходит «Русская служба BBC».

Первые слова произносит дама по имени Бетти Хорсфолл. Она была русская, но, по-моему, замужем за англичанином. Я ее еще застал — такая статная красивая дама. Сразу встал вопрос: о чем говорить, что передавать. Тогда уже было решено, что BBC не может переходить на личности. Можно критиковать идеологию, можно критиковать политику и ее результаты, но дальше этого не ходить, чтобы, так сказать, не опускать планку.


Чтобы обеспечивать BBC какими-то данными, создали исследовательский центр при Форин-офисе, он назывался IRD — Information Research Department. Туда набрали всяких советологов, специалистов и всех прочих. Сейчас, задним умом, многие либералы, глядя на этот период... С 1948 по 1978 год существовала эта организация, принято было считать, что это гнездовье антисоветчиков, ярых поклонников Британской империи и так далее. Но поскольку она была засекречена настолько, что в самом Форин-офисе не знали, существует она или нет, самим работникам запрещено было упоминать где бы то ни было, в том числе дома, в кругу семьи, то об IRD практически ничего не известно.


Единственное, что я могу сказать, — что автор лучшего труда по сталинскому террору книги «Большой террор» Роберт Конквест был сотрудником IRD. Это значит, что планка сотрудников была очень высокой, и материал, который они давали BBC, был тоже очень качественный.


Как только радио вышло, всем стало интересно, как народ слушает, как реагирует. Поручили британскому посольству. Те обратились к знакомым или на улицу вышли, у бабки спросили — я не знаю.

В сведениях, которые посольство прислало, было: люди недовольны, часть дикторов ломает русский язык с английским акцентом, а часть — вообще, как белогвардейцы.

Это я могу понять, потому что мне в 1970-е довелось общаться с некоторыми осколками старой аристократии. Например, я попал на вечер, где встал бывший офицер Белой армии и сказал с присущим пафосом: «Господа, давайте поднимем тост за нашу многострадальную Россию!» Понятно, что такого человека в эфир выпускать, конечно, можно, но рассчитывать на успех — вряд ли.


Был я однажды в доме баронессы Кнюпфер. Ее сын был пианистом, и у него была студия для записи, поэтому я к нему иногда ходил. И вот, пока я дожидался, когда он освободится, стал свидетелем, как баронесса Кнюпфер и княгиня Юсупова обсуждали насущные проблемы иммиграции. Одна другой говорила: «А вот Милославские-Толстые — они и не графы вовсе! Они по морганатической линии». Причем и княгиня Юсупова, и баронесса Кнюпфер последние много лет работали на кассе в Marks & Spencer — жизнь заставила. Когда я собрался уходить, баронесса Кнюпфер меня в кухне остановила и говорит: «Сева, вот вы тут всех знаете, посоветуйте мне, пожалуйста». Я говорю: «Да, конечно, баронесса». Она говорит: «В нашу церковь в Чизике (тогда она еще не принадлежала Московскому патриархату, а называлась Белогвардейская церковь) батюшку прислали. Хороший батюшка. А мы боимся». Я говорю: «Чего же вы боитесь, баронесса?» Она говорит: «А вдруг он еврей?» Это она мне говорит — полуеврею.


И вот эту проблему коммуникаций я бы обозначил как проблему коммуникаций номер два. Конечно, когда стали делать «Службу», то опирались на кадры с опытом на BBC. И в мониторинге в Кавершеме (по-русски это «зловещее прослушивание», на самом деле они слушали советские станции и на основе этой открытой информации делали для Форин-офиса какие-то справки) — там старшим супервайзером работал Анатолий Максимович Гольдберг.

Гольдберг родился в Петербурге в 1910 году. В 1918-м с родителями уехал в Берлин. Соответственно, там начал разговаривать с мальчиками на немецком, но ходил во французскую школу. Закончил школу по-французски и поступил в университет на факультет китайского и японского языков. Настал 1938 год, уже фашизм начал подбираться совсем к горлу. Гольдберг как еврей вынужден был спасать жизнь и уехал в Англию. И уже на следующий год его берут в Monitoring Service, где он работает на русском, немецком и испанском. Откуда у него новые языки появляются, я представить не мог. Я его застал в последние четыре года работы, он в основном вещал по-русски, ходил в World Service по-английски, в китайскую службу ходил и говорил на мандарине. В общем, лингвист совершенно потрясающий.

В 1949 году включили глушилки, и встал вопрос о целесообразности вещания. Для чего вы каждый день производите материалы, если вас никто не слышит?

С точки зрения практической пользы, чем англичане всегда сильны, казалось бы, надо все это дело остановить. Но начальство ВВС — из тех еще аристократов, имеющих классическое образование, видение будущего и понимание, те, кто составляли «Хартию BBC» — очень тонко, она до сих пор действует, — решило, что все равно вещать надо.


Спустя еще шесть лет, в 1952 году, — Сталин еще жив, ситуация накаляется, — сэр Уолдрон Смитерс, депутат от Консервативной партии, написал Уинстону Черчиллю, убеждая его начать расследование коммунистической деятельности в Великобритании. Он писал:


«Среди нас есть предатели. И хотя, я, в принципе, против подавления свободы слова, с предателями следует поступать так, как они того заслуживают».


Особую озабоченность парламентария и британского патриота вызвала корпорация BBC.


«В случае войны, — говорилось в письме, — или крупного кризиса эти попутчики — те, кто сочувствовал коммунистам, — прекрасно разбирающиеся в радиовещании, могут за полчаса перерезать провода и повредить оборудование».


Он приложил к письму Черчиллю список сотрудников, которых считал либо коммунистами, либо сочувствующими. Но особый упор он делал на «Русской службе». На видном месте стоял господин Гольдберг: «Это, — пишет Смитерс, — еврей и коммунист, который контролирует вещание радиопрограмм». Сами понимаете, Черчиллю пришло такое письмо от авторитетного политика. Он переслал все это в Министерство внутренних дел с пометкой проверить через английскую контрразведку MI 5. Из MI 5 пришла короткая справка. Там было написано: Гольдберг родился в России. Натурализованный британец. В 1950 году был в контакте с журналистом советского агентства новостей. Все. Никакого компромата нет. Никакой, понятно, Гольдберг не коммунист и так далее. И Черчилль ответил Уолдрену Смитерсу. В своей записке он успокаивает уважаемого коллегу, заверяя, что коммунистическое влияние не представляет серьезной угрозы. Вот эта записка — Черчилль собственноручно ее подписал. Он пишет:


My dear Smithers,


I have had your letters about Communism carefully examined and after full consideration I do not think that an enquiry into Communism would be advantageous. We are well aware of its danger.

As regards the BBC, I am assured you overestimate the extent of Communist influence, and that proper plans exist to counter any serious threat.


Your sincerely,

WC

Гольдберга тогда критиковали за слишком мягкий тон его комментариев. Но он следовал редакционной политике BBC, которую мы очертили: сообщать факты, в комментариях быть объективным, критиковать можно идеологию, но на личности не переходить.

И это была проблема коммуникации номер три.


Анатолий Максимович был чрезвычайно популярен у советской аудитории, но механизм, запущенный Смитерсом и его единомышленниками в министерстве иностранных дел, в этом IRD и так далее… Они в конце концов своего добились, Гольдберга с поста главы русской службы сковырнули, но BBC его дальше в обиду не дала. Его перевели из административного отдела, из главы службы в наблюдатели.


Гольдберга я застал уже в этой роли в последние годы его жизни. Частенько я с ним и в студии находился вместе, у него была старая школа. Приходя в студию, Гольдберг доставал секундомер. Чтобы он не щелкал, он прятал его под стол. Гольдберг ходил в костюме-тройке с бабочкой, но бабочка не магазинная какая-то пошлая, а он ее завязывал сам каждый раз и развязывал. Поговаривали, что в World Service в 1945-м и 1946 году без бабочки в студию было ходить неприлично. Джентльмены были все клубного плана, с прекрасными волосами, с акцентами и так далее. И вот Гольдберг вроде бы был из этой когорты. Он, садясь, расстегивал все пуговички жилетки, освобождал немножко ремень, чтобы была диафрагма, делал глубокий вдох, и говорил: «Говорит Лондон».


Анатолий Максимович речь свою растягивал, по-моему, из практических соображений. Ему полагалось выдавать пять минут в день, писал он на четыре, а остальное добавлял многозначительными паузами. Еще он был социалист, поэтому к деньгам он относился легко, слегка презрительно. У него в ящике лежало всегда фунтов 200 расхожих, и молодые коллеги, которые оказались временно в каком-то затруднении, приходили к нему, и он доставал из этого ящика деньгу, выдавал, потом коллега возвращал деньги, он бросал их в тот же ящик, и этот обменный фонд у него там без конца крутился. Работал он практически до конца своей жизни, последние только, может быть, дней тридцать или сорок он болел. И последний штрих к его образу. Поскольку он был убежденным европейским социалистом, он не верил в богатые хоромы, в роскошные дома. Он жил в небольшой собесовской квартирке на последнем этаже с больной женой и так свою жизнь и закончил.


Следующий слайд — Анатолий Максимович в окружении коллег. Я, честно говоря, никого из них не знаю, а может быть, это приглашенные гости.

Это было такое странное время, я его еще застал: на BBC можно было пройти в любое время дня и ночи безо всякого пропуска.

В Буш-хаусе столовая работала круглые сутки, поскольку мир большой, в три часа ночи, скажем, в Японии, может быть день. Или, если вы вещаете на Латинскую Америку, то вообще это можно делать только глубокой ночью.


Вот Буш-хаус, куда я вошел 1 марта 1977 года. Я долго думал, почему назвали его Буш-хаус: думал, из сочувствия к Африке или Австралии, где bush — хорошее слово, потому что это там глубинка, там живут аборигены, в Африке — то же самое. Но оказалось, что это строил такой Дональд Трамп своего времени — господин Буш: в 1925 году начал строить и в 1935 году закончил. В то время это было самое дорогое здание в мире, потому что дом построен на стальном каркасе, а остальное камнем заложено. Это, конечно, был шикарный дом. Не знаю, каким образом он BBC достался, но, во всяком случае, в этом здании мы вещали. А на следующем слайде видно фронтон: все в классическом стиле и посвящено дружбе англоговорящих народов.


Когда строили Буш-хаус, то под такое мощное здание нужно было заложить крепкий фундамент, поэтому копали глубоко. Я уже потом для себя вывел, что тысячу лет существования планеты Земля дает прирост ей примерно в 7 метров: знаете, перегной, листики падают, пыль нарастает. И когда углубили фундамент, то нашли там вот это — настоящий древнеримский начальник какой-то, легионер, фамилия, имя: он то ли ошибочно не написал, то ли, может быть, это было на другом камне, стерлось, и он почернел от времени. Понятно, что это белый мрамор, но чистить не стали. Сначала его поставили в проходной, и все проходившие фамильярно трепали его по плешке. Потом стало ясно, что так фамильярно к древностям относиться нельзя, ему сделали ящичек из оргстекла.


Мы покинули Буш-хаус в самом начале 2012 года — четыре года назад. И эту фотографию сделал один из студио-менеджеров — Кокс. Я должен его процитировать, чтобы соблюсти авторские права.


Вошел я наконец-то в «Русскую службу», и меня представляют начальнице — Мэри Сетон-Уотсон. Мэри Сетон-Уотсон была английская дама, незамужняя, жила в своем поместье где-то в Сассексе, держала лошадей. Брат ее Хью Уотсон был известный историк, специалист по Сталину и, по-моему, очень ему симпатизировавший.

Она настаивала, чтобы я ее звал Мэри, но я приехал из страны, где Иван Никифорович, Марья Васильна. Когда я был штурманом, меня все только Сева Борисыч называли, понимаете?

Ну не мог я ей сказать «Мэри», и у меня ушло несколько месяцев, пока я себя преодолевал. И Мэри очень стеснялась кушать на людях — ее уже больше нет, я могу такие подробности рассказать. Она из столовой приносила на подносе себе обед, замыкалась в своей стеклянной будке и тогда спокойно ела, поглядывая на нас, что мы делаем. Поэтому вместо Мэри Сетон-Уотсон мы ее прозвали Mary Sitting Watching.


Следующая история у нас произошла в 1967 году. Это дочь Сталина — Надежда Аллилуева или Сталина. У нее последний гражданский муж был индус — индийский коммунист. Причем идейный человек: он, как Будда, отказался от семейного наследия — очень богатая была семья, приехал в Советский Союз и посвятил себя борьбе за коммунистические идеалы.


Последние четыре или пять лет он был мужем Аллилуевой, они прожили очень счастливо эти годы, и он умер. И она вытребовала для себя право рассыпать его прах в Ганге. В таком деле не откажешь, она пошла к Косыгину. Косыгин ей дал добро, но при этом позвонил госпоже Индире Ганди и договорился с ней, что остаться в Индии Аллилуевой ни в коем случае не дадут, поэтому за ней приглядывали. Но Надежде повезло. Она туда попала на 8 марта — был праздничный день, посольство закрыто, даже паспорт сдать некому.

И когда она поняла, что у нее в гостинице на руках паспорт, она осуществила план Б, который у нее давно был готов. Она точно знала расположение в городе американского посольства и пришла туда, как сейчас у нас говорят, сдаваться в плен.

Посол, конечно, вообще не знал, что ему делать, потому что международный скандал колоссального масштаба. Но пользуясь теми прерогативами, которые у посла есть, он дал добро, ее посадили на самолет, пока индийская полиция не выследила, и отправили в Женеву прямиком, а там, не долго думая, на другой самолет — в Соединенные Штаты. Из Соединенных Штатов Аллилуева прислала открытое письмо Синявскому, с которым она дружила, а Синявский был уже под следствием, и она как бы давала ему понять, что она о нем не забыла, что она его помнит. (Андрей Синявский был обвинен https://openrussia.org/post/view/16040/ в антисоветской пропаганде и получил семилетний срок. — Открытая Россия.) Причем это письмо она отдала эксклюзивно только «Русской службе», потому что другим даже не объяснить, кто такой Синявский и зачем его нужно защищать.

А у нас знаете, какие были люди? Одна дама, например, лейтенант из СМЕРШа — убежала из Восточного Берлина, спустившись по связанным простыням. Если бы она попалась, ее бы расстреляли на месте. Или машинистка была — из старой аристократии, уже руки все скованы артритом, но она делала йогу, до последних дней стояла на голове. И она печатала нам новости, и, если новости были грустные, то она лупила этими скрюченными пальцами по клавишам и плакала: ей было жалко тех людей, про которых плохие новости. Короче, эта публика просто так сдаваться не собиралась.


В это время премьер Гарольд Вильсон был в Москве, ему сказали: «Господин премьер-министр, у нас с вами налаживаются связи, такие планы, и тут BBC хочет какое-то письмо передавать... Ну не надо этого делать». Вильсон сказал: «Да, не надо, хорошо». Позвонил в Форин-офис и говорит: «Отменить». Форин-офис звонит по инстанции главе World Service и говорит: «Отменить». Глава World Service звонит главе «Русской службы» — а это 1967 год, «Русскую службу» возглавляет светлейший князь Александр Павлович Ливин из Остзейских баронов — и говорит: «Не выносить в эфир, не выходить, не выпускать». Ну он тоже обязан начальству подчиняться. Он приходит к этим нашим дамам боевым и говорит: «Уважаемые дамы, письмо в эфир не может пойти». Они говорят: «Как это не может выходить?! Мы уже все анонсировали, все готово». Он говорит: «Сами понимаете, звонили». Дамы говорят: «Ну если так, мы подаем заявление об уходе», — и шесть человек сразу написали заявление об уходе.

Светлейший князь почесал лысую голову и говорит: «Господа, вы не оставляете мне другого выбора», — сел и написал заявление тоже. В результате с опозданием на два дня письмо это передали.

После передачи назначена была встреча с главой Всемирной службы. Все думали: сейчас он придет нас действительно увольнять, разгром будет страшнейший. А он говорит: «Спасибо вам, что вы так крепко держались, потому что это дало мне возможность отстоять позицию BBC и не поддаться на политическое давление». Вот такая история.


Вот тут следующий слайд: Аллилуева приезжает в Америку, ее встречают в аэропорту. Конечно, сенсация была потрясающая на весь мир, микрофоны со всех радиостанций, телестанций.


А следующий слайд — это «Русская служба» в 1960-е годы. Жаль, что крупного масштаба нет, потому что видно, что сидит джентльмен и без всякого стеснения папироску курит. Сегодня это представить даже в самом диком сне просто невозможно, потому что не только в комнате, не только в коридоре, не только в туалете, не только на запасной лестнице, но вообще в здании — вам вообще нигде курить не дадут. Всех выгоняют на улицу под дождь.

Следующий слайд — это отец Василий, раз в неделю мне он попадался в коридорах. Отец Василий или Владимир Михайлович Родзянко — это внук председателя Государственной думы, того самого, который поднес Николаю II бумажку об отречении. И белая эмиграция семье Родзянко этого никогда простить не могла. Когда он был мальчиком, к нему приставили офицера в качестве гувернера, и тот тайком его мучил, бил и пытал, мстя за деда. В 1920 году они всей семьей из тогдашней молодой Советской России уехали, поскольку им стало известно, что всю семью большевики приговорили к расстрелу. Он закончил духовное училище, потом был в аспирантуре в Лондоне, был доктором богословия, вернулся в Сербию. В 1949 году образовалась Югославия, и Тито его посадил в тюрьму. Дали ему семь лет на всякий случай, но потом Тито разругался со Сталиным и в пику Сталину всех русских выпустил. Так что он вышел в 1951 году, уехал в Париж, пожил там два года, в 1953 году приехал в Лондон и в 1955-м поступил на BBC. Его, собственно, сотрудники пригласили — прямо на службу пришли и говорят: «У вас такой чудный русский язык, нам так нужны специалисты». Он, может, даже что-то переводил поначалу.

В 1955 году он организовал передачи на Россию церковных служб из церкви, где первым священником был Антоний Сурожский, а он был вторым. И эта передача, особенно Всенощная раз в году, — это было колоссальное событие, все BBC слушали!

Я не знаю, как отец Василий сейчас глядел бы на результаты своей деятельности. Сегодня церковь разрешена, но, может быть, самое романтическое время осталось позади тогда, когда она была запрещена.


Отец Василий с 1955 года делал еженедельную религиозную передачу. С ним работала жена его Мария Васильевна. Красивая, дородная, русская-русская женщина, она была дочерью священника. Она в церкви была хормейстером, у нее был колоссально красивый голос — контральто. И вот в 1978 году, прямо на моих глазах, они пришли записывать очередную религиозную передачу. Марья Васильевна почувствовала себя плохо, упала со стула — то ли инфаркт, то ли инсульт. Короче, через 18 часов ее уже не было в живых. Отец Василий, проработавший с ней на религиозной передаче 23 года, был вне себя, он ее очень любил, и что он мог сделать? Естественно, он всю следующую религиозную передачу посвятил ей как коллеге, как работнику BBC, как человеку, который вместе с ним подвигал христианские ценности в эфир. Его вызвала на ковер Мэри Сетон-Уотсон и долго-долго по ковру его, как сейчас говорят, грубо носом возила. С ее точки зрения, это было нарушением «Хартии BBC», редакционной политики.


И вот тут у нас проблема коммуникации номер четыре.

Мы воспринимаем первичное в этой жизни так эмоционально, личностно, а англосаксы в первую очередь должны уважать закон. И человек — хоть бы какой он ни был важный — должен отойти на второй план.

История с отцом Василием заканчивается так. Ему приблизительно в то же время пришло приглашение из Америки возглавить там церковь, но для этого нужен не белый — семейный — священник, каким он был, а черный — монах, с воздержанием. И Антоний Сурожский вызвался его постричь в монахи. Отец Василий говорит Антонию: «Я понимаю все, что мне предстоит выполнять. Воздержание — это понятно, бессеребреничество — я и так как бы нищий, это все не имеет значения. Но послушание? Как я могу быть послушным кому-то, когда я сам еду туда крупным начальником?» Антоний задумался и говорит: «А ты будешь выполнять обет послушания перед всяким человеком, который тебя о чем-нибудь попросит». И так Василий уехал в Соединенные Штаты, где стал протоиереем, архиепископом сан-францисскским.


Но он возвращался в Россию. И есть один случай. Он, естественно, в рясе, в клобуке, какая-то бабка к нему подходит и говорит: « А вы батюшка?» Он говорит: «Да». — «А вы мне комнатку не освятите? А то наш поп Василий, я его уже два года прошу, никак собраться не может». Он говорит: «Ну хорошо, — помня данный обет. — А где у вас?» «Да недалеко, в Орехово-Зуево, — она говорит. — На метро до конца и автобусиком еще сорок минут». Человек, который шел с Василием, говорит: «Отец Василий, ну это же невозможно, у вас весь день уйдет, у вас тут важные дела». Он говорит: «Нет, должен ехать». И он с этой старушкой едет до конца, до последней линии метро, сорок минут на автобусе, и они приходят в жалкий панельный домик, где у нее восьмиметровая комнатка, он ее освящает. Старушка счастливая говорит: «Спасибо, в этой комнатке теперь и умереть сладко».


Второй случай с Василием произошел, когда к нему пришел атлетического сложения священник из глубинки и говорит: «Отец Василий, службу в моей церкви проведете?» Тот, помня данный обет, говорит: «Проведу, а где?» «Ну, — говорит, — недалеко, под Костромой». Они сели на поезд поехали в Кострому, из Костромы еще долго проселочными дорогами на каких-то рыдванах. Наткнулись на автоаварию: мотоцикл въехал в грузовик или грузовик задавил мотоцикл, человек, сидевший в коляске, убит. Это был отец того, кто сидел за рулем мотоцикла, сын убивается и говорит: «Что же делать, отец у меня был верующий, кто его теперь отпоет?» На что отец Василий спрашивает: «А кто у вашего отца был духовник?» Он говорит: «Конкретно никого не было, но вот BBC слушал, отец Василий был его духовником». Отец Василий — в слезы, отпел его и провел службу. Отца Василия уже нет в живых, но вот такие были христиане.


В 1978 году, тоже на моих глазах, 7 сентября, болгарин, сидевший в соседней комнате, видный такой дядька с проседью Георгий Марков, поставил машину за мостом и пошел на работу, как он обычно это делал. На автобусной остановке к нему подошел какой-то человек, одетый, как карикатурный англичанин. Котелок, брюки в полоску, сюртук, нечаянно ткнув его зонтиком в ногу, сказав: «Excuse me, sorry», — подозвал такси и уехал. Вечером у него поднялась температура, прописали жаропонижающее. Он в принципе знал, потому что угрозы ему поступали.


Марков в то время передавал по радио свои воспоминания «Мои встречи с Живковым». Поскольку передачи носили личный характер, BBC себе такого позволить не могло, и Маркову сказали: мы это в эфир не пустим, но если кто-то возьмет — ради бога. И его взяла «Свобода», поскольку у американцев таких ограничений не было.


Марков был другом дочери Живкова — она была тогда министром культуры, был вхож во все высшие слои и знал такие сочные подробности и так Живкова клеймил, унижал, что, понятно, это дело было рискованное. И вот Марков, зная, что ему грозит, и чувствуя, что с ним что-то неладное, поехал в больницу. Приехав в больницу скорой помощи, пришел к врачу и говорит: «Я работаю на BBC, я болгарский журналист, меня КГБ хочет убить. Что-то со мной сделали». Я видел интервью с этим доктором. Он говорит: «Представьте, у меня в боксе А лежит жертва аварии — все кишки наружу, в боксе B лежит человек с инсультом, а теперь ко мне приходит здоровый мужчина и говорит, что коммунисты хотят его убить. Мы хотели его проверить на психологическую адекватность». Ну непонятно было, что, где и как искать. И, конечно, Марков умер.

Когда убили Маркова, мы все почувствовали недоброе. Доказать невозможно, но уж больно все подозрительно выглядит. И к нашему начальству устремилась вся британская пресса. Сенсационный случай, загадочная смерть.

У нас тогда был контролер по Восточной Европе, друг Гольдберга, тоже социалист. Он сказал: «Ну что вы. The possibility of a foul play is very remote indeed». То есть возможность нечистой игры очень маловероятна. Он добавил, что только что вернулся из Болгарии, где его принимали самым сердечным образом. А я в это время по старой диссидентской привычке был кое-чем недоволен на BBC, в частности, системой временных контрактов — нами помыкали. И мы издавали стенную газету — такую большую фигню во всю стену. Называлась «Самодур». Потому что, с одной стороны, что хочу, то и пишу, а с другой стороны, сам себя дуришь, потому что из этого никогда ничего не выйдет. И по поводу высказывания контролера мы поместили фотографию. Она была сделана, видимо, еще на дагерротип в конце XIX века на хлопковой плантации в Америке. Там рабы-афроамериканцы — их еще тогда неграми называли — сидят и играют в карты. Один другому босой ногой с невинным видом протягивает под столом туза. Мы поместили эту фотографию и снабдили ее подписью: «The possibility of a foul play is very remote indeed».


Через несколько дней британские и мировые газеты написали, что Георгий Марков был убит хитрейшим способом — из зонтика со встроенным в него сверхтонким пневматическим ружьем внедрили невидимую глазом иридиевую пилюлю меньше миллиметра в диаметре. Как булавочная головка крохотная. В ней были просверлены микроскопические отверстия с сильнодействующим ядом рицином. Поначалу врачи не могли этого распознать, и пилюлю нашли только патологоанатомы. Кстати, ее возили к американцам на анализ.


Тогда Скотленд-Ярд, видя совершенно загадочный вариант, прислал нам детектива. Здоровый дядька, двухметровый. Он ходил, смотрел, разговаривал, играл в шахматы. Полгода он у нас слонялся, даже шашни завел с ведущей болгарской программы. Но ничего как будто бы не выяснил. В 1989 году Живков ушел в отставку, железный занавес тихо рухнул, и постепенно на свет стали выходить подробности.


В архивах болгарской службы нашли документы за подписью Живкова. После убийства Маркова он лично наградил 14 сотрудников, включая советского сотрудника КГБ. Потом в 1993 году Калугин приезжал в Лондон на передачу ВВС «Панорама». Его в прямо в аэропорту арестовали, и глава антитеррористического отдела Скотленд-Ярда Кристофер Берд его два дня допрашивал. Калугин сказал, что в начале 1978 года глава МВД Болгарии генерал Стоянов обращался в КГБ: он получил личное приказание Живкова уничтожить Маркова в Лондоне и просил помочь. Обратились к Андропову. Тот собрал совещание, и Калугин на этом совещании присутствовал. Андропов сказал: «Помочь товарищу Живкову, но так, чтобы следа ни к нему, ни к нам не было». Вот тогда выдали этот самый зонтик. Выдали его из лаборатории номер 12, где производилось сверхсекретное оружие. Там сначала предложили несколько вариантов — отравленный гель, вызывающий инфаркт (так пытались убить Солженицына в начале 1970-х), или описанную уже отравленную рицином пулю. Резидентура в Вашингтоне выполнила тайное задание — закупила несколько зонтиков в магазине и отправила их дипломатической почтой в Москву. Эти зонтики переделали, вставили пневматическое ружье, и готовый продукт полковник КГБ Голубев лично отвез в Болгарию.

Оружие проверили. Сначала на лошади — лошадь погибла. Потом на приговоренном к смерти заключенном — он не погиб. Оружие отправили на доработку.

Следующее испытание сделали в Париже — стрельнули пулькой в перебежчика, бывшего полковника болгарского КГБ Владимира Костова. Костову повезло: французские врачи сумели его спасти, а потом предоставили англичанам образец пули.


История с Марковым кончается так. 11 ноября 2014 года в Софии на площади Журналист был официально открыт памятник Маркову — двухметровый, в полный рост. На постаменте надпись: «Живые закроют глаза мертвым, а мертвые откроют глаза живым».


В конце 1977 года в Лондон приехал Буковский. Давайте посмотрим, каким он был. Представляете, из Владимирской тюрьмы человек, который не ломается, не сдается, мучается. Сколько он перенес — в этом лице написана целая биография. Незадолго до этого его обменяли на секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана, и всем известна частушка: «Обменяли хулигана на Луиса Корвалана. Где бы взять такую ***, чтоб на Брежнева сменять».

Буковский был худой, с короткой стрижкой, глаза большие. Поселился он тогда в квартире Маши Слоним в Хэмпстеде и закупил с самого начала несколько пачек пластилина. Он стал лепить замок. Этот замок он придумал в одиночке Владимирской тюрьмы, чтобы с ума не сойти.

Он по этому замку ходил, по коридорам, заходил в комнаты и жил в этом выдуманном трехмерном пространстве. Теперь ему нужно было воплотить его в пластилине. Когда он его вылепил, я дал ему свой фотоаппарат, и снимки вошли в его первую книгу. По-английски она называлась «To build a castle», а по-русски — «И возвращается ветер». Книга была успешной: на гонорар Буковский купил себе дом в Кембридже, в Кембридже он тогда учился на нейрофизиолога — поступил в университет.


Он зэк, он провел 12 лет в неволе, и у него понятие сада несколько отличалось от английского. В сад он выходил, но что-нибудь там делать отказывался наотрез. Однажды на улице к нему подошел сосед и по-английски, притворяясь, как будто он его не знает, сказал: «Excuse me, number 21 — has somebody died there?» Буковский намек понял, но стал ли он стричь траву после этого, я не знаю.


Из семидесяти лет вещания ВВС я пропустил первые тридцать. В 1946 году, когда «Русская служба» впервые вышла в эфир, я, еще того совершенно не зная, шестилетним мальчиком готовился к будущей радиокарьере и посещал детский кружок при Ленинградском радиокомитете. До него было два дома. Мы жили тогда на Ракова, сейчас Итальянская, 33. У меня отец был большой начальник в пароходстве, а на углу был радиокомитет, серое здание. Мы готовили пьесу, в которой я играл дерево. Надо было молча стоять и, подняв руки вверх, качаться влево и вправо. Пьеса так никогда, конечно, в эфир не вышла, но к радио я имел отношение. И когда я пересек порог Буш-хауса, то волнения не было, потому что был опыт.

Мы покидали Советский Союз без гражданства, с визой в один конец, никаких документов не имели и по всем показателям были настоящими беженцами. Как потом писали англичане в моей «простыне», которую выдавали для поездок за границу, «Nationality — uncertain».

Еще одно выражение определяло кадровую политику корпорации — fresh blood policy, что по-английски звучит довольно мило и свежо, но по-русски становится совершенно устрашающей вампирической формулой — «политика свежей крови». Таким кровяным тельцом я вошел в систему кровообращения ВВС, в коллектив, ставший мне второй семьей.


У меня, как я сказал в начале, перед отъездом из СССР были некоторые проблемы с друзьями. Надо было, во-первых, чтобы человек был близким по духу, интересовался или знал бы западную культуру и язык. Во-вторых, желательно, чтобы он имел высшее образование, и непременно — чтобы он не стучал в КГБ. По одному из показателей всегда был прокол.


И вот прихожу я в Буш-хаус, вхожу на пятый этаж, открываю дверь в комнату и понимаю, что все вокруг интересуются и знают западную культуру, все блестяще владеют английским языком, практически все имеют высшее образование, а то и два и не имеют никакого отношения к Комитету госбезопасности, поскольку все это было проверено в соответствующих британских инстанциях. Другими словами, дружи, с кем хочешь, подходят все. Профессиональных журналистов среди нас не было, зато был врач, был мастер спорта, инженер по напряженному железобетону, была бывшая манекенщица Московского дома моды и даже была элегантная дама, начинавшая свою трудовую жизнь на резиновой фабрике «Красный треугольник» и получившая на всю жизнь запись в трудовой книжке «обрезчица вручную».

Все мы чувствовали себя, как сказочный Колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел. Мы упивались вдруг открывшейся свободой, которая просто висела в воздухе. Но работа… Никакой отсебятины, никакого собственного мнения и никакого авторского текста тогда не было.

Русскоговорящие сотрудники назывались «программные ассистенты», так называемые «верникуляры» , то есть те, для кого русский первый, родной. Основной обязанностью был перевод с английского того, что даст редактор, и зачтение этого в эфире. Каждые два часа на этаже появлялся мальчик. Я говорю «мальчик», потому что его работа была чисто механическая. Он толкал тележку, на которой стопками лежали новости от корреспондентов, сообщения и так далее. Редактор брал, жирным пером вычеркивал все, что не надо, и потом раздавал сотрудникам на перевод. А если сотрудника нет, он сидит в столовой и лясы точит, что чаще всего и бывало, то он деликатно засовывал в пишущую машинку.


И тут я хочу рассказать историю — очень смешную, но должен употребить одно крепкое слово. Надеюсь, дамы меня заранее извинят. У нас была сотрудница, такая напористая русская женщина, которая обычно опаздывала на работу часа на полтора. Но тут она опоздала на два с половиной, и когда пришла, то ей деликатно в пишущую машинку был подсунут материал на перевод. Она говорит: «Ха! Уже, суки, подложили!»


Говорить что-то можно было в программах, которые никто не слушал. Мне как бывшему музыканту дали вести поп-программу. Что там можно было сказать? «Два притопа...» До меня, два ведущих назад, по радио разучивали, как танцевать ча-ча-ча: «А сейчас ножку ставим вправо, ножку ставим влево». Такой был уровень подрывной работы. Мне дали, и я начал там говорить такие шутки — сначала очень короткие, поскольку жанра диск-жокейского тогда еще не было. Сколько вступления там есть — несколько секунд, и надо успеть что-то за это время сказать.


Через год стали приходить письма, в основном, через третьи страны — Сирию, Кубу, Польшу. Отправляли через курсантов и студентов. Иногда моряки опускали в почтовые ящики за границей. И было, честное слово, послание в бутылке. Кто-то бросил ее на траверзе Саутгемптона, прибило ее к берегу. Бутылку нашли, увидели, что там записка. А там было написано карандашом, по-моему, даже не химическим, по-русски, коряво: «Севе Новгородцеву, Би-Би-Си». На деревню дедушке. И английская почта, надо отдать им должное, отправила в какой-то перевод, транскрипцию. Меня разыскали, и письмо это ко мне дошло. Ну тут уже начальство заинтересовалось: что он там такое в своих сценариях пишет?


Стали смотреть и нашли, что не все в моих шутках, строго говоря, соответствовало «Хартии» 1947 года. Конечно, это дело мнения, до суда дело не дошло, но, в общем, мне поставили на вид.

Надо отдать должное терпимости редакторов: у меня ничего не отобрали, не закрыли, не запретили, но напомнили. Это пошло на пользу — намеки и шутки стали тоньше, и понимать их теперь могли только те, кто много лет учились читать между строк. Английские редакторы этого уже не понимали.

Весь этот эзопов язык и взаимное подмигивание в эфире теперь, слава богу, ушли в прошлое навсегда. И годы, проведенные в стенах «Русской службы», быть может, в какой-то степени этому способствовали.


Когда набирали новых людей в 1970–1980-е годы, до перестройки, то приглашали людей просто со знанием языка, с тем, что журналистике их планировали научить на месте. Так в эфир вышли специалисты. Я именно так называю эту эпоху.


Мой приятель Алексей Леонидов (Леонид Фейгин) — мастер спорта по легкой атлетике, который первым прыгнул на 2 метра 5 сантиметров, выпускник института Лесгафта. Он первым составил русский спортивный словарь, который рассыпали в связи с отъездом автора в государство Израиль. О спорте он, конечно, говорил профессионально, хотя и вел передачу о современном джазе.

Был у нас Эдди Лоренс, доктор. У англичан есть выражение «bedside manners», то есть когда к больному подходит доктор и говорит: «Ну как, больной, мы себя сегодня чувствуем?» И больным сразу становится лучше. Вот у Эдика был такой талант. Роскошный бархатный баритон, приятнейшие манеры. Его настоящая фамилия была Очагавия, поскольку по отцу он был испанец, баск. Отец его в 1920-е годы, когда в Америке был кризис, выучился на автомобильного инженера. Приехал — он был дизелист и попал в Волгоград на танковый завод. И, в общем, так там и застрял. А потом, когда он хотел уехать, ему кагэбэшники сказали: «Конечно, уезжайте, но семью мы вам не дадим вывезти». Так он остался там и умер. Так вот Эдик, баск по национальности, глубоко русский человек, работал в Риге, был доктором. Можно было за консультацией подойти в любое время дня и ночи. И, конечно, он совершенно блестяще вел медицинские передачи.


Был у нас Зиновий Зиник, писатель и режиссер. Была Мила Романовская, манекенщица Московского дома. Маша Слоним — внучка наркома Литвинова, известная диссидентка, человек с колоссальными связями.


И вот после распада СССР в 1090-е годы настала журналистская вольница.

В бывшем Советском Союзе ребята могли писать такое, что нам даже и не снилось. Никогда и никто даже близко бы такого нам позволить не дал.

И корпорация могла, наконец, осуществить то, чем давно мечтала, — политику «свежей крови». В чем она состоит? Берут специалиста, журналиста с профессиональным знанием языка, пониманием обстановки, профессиональными связями и знаниями, куда и к кому обратиться, если нужно. И вот пришли эти люди, и я почувствовал, как будто по коридору холодком подуло. По выражению Синявского, у меня с Советской властью разногласия были чисто стилистические. Я не участвовал в политических разборках. И вот эта «свежая кровь» работала бойко, профессионально, но результат появлялся какой-то не такой. Они привезли с собой свою этику, свои способности решать конфликты, выбор слов и так далее.


Конечно, в 1990-е годы проблемы ВВС усугубились тем, что в России сразу же появились коммерческие радиостанции, огромным числом. Я помню, когда в первый раз вернулся в Союз летом 1990 года, мы тогда поехали в Киев показывать, как работает ВВС. Мы располагались в парке, в огромном павильоне — как в цирке. Мы показывали, что мы делаем, а зрители смотрели через стекло. Тогда были бесконечные пресс-конференции, и журналисты спрашивали: «Всеволод Борисович, а что что будет дальше?» А я говорил: «Дальше будет то, что я уже видел в Италии». Я ездил по Италии — меня тогда американцы крестили, и они меня возили по мелким радиостанциям. И привезли меня в квартиру, где сидит молодой человек. У него маленький радиопередатчик, антенна высунута в окошко и что-то говорит. Это была его радиостанция, которая вещала на квартал. И я говорю: «Вот у вас таких будет очень много». Потому что есть такое понятие, как радиографомания. Всем хочется выступить в эфире, все себе понаоткрывали радиостанций. Одно время их было 35 000, но действующих было десять. И, конечно, они все вещали о том, что знают, о местных новостях. И местную аудиторию они частично перетянули на себя. И верные слушатели оставались только у культовых передач, у которых просто не было аналогов.


Однако годы шли, английский гений не дремал. В глубинах корпорации тихо шли вегетативные процессы.

В далеком 1998 году произошли два поначалу совершенно незаметных исторических события. Первое — в Соединенных Штатах в каком-то гараже была зарегистрирована компания со странным названием Google. В Лондоне в том же году зарегистрировали сайт bbcrussian.com.

Выражаясь технически, сайт поначалу был как почтовая марка — 600 пикселей шириной, потом добавили до 800. Ныне уже за тысячу.


И сайт решил многие проблемы, которые раньше нам никак было не решить, все эти проблемы коммуникации.


Во-первых, не нужны передающие станции, которые глушили. Все эти мачты, огромные гудевшие трансформаторы, стоившие огромные деньги. Сигнал теперь доходит без искажений в цифровом виде. Статьи и программы находятся на сайте по востребованию. Все это очень удобно.


Однако проблема все-таки есть, и вот в чем. Раньше слушание вражьих голосов было процессом пассивным. Устроился на диванчике, взял приемник, включил и слушай. На сайт надо заходить, искать, что тебе нужно, — короче, совершать активные действия. А вы знаете, что половина россиян, особенно после второй бутылки пива, на это совершенно неспособна. Кроме того, в отдаленных местах интернета либо нет, либо сигнал слабый.


Вслед за сайтом теперь взялись за мобильную связь. Сегодня сайт ВВС у вас в кармане. Там есть такая кнопочка, если вы себе ее скачаете. Круглые сутки, было бы желание, можете слушать и смотреть.


Но здесь, как мне кажется, возникает совершенно иная проблема коммуникации. Материал подготовлен, его доставили вам прямо в карман, а вам некогда: вы торчите в фейсбуке, в «Одноклассниках» или прочих соцсетях, которых видимо-невидимо, либо, не к ночи будет сказано, смотрите российское телевидение. За внимание клиента идет мощная борьба, «Русская служба» также в этом участвует. Есть специальные люди, которые занимаются продвижением журналистской продукции в соцсетях. Идет, я бы сказал, соревнование медийных вертикалей — ОРТ, ВВС, возрождается «Голос Америки», который глупо уничтожили, «Свобода» и так далее.


Но «гугловская» революция (я сейчас говорю очень обобщенно) состоит в том, что всех нас, дамы и господа, взяли в оборот. Мы все работаем на глобальный Google. Каждый раз, когда вы делаете запрос в интернете, вы вливаетесь в миллиардный поток подобных же запросов на планете. Все это регистрируется, ранжируется по специальным алгоритмам и становится основой или частью всех будущих поисков.


Google как бы учитывает мировую демократию. Условно говоря, если раньше, до появления Google, на мой запрос система пыталась ответить своим пониманием — почти всегда мимо. Я это всегда сравниваю.

Я скачал первую русскую «диктовалку». Думаю, как удобно передачи писать: говоришь, а она за тебя печатает. Я ее скачал, поставил на компьютер и говорю: «Вы слушаете „Рок-посевы“!» Она пишет: «Электрификация».

Вот в таком стиле работали поисковые машины.


Теперь невидимый советник выкладывает вам поиск таких же граждан, как вы, которые это уже искали. Это позволило Google создать систему целевой рекламы. Ищете дешевые билеты или запчасть для «жигуля», а интернет вам выкладывает, где приобрести, причем по ранжиру, который уже создали потребители.


Также система учитывает надежность продавца. Почему? Возникает вопрос доверия. Заплатишь невидимому продавцу невидимые деньги, а он тебя возьмет и обманет, такое тоже бывает. Так вот система это все учитывает, потому что у продавца с высоким рейтингом надежность выше, и покупают у него охотнее.


Что происходит? Происходит самоорганизация людей, выстраивание того, что называется горизонтальными связями. Знаете, как раньше, булочник шел к сапожнику, сапожник — к зеленщику и так далее? Люди идут к другим людям. Я их называю горизонтальными, поскольку в такой системе нет корпоративной, государственной и иной вертикальной структуры.

Типичная вертикаль известна. Главный начальник, три заместителя, потом руководители главков, отделов, подотделов. Такая система очень дорогая и неэффективная, а принцип горизонтальной системы стремительно развивается, в том числе и в сфере человеческих коммуникаций. У фейсбука миллиард подписчиков. У параллельных схожих структур, скажем, в Китае и России — еще миллиарда два. Людям просто интересно общаться с подобными себе, они образовывают общества друзей, группы по интересам, делятся фотографиями, событиями из жизни, впечатлениями от путешествий. Ну и всемирный Google, понятно, все это на ус себе мотает.


Гугловские сервера — это огромные здания размером с футбольное поле, разбросанные по секретным местам планеты. Все учтено, господа, могучим ураганом, как раньше пели в революционной песне. Самоорганизующееся общество несет в себе и достоинства, и недостатки его членов. Но в этом постоянном самоощущении есть, я бы сказал, некая статистическая правда.

Общество, в том числе и особенно российское, может, впервые в истории видит себя таким, какое оно есть. Коллективный разум, как мне кажется, в каких-то точках соединяется с разумом вселенной и с разумом высшим, космическим.

А это внушает надежду — во всяком случае, мне.


Спасибо.


Вопрос из зала:


— Вы начали работать и приехали в Лондон 1977 году, я это поняла. Мои бабушка и дедушка жили в Лондоне в 1969–1971 годах, и у нас нашлась переписка, два года писем: они писали о своей жизни обратно моему папе. Очень интересно, был ли контакт в 1977 году, пока вы здесь жили, не с иммигрантами, а с советскими людьми, которые здесь работали. Была ли какая-нибудь связь, общение?


Сева Новгородцев:


— Может быть, я даже и знаю вашу родню. Но, на мой взгляд, тогда было человек двадцать народу, ну, может быть, 25. Все друг друга знали, если только интересы пересекались. С белой эмиграцией как-то общение не заладилось, но свое поколение людей, мы, как правило, знали. Потом, когда стали приезжать и сдаваться массами, уже не говоря о сегодняшнем дне, то счет был потерян. Но поначалу к русскому человеку кидались просто с объятиями, потому что случайно он появиться не мог. Если появился, то он сделал выбор в жизни. Понимаете, чем отличались мы, скажем, от предыдущей эмиграции? Та рисковала жизнью. Мы заняли позицию: мы уезжали по визе в один конец, отказываясь от паспорта и понимая, что, возможно, мы родителей и страну не увидим никогда. В 1977-м нам казалось вот так.


Вопрос из зала:


— Извините, я уточню: они были советские сотрудники, которые приехали и потом вернулись.


Сева Новгородцев:


— Нет, с ними общения не было. Это была невидимая черта, которую пересекать было нельзя. Там ничего личного, но как бы стилистические разногласия.


Вопрос из зала:


— Не могли бы вы сказать несколько слов о Леониде Владимировиче Филькенштейне?


Сева Новгородцев:


— Леонид Владимирович Филькенштейн — у него потрясающая биография. Он студентом авиационного института сказал своему приятелю (а тогда начались уже еврейские дела): «Ничего не понимаю, с фашизмом боролись, но его вокруг становится только больше». Этот стукнул в КГБ, прислали второго, чтобы проверить, говорил он или нет. Вынудили его на этот разговор. Леонид Владимирович повторил. Арест, суд, дали ему, по-моему, семь лет. Это во время войны происходит. И отправили в лагеря. Жуткое было время. И однажды мы с ним были где-то — не помню, в Ленинграде, в Москве, в Волгограде. Он встретил своего старого тюремного бригадира или надсмотрщика. Они обнимались, как родные. Я говорю: «Леонид Владимирович, что вы? Вы же по разные стороны». Он говорит: «А он мне жизнь спас». Я говорю: «Каким образом?» Он говорит: «Он мне в обход администрации кружку кипятку давал каждый день». Представляете?


Он уцелел, вышел. Очень способный человек с феноменальной памятью. Он нам поэзию мог часами читать. Быстро стал журналистом успешным, через многотиражку какую-то заводскую. Дошел до журнала «Знание — сила», был в тот момент начальником отдела, и его включили в журналистскую делегацию в Лондон.


У него все уже было промеряно, он советской власти простить прошлого не мог, и он остался. Бежал, стал невозвращенцем. Поначалу он работал на радио «Свобода», дослужился там, по-моему, до главы службы. Но потом для американцев он показался слишком антисоветским. Он с ними разругался. И как лагерник — вы же знаете, в лагере надо мгновенно вставать в позицию, иначе порвут, иначе тебя затопчут, — и вот у него была такая лагерная принципиальность.


Тогда он поступил на ВВС. Это уже были 1970-е годы, а может быть, и позже. И в 1980 году, когда я планировал разговорную передачу — как положено на ВВС, планировал только у себя в голове, никому ничего не рассказывал. Ходил восемь лет, обдумывал, как оно может быть. И потом настала перестройка, меня вызывает начальник и говорит: «Сева, у нас тут дырка в эфире, давай покрути что-нибудь музыкальное». Я говорю: «Нет, Барри, уже крутить не нужно, уже передача есть. Мы только себе урон нанесем. Давай сделаем, как на большом английском ВВС, разговорную передачу». Он говорит: «Какую?»


У меня все было подготовлено — в понедельник утром есть передача Start the Week, она до сих пор существует. Мы в этом формате можем в эфире живьем. Он говорит: «О!» Они отправили нас в командировку, три раза мы ездили в Start the Week. Я застал Ричарда Бейкера, был там такой аристократ голубоглазый с прекрасным английским, за что его и сжили через несколько недель после этого. Но мы вели переговоры с ними целый год, потому что название, которое я им предложил, было издевательским. «Севооборот» — это моя кличка была в детстве. Поскольку по радио все время звучал этот «Севооборот», никто из пионеров не знал, что это значит. Это какая-то система травополья. У меня было написано «Севаоборот» через «А».


Помогла Тереза Черфас — она была моим первым продюсером, она пробила это дело. И Леонида Владимировича я выбрал по принципу Beatles, знаете? Нам нужно было четыре человека, ведущий — центральная фигура. Я пригласил Алексея Леонидова, ведущего джазовой программы, моего приятеля, потому что он хихикал по любому поводу. Чуть что, он в смех кидался. А Леонид Владимирович — как антипод, как человек, прошедший лагеря, — солидный, немного мрачноватый и заядлый материалист. Я как крещеный мог в поповщину ударится, а Лео меня всегда поддерживал. Леонид Владимирович никогда с материалистических позиций не сходил.


При этом он в молодости работал в паре с ясновидящим эстрадный номер. В чем там номер заключался? Ясновидящий выходит и говорит: «Присылайте записку моему ассистенту, что-нибудь такое каверзное, типа "я спрятал, входной билет во внутренний карман пиджака, я сижу в 13 ряду, на шестом месте, вот вы придите и найдите меня и билет"». Леонид Владимирович как ассистент получал эту записку и был наводящим, мысль передавал. А ясновидящий иногда держал его за руку, иногда нет. И как по воздуху, по вайфаю все эти мысли у него считывал. Шел к 13 ряду, находил 6 место, подходил к человеку, залезал к нему во внутренний карман, находил билет. Аплодисменты. Понимаете?


Леонид Владимирович ему говорит: «Слушай, ну как ты это делаешь, расскажи мне». А ясновидящий говорит: «Очень просто, хочешь расскажу?» Он говорит: «Да!» «Я, — говорит, — получаю эту записку, и я думаю, куда мне идти? Налево? Налево не хочу. Направо не хочу, я хочу прямо. Иду прямо, десятый ряд, хочу я останавливаться, нет. 11, тоже нет. 13 — хочу остановиться. А потом иду дальше, первое место — нет, пятое — тоже нет, а вот шестое». Леонид Викторович говорит: «Да, знаешь, такие рецепты ничего вовсе не объясняют». Но, тем не менее, номер работал, ни в какие материальные рамки это не влезает.


И еще был случай. Леонид Владимирович говорит: «Привидение? Ну как же — сам видел. Сижу в бухгалтерии — я уже бухгалтером в лагере работал, вдруг вижу: напротив меня мастер, спрашивает у меня что-то по бухгалтерии, я ему отвечаю, мы беседуем. Потом смотрю, а мастера-то и нет. И соображаю, что он еще три месяца назад умер».


Так что Леонид Владимирович был обуреваем противоположными силами. С одной стороны, материалист, с другой стороны, как человек талантливый, он из космоса волны ловил. Дожил до 91 года, до 92-х не дожил. Талантливейший был человек, журналист по призванию божьему, потому что ему все было интересно. Когда новости шли, он все кидал, шел слушать, мгновенно все запоминал, все знал. Такой был Леонид Владимирович.


Вопрос из зала:


— Спасибо большое, это все очень волнительно еще и потому, что возвращает назад в молодость, в начало 1980-х, когда мы были по разные стороны и казалось, что мир коротких волн будет единственным, который всегда будет продолжаться. Я вот сейчас вспоминаю «Фредди Меркьюри был черняв какой-то не британской чернотой» — это ваша фраза, или «Ребята выполняли интернациональный долг во Вьетнаме». Просто на 30-35 лет назад вы вернули этими рассказами. Или карикатура: «Иже еси на ВВС».


Сева Новгородцев:


— Да. Эти шутки, надо сказать, мне давались нелегко, потому что я садился и часов восемь надо было работать, чтобы что-то приличное отковать. У меня есть две хохмы, которые я могу повторить. Весь Советский Союз донимали большим БАМом. Люди пели: «Большой привет большому БАМу!» Короче, я под идиота заканчиваю передачу и говорю: «Привет вашему большому БАМу от нашего большого Бена!» Получились как бы два клоуна таких цирковых. А вторая хохма: у Козьмы Пруткова есть стихи, которые называются «Древнегреческой старухе, если бы она домогалась моей любви», они начинаются так: «Отстань, беззубая, твои противны ласки». А в моем варианте это называлось: «Воспитательница детского сада, если бы она домогалась моих стихов».

Стихи предназначались для девочки четырех лет, желательно с двумя большими бантами, которая вставала на табурет и говорила: «Когда произойдет распад СССР, он распадется на СС и на СР».

Для середины 1980-х неплохо, я считаю. Потому что так оно все и случилось потом.


Вопрос из зала:


— Как вы прокомментируете реванш, статус-кво, в который мы опять вернулись спустя поколение-другое, когда Галич стал опять актуален. Ваше мнение как человека, который был с той стороны?


Сева Новгородцев:


— Нам преподавали диалектический материализм, который заключается в том, что все в истории повторяется, но на новом уровне. Все развивается в виде спирали. То есть мы можем находится примерно в той же точке, что и эпоха, но уровень-то другой.


В смысле послабления со сталинским временем не сравнится ничто. Те люди, которые пережили тот период, — таких людей больше нет, я их называю «сталинские соколы». Они все друг друга понимали с полуслова, говорили очень мало, скупо, и все отсылали друг другу как бы мысленные волны. Вроде как мы сейчас общаемся с лошадьми, и лошади тоже друг друга понимают, ничего не говоря. Вот на таком животном уровне.


Я сейчас еще одну байку расскажу. Я после мореходки штурманом плавал, но продолжал заниматься на кларнете, играл джаз. И в отпуск после первого года работы поехал в Питер к своему другу Давиду Голощекину. Он сейчас известный джазист, но тогда был молодой человек, мой приятель. Я у него в коммуналке под роялем спал. Позвонили Голощекину и говорят: «Нужно срочно сделать ансамбль для одного певца, в Ленгосэстраде». Ну мы джазисты, он нас собрал пять-шесть человек. Мы этому певцу быстро сляпали программу — память хорошая. В худсовет сдали. Нам говорят: «Ну идите оформляйтесь». У меня последние годы мечта была — музыкантом стать, и вдруг мне предлагают идти в Росконцерт оформляться. А я еще в эстонском пароходстве, штурман, да еще и молодой специалист. Не уволиться никоим образом, то есть надо обходить советские законы.


У нас был знакомый, репрессированный при Сталине, он тогда был замминистра морского флота, чудом уцелел. Его на торфоразработках какой-то человек узнал, которому он помог. Его перевели в учетчики, он остался жить и сделал лагерную карьеру. И он вышел на свободу главным инженером Норильского никельного комбината. И когда он совсем уже вышел, его реабилитировали, ему дали Институт водного транспорта, огромную организацию — 3000 специалистов, а он начальник.


Я к нему пришел как к другу семьи. Я ему говорю: «Вот такая история». Он мне написал письмо, что он меня берет на работу. Я с этим письмом приезжаю к бате в Таллин, где я работал. Бухаюсь в ножки, говорю: «Отец я тебя никогда ни о чем не просил, но сейчас ты мне должен помочь, у меня решается жизнь. Я поступил, как ты хотел, я стал штурманом, я тебя не подвел, но сейчас я хочу стать музыкантом». Отец молчал-молчал, потом снял трубку и говорит: « Георгий Михайлович, тут мой Сева к тебе зайдет, помоги, чем можешь». Я пришел к Георгию Михайловичу, это главный врач в нашей водной больнице. Георгий Михайлович посмотрел и говорит: «Любовь Борисовна, тут к вам Бориса Иосифовича сын к вам зайдет, поможете, чем можете». Ну Любовь Борисовна оказалась, во-первых, его любовницей, а, во-вторых, рентгенологом-виртуозом. Я к ней пришел и через двадцать минут вышел с идеальной язвой двенадцатиперстной кишки. После чего я пошел к начальнику пароходства, которого тоже знал с детства. Он был такой сибирский эстонец Кэбин, брат у него был первый секретарь. И говорю: «Модест Густавович». А он вечно пьяный, обрюзгший, нервозный. Говорит: «Севка, Севка, ну чего ты пришел? Что тебе надо?» Я говорю: «Вот, заболел, плавать не могу. А на биче что я у вас тут буду сидеть? Отпустите меня. Меня в Ленинграде на работу берут, и потом у меня там — придумал уже — девушка в положении». Он говорит: «Девушка, хаха, иди, никуда тебя не пущу».


На следующий день, к счастью, Кэбина вызвали в Москву, и остался заместителем мой отец. Но я к отцу не иду, естественно, чтобы не нарушать субординацию. Иду к начальнику отдела кадров и говорю: вот такая ситуация, боль, плавать не могу. А он звонит отцу и говорит: «Тут ваш сын просит перевод в Ленинград». Отец, только я услышал по телефону: «Не возражаю!» Вот это «сталинские соколы» были, которые говорили ровно столько, сколько надо.


Я приехал в Ленинград, меня приняли в этот институт, а после обеда уволили. То есть советский закон не был нарушен, мы к самому краю подошли, потом какие-то журналисты по моим пятам шли, но ничего доказать не удалось. И через восемь суток я стоял в Ленконцерте в отделе кадров и дрожащими руками протягивал свою трудовую книжку, где было написано, что я уже из пароходства уволен, на что кадровик в круглых очках спросил: «А прописка?»


Но это уже другая история.

Made on

Tilda


Совершенно секретно: как на Би-би-си искали коммунистов

Санча Берг Би-би-си


26 января 2016


В июне 1952 года депутат парламента от Консервативной партии убеждал премьер-министра Уинстона Черчилля провести расследование деятельности коммунистов в Британии. "В наших рядах затесались предатели, - писал сэр Уолдрон Смитерс. - И несмотря на то, что я не одобряю ущемления свободы слова, с ними нужно обращаться как с изменниками".


Это письмо хранилось в одной из папок Черчилля, которые лишь сейчас, спустя более 60 лет, стали доступны в Национальном архиве. Документы были закрыты "на неопределенный срок", как гласит надпись на лицевой стороне коричневой картонной папки.


Как полагают историки, это из-за того, что речь идет о деятельности контрразведки МИ-5 - их документы эпохи холодной войны начали рассекречиваться лишь несколько лет назад.

Правообладатель иллюстрации Rex Features

Image caption Смитерс призывал Черчилля провести широкое расследование коммунистической активности


В 1952 году Смитерс призывал Черчилля учредить комитет под председательством английского судьи или королевского адвоката, который провел бы широкое расследование коммунистической активности и доложил бы о результатах премьер-министру.


Это была пора, когда в США сенатор Джозеф Маккарти проводил слушания с участием высокопоставленных лиц на тему предполагаемого внедрения коммунистов в различные американские ведомства, в первую очередь - в государственные органы.

"Мистер Гольдберг - еврей-коммунист"


Особое беспокойство Смитерса вызывали сторонники Коммунистической партии на Би-би-си: "В случае войны или крупного кризиса... эти друзья-попутчики, обладающие сокровенными знаниями о механизмах радиовещания, смогут в течение получаса перерезать провода и повредить оборудование, чтобы серьезно затруднить вещание".

Правообладатель иллюстрации Getty

Image caption Черчилль поручил МИ-5 выявить на Би-би-си людей с коммунистическими взглядами


Он приложил список сотрудников Би-би-си, которые, по его мнению, были коммунистами или сторонниками коммунистических идей. Большинство работали в недавно созданной Русской службе. Среди них упоминался в частности "мистер Гольдберг - еврей, который контролирует подбор программ и является коммунистом".


Речь идет об Анатолии Гольдберге - главе Русской службы Би-би-си на протяжении многих лет, весьма важной и влиятельной фигуре.


Это письмо обеспокоило Черчилля - настолько, что он направил запрос с приложением списка имен в МИ-5, через министерство внутренних дел, для дальнейшего расследования.


В ответе министерства говорилось, что беспокоиться премьер-министру не стоит: "Взвешенное мнение Службы безопасности заключается в том, что коммунистическое влияние на Би-би-си выражено очень слабо и не представляет серьезной угрозы для безопасности".


В течение многих лет МИ-5 проводила проверки персонала Би-би-си: согласно их выводам, из общего числа в 12 200 человек в штате корпорации состояли всего 147 коммунистов, предполагаемых коммунистов или сочувствующих им. Глава министерства внутренних дел полагал, что масштабное расследование вроде того, что предлагал Смитерс, "может вызвать крупное замешательство, не послужив при этом никаким полезным целям".

Image caption В записке МИ-5 говорится, что Гольдберг общался с коммунистом


Параллельно с этим МИ-5 выдало свое заключение на список, составленный Смитерсом. Согласно ему, нет никаких свидетельств в пользу того, что кто-либо из этого списка состоял в Коммунистической партии. Анатолий Гольдберг, говорилось в нем, в 1950 году имел контакты с одним известным коммунистом, который работал на советское информбюро, но не более того.

"Не наподдал им как следует"


Бывший глава Русской службы Би-би-си Питер Френкель знал Анатолия Гольдберга очень хорошо. "Он был потрясающий рассказчик, один из лучших, кого я знал", - говорит Френкель. Его не удивляет, что Гольдберг контактировал с советскими журналистами в Лондоне: "Это было частью его работы. Сам он коммунистом не был".


По словам Френкеля, Гольдберг никогда не говорил о каких-либо своих проблемах с МИ-5, однако он знал, что некоторым его тон казался слишком мягким: "Он не наподдал им как следует".


Методы Гольдберга были более аккуратными, продолжает Френкель, - слушать людей, а потом задавать им вопросы, типа: "Революция должна была принести то-то и то-то. Получилось ли это?"


Подход Гольдберга был успешным. Считалось, что Русская служба Би-би-си вызывала больше доверия и привлекала больше аудитории, чем ее соперники, финансируемые Вашингтоном, - хотя, безусловно, точных инструментов, чтобы это измерить, не существовало. МИ-5 и Форин-офис преуспели частично: в 1957 году Гольдберг был все-таки смещен с поста главы службы, оставшись работать в качестве комментатора.

Image caption Британские спецслужбы подозревали Гольдберга


Питер Френкель расказывает, что его предшественник в Русской службе, бывший офицер разведки МИ-6 Александр Ливен был невысокого мнения о своих прежних коллегах из МИ-5. Он советовал Френкелю не доверять их проверкам персонала, а больше полагаться на русских сотрудников службы, которые бы "быстро почуяли" засланца.


Черчилль дал ответ Смитерсу, в котором написал ему: "Я был заверен в том, что вы преувеличиваете масштаб коммунистического влияния, а также в том, что существуют надлежащие планы по противодействию любой серьезной угрозе".

Image caption Черчилль написал Смитерсу, что его опасения по поводу влияния коммунистов на Би-би-си преувеличены

100 человек


Вместе с тем приватный интерес премьер-министра к этому вопросу сохранился. Годом позже он попросил секретаря кабинета министров Нормана Брука узнать, сколько коммунистов или им сочувствующих осталось среди сотрудников Би-би-си.


Ответом было: 100 человек, из них 60 на относительно низких должностях. Из 40 сотрудников, занимавших более ответственные посты, 31 человек был занят в иновещании. По его словам, генеральный директор Би-би-си сэр Иэн Джейкоб был осведомлен о рисках - что те могут пытаться повлиять на содержание программ. Однако, сообщил Брук, он, конечно же, настороже по поводу малейших признаков этого, и ему безусловно помогает тот факт, что он в точности знает, кто именно под подозрением и какие должности они занимают.

Image caption Иэн Джейкоб был против "политики искоренения"


Иэн Джейкоб и глава министерства внутренних дел были против "политики искоренения", так как опасались, что увольнение людей за их политические взгляды "вызовет такую политическую бурю, что она принесет больше вреда, чем пользы".


Джин Ситон, автор книги "Леваки и предатели" о политиках и Би-би-си, полагает, что это вполне британский подход: держать под присмотром, вместо того чтобы изгонять. По ее словам, сегодня такая близость между Би-би-си, правительством и МИ-5 могла бы внушать тревогу, однако это было последствием Второй мировой войны. Черчилль и Джейкоб, например, работали бок о бок, говорит Ситон:


"Это люди, которые вместе прошли через времена общенационального бедствия... Их беспокоили одни и те же опасности, у них были схожие взгляды на мир. В этом смысле работа МИ-5 не вызывала у них такого чувства тревоги, как у кого-то, кто всю жизнь работал в вечерних теленовостях".

Альфред Портер

А н а т о л и й

М а к с и м о в и ч


Единственное радио, которое я могу припомнить в мои нежные детские годы, было в виде черной тарелки из какой-то кожистой на ощупь бумаги, с металлической перекладиной по диаметру, тоже черной. К тарелке подсоединялся черный шнур провода. Выключать ее считалось, по всей видимости, государственным преступлением, и поэтому она вечно шипела, как змея, в углу на стене нашей сырой комнаты в общежитии военных врачей. Общежитие находилось в бывшем борделе на проспекте Ленина, который - проспект то есть - тянулся от вокзала по прямой, а потом, в огиб старого, похожего на заброшенный парк, кладбища, поворачивал к центру города. На изгибе, напротив кладбища, находился военный госпиталь, где мой отец был тогда молодым врачом-ординатором. Проспект был бывший Витовта, госпиталь тоже был бывший литовский, а ныне советский. Иметь кладбище прямо под боком, через дорогу, было, несомненно, удобством в практическом отношении, но, с другой стороны, вероятно, навевало больным или подстреленным зелеными братьями красноармейцам не совсем приятные мысли. Радиотарелка, впрочем, подобных мыслей не поощряла - как и никаких мыслей вообще. Иногда сквозь ее шипение вдруг начинали проникать некие явно технические звуки, похожие на механический кашель, скрипы и щелчки. Потом насильственно-бодрый голос Левитана или еще какого диктора радостно объявлял, что жить стало совсем уже невыносимо хорошо и что цены на соль, спички и хозяйственное мыло опять снижаются на два с половиной процента.

- Чертов Клеветан, - бурчал себе под нос дедушка, оторвавшись на секунду от старенького черного томика Ветхого Завета, исписанного непонятными мне ивритскими буквами. - Чтоб они все горели, вместе с их счастливым дурдомом!.. Мыло подешевело: счас танцевать пойду от счастья.

- Ицик! - испуганно шипела бабушка, и показывала бровями в сторону моего отца, который сосредоточенно читал свой военно-медицинский журнал, и делал вид, что не слышит. Дед гадливо махал рукой и погружался в чтение Пятикнижия. Тарелка продолжала верещать, издавая звуки, в которых легче было угадать возбужденно-радостную приподнятость, чем сами слова. Потом звуки человеческого голоса исчезали, и после новой порции скрежета и кашля тарелка умолкала.

Видно, какое-то шестое или, быть может, двадцать шестое чувство неразборчиво подсказывало мне, что когда-нибудь радио сыграет в моей жизни некую роль - потому, что, помнится, я нашел в пионерском самоучителе, между статьями о том, как распознавать врагов нашей родины и как сделать подзорную трубу из бабушкиных очков, очень сложную техническую статью "Сделай сам детекторный радиоприемник". Статья сопровождалась схемой, испещренной специальными значками пострашнее ивритской азбуки. Два дня я промучился, пытаясь постичь эту схему, а на третий махнул рукой, тайком умыкнул одно стеклышко из бабушкиных очков, и сделал себе подзорную трубу. Труба, впрочем, получилась совершенно плевая, даже луна в нее хоть и казалась раза в три больше по размеру, но выглядела размытым пятном цвета голландского сыра. Голые женщины в освещенных окнах напротив меня тогда еще почти не интересовали - и вскоре пришлось вернуть бабушке, по ненадобности, очки с одним выдавленным из оправы стеклышком.

Через несколько лет советская власть так сильно окрепла, что уже решилась доверить населению слушать радио по собственному выбору. Поэтому во всех городах понастроили радиобашни глушения, с крылышками на макушке, по две или по три башни на город, и стали продавать радиоприемники.

В один прекрасный день случилось два радостных события - мы переехали из бывшего борделя, с комнатами-клоповниками по одной на семью, в довольно приличную квартиру в центре города, и сияющий отец принес домой деревянный ящик с круглым окном в передней стенке, за которым вращалась стрелка из никелированной проволоки; внутри ящика можно было сквозь дырки в задней крышке разглядеть стеклянные лампы, разноцветные провода и какую-то ребристую штуку, пластины которой, как зубья двух гребешков, могли входить между другими пластинами или выдвигаться наружу.

- Ну вот, - сказал отец. - Теперь можно слушать весь мир!

Но не тут-то было.

При первом же включении в нашу квартиру ворвался приглушенный бесформенный шорох эфира, потрескивание дальних молний: отец стал вращать одну из ручек, стрелка за стеклом начала медленно крутиться, и вдруг в нашей нищей квартире зазвенел божественный голос Беньямино Джильи - ррриииди, Паячччо! - и рыдания бедного обманутого клоуна, от которых у меня - мороз по коже.

Отец торжествующе посмотрел на деда.

- Наука! - сказал он.

Дед равнодушно пожал плечами, ему ничего не было нужно, кроме его старых тяжелых томов Библии и Талмуда в черных переплетах.

Я сразу же влюбился в эту волшебную коробку. Ее круглая шкала с нарисованными цветными квадратиками, у каждого из которых было написано название города - наши советские города, и дальние, заграничные: София, Бухарест, Варшава. Но с каждым почти незаметным движением стрелки по шкале в комнате чаще всего возникали не голоса, не музыка и пение. А врывались дикий рев, вой и мяуканье - будто микрофоны поставили в какой-то чудовищный механический зверинец, где круглые сутки бесновались голодные твари. Волна качалась, особенно на самых коротких частотах, и нередко сквозь злобное рычание глушилок прорывались далекие голоса дикторов, говоривших с чужим акцентом на русском языке.

Однажды каким-то чудом далекий голос прорвался особенно четко, и мне удалось расслышать его слова. Голос рассказывал, будто в Советском Союзе сажают в какие-то лагеря и убивают священников и что там, в этих неведомых мне лагерях, за колючей проволокой томятся миллионы ни в чем не повинных людей.

Не очень далеко от нас, в самом центре города, был большой костел, и я своими глазами один раз видел там живого ксендза. Так что прорвавшийся сквозь глушилки голос явно врал, и его совершенно правильно следовало глушить.

Но потом было дело врачей, в школе вокруг меня и других еврейских детей стена неумолимой отчужденности была такая, что казалось, ее можно потрогать. Мой отец возвращался из госпиталя очень поздно, усталый, но даже я мог узнать по его лицу и по голосу, был ли день удачный и удалось ли кого-то спасти и вылечить. Когда удавалось - отец весь сиял и гордился, и никакие промывания мозгов не могли бы заставить меня поверить, что он и такие, как он, могут отравлять и умерщвлять своих пациентов.

Что-то не вязалось в нашей солнечной советской действительности.

Прошло еще несколько лет, и я стал неутомимым и постоянным слушателем запретных, заглушаемых голосов. Я знал их волны, я угадывал по обрывкам фраз перекрытое ревом содержание. Труднее всего, после совсем слабенького Голоса Израиля, было ловить Би-би-си - станция была тоже довольно слабая, не сравнить с Голосом Америки, пробивавшимся, как таран, сквозь истошные вопли глушилок. Но и Би-би-си я наловчился слушать довольно-таки часто, мне нравились звуки музыки, которыми начинались передачи из Лондона, - вызывающе-драчливое, экзотическое свиристенье волынок, за которым вдруг торжественно вступали мощные звуки труб. Еще мне нравился голос одного их диктора и его манера вещать. Он казался прямой противоположностью фальшиво-трубному гласу Левитана: ОТТ!! СОВЕТСКАВАА!!! ИНФОРМБЮРАА!!! Нет, этот человек говорил чуть гундосым интеллигентским баритончиком, очень дружелюбно и доверительно, и даже когда речь шла о каких-то ужасных вещах, якобы творимых нашими вождями, диктор этот не ругал их и не уличал - напротив, он как-то сердечно огорчался таким их нехорошим поведением и дружески убеждал вести себя поприличнее. Звали этого заморского радиоинтеллигента Анатолий Максимович Гольдберг - и уже сама его фамилия, спокойно объявляемая ведущим передачи, несла в себе вызов нашим высокопоставленным и простонародным антисемитам. Анатолия Максимовича в Советском Союзе знали и слушали все, кто вообще слушал иностранные голоса. Старый Кенис, один из наших семейных знакомых, работавший где-то завскладом, по вечерам вообще не отлипал от приемника. Времена уже были другие, и у него была рижская пластмассовая "спидола" - да еще не простая, а для продажи за границу: диапазоны у нее, в отличие от советских "спидол", начинались, если я правильно помню, с 11, а не с обычных советских 25 метров - чем короче волна, тем она неустойчивее и тем труднее ее заглушить. Когда я иной раз заходил вечерком, уже из прихожей было слышно гугуканье глушилок. Кенис высовывал голову из двери, седой бобрик волос, и манил меня пальцем в комнату.

- Гольдберг!.. - уважительно говорил он. - Голова! А идише коп!

Странная штука жизнь - если бы кто-нибудь в один из тех вечеров сказал мне, парень, а знаешь ли ты, что лет через десять ты будешь сидеть с этим заморским Анатолием Максимовичем в студии за одним столом, у одного микрофона?..

Прошли годы. Я чудом вырвался из Большой Зоны и прибыл в Израиль. Сначала все было просто, что называется, в масть - уже через несколько недель по прибытии я стал работать в тель-авивской русскоязычной газете. Стал довольно известным журналистом, девушки звонили познакомиться.

Потом дела пошли вдруг хуже - газетка закрылась, созданный мною еженедельник КЛУБ украли у меня компаньоны, а самый болезненный удар нанес мне один из моих ближайших дружков и сподвижников, которого я целых два года звал строить со мной вместе дельтапланы. Когда я, наконец, уговорил его, и мы начали это дело, он решил, что двоим в нем будет тесновато, и стал от меня избавляться методами, хорошо знакомыми тем, кто сталкивался с нынешней русской мафией. Правда, без автоматов и радиоактивных ампул.

Отчаявшись, я решил откликнуться на объявление, которое вновь тогда опубликовало Би-би-си, - русской секции Всемирной службы британского радио нужны были кандидаты в сотрудники. Я вообще-то и раньше два раза отписывал по таким объявлениям в Лондон, мне исправно присылали анкеты - но я, побывав уже раз в Европе, страшился безмерного одиночества, с которым там столкнулся, и предпочитал оставаться в шумном, грязновато-восточном, бестолковом, но полном знакомых Израиле. И клал незаполненные голубые анкеты в ящик стола. На сей раз, однако, дела мои шли из рук вон плохо, и я заполнил анкету, и отослал. И стал ждать - а ждать надо было долгие месяцы. Памятуя долгие вечера, в которые слушал я, в числе прочего, коротенькие беседы Гольдберга и его баритончик, напоминавший по тембру то ли гобой, то ли фагот - деревянные чуть гундосые трубы оркестра, я решился и написал ему письмецо.

Он ответил. Этот ответ хранится где-то у меня в старых пожелтевших бумагах, но, к сожалению, я сейчас не сумею его отыскать. Ответ, впрочем, был вполне обтекаемый, дружелюбно-никакой (а чего еще можно было ожидать от такого знаменитого, заваленного письмами слушателей человека?..). Анатолий Максимович вежливо благодарил за мою высокую оценку его скромных усилий, радовался тому, что мои надежды уехать из СССР осуществились. А на мое сообщение о том, что вот, мол, подал я документы на Би-би-си и ожидаю - не призовут ли на службу в Лондон, ответствовал обычно принятыми пожеланиями. Как об этом выражался один мой циничный приятель-джазмен: дерзайте, верзайте.

Я получил спустя добрых полгода приглашение пройти тесты в британском посольстве в Тель-Авиве. Когда я пришел в посольство, там вокруг уже бродили стада абитуриентов. Какие-то седовласые профессора английского из Москвы, с чемоданами словарей. Где там мне? - в отчаянье думал я. Вечно спохватываюсь, когда поезд уже ушел.

С трудом подавил я импульс повернуться и уйти восвояси.

Сначала был письменный экзамен, и надо было перевести обманчиво простенький отрывок из британской газеты. Словарями пользоваться разрешалось, но чем больше я всматривался в текст, тем яснее видел, что никакие словари разобраться в нем не помогут - тут нужно было понимать не слова, слова были самые простые, понимать нужно было смысл, выражаемый их выбором и порядком. А для этого надо долго купаться в языковой среде, привыкнуть к подтекстам, к естеству языка. Выручило то, что я целый год проработал в газете, где, кроме своих статей, делал много переводов из "Тайма", "Ньюсуика" и других англоязычных изданий и сильно поднаторел переводить быстро, точно - но при этом без рабского следования буковкам.

Этот экзамен я неожиданно сдал и был приглашен на устный, туда же, в посольство, где было прохладно, чисто и вежливо, а в холле висел большой двойной портрет Елизаветы Второй и ее супруга - все это было неким антиклимаксом жаркому, шумному, простецкому, накрытому вечно синим небом Израилю, бушевавшему за оградой.

На устном экзамене кандидатов вызывали в комнату по одному. Передо мной за столом сидели два человека: массивный, плотный, с военной выправкой англичанин, с широким, розовым, украшенным усами лицом, и рядом с ним какой-то кавказского вида человек с неспокойными черными глазами.

Я сильно побаивался этого экзамена, потому что это была проверка голоса и способности человека быть диктором, а у меня за несколько лет до этого был неприятный случай на радио "Голос Израиля" в Иерусалиме, когда написанный мною репортаж о некоем городке в Галилее отдали читать диктору станции, потому что при звукозаписи я так патриотически расчувствовался, что получилось позорное поэтическое завывание, перемежаемое почти рыданиями. В Израиле все спешат, незаменимых людей не бывает - и мне тут же вынесли приговор: голос никудышный, срывается, шепелявит, в дикторы радио не гожусь. Как говорится, приговор окончательный, без обжалования, с расстрелом тут же у кассы.

Когда экзаменаторы из Лондона предложили мне сделать звукозапись-двухминутку, я вспомнил о своем разгроме в Иерусалиме, и попытался что-то промямлить насчет непоправимой ущербности моего голоса. Плотный добродушный англичанин недоуменно повернулся к своему коллеге-кавказцу. Тот укоризненно посмотрел на меня (ну что ты за недотепа!..) и сдержанно сказал: знаете, выводы о вашем голосе оставим нашим специалистам в Лондоне, так будет лучше.

Я был принят, причем самым первым из всего тогдашнего набора.

Через несколько дней по моем прибытии в Лондон я прошел что-то вроде курса молодого бойца и, убедившись, что я кое-что понимаю в радиовещании (я работал временами на радио, правда, полувнештатно, в Ашхабаде и на Западной Украине), меня решили, как говорится, бросить в воду, чтоб поплыл.

И посадили участвовать в передаче в студии.

Через несколько дней, когда меня сделали "презентером", то есть тем, кто ведет передачу и объявляет: "а сейчас у нашего микрофона" и т. д., в студию вошел пожилой, очень интеллигентного вида господин, в сером, в рябинку пиджаке и ленинской жилетке. На шее у него был галстук бабочкой. У человека были маленькие янтарно-карие глаза, смотревшие благожелательно и внимательно, большеватый еврейский нос и крутой высоченный лоб, плавно переходивший в лысину. Всем своим видом он напоминал доброго гнома. Если может быть на свете человек, всем своим видом служащий антиподом спортивно-мускулистым суперменам, это был именно он.

Пока шла какая-то пленка, человек сел напротив меня за стол. Черный дырчатый микрофон, по форме похожий на голову змеи, висел между нами на тросиках и проводах, спускавшихся с потолка.

Человек развязал свою бабочку, не спеша расстегнул ремень и верхние пуговицы ширинки своих штанов, положил перед собой на зеленое сукно стола секундомер и стал глубоко дышать и издавать некие (гм, гм) звуки, сдержанно прочищая горло.

Пленка кончилась, и студиоменеджер дал мне зеленый свет - лампочка в толстом стеклянном колпачке стояла тут же на столе, рядом с "коф-ки" - кнопкой, отсекающей микрофон, если вдруг диктору неудержимо захочется кашлянуть.

- А сейчас, - взволнованно сказал я, - у микрофона наш обозреватель Анатолий Максимович Гольдберг.

И у меня мурашки поползли по всему телу.

Анатолий Максимович почему-то досадливо нахмурился, потом неспешным движением нажал на кнопку секундомера, и я услышал, но уже без воя и рева глушилок, без технических искажений коротковолнового вещания, этот знакомый до боли баритончик, с некой не то чтобы гнусавинкой, а скорее с каким-то теплым оттенком, как если бы голос этот исходил из инструмента, сработанного из дерева дорогой диковинной породы.

Я слушал и дивился. Этот человек действительно верил во все, что он говорил - а говорил он вещи, которые мне казались просто до смешного далекими от реальности, мне, приехавшему совсем недавно из Союза, из мира, где никто и никогда не говорил правды вслух, из мира, где свободно высказываемое мнение воспринималось - ну скажем, как вот если бы кто-то громко испортил наш славный советский воздух, который, как всем известно, по всем статьям далеко впереди заграничного. Он пытался объяснить этим мурлам, заседавшим в Кремле, что вот ведь куда как было бы лучше, если бы дать людям самим решать для себя, как им жить и чем им следует заниматься в жизни; что и у них, у кремлевских, тоже ведь есть дети и, что, в сущности, все мы ходим под Б-гом, и, уже поэтому, надо бы все же иметь совесть и поступать по-человечески.

Кончив свое выступление последним назиданием, слова которого он произносил с дружелюбным, но неодобрительным нажимом, Анатолий Максимович остановил свой секундомер, тикавший, мне казалось, очень громко и слышно в ходе всей его беседы, и опять посмотрел на меня.

- Вы прослушали беседу нашего обозревателя Анатолия Максимовича Гольдберга, - сказал я. - А сейчас...

Гном напротив опять слегка поморщился. Когда пошла пленка и можно было говорить в студии, он сказал:

- Альфред! Вас ведь, кажется, зовут Альфред?.. Я не обозреватель.

Я слегка опешил. По всей видимости, у меня на лице, как у грузина в известном анекдоте, было написано крупными буквами: вай, а кто же тогда?!

Анатолий Максимович назидательно поднял палец и сказал:

- Я - НАБЛЮДАТЕЛЬ.

Однажды в Лондон приехал американский министр обороны Браун, он давал интервью прессе, и Гольдберг взял меня с собой на его пресс-конференцию. Я обзавелся магнитофоном, чтобы записывать. Анатолий Максимович в технику, похоже, не верил - у него с собой были блокнот и ручка.

Мы шли, слегка опаздывая, и я видел, как трудно ему поспевать за мной. Он тяжело дышал, потом ему стало нехорошо, остановился, пошарил в кармане и положил под язык таблетку.

- Сердце, увы, - сказал он.

Ничего из этой пресс-конференции я не помню, народу было много, американский министр сидел на сцене, а мы с Гольдбергом в первом ряду, и носки министра, ярко-красного цвета, были на уровне моего носа, в полутора метрах от меня. У американцев вообще ужасно вульгарные вкусы.

В туалете на пятом этаже юго-восточного крыла Буш-хауза, где располагается Русская служба (сейчас уже можно открыть эту географическую тайну, все равно, как я слышал, там сейчас работает немало бывших гэбешников, не то, что в наши времена, когда каждого нанимаемого по целому году проверяла британская контрразведка), Анатолий Максимович, приходя из своей каморки-закутка, где он читал газеты, журналы и книги и писал свои пятиминутки, пребывал подолгу. Он, насвистывая, долго стоял у писсуара, точно собираясь с силами для выполнения этого многотрудного дела. Наверное, у старика были проблемы с предстательной железой, но меня, здорового молодого мужика, это смешило.

После того случая в студии я прозвал его "наблюдозавром" за его старомодные привычки, манеры и взгляды. Кличка не то чтобы закрепилась, но имела некоторый успех у моих коллег.

Понадобилось много лет, пока я понял, особенно после царства Тэтчер, что капитализм - тоже порядочная мерзость и, что либерал Анатолий Максимович хорошо понимал это, как понимал и извечную ущербность людской натуры.

В отличие от меня.

Сердце его и убило.

Однажды, приехав на работу, я увидел, что что-то случилось. Все ходили какие-то оглушенные, притихшие.

- Анатолий Максимович в больнице, - сказала мне одна из машинисток.

Машинистки у нас всегда были самые добрые и сердобольные из всех сотрудников - наверное, потому, что не пытались делать карьеру, и им не было нужды облизывать задницу начальству.

У Гольдберга случился тяжелый инфаркт, к тому же, как я узнал, не первый. Все же казалось, что он вроде бы идет на поправку, и были надежды. Но потом его старое больное сердце вдруг порвалось, произошла тампонада - и он моментально скончался, там же, в палате больницы.

Хоронили его в крематории на севере Лондона, кажется, в Голдерс Грин. Было множество народа, собралось почти все начальство Би-би-си и вся Русская служба. Уходила эпоха. Звучали какие-то речи.

Потом его любимая музыка, я уже не помню что - кажется, Григ. Под эту музыку раскрылись створки печи, и гроб медленно уехал в адское пламя, жадно его охватившее.

Я не видел никого в этой толпе - только маленькую пожилую женщину-вдову с красными глазами, потерянно и одиноко стоявшую в людской пустоте и тщете.

Я подошел к ней и молча поцеловал ей руку. И ушел, чтобы никто не видел моих слез.


Юрий Колкер

У ИСТОКОВ СОВЕТСКОГО ДИССИДЕНТСТВА

ОБ АНАТОЛИИ МАКСИМОВИЧЕ ГОЛЬДБЕРГЕ, 1910-1982

(1999)

[ Юрий Колкер: Стихотворения ] [ Юрий Колкер: Литературные очерки ]

[Анатолий Максимович Гольдберг ]


Когда в 1853 году первые оттиски лондонской Вольной русской типографии Герцена попали в Россию, они произвели впечатление разорвавшейся бомбы. Чиновники и читатели были потрясены в равной мере. Печатный текст, не прошедший цензуры, выражавший независимое частное мнение, написанный человеком, недосягаемым для репрессий со стороны власти и потому действительно свободным, — такой текст был чудом. В затхлой николаевской России точно форточку распахнули.


Через сто лет еще большее чудо разыгралось в радиоэфире. В большевистском Кремле и коммунальных трущобах российской интеллигенции люди совершенно одинаково обомлели, услышав русское слово на волнах Би-Би-Си. Чтобы понять, как много это слово значило, нужно вспомнить именно николаевскую Россию — и отдать себе отчет, что по сравнению со сталинским Советским Союзом она была страной либеральной и терпимой.


В течение многих лет, до самого появления русской печати на Западе, символом и воплощением живого русского слова из свободного мира был комментатор Би-Би-Си Анатолий Максимович Гольдберг. Внешняя канва его биографии укладывается в несколько строк. Он родился в 1910 году в Петербурге; гимназическое и университетское образование получил в Берлине (изучал языки и архитектуру); с 1939 года до дня своей смерти в 1982 году работал в Лондоне на Би-Би-Си (с марта 1946 — со дня ее основания — на Русской службе); до войны ездил в Китай (стажироваться в китайском языке) и в Москву (в качестве переводчика); после войны, в период оттепели, тоже несколько раз побывал в Москве, о чем сохранились любопытные воспоминания [1]; был женат, детей не имел, — вот и всё.


Миллионы людей не сразу находят свое призвание; тысячи людей в первой половине века бежали сперва от большевиков, а затем от нацистов; многие из беженцев осели в Великобритании; десятки работали на Би-Би-Си, — но здесь кончается типичное и начинается особенное. Из всех сотрудников Русской службы легендой стал только он, Анатолий Максимович.


Как и почему это произошло? Что отличало этого человека от прочих людей — талантливых, думающих, страстных? Прежде, чем попытаться предложить ответ, вглядимся в судьбу и наследие Гольдберга и набросаем его портрет. Сделать это непросто: главный труд жизни этого человека неосязаем и не документирован. Не осталось ни автографов, ни текстов его радиобесед. Архивные записи голоса, которому целых 36 лет с замиранием сердца внимали во всех уголках Советского Союза, можно пересчитать по пальцам. Объясняется это отчасти техническими трудностями. В конце сороковых записывать можно было только на пластинку. Но и с появлением студийных магнитофонов мало что изменилось: Гольдберг не помышлял о посмертной славе. Памятник ему — в сердцах его слушателей, людей сегодня уже очень немолодых.


Лондонский, а в прошлом израильский журналист Альфред Портер с 1950-х годов слушал Гольдберга в Литве, где вырос, а в 1970-е годы сам оказался коллегой Гольдберга на Би-Би-Си. Вот как он описывает свою первую встречу с Гольдбергом:


«Через несколько дней, когда меня сделали презентером, то есть тем, кто ведет передачу и объявляет: "а сейчас у нашего микрофона…", в студию вошел пожилой, очень интеллигентного вида господин, в сером в рябинку пиджаке и ленинской жилетке. На шее у него был галстук бабочкой. У человека были маленькие янтарно-карие глаза, смотревшие благожелательно и внимательно, большеватый еврейский нос и крутой высоченный лоб, плавно переходивший в лысину. Всем своим видом он напоминал доброго гнома. Если может быть на свете человек, служащий антиподом спортивно-мускулистым суперменам, это был именно он.


Пока шла какая-то пленка, человек сел напротив меня за стол. Черный дырчатый двусторонний микрофон, по форме похожий на голову змеи, висел между нами на тросиках и проводах, спускавшихся с потолка. Человек развязал свою бабочку, не спеша расстегнул ремень и верхние пуговицы ширинки своих штанов, положил перед собой на зеленое сукно стола секундомер и стал глубоко дышать и издавать некие (гм… гм…) звуки, сдержанно прочищая горло. Пленка кончилась, и мне дали зеленый свет — загорелась стоявшая на столе лампочка в толстом стеклянном колпачке.


— А сейчас, — взволнованно сказал я, — у микрофона наш обозреватель Анатолий Максимович Гольдберг.


И у меня мурашки поползли по спине.


Анатолий Максимович почему-то досадливо нахмурился, потом неспешным движением нажал на кнопку секундомера, и я услышал, но уже без воя и рева глушилок, этот знакомый до боли баритончик, с некой не то чтобы гнусавинкой, а скорее с каким-то теплым оттенком, как если бы голос этот исходил из инструмента, сработанного из дерева дорогой диковинной породы…


Кончив свое выступление последним назиданием, слова которого он произносил с дружелюбным, но неодобрительным нажимом, Анатолий Максимович остановил свой секундомер, тикавший, мне казалось, очень громко и слышно в ходе всей его беседы, и опять посмотрел на меня.


— Вы прослушали беседу нашего обозревателя Анатолия Максимовича Гольдберга, — сказал я. — А сейчас…


Гном опять слегка поморщился. Когда пошла пленка и можно было говорить в студии, он сказал:


— Альфред! Вас ведь, кажется, зовут Альфред?.. Я не обозреватель.


Я слегка опешил. Анатолий Максимович назидательно поднял палец и сказал:


— Я — наблюдатель…» [2].


Немногие из коллег Гольдберга взялись за перо, но рассказы о нем передаются из уст в уста и давно вышли за пределы Русской службы Би-Би-Си. Из них можно заключить, что ни с кем на службе Гольдберг не был по-настоящему близок. Объяснялось это, вероятно, его природной сдержанностью, а если говорить о последних двух десятилетиях его жизни, то и возрастом (он был заметно старше большинства), главным же образом — отсутствием общей культурной базы с новыми эмигрантами: ведь он, увезенный из Петрограда в возрасте восьми лет, никогда не жил в Советском Союзе и не умел с полуслова понимать людей, вырвавшихся оттуда в 70-е годы. Наоборот, принципы и политические убеждения Гольдберга были неблизки и непонятны тем, кто вырос в СССР. Наконец, весь тон и стиль его жизни был другой: серьезный и вдумчивый, чуждый ёрничеству и цинизму, — естественный для человека западного, не надломленного советской действительностью. Но доброжелателен, открыт и отзывчив Гольдберг был со всеми. В целом из воспоминаний сослуживцев вырисовывается облик привлекательнейшего, чистосердечного и чуть-чуть наивного человека. Вот что рассказывает бывший директор Русской службы Питер Юделл:


«Я очень хорошо помню, как он любил общаться с коллегами по Русской службе. Он очень многим тихо и деликатно помогал. Ведь мы тогда мало знали и о Советском Союзе, и о международных отношениях, и он часами после работы беседовал с нами, — по сути дела, учил нас…» [3].


На службе Гольдберга любили, но над ним и подшучивали, к чему располагали его внешность и его простодушие. Внешность была очень выразительна.


«Он был невысокого роста, лысый, в очках, с большим горбатым носом, а вел и держал себя как типичный среднеевропейский еврей…» [3].


Таким его запомнила сотрудница Русской службы Лиз Робсон. Подшучивали же над ним по-разному. Британцы, обыгрывая звучание фамилии Гольдберга и намекая на его лысину, называли его goldilocks, то есть златокудрым; выходцы из СССР любили провоцировать его на споры политическими выпадами.


«Я рассказал старый советский анекдот о том, что из трех качеств — ума, честности и партийности — Господь Бог разрешает человеку иметь только любые два. Если ты честный и умный, то беспартийный, если умный и партийный — значит, нечестный, а если честный и партийный — то дурак.


Гольдберг промолчал. Потом, когда коллеги ушли, он вежливо сказал мне:


— Это заняло бы много времени, Леонид Владимирович, но я мог бы доказать, что можно быть и честным, и умным, и коммунистом…»…» [4].


Прежде, чем обсудить политические убеждения Гольдберга, добавим еще штрих к его портрету. Один из коллег Гольдберга, Сева Новгородцев, вспоминает:


«Известно было, что в письменном столе у Анатолия Максимовича есть заветный ящик, где всегда валялось фунтов этак 250 наличных денег, часто скомканных и не разобранных в пачку. По тем временам это были серьезные деньги, и он охотно давал в долг молодым сотрудникам, часто, как нам казалось, забывая об этом долге, — он как бы заранее списывал эти деньги. Но, естественно, сотрудники всегда возвращали, а он, благосклонно кивая головой, брал эти деньги и бросал опять в тот же ящик, в ту же кассу, из которой снова выдавал нуждающимся. Все знали, что в трудную минуту к Анатолию Максимовичу можно подъехать: он даст…» [3].


Ящик этот был вскрыт после смерти Гольдберга, — сумма в нем была всё та же, неизменная…


Помимо человеческой щедрости во всём этом сказались принципы и убеждения: социальная справедливость была важным моментом в мировоззрении Гольдберга. Был он социалистом — в точном (и теперь забытом) смысле слова, то есть поборником сглаживания общественного неравенства в распределении благ. Для Гольдберга это не была вера в уравниловку, — нет, это был социализм в духе Чернышевского и других сентиментальных мыслителей второй половины XIX века. Гольдберг чувствовал себя словно бы в долгу перед слабыми, был готов поступиться своим достоянием в пользу тех, кому приходится хуже, а для себя не требовать ни льгот, ни преимуществ, которые могли бы причитаться ему как человеку образованному, талантливому или хотя бы просто пожилому.


Со всею наглядностью это проступило в дни его предсмертной болезни. Человек, проживший всю свою жизнь на Западе, известный в Великобритании радиожурналист и полиглот, профессионал, кавалер британского ордена, врученного ему самой королевой, он был (или, во всяком случае, мог быть) небеден, и совершенно точно мог себе позволить частную медицинскую страховку, дающую право на место в хорошей клинике. Но привилегии шли вразрез с принципом, — и коллеги, навещавшие Гольдберга в 1982 году, после его второго инфаркта, с изумлением находили его в общей палате обычной государственной больницы. То же — и с жильем: собственности он не приобретал, жил со своей верной Эльзой в квартире, полученной в порядке общей очереди и на общих основаниях, на девятнадцатом этаже. (Заметим, что в Великобритании в многоэтажных домах — да еще так высоко — живут только самые бедные.) Хотя сведений об этом не сохранилось, но можно не сомневаться, что он и благотворительностью занимался, — весь стиль его жизни, весь его облик с неизбежностью подводят к этой мысли.


Социалистом-либералом был он и в своей работе. Советский социальный эксперимент в принципе казался ему делом положительным, а сопутствующие эксперименту репрессии и культурное помрачение — случайными накладками, досадными побочными явлениями, вовсе не соприродными строю. Идея была хороша, а плохи — исполнители. Такой подход вызывал недоумение у его коллег, бежавших из СССР в 1970-е годы. Что до слушателей в СССР, то позиция Гольдберга была созвучна многим из них вплоть до первых заморозков после антисталинской оттепели, но стала встречать всё меньше понимания после 1960-го года. Среди набиравших силу диссидентов копилось сперва неудовольствие, а затем и раздражение, которое по временам начинало переходить в бешенство. К середине 1970-х терпение в Советском Союзе истощилось у самых терпеливых. Жить под гнетом провалившейся утопии никто больше не хотел и не мог, — а из Лондона по-прежнему мягко журили Брежнева, призывали его остановить лагерные зверства, да сверх того приветствовали, хоть и с некоторыми оговорками, «мирные инициативы Кремля». Так под конец жизни Гольдберг оказался между двух лагерей: советское начальство, разумеется, поносило его как матерого шпиона, диссиденты же накинулись на него как на человека, не понимающего ни природы режима, ни намерений советской верхушки, ни нужд России. Питер Юделл вспоминает:


«Когда Солженицын посетил Би-Би-Си, он захотел встретиться с ее тогдашним директором Джерри Манселлом, с руководителем Европейской службы Александром Петровичем Ливеном и с редактором религиозной программы. Ни с кем из сотрудников Русской службы он встречаться не стал, включая и Гольдберга. В беседах с руководителями Всемирной службы Би-Би-Си Солженицын настойчиво повторял, что в радиовещании на Советский Союз следует проводить более жесткую линию по отношению к советской власти. Всем было ясно, что человеком, ответственным за это, был именно Гольдберг…» [3].


Любопытно, что такое отношение вызывало у Гольдберга разве что горечь, но не озлобление. Вот рассказ, записанный со слов редактора парижского журнала Синтаксис, вдовы писателя Андрея Синявского, Марьи Васильевны Розановой:


«В мае 1981 года Анатолий Максимович приехал корреспондентом в Париж на президентские выборы и в один из вечеров пришел к нам. … Человек он был необычайного обаяния. У Синявского тогда шел какой‒то очередной тур войны с Виктором Максимовым [редактором парижского журнала Континент], и он стал рассказывать про него что-то нехорошее.


— Нет! — возразил старый мудрый еврей Гольдберг.— Вы, Андрей Донатович, неправы. Максимов очень хороший человек. Вот пришел я как-то к нему в Лондоне в гостиницу, а он стал меня учить, как делать радиопередачи: про что я должен говорить по радио на Россию, а про что — не должен говорить. Вначале меня это огорчило, а потом я понял, что он замечательный человек, потому что ведь он меня только учил, а вот Александр Исаевич Солженицын, тот просто потребовал, чтобы меня с Би-Би-Си уволили…» [3].


Но диссиденты были неправы не только по форме. Именно либерализм Гольдберга, замешанный на принципиальном сочувствии идее социализма, позволил ему в 1950-е годы найти путь к сердцам потерянных, не понимавших себя и происходившего вокруг советских людей. Прямые, грубые антисоветские нападки, в которых, кстати, и недостатка не было, не встретили бы тогда — и на деле не встречали — поддержки почти ни у кого, даже у тридцатипятилетнего Солженицына. Вспомним, какое отношение царило в ту пору в СССР к советским средствам массовой информации. Слово, процеженное и обезличенное слово газетных передовиц и Юрия Левитана, не только многим совсем не глупым людям казалось последней правдой, — оно держало в состоянии гипноза даже и тех, кто понимал, что советский эксперимент провалился. Это слово было выразителем бесчеловечной, но явно побеждающей идеологии. Оно, сверх того, было результатом коллективного труда, что еще усиливало его магию. А тут вдруг: «с одной стороны — и с другой стороны…». Простой и явно независимый человек, настроенный совсем не враждебно, размышлял вслух на волнах британской радиостанции — и пытался поставить себя на место советских вождей, как если бы и они были живыми людьми, а не идеологическими мертвяками. Он говорил от себя, от первого лица: «Я считаю неправильным… мне кажется…» — а не «от советского Информбюро». В его тоне — драгоценном тоне беседы, допускающем возражения, — уже содержалась бомба, способная подорвать изнутри мир лозунгов и догм. Так это в итоге и случилось. В сущности, Гольдберг проложил дорогу Солженицыну и Буковскому, вынянчил и выпестовал их, они же этого своего родства не признали, долга благодарности Гольдбергу не заплатили — и поспешили от него откреститься.


Да, Гольдберг не понимал природы советского режима — и, что особенно было обидно, не понимал, каково жить по ту сторону железного занавеса, не вкусил особенного, советского отчаяния и советской безысходности. Он не был мыслителем, как Герцен: не создал своей собственной картины мира, а принял чужую, уже готовую, притом явно устаревавшую. Не был он и пророком: в 1968 году — за несколько дней до вторжения в Чехословакию — уверял, что Москва на оккупацию не пойдет. Может быть, он лучше других чувствовал пульс современной ему политической жизни, умел заглядывать в души воротил мировой политики? Позволительно и в этом усомниться. Вот слова из его радиобеседы 1967 года:


«Некоторые на Западе скажут: допустимо ли обменивать шпионов, осужденных за дело, на людей, которые по западным понятиям не совершили никаких преступлений? На мой взгляд: да, вполне допустимо. От шпионов — всё равно никакого проку. Знаю, что не все со мной согласятся, но я всегда был убежден, что хотя разведка и играет роль в отношениях между малыми странами, которые, увы, не привыкли воздерживаться от войн, — заниматься шпионской деятельностью в пользу той или иной сверхмощной державы в наш ядерный век совершенно бессмысленно. Так что обменивать шпионов на диссидентов — весьма гуманная практика…» [3].


Или (1978):


«… можно ли было считать Сталина умным человеком? Я лично никогда не мог заставить себя считать умным человека, который не понимает самых простых вещей, а одна из самых простых истин заключается в том, что нельзя убивать или сажать в тюрьму ни в чем не повинных людей. Да, Сталин умел создавать подобие логической мысли в своих рассуждениях, хотя многое из того, что он писал, было элементарно, а кое-что было абсурдом. Но это еще не ум. А вот практическая хитрость ему действительно не была чужда. Он использовал ее в полной мере…» [3].


Что же: разве ядерные секреты не были украдены в США и не помогли созданию советской атомной бомбы? Разве шпионаж не привел к развязыванию холодной войны? И умный ли человек уверяет нас что Навуходоносор неумен, убивая невинных? Может, и умный, но наивный до последней крайности. А если так, если даже профессионализм Гольдберга как радиокомментатора — и тот под вопросом, то кем же, собственно говоря, был Гольдберг? Неужто всё сводилось к тембру голоса?


Наш ответ такой: он был человеком большой души и — очень самостоятельным человеком. Он был совестью. Совестью и честью. Самостоятельность, право на свое собственное частное мнение, даже на чудачество и ошибку — вот квинтэссенция британских свобод, а пожалуй, и свободы вообще. Эта самостоятельность добывается душевной работой, она немыслима без деятельного нравственного начала в человеке.


Типичный восточноевропейский еврей в глазах своих британских коллег, Гольдберг совсем не случайно был британцем в глазах российской интеллигенции. Он воспринял главное в британском свободомыслии: готовность отвечать за каждое свое слово. Свобода была для него ответственностью (или, если угодно, осознанной необходимостью). До Андрея Сахарова и Карла Маркса эту же мысль веками высказывали другие мыслители, среди них и Аристотель. Ее же находим и в Библии.


Но в российской рабочей среде Гольдберг воспринимался не как британец. Леонид Владимиров пишет:


«…Это был худой, подтянутый человек, в ловко сидящей серой паре и ослепительной сорочке с галстуком-бабочкой. Отвечая на мое рукопожатие, он сказал:


— Гольдберг.


Я потрясенно уставился на него.


— А…А…Анатолий Максимович?


— Да. Приятно, что вы помните мое имя-отчеcтво.


— Как это помните! Ваc вся страна знает и каждый день слушает!


Гольдберг скромно улыбнулся и потупился. Ему явно понравились мои слова. Я рвался сказать что-нибудь еще поприятнее, но не говорить же в глаза: вы, мол, самый популярный голос в России. И придумал.


— Хотите, расскажу, как вас слушает рабочий класс?


Гольдберг прямо засветился.


— Конечно, расскажите, я об этом ничего не знаю.


И я правдиво рассказал, что когда работал мастером на заводе малолитражных автомобилей, ко мне почти каждый день подходил кто-нибудь из моих молодых рабочих и спрашивал: — Мастер, ты вчера Би-Би-Cи слушал? — Я неукоснительно отвечал: нет (из перестраховки) — и в ответ слышал что-нибудь вроде: — Ну и зря! Во там один еврей дает!..


Гольдберг нахмурился и сухо спросил:


— А почему еврей?


Вот те раз! Ну как, говорю, почему? Вы же Гольдберг, это еврейская фамилия. Вы замечательно говорите по-русски, но произношение у вас еврейское. Рабочие знали, что я еврей, и хотели сделать мне приятное…


— Вы думаете, у меня еврейский акцент? — уже совсем злобно вопросил Гольдберг.


Я мямлил, что нет, не акцент, но так, общее звучание, интонация, в России это очень чутко воспринимают… Гольдберг замолчал и уткнулся в тарелку. Больше за весь обед он не произнес ни слова…» [4].


Что так огорчило Гольдберга: замечание о его будто бы еврейском выговоре или слова о том, что советские рабочие видят в нем еврея? Едва ли первое. Еврейского выговора у Гольдберга не отмечает больше никто. Говорил он, скорее, как говорили петербургские интеллигенты первой волны эмиграции, и не мог не знать этого. В старых магнитофонных записях очень похожим образом, с такими же интонациями, звучат голоса Георгия Иванова, Георгия Адамовича или Владимира Вейдле. На выговоре Гольдберга могли сказаться разве лишь языки западноевропейские и дальневосточные. Французским, немецким и английским он владел совершенно так же, как русским; дома, с женой Эльзой, говорил по-немецки. Он знал китайский и японский языки (учился этим языкам в знаменитом Восточном институте в Берлине, практиковался в Китае).


Остается второе: ему было неприятно, что советская Россия в лице ее сознательных рабочих-интернационалистов, составляющих пусть несколько одураченный, но всё же авангард мирового пролетариата, взяла в его беседах в первую очередь не проповедь социальной справедливости, мира и взаимного уважения стран и народов, а его еврейство. Он к этому времени уже тридцать лет жил в Англии — и мог совершенно искренне не понимать даже самого хода мысли советских рабочих: не знал, как фамилия Гольдберг звучит для русского уха.


Проглядывает здесь и еще нечто. Россию Гольдберг покинул ребенком, но мог считать ее родиной, а себя — русским, в расширительном, досоветском значении этого слова, издавна подразумевающем, что Русь — имя собирательное. Особое, небезразличное отношение к России видим и в его словах, обращенных к писателю Анатолию Кузнецову (автору Бабьего Яра):


— Не становитесь эмигрантом! [5].


Но если так, то был ли Гольдберг евреем? Этот вопрос не вздорный. Да, Анатолий Максимович родился от еврейских родителей и бежал от нацистов как еврей. Но определение еврейства, приемлемое для большинства и не отдающее расизмом, издавна сводится к тому, что быть евреем — призвание, самоидентификация. Призвание может осенить человека (при рождении или по наитию), а может и покинуть его, как иных покидает талант или вера. Не всякий человек, родившийся евреем, евреем и умирает. Одни дорожат своею причастностью к этой необычной общности, другие стараются отмежеваться от нее, третьи загораются ею к концу жизни, четвертые мечутся между юдофильством и антисемитизмом. Если этот удивительный человек, оказавший на Россию не меньшее влияние, чем Герцен или Солженицын, сам вовсе не считал себя евреем, то следует ли нам настаивать, что он — еврей?


Этот вопрос и не праздный. Историческое место принадлежит Гольдбергу в культурной истории русского, а не еврейского народа. Евреев обвиняют в том, что они затеяли и осуществили большевистскую революцию, — стоит ли становиться на одну доску с обвинителями и утверждать, что евреи же первыми восстали против сталинизма, то есть опять сунулись не в свое дело? А такое искушение велико. Судите сами.

[Анатолий Максимович Гольдберг ]


Гольдберг обращался к советским радиослушателям, но едва ли не очевидно, что самыми благодарными его слушателями оказались евреи. Русское диссидентство пустило первые ростки в эпоху, когда отец доносил на сына, а сын — на отца. Давно высказана догадка, что это диссидентство возникло только благодаря стихийной, подсознательной солидарности евреев — часто вполне обрусевших, отвыкших видеть в себе представителей одного народа, а всё же инстинктивно тянувшихся друг к другу. В сталинские времена в Москве и в Ленинграде между евреями было чуть больше взаимного доверия, чем между представителями других народов, — и этих представителей, в первую очередь, конечно, русских, составлявших большинство, евреи не отталкивали, а с готовностью приобщали к едва намечавшейся общественной жизни. (Потому-то чернь и приравнивала интеллигента к еврею.) Так в интернациональном советском обществе антисемитизм сослужил хорошую службу русскому национальному делу.

И вот, кажется более чем вероятным, что катализатором этой еврейской солидарности на рубеже 50-х годов, этого первого, зачаточного доверия, породившего в России и в русских движение нравственного сопротивления режиму, — мог быть именно он, социал-демократ и интернационалист, выходец из евреев, Анатолий Максимович Гольдберг.

Анатолий Гольдберг - Anatol Goldberg


Анатолий «Анатоль» Максимович Гольдберг MBE (русский: Анатолий Максимович Гольдберг , 7 мая 1910 в Санкт - Петербурге - 5 марта 1982 года в Лондоне) был телеведущий и писатель , который стал главой Русской службы BBC во время холодной войны .

содержание


1 Жизнь

2 Противоречие

3 Влияние передач

4 Биография Ильи Эренбурга

5 Ссылки

6 Внешние ссылки


жизнь


Голдберг родился 7 мая 1910 года в Санкт - Петербурге, Россия. После революции он эмигрировал с родителями в 1918 году и поселился в Берлине, где он посетил французскую школу, а затем изучал китайский и японский на берлинской школы востоковедения. В начале 1930 - х годов , когда студент архитектуры он совершил свой первый визит в Москву, выступая в качестве переводчика на строительство британского посольства. Он был «блестящим лингвистом и пожизненный Англофилом», и с появлением правительства нацистской Германией он и его жена эмигрировали в Великобританию, где в связи со вспышкой Второй мировой войны в 1939 году он вступил в службе мониторинга Би - би , работая на немецком языке , русский и испанский. С момента своего создания 26 марта 1946 года он был членом Русской службы Би Би Си и поднялся , чтобы стать ее главой. В этой позиции в 1950 - х годах он был в центре спора между министерством иностранных дел и BBC, бывший обвинив его умиротворения советского режима, а в конце 1960 - х годов был атакован с Москвой из- за Чехословакии . Тем не менее, за 35 лет он выступил в воскресенье вечером интерпретации британских и мир текущих дел, «Записки нашего наблюдателя», к его российской аудитории, наряду с многочисленными дополнительными актуальными комментариями. Он был сделан MBE за свои услуги, и был оставлен на BBC за пределами нормального пенсионного возраста. Он имел репутацию полезным коллега, «всегда готовы дать другие преимущества его большой опыт, слоновьей памяти и широких международных контактов». Он умер на своем посту в 1982 году в возрасте 71, недавно отпраздновал свою золотую свадьбу ; его похороны в Golders Грин .


Голдберг вещание на Советский Союз в то время , когда тон и назначение передач были спорного в BBC. Джон Туса , бывший глава Всемирной службы Би - би писал о позиции Голдберг: «великие люди , такие как Русской службы комментатор Анатолий Гольдберг ... настаивал , что это было обидно сказать советскому зрителю , как паршивая жизнь была, они знали , что лучше вы сделали то , что они хотели факты BBC дала им факты и анализ;.. мнения они могли бы обеспечить себя «.


На самом деле положение BBC, кажется, был более сложным. Ян Якоб , директор Би - би заморских служб, писал в 1949 году, «Совершенно очевидно , что любая страна , решив встать на службу вещания на зарубежную аудиторию , делает это потому , что он хочет повлиять эти аудитории в свою пользу. Все такое вещание поэтому пропаганда «. Госучреждение ответственности за производство пропаганды было Департамент информационных исследований , или IRD, секретное подразделение в Министерстве иностранных дел. 1957 внутренний меморандум министерства иностранных дел офицер связи ВВС говорит «большую часть материала и многое фона для вещания Би - би в Советском Союзе, спутников и Китая достигает BBC из этого отдела. Отделение связи в этом отношении так близко и постоянная «.


Проблема пропаганды «привела к горьким редакционным спорам в рамках BBC», и со смертью Иосифа Сталина в марте 1953 года дебаты усилились. Голдберг, среди прочего, «утверждал , что смерть диктатора может дать новую возможность для диалога с советской аудиторией и для поощрения постепенной политической либерализации», в то время как консервативная фракция скептически относится к новому руководству и судить , что изменения в Советском Союзе будет происходить только за счет давления.


Голдберг «рассмотрел его контакты с IRD личным, и он поддерживал очень хорошие отношения с различными IRD представителей.» Однако в середине 1950-х года «ИРД был шестьдесят сотрудников, постоянных и контракт, в советской части» и элементах недружественных к его позициям пытались дискредитировать Голдберг и установить более жесткую линию BBC:


Именно на этом фоне, что IRD составленному подробный зарядовой лист против Русской службы Би-би. Он обвинил Голдберг в том, «двойственный» по отношению к советской власти и имеющее отношение «больше в соответствии с диссидентской формой доктринерского марксизма, чем с британскими чувствами». Намек нелояльности было достаточно очевидно. Действительно, в одном документе, ИРД призвал либо «замену г-Голдберг ... кто-то, кто принимает наше представление о роли вещания в Россию» или же замене непосредственного начальника Голдберга.


IRD сказал , что его жалоба была « в основном об общей атмосфере и внимании» Би -би- российских передач и что «определение роли передач ВВС в Россию, прежде всего, вопрос для Министерства иностранных дел». BBC транслировал материал , который был «разрушительным для свободного мира», и русская служба не отражает «ответственное британское мнение» и следовала генеральной линии «больше похожи , что в Нью - Statesman и нации ». BBC отказалась уволить Голдберг, но в 1957 Зритель , казалось бы , загрунтованных на IRD, напали на Русскую службу «на основании очень похожи на те , выдвинутые в 1953 году», обвиняя сервис «морального компромисса и умиротворения», и , в частности зарядки Голдберг. В 1958 Голдберг был заменен на посту главы российской службы, но он был сохранен в качестве основного комментатора.


После вторжения в Чехословакию в 1968 году, комментарии Голдберга ужалила Советский Союз в обвинив его в подрывной деятельности и шпионаже.

Влияние передач


С апреля 1949 года советские власти израсходованы «огромные суммы денег и технической экспертизы» на глушение иностранных радиопередач, и «значительная часть всей системы радиовещания СССР была посвящена блокировании передачи из - за рубежа.» Русская служба Би - би был заблокирован «избирательно и переменно», и глушение не было полностью эффективным, как 2008 связи с New Statesman ясно:


Я имел [] привилегию слушать [к] BBC наблюдателя Анатолий Максимович Гольдберг с 1948 года, когда мне было 13 лет, в 1979 году, когда я покинул Советский Союз навсегда. Влияние его анализа политических, культурных и исторических событий, было невероятно. Для меня и людей, как я Анатоль Гольдберг примером самого высокого интеллектуального уровня и несравненное умение анализировать самые сложные события в мире таким образом, чтобы каждый мог понять. Там [было] не удивительно, что в дипломаты МИД СССР всегда хотел знать мнение Голдберга по многим вопросам они обсуждали друг с другом. Разве это не самое высокое признание «нашего наблюдателя Анатолий Максимович Гольдберг»?


Бывший сотрудник сообщает русская служба:


В 1990 году я посетил Москву. Обычные россияне наконец готовы свободно говорить в микрофон. Голдберг, так получилось, пришлось слушателей даже при жизни Сталина. Один русский сказал мне, что уникальность лежала Голдберг в пути «он разрушил образ врага .... Он учил нас, или, по крайней мере мне, чтобы видеть Англию не в качестве потенциального противника, но как общество состоит из людей, которые, как мы просто хотим жить .... И в этом смысле [он] был одним из главных агентов, которые подготовили почву для нашей перестройки «.


Профессор Борис Грушин, один раз советник Бориса Ельцина , сказал , что во время холодной войны Голдберг был «единственный человеческий голос , что в нашу страну из - за рубежа. Он был необычайно популярен. Он был номер один.»


В 1979 году Советский Союз выпустил предупреждение книгу об опасности ВВС, и обратил внимание на широковещательные Голдберга:


можно услышать в своих комментариях уважительного тон по отношению к своей аудитории, знакомство с реальными фактами реальной жизни, внешнего вида логики в его рассуждениях. Можно услышать о его подлинной озабоченности по поводу угрозы военных конфликтов и атмосфера насилия в мире, в «удовлетворении», которое он испытывает в мирных инициативах различных государств, включая СССР. Переговоры Голдберга характеризуются мягким тоном, умелое использование интонации и акцент, разумности, солидности и даже остроумием.


России диссидент и изгнанник Александр Солженицын настаивал BBC не наделяют Кремль с чувством законности, и в гости к BBC в 1976 году отказался встретиться Голдберг.

Биография Ильи Эренбурга


На момент его смерти, Голдберг работал, и был в основном завершен, исследование Ильи Эренбурга , подзаголовок революционера, писатель, поэт, военный корреспондент, пропагандист: необыкновенная эпопея российского выжившим . Он был доставлен в прессе его бывший коллега BBC Эрик Де Мауни . New York Times пишет, «Илья Эренбург, рожденного в хорошо обеспеченной еврейской семье в Киеве в 1891 году, был негабарит романтик, влюбился в России, революции и Европы, охватывающей все три одновременно, не может отрицать какой - либо из их даже тогда , когда они предали его видение своих идеалов .... Никто не был лучше оборудован , чтобы написать его биографию , чем Анатоля Голдберг, продукт того же культивируются русско-еврейского профессионального класс, литьевого темперамент Эренбурга «.


Отдавая дань подарки Голдберга как биограф де Mauny говорит, что исследование «иногда кажется слишком готово дать своему предмету презумпцию невиновности.»

Рекомендации

внешняя ссылка


http://www.bbc.co.uk/news/magazine-35382848