# Перевал Сунтар Хаяты

Николай Рубенович Саркисов

Перевал "Сунтар Хаяты"

(из воспоминаний рукопись - 7я..)


Глава. 1-- Н Е О Б Ы Ч Н Ы Й Э Т А П ,

Этапы, этапы! Их я страшусь больше любого лагеря, все там отдано на откуп начальника конвоя, а он боится вверенной его заботам массы серых бушлатов и стремится, по методу героя чеховского рассказа: "Пересолил", посильней запугать, чтоб упредить бунт.

В палатке предэтапная суета. Не успел лязгнуть рельс только еще на подъем, а в палатке - начальник конвоя: "Давайте поторапливайтесь! Давайте, давайте!". Эти извечные призывы настолько всем осточертели, что даже самые выдержанные из нас не в силах подавить раздражение, матерятся в ответ. И все-таки подстегивание заражает этапников спешкой: бегут туда, бегут сюда, кто тащит котелок с баландой и, присаживаясь, выпивает ее через край (хлеб съеден вечером), кто возвращается с сухим пайком, злобно пихает его в сумочку, а там только и есть, что пайка-семисотка хлеба, селедочка, да горсть крупы и это, смешно сказать, - на сто с лишним километров пешего пути!

Поспешно вытряхиваем сено из постелей, скорей, скорей! их нужно сдавать! А как же там, в тайге? "Там выдадут новые" - успокаивает принимающий, "А пока поспите на голых нарах, ничего не случиться. На то и "Новый" проезд".

Как не торопимся, команда "Выходить строиться!" застает врасплох. Хоть догадались, по русскому обычаю, присесть и помолчать минуту. Теперь этап будет легким! Довязываем веревочки, шнурочки, прилаживаем заплечные мешки уже в строю, пока нам читают конвойную молитву: "Шаг влево, шаг вправо, считаю побегом оружие применяю..."

Знакомая команд: "Шагом марш!" и мы, пятерка за пятеркой отрываемся от строя, устремляемся вперед, в погоне за новым лагерным "счастьем". Остающиеся здесь на обходе отчаянно машут нам руками, им неудобно за свой счастливый жребий. А нам уже некогда завидовать, мы освобождаем память от всего ненужного и даже вчерашнее, такое еще близкое, исчезает в прошлом. Ничего уже не вернешь, да и незачем, шагаем вперед и только вперед. Со Строгановым хорошо попрощались еще ночью, все сказали друг другу и теперь я только ответно махнул и уже шагаю. Вся моя забота: шагай споро, чтоб не оказаться в последней пятерке, там живо познакомишься со штыком замыкающего конвоира.

Пока под ногами своя, так хорощо знакомая дорога, чувствуем себя дома. Она, эта дорога отсыпана еще не на полную, семиметровую ширину, только на четыре с половиной метро, но вполне достаточна для проезда машины, а для встречных предусмотрены площадки разъездов.

Но пять километров уже позади и под ногами - дорожное полотно Четвертого прорабства, у них тоже все сделано по-человечески. Еслиб так было и дальше!

Вот и само прорабство, ворота настежь, но нас не пускают, остаемся на трассе, сбиваемся в кучки, пока махорочка есть к сумрачному белесому небу поднимаются клубы табачного дыма. Здорово продрогли.

Наконец, ожидание закончилось: из ворот прорабства выходит большой этап, Напрасно ищу своих знакомых: Тазабека, Соху, Вусатого. Их нет, как нет. Дальше все - по извесному сценарию: партии объединили и распределили поровну на две конвойные колонны. Нас придержали, а первая скрылась за поворотом, захватив товарищей по звену. Момент прозевал и остался в одиночестве.

Дорога становится все хуже: машина кое-как проползет, нам же идти все труднее. Попробуй отшагай еще десяток километров по неготовой дороге! Останешься без ног. На горизонте показалось 5-е Эмтегейское. Ждать нечего: отсюда заключенных уже отправили в этап на день раньше и нам остается посидеть, перекурить и вперед! Грунт здесь отсыпан по лежневке, из откосов торчат толстые комли лиственниц. Сколько этого прекрасного леса истребили колымские дороги! Не сочтешь!

Теперь я - один: знакомых много, друга нет. Так и сажусь отдохнуть и покурить на бревнышке, против открытых ворот. Зона хорошо просматривается, машинально наблюдаю за жизнью чужого прорабства.

Вот из инструменталки вышел Буель и, прихрамывая, направился к конторе. Идет неспешно, как хозяин, здесь что-то подобрал, тут что-то откинул. В дуще шевельнулся гадкий червячок зависти: вот бы мне так!

Сразу отбросил эту мысль: мне тоже никто не мешает, вот приедешь на новое прорабство и заяви себя инструментальшиком. Справишься, если постараешься. Да ведь не захочешь возиться, осваивать новое. То ли дела - кайло и лопата! Никаких хлопот!

Когда он возвращался из конторы, я все-же окликнул его, без особой надежды на успех, но он, не раздумывая, подошел ко мне и присел рядом на конец бревна, торчащего мз насыпи, Ему тоже было приятно вспомнить Еврашкалах, где мы с ним работали, ее хозяина, прораба Крышкина, поговорить об общих знакомых. Здесь на Пятом он, по его словам, прижился плохо и чувствовал себя одиноким. У меня от этой встречи на душе потеплело.

- Тебе вероятно известно куда нас гонят?

- Слыхал, идете на базу Индигирского участка, где видимо будут выдавать зимнее обмундирование и комплектовать новые этапы на дальние прорабства. Мой совет: постарайся любой ценой задержаться на зиму на базе: по всем прогнозам зима предстоит исключительно тяжелая.

- А та партия, что прошла перед нами?

- Считай, что вам подвезло: та партия адресована прямо на Седьмое прорабство.

Конвоиры поднимали этап и мы с Буелем расстались. Он опорожнил свой кмсет, высыпал мне махорку, на мои возражения ответил:

- Тебе в этапе она лишней не будет. По делу я должен был подбросить тебе хлеба, но со своей ногой не успел бы . Извини.

Отдохнули слабо и следующие десять километров нам казалось, что ровной дороги вообще нет: одни подъемы, серпантины, перевалы. Усталость накапливалась. Скоро разговоры прекратились, слышен был только стук ботинок по камням дороги, люди сколько могли экономили силы и дызаниен. Каждый думал о своем. как дойти до места, не свалиться.

Скорость эскадры определяется скоростью тихоходного корабля. Так и в этапе. Большой этап, это - не спортивная команда, этапная норма 20-25 километров в сутки, при условии, что этапники накормлены и обуты в хорошую обувь. Было непонятно: где будем ночевать? Начальник конвоя обещал ночовку и кормежку на Седьмом прорабстве, теперь что-то замолчал. Хотелось бы верить, но как просто нас обмануть, заставить в погоне за пайкой хлеба идти и идти и день и ночь, заставить пройти весь путь с одной ночевкой, с одной уже полученной и большинством съеденной пайкой хлеба. И конвой тут вовсе не причем, это все проделки руководителей Эмтегейского участка, которым мы уже не нужны.

Мимо Шестого мы прошли в сгущающихся сумерках пасмурного осеннего дня. В зоне гостеприимно мелькали два-три огонька, к вахте подходили закончившие работу зекашки. Вот счастливчики: у них - барак для сна и гарантированная баланда, а нас, чтоб не дразнить, прогнали мимо. Способность человека ходить проверяется, по-настоящему, после двадцатого километра. Также и в этом этапе, вперед вырвались не только легкие на ногу, но и зоркие, умеющие даже в ночной тьме схватывать неровности дороги, препятствия и пристраивать к ним шаг. Передняя часть колонны вся из таких: вот они шагают напористо, как будто не знают усталости, подравнивют шаг под соседей и без команды идут в ногу, не выскакивают из колонны по каким-либо надобностям, не теряют сложившихся рядков. Всегда в этапе я завидовал этим ребятам и, хотя в ряде случаев и мне удавалось держаться в строю, но малый объем грудной клетки и нездоровые легкие требовали для этого невероятных усилий.

На Шестом прорабстве Эмтегейского участка мне впоследствии приходилось бывать регулярно: в двух километрах от него возник поселок Адыгалах, куда перебазировалось управлени Дорожного лагеря. На этом же прабстве задержали машину, с заключенными, возвращавшимися с Хандыгского участка и мы попали в ведение Бакатова, всем известного в то время начальника Участка искусственных сооружений. Это случилось в 1944 году и у Бакатова я проработал два с половиной года, вплоть до своего освобождения из лагеря. Но до этого впереди были еще горы трудностей и всяческих переживаний.

По цепочке передали, что старшой ушел вперед на Седьмое прорабство, договариваться о ночлеге. Это здорово подбодрило заднюю рядки, криками требовавшие ночлега здесь, на месте. Теперь все примолкли и шагают из последних сил.

Наконец-то, долгожданное Седьмое, зона его слегка освещена и на ее фоне видно черную фигуру командира, ожидавшего нас на краю дороги. В предвидении хороших новостей, кто-то крикнул :"Ура!" Будь светло мы бы по его лицу поняли, что к чему. Чтоб не пускать нас в зону, они еще днем свернули палатки и полотнища сдали в каптерку, а чтоб не выпекать хлеб, не послали каптера за мукой.

Нам он сказал: - Вот у подножия сопки протянулась гряда сухого галечника, а на склоне найдете хворост для костров. Тут и будем ночевать!

Его выбор места оказался архиудачным.

Белоснежный покров смиягчал черноту ночи, облегчал поиски дров. Кое-как отбросив снег, разожгли костры. Когда то видно в распадке рос прекрасный строевой лес и его остатки гнили по берегам ручья, так что недостатка в дровах не было. Усталые, голодные не стали искать друзей и знакомых, как шли пятеркой, так и разожгли костер. Нужно было поскорее натаять котелок снеговой воды, заварить в ней

баланду из горсти крупы и селедки и этим блюдом, где крупинка за крупинкой гонялась с дубинкой, хоть как-нибудь наполнить желудок, да доесть пайку хлеба, кто еще не съел ее дорогой.

Костры запылали вдоль сопки, минута успокоения, тепло, даже горячо, а затем взрыв ругани, за все обиды, за все обманы этого этапа, Над многочисленными кострами, вместе с клубами горячего дыма висел страшнейший мат. Не было другого способа облегчить душу, выразить свое отношение к действующим порядкам. Долго метались по сопкам и долинам гигантские тени хлопотавших у костров этапников. Успокоение наступило, когда у каждого в руках оказался полный до краев котелок с горячей баландой.

У костра устраивались долго, подстилали сучья, раскладывали ноги ближе к костру, чтоб как-то согреть совершенно мокрые от снега ботинки из свиной кожи, укрывали бушлатом все части тела удаленные от пламени. Попробовали поговорить, какой-то в прошлом охотник, рассказывал как, ночуя у костра, они делали позади себя наклонный экран из куска материи и спали как на печи. Для нас это не подходило, к тому же, выпив по три литра горячей баланды, люди разомлели у огня им было не до разговоров, всех отчаянно клонило ко сну. охватывала блаженная дремота. Скоро над долиной повисла тишина, нарушаемая только кашлем уснувших, или отдельными ругательствами.

Для нас эта ночь на лоне природы, была ночью мучений, где то все равно пробирался холод, где-то жгло. Никто так по-настоящему и не уснул, все с нетерпением ждали подъема, чтоб согреться своим собственным теплом на ходу.

Подняли среди ночи, построили , посчитали, объяснили обстановку: переход предстоит очень длинный, более 50-тидесяти километров, придется пройти две этапные нормы, так как ночевать сможем только на Третьем Индигирском, от того и подняли ни свет-ни заря. Идти нужно быстрым шагом, иначе не придем и к утру. Так и пошли.

Показалось, что после такой ночовки, по-настоящему и не пойдешь: адски болела поясница, кололо в груди, ноги одеревенели, еле сгибались в коленках, каждый шаг вызывал боль, кто-то успел простудиться от мокрых ног, но люди шли и шли, превозмогая все, шире махая руками, быстрей передвигая ноги. организм постепенно разогревался, все становилось на свои места. Народ вобщем отобран здоровый, за лето люди набрали форму, больных оставили на обходе. Конечно, как во всяком большом этапе, нашлось и здесь десятка полтора слабых физически людей, составивших "хвост". В нормальных этапах для таких предусматривают сопровождение из двух-трех конных подвод, на Эмтегейском участке просто еще не было конного поголовья и стрелки отстающим помогали, как могли, штыками и прикладами. Из хвостовиков особенно надоедал конвоирам молодой цыганенок, он часто нарушал этапные правила, выскакивал из шеренги, садился на оставленные работягами тачки, ловко увертывался от ударов прикладом. Добром это кончится не могло.

Пасмурное утро уже вступило в свои права, молочно белая облачность сливалась с окружающим снежным покровом обволакивая все белесой мглой. Кое-где на трессе шли работы и тогда парящая на морозе свежая насыпь вырывала нас из молочной мглы. По крику конвоиров работяги бросали инструмент и отходили в сторону, ожидая прохода, а заодно высматривали знакомых, тогда с обеих сторон неслдись приветствия и веселые крики, заменявшие свежие газеты.

На подъемах ползущая жирная змея этапа невольно растягивалась, так случилось и в тот раз, когда мы начали движение вверх по серпантине. Высокий худлщавый, хорошо сложенный нацмен, планировавщий на трассе подвозимый звеном грунт, отошел в сторону, на склон сопки и так и возвышался над нами, спокойно опершись на лопату. Мы невольно его приветствовали. В этот момент с низу, от"хвоста" прогремел винтовочный выстрел и планировщик на наших глазах повалился на снег без единого звука, как срезанный колос.

Дальше, что произошло с этапом объяснить трудно. Все на минуту замерли, а когда начальник конвоя скомандовал:"Вперед! Шагом арш!" вся масса колыхнулась и пошла, хохоча: как будто случилось что- то смешное. Вот стоял он совершенно спокойный, ничего не ожидая и вдруг ... его уже нет. Смеялся и я вместе со всеми! Наваждение прошло также внезапно, как и началось. Передние остановились, За ними - остальные. Поняли: убит совершенно непричастный к этапу человек, убит нашими конвоирами! Начались крики, потребовали старшего конвоира. Он стоял вместе со своими бойцами около лежащего человека, старались найти у него признаки жизни. Кого-то срочно послали в лагерь за лекпомом и охраной. Старшой пытался успокоить этап, объяснял, что конвоир стрелял в воздух и пуля была шальная, он не хотел никого убивать. Ему не верили, этап не двигался. Сзади где-то ревел цыганенок, очевидно избитый охраной. Успокоились когда пострадавшего увезли в лагерь, а подошедший к нам лекпом побожился, что тот жив, но находится в состоянии шока, рана очень тяжелая, но не смертельная.

Пятерки двинулись вперед, ускоряя щаг, в надежде наверстать потерянное время. Цыганенок убрался в середину партии и, как воды в рот набрал, никаких фокусов не вытворял. Старший конвоир ушел в зону оформлять акт и только к вечеру сумел догнать партию.

Шел я в середке, стараясь не скатиться в хвост, временами на подъемах было адски тяжело, нехватало дыхания и я отвлекался от неприятной действительности, вспоминая тоже пеший этап на стройку БАМа.

Было это в декабре 33-го года, шли мы тогда не спешны, за три дня прощли всего 51 километр от разъезда БАМ в сторону Тынды. В походе я сдружился с пожилым мужчиной, Козьмой Козьмичем Прытковым и, пока мы не растались, он рассказывал многое о своей жизни, а я, тогда еще 20тилетний юноша, слушал его с большим интересом и время и этапные километры по горной дороги проходили не заметно. А здесь все бегут сломя голову, без привалов, без перекуров и даже выругаться постоящему не хватает дыхания.

А ситуация в этапе сложилась дикая: "хвост" отставал от главной колонны все больше и уже скрылся из виду за неровностями дороги. Все попытки конвоиров задержать передних оказались безуспешными, следовало или объявить привал, или применить оружие, но и то и другое в тех условиях без командира было опасно. Так мы прошли Десятое, последнее прорабство Эмтегейского участка и каким тяжелым не был путь, не могли не обратить внимание на чудо природы: сразу за прорабством дорога огибает красавец-голец, его верхний слой настолько разрушен, что кажется весь голец обсыпан мелкой щебенкой с вершины до подножья. Дорога вырублена в самой скале, а ручейки щебеночных осыпей продолжают "течь" на полотно дороги, увлекая за собой снег.

За четыре года на Колыме мне довелось увидеть не мало красивых скалистых сопок, но такое было впервые.

Вся серпантина у гольца отсыпана, как говорится, дармовой щебенкой на проектную ширину и шли по ней как по паркету, спускаясь к каменистой равнине, где горизонт расширялся, а сопки уходили в даль.

Ландшафт отнюдь не колымский, скорее напоминал среднюю Россию. Несколько этапников давно уже просились оправиться и теперь на равнине стрелочки дали разрешение, но велели забежать в голову колонны и оттуда отойти с тем, чтоб закончить все дела у "хвоста". И тут я познакомился с одним зеком. В последствии мы с ним долго работали вместе, случилось так, что в конце зимы десятник нас перепутал и я работал дровоносом под его фамилией. Абдулаев Насрулла из Сталинабада, так звали моего будущего знакомого, догоняя, после оправки, голову коллонны, задержался в нашей пятерке и тут мы с ним разговорились, нашли общих знакомых и он не пошел дальше, так и шел со мнодо Третьего Индигтрского.

Сумерки сгустились, равнина резко оборвалась - впереди показались сопки. наша середина колонны решила нахально остановиться нпривал: дальше идти таким темпом сил уже не было. Будь что будет! К счастью нам не пришлось испытывать бойцов, колонну догнал старшиконвоир, собрал вместе всех бойцов и бросил их вперед к первым пятеркам. Команда конвоя была настолько жесткой, что вся партия мигоостановилась, подошли отставшие и мы расположились на отдых прямо нснегу. А сколько было разговоров о ночевке, о пайке, кто-то уверял, что дадут и баланду. Кто-то предложил набрать по дороге дровишек, а то в палатке будет холодней чем на дворе. Настроение испортил один молодой парень, но видимо уже пожилой зек, он сказал:

- На Третьем комвзвода охраны Петько, это же настоящий бандит. Попомните мое слово: в зону он никого не пустит и хлеба не даст. По мне дак лучше туда и не пыряться, остановиться поблизости, развести костры и переночевать голодным.

Спросили конвоиров, те настроены оптимистически. Ну чтож, идем дальше. Третье оказалось огороженым жердями - что-то вроде прясла для поскотны. Между жердей легко пролезть в зону. Кто-то предложил: прорваться, занять вон те пустующие палатки и пусть попробуют нас оттуда выбросить. Кто-то напмнил, что время-то сейчас военное, объявят это нападением и пустят в ход оружие. Выстроили нас вдоль этого забора, спиной к зоне, предложили прекратить разговорчики и ожидать возвращения командира, ушедшего с бойцом хлопотать о ночлеге.

Хоть и столи мы спиной, но отчетливо видели, что в зоне никакого движения не происходило, никто встречать нас не собирался: две пустующие палатки были темны, в рубленой избушке, видимо вохровской казарме, горел свет, кругом мертвое молчание. Этап начал роптать и, несмотря на заклинания бойцов, медленно придвигался к пряслу. К счастью в домике охраны хлопнула дверь и наш старшой пошел к вахте в сопровождении группы военных.

- Да этож Петько, пират высшей марки! От него добра не жди.

Знаю его, как облупленного.- вскричал тот самый молодой человек. Фамилию комвзвода автор изменил.

Между тем военные подошли к вытянутому строю и наш старшой, после некоторого замешательства, объявил:

- Ночевать нас здесь оставить не могут, нет свободных мест.

Пойдем к месту назначения, осталось 20 километров, как-нибудь не спеша дойдем.

Последние его слова потонули в реве возмущения. Поймал себя на том, что ору во все горло, хотя было ясно: никого своим ревом не испугаем и по нашему никогда не будет.

- Как это нет мест? вон стоят две пустые палатки. - кричал один.

- Мы прошли 100 километров голодные, промерзшие, вы обязаны нас

накормить и дать ночлег.

- Отдайте нам одну палатку!

- Давай пайку!

- Молчать! В лагере нет мест, вам сказано. - ревел в ответ Петько. И тут он заметил, что хвост этапа покинул свои места и с ревом двигается к нему. - Стоять смирно ! Конвой, поставь всех на место!- заорал он дико. Конвоиры кинулись к движущейся массе серыхбушлатов, щелкая затворами.

- Сволочи! Нет на вас Рыбалки! - закричал в лицо коммвзвода тот самый молодой человек, высунувший голову из передних рядов.

Нужно сказать, что имя начальника УДС Рыбалки было очень популярно в среде лагерников. О его справедливости и расправах с пиратствующими начальниками и охранниками ходили легенды.

- Взять его!- охрипшим от ярости голосом крикнул пират и его подручные кинулись к строю, но парень уже исчез, строй сомкнулся, надежно прикрыв его.

Разъяренные бойцы-петьковцы выхватывали из строя людей, а сам комвзвод тут же чинил им допрос, пуская в ход кулаки. В этапе снова началось движение. Это не предвещало ничего хорошего и тогда наш старший конвоир вспомнил о своих обязанностях и своей ответственности за сохранность ввренного ему этапа и, выйдя вперед, сказал Петько:

- Прекратите! Я за них отвечаю и не позволю никому командовать над этапом.- и обращаясь к нам, громко крикнул: - Всем в строй! Разобраться по пятеркам!

Петько со своими молодчиками неохотно отпустили свои жертвы и двинулись к вахте, а находившийся рядом и молчавший до сей поры лагерный инспектор Третьего прорабства сказал нашему конвоиру:

- Отойдите по трассе три километра, там в распадке много сушняку, там и ночуйте. Хлеба я пришлю.

Наученные горьким опытом этапники опасались уходить от прорабства, надежней ждать хлеба здесь у вахты . Как говорится: с глаз долой - из сердца вон! И они стояли, не обращая внимание на команды.

Этапный конвой растерялся, бойцы собрались, чтоб решиться на что-то и тогда в наступившей тишине из гущи этапа прозвучал чей-то голос: - Товарищи, здесь нам ничто не светит: был бы хлеб, они б его уже отдали, какая нужда им тащить его нивесть куда? Или хотите снова увидеть Петько? Лучше йда вперед, хоть отдохнем у костров, с хлебом или без него!

Реплика было подана во время, в рядах началось движение, многие не одобряли это стояние, но не решались пойти против воли остальных, теперь они сразу тронулись в путь, обходя колеблющихся и выстраиваясь в пятерки. Старший конвоир возглавил идущих и остальным не осталось иного, как пойти следом. Шли молча, несправедливость, подлость были чудовищны и никаких комментариев не требовалось. Остановились у широкого распадкп на одной из сопок с очень длинным пологим склоном.

Искать в темноте дрова казалось делом безнадежным, но народу было много и кто находил сушняк, созывал остальных и скоро полукружие костров запылало ярким пламенем. Люди намеревались провести эту ночь у костра, таскали и таскали в запас мелкий сушняк, он вспыхивал и мигом прогорал. Еды ни у кого не было, каждый хотел накипятить воды и с ее помощью хоть немного утолить голод. Таять снег не было нужды, рядом журчал местами еще не скованный льдом ручеек. Пошел и я туда с котелком в руках. К счастью я не оставил у костра ни рукавиц6 ни полупустого заплечного мешка, только немножко распоясался и сунул опояску в карман бушлата. Тот, кто ушел от костра, оставив там что-либо из вещей, потом горько каялись. Дальше события развивались, как в картине с военным или, скорее, охотничьим киносюжетом.

Набрав воды, я поднялся на взгорок и тут услышал крики и увидел бегущих сверху к нашим кострам цепью с винтовками наперевес бойцов, а с ними и проводников со своими собаками. Яростные крики первых и собачий лай не оставляли сомнения, что намерения их далеко не мирные. Так охотники с собаками преследуют крупную дичь. Напуганные происходящим от костров уже бежали мечтавшие об отдыхе, так и не от дохнувшие этапники. Бежали вниз, к дороге, где остались наши конвоиры. После этапа, обсуждая поведение нашего конвоя, мы пришли к выводу, что они ЗНАЛИ о вылазки Петька с его взводом и не посчитали нужным уберечь нас от их нападения. Возможно пираты обещали им особенно не усердствовать, не наносить тяжелых ран. Во всяком случае, когда мы, ища защиты, выбежаали на дорогу, их там не нашли и побежали вперед. На ходу я успел подвязать бушлат, котелок же оставил в руке, инстинктивно надеясь при безвыходном положении использоватьего как предмет обороны.

Бежали мы как стадо копытных, не разбирая дороги, не чувствуя ни усталости, ни голода, спасая свою шкуру от нападавших хищников. Колонна наша повидимому здорово вытянулась и больше всего доставалось отстающим, во всяком случае крики избиваемых неслись сзади. Было глупо, вот так бежать, подставляя им под удары самых слабых, не имеющих сил бежать. этапу достаточно было остановиться, разобраться по пятеркам и стоять, не двигаясь. В жизнеописании Сократа есть эпизод: афиняне потерпели поражение в борьбе со спартанцами и бежали, преследуемые победителями. Сократ же шел спокойно, высоко держа голову, беседуя с учениками, и его не трогали солдаты Спарты. Но чтоб превратить в строй этакое стадо нужна была чья-то команда. ее никто не дал и так мы и бежали, каждый спасая свою шкуру. Бойцов мы конечно трогать не могли, это дало бы Петьку повод открыть всамделишный огонь, но собакам от нас досталось, мы то все же не овцы! На мгновенье я оказался выдавленным из середины пятерки и на меня, как на крайнего, тут же бросилась какая-то псина. Несколько ударов ребром котелка, дополненых ударами ног бегущих рядом и собака отлетела под откос в ледяное лоно реки. Эти овчарки, натасканные охотиться за людьми, были нашими врагами и при случае мы не зевали: не только убивали, но еще и съедали.

Из-за горизонта выплыла чуть не полная луна, осветив всю картину каким-то призрачным светом и бегущий плотной кучей этап и рыскающих вокруг него видимо сильно во хмелю лихих петьковцев, орущих во все голоса:

- А! Гады! сволочи! Контра! Японские шпионы! Фашисты! Вы замерзли? Сейчас погреем. Гони их дальше!- продолжали бесноваться пираты, но шок внезапности прошел, мы убедились, что убивать кого-либо они не рискуют, да и хмелек должен был у них улетучиться и мы , продолжая бежать, постепенно приходили в себя.

Между тем в природе все говорило о приближении утра, небо очищалось от густой облачности, сильно подмораживало, хотя разогретые движением мы этого не замечали. Изредко кто-то из бегущих кричал:

- Хватит нас гнать! Нам уже жарко.

На что неизменно следовал ответ:

- Врете, японцы, вам холодно. Прогоним еще десяток километров. Чтоб закончить развлекательное путешествие им под флажок требовалось что-то из ряда вон выходящее. И такой случай представился. На беду наш путь пересекала небольшая речка. Для прохода по льду в нее было вморожено несколько жердей и первые, развернувшись веером пробежали, не замочив ног, дальше лед начал трещать и ломаться и люди проваливались в ледяную воду. Петько осенила гениальная идея: повернуть этап и вновь прогнать через речку там, где лед раскрошен и никто из этапников не выйдет сухим из воды. Так как он хотел, не получилось: ледяная купель оказалась страшней винтовок со штыками. Ставших на пути бойцов оттеснили в сторону, собак пинали ногами и сомкнувшись плотной массой, устремились вперед по дороге. Разъяренные бойцы пытались атакой с сопок столкнуть людей под откос, в лоно еще не замерзшей до конца реки, но теперь вступил в силу закон толпы.

Чья то рука вырвала у неосторожного бойца винтовку и швырнула ее под откос. Поди ищи! Другого бойца опрокинули под ноги и по нему пробежал табун. Покалечили собаку. Бойцы наконец поняли: пора убираться во свояси, тем более уже светало. Крики людей, лай собак начали затихать позади, напряжение по-немногу спадало, люди почувствовали бесконечную усталость, но смерзшиеся с ботинками и брюками ноги отчаянно болели. При мысли, что вот так просто можно отморозить их совсем, щемило сердце и толпа продолжала двигаться.

И тут раздался тот же голос:

- Товарищи, стойте же! Бежать уже не от кого. Позади раненые, их бросать нельзя. Обождем, пока все подтянутся. Без них и без конвоя в лагерь не пустят. будем стоять там.

Теперь этот голос с некоторым казахским акцентом я уже узнал, да увидел и самого хозяина, Тазабека, возвышавшегося на целую голову, пытавшегося силой удержэать на месте бегузих мимо этапников. Это ему удавалось плохо. Но тут подбежал боец и передал приказ старшого разобраться по пятеркам и ожидать его.

Ушедшие вперед возвращались неохотно, но продолжая отчаянно скакать и колотить ногами, этап понемногу выстраивался. Ждать пришлось долго, кого вели под руки, кого несли на спинах, а кто просто еле передвигал ноги. Соорудили носилки из подручных средств, уложили тех, кто не мог двигаться. Носильщиками вызвалось больше чем нужно: под нагрузкой быстрей согреешься! Кортеж носилок пытались удержать вблизи колонны, не получилось. Тогда дали в сопровождение бойца и отпучтили. По крайней мере два часа шли до прорабства, и с носилками, и чуть не бегом, а согрется не смогли - все ниже пояса было и мокро и схвачено льдом.

Нас с носилками пропустили к больничной палатке без задержки. Тамошний лекпомом Леонидов, заключенный, говорили, якобы был в Одессе прокурором, сильно кричал, ругал начальников:

- Один дурак-начальник послал людей в этап, без продуктов, другой - устроил на них охоту, как на зверей. Положу весь этап на два дня, пусть отдыхают и никакой работы.

По тем временам это было очень смелое заявление, но он выдержал слово и все две сотни этапников на два дня оставил в зоне.

Больничная палатка даже по лагерным меркам выглядела через чур бедной и неуютной: в большой палатке 7х21 м еле-еле горит маленькая железная печурка, холодно даже для нас, людей одетых, чистенькие топчаны, вместо матрацев, застелены кедровым лапником, прикрытым простынями, одеял никаких. Местных больных тут не было, они содержались в общем бараке, а наши бедняги, пострадавшие в ночной свалке так и лежали поверх простыней оледеневшие. Дров в палатку принесли, мы моментально их разделали, надеясь за одно и сами погреться, но нас оттуда быстро погнали. Пока мы безуспешно бегали по зоне в поисках теплого угла, в ворота наконец вошел основной этап и приемкой и размещением прибывших людей занялись серьезно. Староста Шакиров, высокорослый, крупный татарин освободил для нас одну палатку, в ней имелась не обычная бочка, а небольшая железная печка, вмиг ее окружили плотной массой те, кто посмелей. Кто залез на верхние нары, кто оставался внизу, пытаясь избавиться от сковавшего ноги льда, они разбивали лед палками, сдирали примерзшие ботинки и брюки, пытались прорваться к печке посушить одежду и обувь и самим поггрется. Шум стоял невероятный, ругань, драки, печку свернули в сторону, чуть не учинили пожар. К счастью в дело вмешался начальник учетно-распределительного отдела, пришедший сверить живых людей с формулярами.

Увидев такую картину, он вызвал старосту и жестко приказал немедленно обеспечить палатку сухими дровами. Скоро в печи запылала сухая до звона лиственница . разгоняя в стороны гревшийся люд. Еще долго в палатке стояла вонь от сушившегося у печки тряпья и ботинок.

Но вот люди чуть обогрелись и сразу вспомнили о еде. Оказалось, что и здесь, на участке с мукой туго и отдать нам сразу две пайки они не могут. Двое заключенных потеряли сознание от голода, многие явились в медпункт с жалобой на голодные колики в желудке и Леонидов пошел нам на уступку, велел выдать в этот день прибывшим по этапу двойной приварок. Так 6-го октября 1941 года закончился этот необычный этап.

Заместителем начальника этого Индигирского лагеря, собравшего более тысячи заключенных был некто Кремлевский, личность довольно оригинальная, в лагере его именовали "человек с тросточкой и собачкой". Невысокого роста, худощавый, малоразговорчивый он во время утреннего развода разгуливал по лагерю с изящной тросточкой и крупной овчаркой по кличке "Пират" на поводке. "Пират возьми филона!" была его любимая команда. Слово "филон" - аббревиатура слов: фиктивный инвалид лагерей особого назначения. Филон - понятие, не поддающееся переводу, это и лодырь и симулянт и заключенный, оказывающийся на разводе не готовым к выходу на работу по разным причинам. Кремлевский я не был кровожадным, не знаю случая, чтоб он позволил собаке терзать заключенного. Филону стоило увидеть перед собой зубастую пасть собаки, как он молниеносно оказывался за воротами и прораб выдавал за него акцепт лагерю. Не использовал он в качестве "воспитателя" и свою трость, она для это была слишком изящной, а сортировать заключенных в строю она оказывалась кстати .

Кремлевский, узнав, что прибывший на базу участка крупный этап оказался на два дня освобожден от работы, сначала потерял дар речи, а затем направился в медпункт в сопровождении Пирата и его крик был слышен на весь лагерь, но Леонидов устоял. Ему помогло то обстоятельство, что лагерь оказался перенаселен и для нас на прорабстве работы не было

. Через день-два в тайгу пошли этапы сформированных в бригады заключенных и все стало на свое место. Леонидов, видимо за дерзость, был переведен на Кебюминский участок и через год, следуя мимо этапом, встретились при иных обстоятельствах. А пока мы два дня отдыхали в лагере, ходили в лес за сухими дровишками, искали кому их сменять на хлеб или махорку и отогревали душу в палатке.

Тазабека я отыскал в тот же день, после вечерней поверки. На мое приветствие он широко улыбнулся и сгреб меня по медвежьи за плечи . На мой вопрос , как случилось, что я не видел его в этапной колонне, выхоязей из зоны Четвертого.

- Меня долго не отпускали в этап, хотели оставить в КВЧ наэксплуатации, но я настоял и потом догнал вас около Третьего.

- Странный ты человек, я бы не задумываясь отказался от этапа. От добра - добра не ищут.

- Нужно идти туда, где тяжелее, быть рядом с товарищами.

Поинтересовался , как у него дела с армией, полгода назад ему удалось переправить заявление в Якутский военкомат.

- Пока никаких известий. Набрался терпения и жду, надежды не теряю. Хочу сходить в больничную палатку, навестить наших пострадавших. Может составишь компанию?

Дальше дверей палатки нас не пустили. Там уже поставили и вторую печурку и обе топились, но до больничной температуры было еще далеко, все жители лежали на простынях одетые. Некоторые приподнялись приветствуя нас, но большинство отсыпались. Санитар заверил, что скоро их удасться поставить на ноги, выздоровлению мешает то,что они перемерзли и у всех - простуда.

Кроме вон того.- санитар показал на топчан возле дверей.

Тазабек отогнул покрывавшую его простынь и я узнал Жука. Та сцена у костра была у меня перед глазами. Во время отчаянной шагистики в этапе он повредил ногу и от костров его вели под руки двое товарищей. Тут на них и налетел сзади боец и ударил штыком в спину, ударил сильно, Жук упал ничком и не шевелился. Санитар сказал, что, если б сразу оказали ему первую помощь и понесли на носилках, он мог остаться в живых. В этапе для этого ничего предусмотрено не было, этим он тоже был необычен вышли из палатки. Надо прошаться. Я, как бы подводя итоги, сказал:

- Вобщем потери небольшие, думал будет многократно хуже.

- Тут ты не прав, этими двумя десятками избитых дело не ограничилось. Люди ушли в этап здоровыми и могли нормально пережить зиму, а теперь сколько из этапа превратилось в доходяг, не пригодных для тяжелой работы? Может быть не все смогут пережить и зиму. Цыплят по осени считают, а заключенных - по весне!

- Это конечно верно. Ну, а как ты прокоментируешь поведение взвода Петько. Зачем им все это нужно?

- Война, это испытание для всех военных. Им тоже не хочется считать себя тюремщиками. Вот они и пытались себе доказать, что воевать умеют, особенно после принятия перед атакой боевых ста граммов.

- Война с доставкой на дом?

- Хотя -бы и так.

Мы с ним распрощались и о судьбе его я так ничего и не узнал. Фамилия за долгие годы в памяти стерлась, ну, а имя такое забудешь не легко, как и саму фигуру.

х х х

Как-то спустя пять лет моего напарника и друга Тохтаева Сапаркула спросили, что за восемь лет пребывания в лагере ему запомнилось сильнее. Он назвал этап на Пятое индигирскок 4-6 октября 1941 года7 Для нас на Колыме это и явилось началом войны, до этого мы ее не ощущали.

х х х

примечание: Глава напечатана в журнале "Дальний восток" под названием: " Этап 1942 года"


## Глава 2 В шкуре филона.


==================

Холод, холод, ужасный холод вот главное, что заполнилось мне из моей жизни в октябре на Пятом Индигирском прорабстве, куда мы прибыли после короткого, но бурного этапа, определившего для нас начало войны. Да нам дали после этапа два дня отдыха, чтобы привести в порядок наши чувства. и сделал это лекпом Леонидов, хотя в общем такой послеэтапный отдых полагался заключенным по инструкции ГУЛАГа. Мне могут возразить, что октябрь, да еще в своем начале - не такой уж лютый месяц, чтоб мог так потрясти заключенных своими морозами, но дело в том, что здесь на Базе участка нет зимнего обмундирования, а то, что имелось раньше роздано счастливчикам, прибывшим этапами раньше нас, мы же остались без надежды быть одетыми в эту зиму вообще. И вот представьте, что на вас одеты рваные летние ботинки, которые даже не берут в починку приблатненные лагерные сапожники и дальше до пояса у вас еще более тонкие брюки и стоит высунуть нос не улицу, у вас - такое ощущение как будто вас до пояса опускают в ледяную воду.

Лагерники народ ушлый и некоторые не стали ждать получения обмундирования, покопались в свалке утил в кладовой Ахата Ахатовича подобрали себе вторую пару летних брюк, латанных и перелатаных, способных вкупе с имеющимися в какой-то мере облегчить борьбу с холодом. Я в таких сугубо практических вопросах соображаю позже других и запаздываю с исполнением.

К общим неудачам я еще порастерял в этапе не только друзей, просто знакомых и теперь оказался един, как перст, и те дела, которые легче делать в компании, мне приходилось делать в одиночку и в этом я всегда оказвывался в числе последних, да и самочувствие при этом было далеко не радостное.

Нельзя не рассказать, как мы спали в этом леднике, ведь жили в брезентовой, правда двойной палатке, да еще громадной - 7 х 21 метра. В такой тоже возможно держать какое-то тепло, но для этого требуется палить дрова. а для этого их нужно иметь. Поэтому староста и дневальный пошли на компромисс: гасили печь с вечера и зажигали ее под утро, чтоб дать работягам, если такие имеются, утром одеться и позавтракать.

Войдя в палатку. все кидались наверх и укладывались вплотную друг другу, настолько плотно, что повернуться на другой бок возможно только по общей команде. Вы спросите почему все сразу лезут на верхние нары, настеленные из круглого накатника, да просто потому, что там теплее и особенно сейчас, когда печка хоть немного топиться. И тот кто опоздал, окажется вынужденным спать всю ночь на совершенно ледяных нижних нарах, где людей меньше и спят они вразбежку, где каждый согревается сам. В таких вот условиях в лютую зиму, да еще в одиночестве, когда перед сном не с кем обменяться словом, человек на какое-то время ощущает себя живущим в чужом городе, среди чужих людей и начинает лихорадочно искать напарника и друга. Так случилось и со мной и вскоре я начал сближаться со своими соседями по нарам Барановским и Васиным. Сближение это было еще очень слабое, потому что их было двое и они с этим не спешили.

Пока мы отдыхали эти два счастливых дня, дневальный палатки гонял нас за дровами и хотя я отчаянно мерз и мог уйти в лес и сидеть у костра, но я\ ходил и ходил не из-за какой-то интеллигентской добросовестности. Ходил в надежде встретить кого -нибудь из знакомых, да и так: разузнать, где находдятся какие учреждения и кто там работает. К сожалению я нигде никого не встретил и все что узнал в основном касалось подноски дров. Так по моим наметкам вырисовывалась моя загрузка этой зимой.

За эти дни мы хорошо узнали дорогу в царство сухостоя и это впоследствии сослужило нам хорошую службу: мы всю зиму носили оттуда сушнячок, снабжая им поселок и чуть-чуть подкармливались, спасаясь в дни большого голода. Стоит перебежать по льду на ту сторону Индигирки, пересечь прибрежное плато изобилующее толстенными пнями, деревьев, сведенных на строительство поселка,, подняться на сопку и ты окзывался в фантастическом мире голых серо-черных стволов могучих деревьев, напоминающих гранитные колонны., Это богатство сухих дров, стоящих на корню, вызывало у нас, заготовителей такое чувство, как пышная буханка зарумянившегося хлеба у голодного.

Здесь по сопкам когда -то давно прошел ПАЛ - лесной пожар и, будучи не в силах одолеть лесных великанов, он подсушил их корни, распластанные над вечной мерзлотой. Подойдешь, раскачаешь из стороны в сторону и вот уже с хрустом ломаются сухие корни и могучий великан бессильно валиться в снег, отбрасывая сломавшийся хлыст вершины. Так и готовили дрова, без пилы и топора.

Лес - богатство Севера: он защищает поселки и дороги от лютых ветров и снежных заносов, летом - кормит все живое, осушает переувлажненную почву, украшает природу своей ажурной нежно-зеленой кроной, но и заключенные и их командиры не хотят смотреть дальше сегодняшнего дня и все колымские поселки оголены на десятки километров в окружности.

За долгие скитания по Колыме, мне посчастливилось увидеть лишь два поселка строителей дорог: Лаглыхтах - на Тасканской ветке и Бурустах - на центральной трассе, составляющих исключение. И если первостроитель Бурустаха нам известен, им был прораб Иван Кириллович Зудин, о котором я писал в других тетрадях, кого благодарить за Лаглыхтах, я так и не выяснил.

Вернемся однако к нашему этапу. На третий день в палатке начали формировать рабочие бригады, для отправки в этап в организованном порядке. Кандидатуры бригадиров утверждали сверху, нам же был доведен список, из которого мы могли выбрать себе повелителя. Я не знал никого из предложенного перечня. К тому же за два дня отдыха я просчитал для себя все за и против и решил на зиму остаться здесь на, так называемой Базе участка и поэтому - не идти этапом в тайгу, и это решение давило на мои мозги как Каинова печать. У нас на прииске Нижний Атурях, где я отработал полтора года, работал известный бригадир Абрамиди. Бригадира с такой фамилией предложили и нам в числе других и я, не думая, записался в его бригаду, надеясь, что долго мне в ней работать не удасться: они уйдут этапом в тайгу, а я уж раз решил, как нибудь просимулирую и останусь. Звеньевых в этой бригаде не выбирадли, а назначали: оказался по записи первым в пятерке, - будь звеньевым. Так я попал в звено Радутты. Флегматичный и мешковатый он по внешнему виду не подходил для этой работы и на следующее утро с блеском оправдал данный прогноз: получив в хлеборезке паек на все звено он, не записав наших фамилий и не запомнив наших физиономий, раздал хлеб первым подошедшим к нему нахалам. Какое-то время мы ходили, разыскивая его в палатке, выкрикивая :"Радутта, Радутта!", но он уже понял свою оплошность и чтоб не отняли его пайку, молчал и ел. Потом все-таки подал слабый голос: "Я тута, а хлеба нет".

Те кто получил и уже съел свою пайку, весело потешались, рифмуя на все лады: "Радутта? Я тута", но нам было не до смеха и, подвесив пару плюх незадачливому звеньевому и потуже затянув веревочные пояса, вышли на развод. Без пайки заключенного не могут выставить на работу, но Агалиди упросил нас не поднимать шум и обещал как-то компенсировать наши потери, и мы молча вышли за ворота.

Настоящей работы для нашей бригады не было. Десятник подвел нас к готовому полотну дороги и, неопределенно махнув рукой, предложил почистить, подобрать, подкидать. . . Всего то дела на полчаса. Ребята вмиг это усекли и, вслед за десятником, большая часть их тут же испарилась, поставвив к деревьям свой инструмент. Мне идти было некуда и, чтоб не замерзнуть, я, вместе с оставшимися другими работягами, начал потихоньку ковыряться.

Невдалеке на отсыпке полотна очяень энергично трудилась какая то дружная бригада, От нечего делать я подошел к ним и вскоре нашел человека, знакомого мне еще по работе на Еврашкалахе. Чтоб поговорить с ним, не вызывая нареканий его товарищей, я встал рядом и начал тоже кидать землю. На мой вопрос, почему они так спешат, работают даже без перекуров, он ответил:

- Завтра мы уходим с прорабства и Шеботаж, наш бригадир дал задание подчистить все хвосты, без чего мы не уйдем с работы.

- Куда же вас перебрасывают?

- На подкомандировку Девятого, там и будем зимовать одни с десятником. Шеботаж умеет ладить с начальством, думаю перезимуем не плохо. Слышь, айда к нам в бригаду! Если хочешь, скажу пару слов бригадиру?

Предложение было заманчивым, перейти из нашей шарашкиной бригады в стабильную, да еще в такое неспокойное время. было равносильно в бушующем море поменять утлую лодченку на палубу добротного корабля. И все-таки под давлением принятого решения не покидать Базу участка, я отклонил это предложение, чувствуя при этом, что совершаю ошибку.

Провожая меня с Пятого Эмтегейского прорабства , Буель посоветовал мне зацепиться здесь на Базе участка любой ценой. Посмотрев на сложившуюся обстановку, я пришел к выводу, что он был прав и в дальнейшем все свои поступки подчинил этому решению. Честно говоря, я боялся идти в глубь тайги в такой год, когда нет ни продуктов, ни обмундирования и все-таки все это достать здесь будет легче.

На следующее утро у ворот мы оказались свидетелями отправки одного этапа, Уходила в полном составе, как на работу, бригада Шеботажа. За ней к воротам подошла группа человек пятьдесят, собранную из разных бригад. Отправкой здесь руководил сам Кремлевский - начальник всего индигирского лагеря, как его называли: человек с тросточкой и собакой. Он внимательно вглядывался в проходившие мимо пятерки и если замечал подозрительного, не похожего на настоящего работягу заключенного, тотчас преграждал ему путь своей тросточкой, отстраняя от этапа. Такая придирчивость была непонятна, обычно начальники лагеря спешат спихнуть в этап всякую шушеру, какое бы на этот счет указание не поступало сверху. Загадка разрешилась просто, когда мы узнали, что и Кремлевский переводится в тайгу и подбирает кадры для себя

Виденная у ворот лагеря процедура навела меня на мысль нарядиться под "филона" и тем избежать отправки в тайгу. Я осуществил этот свой план через несколько дней с известной долей артистизма, когда на этап вызвали бригаду Абрамиди. Конечно можно было спрятаться на пару часов, "сказаться в нетях", как тут говорят, но маскарад мне нравился больше.

Свое обличье я заранее привел в соответствие с образом филона: из ботинок напрочь удалил шнурки, а сами ботинки одел на босу ногу, расстегнул все пуговицы и оголил грудь, измял фуражку и надел ее как попало, спрятал рукавицы, лицо слегка запачкал сажей. Видимо я переборщил, получился гротеск, но Кремлевскому не было надобности разбираться в тонкостях и когда я, засунул в рукава голые руки, слегка пригнулся и, прихрамывая, появился с края пятерки и гнусаво заныл:

- Начальничек, вели заменить ботинки, не дойти вить.

Оп брезгливо поморщился, ткнул меня в живот своей тростью и вытолкнул из строя в сторону. День был слегка морозный и этапники проходя мимо Кремлевского, возмущались, что их гонят в этап , одетыми не по сезону, на что он ответил с большим подъемом:

- Не беспокойтесь, заключенные, по прибытию на место, получите все новое, оно туда завезено заранее, а обозники, которые останутся тут, кроме третьего срока ничего не увидят.

Это сообщение всех успокоило и пятерки бодро проходили ворота, на меня же оно не произвело впечатления, я согласен был эту зиму носить утиль, но остаться здесь. Оглянувшись, после ухода этапа, я обнаружил еще двоих: маленького, щупленького старичка - Барановского и молодого долговязого -Васина, по комплекции напоминающего Дон-Кихота.

- Ну, господа обозники, как жить то будем в третьем сроке? --спросил весело, довольный, что все идет, как мне хотелось, да еще и мои соседи оказались со мной.

- Армия без обоза долго не навоюет.- серьезно сказал Барановский, а Васин добавил:

- Бог не выдаст, свинья не съест. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

После этих пустых, не значащих слов, на душе почему стало легче, все-таки теперь уже буду не один. Представление окончено, можно принять прежний вид заправского работяги. Все сделал, не выходя из строя. Я понимал, что ускользнув от этапа, я взял на себя всю ответственность за свое будущее и в случае неудачи в моей жизни здесь, на Базе, винить будет некого.

Проводив этап, Кремлевский ненадолго покинул развод и скоро вернулся со своей собакой - "Пиратом". Тросточка и собака - как сейчас сказали бы - его имидж. Нет, он не был сам пиратом, не бил никого этой тросточкой, да и она для этого была слишком изящна, да собаке не позволял рвать заключенного - отказчика от работы. Ему достаточно было сказать излюбленную формулу: "Пират" возьми филона!" и отказчик, увидев перед собой морду пса, через минуту оказывался за воротами.

Через несколько дней я стал свидетелем отправки в тайгу Тазабека., Мне не хотелось показываться ему на глаза, он мог потянуть меня с собой и мне было бы трудно отказаться, он меня знал, как хорошего работягу и мне тут симулировать было бы нельзя. И я постарался ретироваться подальше. Он шел в пятерке с высоко поднятой головой, как будто не просто уходил в этап, а шел на подвиг. военный, в прошлом армейский старший политработник, к нему отношение другое, особенно у охранников. Его не ткнут штыком и не огреют пнрикладом, что легко получается с нами грешными. А еще его заявление лежало в Якутском военкомате и есть надежда, что в конце концов его вызовут и отправят на фронт И все же я подумал:

- К чему был весь этот маскарад? Не лучше ли пойти в этап, подобрать хорошее звено и начать трудится, как всегда?

Это была временная слабость, "В этом бедламе не выдержит ни одно звено. А казак - молодец, он не будет рядиться в шкуру филона, только для того, чтоб остаться на зиму на Базе участка! А мое дело продолжать начатое дело и ждать, пока здесь на "Новом проезде" наведут хотя бы элементарный порядок." После двух-трех ночных раздумий, я укрепился в своем решении и ни в какие этапы не напрашивался. Мне за зиму пришлось пережить тут не мало страданий, чуть не лишиться ноги, но выбор сделан и сожалений не было.

х х х


Глава - 111. Колымские встречи армян.

После серии ушедших этапов в лагере неожиданно наступило затишье, но от этого мы не вздохнули с облегчением, понимая, что это лишь непонятная и неприятная передышка: чем дальше в зиму откладывается этап, тем он страшней. За последние дни ухудшилоь и снабжение лагеря продовольствием, мы мерили это снабжение на количество мешков, привозимых и передаваемых в пекарню. Начиналось с шести мешков и тогда мы получали полную свою пайку-семисотку. Теперь рано утречком привозят четыре, а то и три мешка и бодрствующие в своих постелях люди (голодные люди просыпаются рано) определяют количество муки на слух и стонут понимая, что утром в кухонном окне будет сообщение, сколько же процентов пайка следует ожидать на этот день. По лагерному распорядку нельзя выставлять на работу не накормленных людей и каждый раз староста успокаивает народ. обещая, что по возвращении с работы, они получат недополученное.

Несчастья по одному не ходят. Отобрали у нас постельные принадлежности, объясняют это заботой, чтоб у нас ее не украли. а то нам придется платить за нее в пятикратном размере.


Глава - 111. Колымские встречи армян.

После серии ушедших этапов в лагере неожиданно наступило затишье, но от этого мы не вздохнули с облегчением, понимая, что это лишь непонятная и неприятная передышка: чем дальше в зиму откладывается этап, тем он страшней. За последние дни ухудшилось и снабжение лагеря продовольствием, мы мерили это снабжение на количество мешков, привозимых и передаваемых в пекарню. Начиналось с шести мешков и тогда мы получали полную свою пайку-семисотку. Теперь рано утречком привозят четыре, а то и три мешка и бодрствующие в своих постелях люди (голодные люди просыпаются рано) определяют количество муки на слух и стонут, понимая, что утром в кухонном окне будет сообщение, сколько же процентов пайка следует ожидать на этот день. По лагерному распорядку нельзя выставлять на работу не накормленных людей и каждый раз староста успокаивает народ. обещая, что по возвращении с работы, они получат недоданное.

Несчастья по одному не ходят. Отобрали у нас постельные принадлежности, объясняют это заботой, чтоб у нас ее не украли. а то нам прийдется платить за нее в пятикратном размере.

Мало тепла могло дать истертое старое одеяло, но, если ты закутался в него с головой, надышал, можно было не слышать лютого холода, хотя бы в ногах. Матрасные и подушечные наволочки давно уже не были набиты и все-таки приплюсованные к одеялу, позволяли спокойно провести хотя-бы ночь. Теперь одно спасение собраться в кучу на верхних нарах, прижаться друг к другу поплотнее и не слезать с "верхотуры" до утра, чтобы кто-то не занял твое теплое место. А если тебе необходимо помочиться, а это в холод гоняет тебя не один раз! Вот так лежишь и мучаешься.

Мы, дровоносы еще не были оформлены как звено или бригада и стояли в хвосте развода, полагаясь на милость надзирателя: выпустят? пойдем! За ворота выходило мало народу и они нас не задерживали: все-таки получалась видимость нормального развода.

Неожиданно подошел староста Шакиров и сказал быстро:

- Саркисов, давай собирай своих дровоносов и поднесите несколько бревен к пожоговому костру армянам. Они отправляются на этап, а пока суд да дело, я их вывел на производство, все-таки хоть немного землицы поковыряют.

Он рассказал нам, где их найти и вывел нас за ворота Мы полезли на сопку. Идти искать этих армян с пустыми руками не имело смысла. Спичек у нас не водилось и в обычае зекашек, выходящих из лагеря, было накидывать в свои пищевые котелки красные, еще горячие угольки, которые на месте можно было раздуть и ими разжечь костер. К тому же в большой мороз, неся котелок с углями, можно было спорадически обогревать лицо. Я посмотрел, кто-то угольки несет и мы, как в каменном веке, пошли в лес со своим огнем. Впрочем на этот раз огонь не понадобился: в царстве сухостоя. куда мы добрались. уже горел костер и нам требовалось чуть подломать дровишек и пристроиться к жаркому пламени. Костер, это - особый мир. Когда зек садится к огню, его оттуда так просто не вытянешь. Другой раз и огня нет, еле тлеют головешки. а лодыри не могут оторваться. Это к костру выходят люди из холодных палаток за зону. Они отвязывают свои черные котелки, набивают их снегом и готовят себе теплую воду, кто для умывания, в бараке умыться можно только снегом, а кому нужно попить, попить просто кипяточек, без ничего.

Когда люди отогреются, хорошо устроятся, начинается "треп". Всегда найдется мастер подкинуть интересный вопросик для обсуждения и тогда сидение становиться еще и интересным. Вот и сейчас кто-то нашел вопросик:

- Вы все тут грамотные, да умные! ответьте мне: куда уплыло зимнее обмундирование, ведь на эту зиму, его должны были завезти, как и раньше, в расчете на пополнение, а этапов в связи с войной - не было, а подохло то достаточно.

- Люди, пусть и в лагерях, не дохнут, они - умирают. - поправил кто-то

- Вопрос показался всем злободневным, начал обсуждаться широко. Одни считали, что именно война и стала причиной. Нужно было экипировать миллионные армии и не побрезговали ни нашими валенками, ни телогрейками - стеганками. Только разве шапки наши да бушлаты красноармейцам не подойдут, так ведь можно подкинуть их партизанам.

Впрочем кое-кто высказал мнение что обмундирование было завезено в Находку и там на складах уничтожено не то пожаром, не то взрывом. Про диверсию в Находке все знали по хлебу, он выпекался из коричневой муки и горчил аммонитом.

Вопрос прошел слишком быстро, сидеть у костра еще не надоело и кто-то подбросил попутный, о численности зекашек .

- Мне один чудак говорил, он все лето работал на берегу, что туда из трюмов за навигацию 37 года выбросили 200 тысяч зеков.

- Твой чудак загнул, сам можешь посчитать: ходили два парохода "Джурма" и "Кулу" и оба, без скота, грузили по четыре тысячи, а рейсов делали 10-12 с ледоколом.

Нашлось кому и посчитать:

-Вы считаете с уголовниками, а одних каэровцев в ту навигацию завезли, тут проговорился один чекист, - 40 тысяч.

- Твой чекист сознательно занизил, будем считать 70 тысяч, золотая середина и самое точное. За четыре навигации -300 тысяч и из них погибла одна треть. У Берзина было тоже тысяч двести, вот вам и счет: 350-400 тысяч должно быть налицо.

Вот теперь видимо пришла пора подыматься: там уже нас ждет звено землекопов и мерзнет без костра, а еще идти километра три. Так я поднял своих друзей, мы поваляли себе по длинному хлысту, пристроили их на плечи и потихоньку начали спускаться к Индигирке.

Пока идешь с грузом, тебе не холодно, тяжесть согревает тело и мозг в это время работает. Думаю именно это нас и спасает в нашей трудной лагерной жизни.

Я вспомнил, что недавно встретил Фактуровича и беседовал с ним об этапах. Это - пожалуй для меня самая актуальная тема, а Фактурович, бухгалтер по специальности, сейчас работал в конторе и хотя работал так, числясь в бараке разутиком, но владел информацией и ввел меня в курс дела.

- Почему перестали формировать этапы в тайгу? Это решило само управление, пока не наладится подвоз туда продовольствия. Сейчас идет усиленное строительство "зимника" по льду Индигирки, будут тянуть тяжелый угольник и надо полагать, уже через полмесяца машины пойдут и все будет решено, станет возможным начать переброску рабочих.

- А хватит на этапников зимнего обмундирования?

- Нового больше нет, но сейчас выбрали из утиля 200 комплектов бывшего в употреблении и поставили портных на срочный ремонт. А в качестве обуви наши сапожники будут шить бурки, так что с этим, по-моему, остановки не будет.

- Вы считаете, что наше прорабство очистят?

- УРЧ как-то высказался, что здесь должно остаться не более сотни рабочих, а сейчас - немногим более трехсот. К отправке готовят около двухсот.

Таким образом, мы добывали крохи информации, нам то ведь никто, ничего не говорил. И хотя я получил информацию очень неутешительную, все же данные были исчерпывающе точными и дальше нужно было думать самому.

- Вот и дрова, а вы волновались, что ребята нас подведут. - сказал звеньевой, когда мы подошли из леса. - Давайте бревна сюда. Мы, наверное, их не будем разделывать, а так и разожгем длинный костер. Ну, а вы ж сходите еще хотя пару раз, чтоб получился хороший костер и нам было потом меньше кайлить.

Он был прав и мы не стали ожидать, когда они разожгут большой костер и снова пошли в лес. На этот раз мы уже не присаживались у лесного огня, а слегка обогрелись и пошли валить сухостой.

Костер горел по периметру расчищенной площадки, четверо армян, все одетые в новое зимнее обмундирование, устроились у огня довольно комфортабельно и покуривали. Звеньевой - пожилой, стройный мужчина невысокого роста, демонстрировал недюжинную силу принимая от нас длинные бревна. Я вспомнил, что староста мне назвал фамилию звеньевого, Мерзоян. Мы с ним разговорились. Он нас угостил прекрасным армянским табачком, кофаном. Посылки сейчас не ходят и как они достают этот табак, было удивительно.

- Не все же армяне в лагере, есть и вольнонаемные и был бы грех, если б они не помогли своим соотечественникам. - ответил он на мой немой вопрос.

Мне пришлось объяснить Мерзояну, что я тоже армянин из московской колонии, но языком не владею:

- Родился неудачно! - посмеялся я - перед самой революцией и родителям было не до занятий со мной. Все летело в тартарары!

Оправдываться перед каждым армянином! Почему, если армянин, не владеешь родным языком? Миссия очень неприятная.

- Просто тебе нужно поработать год в звене с армянином и можно овладеть языком. Вот, не иди мы в этап, могли взять тебя в свое звено и ты бы забыл русский.

Я поинтересовался, не из тех ли они армян, осужденных на территории Армянской СССР, которых собирали на Еврашке со всего Дорожного лагеря для отправки в Армению, где их ожидать амнистия по случаю юбилея - 20-летия Советской Армении?

- Все так и не будь этой проклятой войны мы были бы уже дома! - вмешался в разговор Минасян.

- Война - это общее бедствие, она забирает сотни тысяч жизней и армянских тоже. - сказал второй член звена Манукян.

- Война забирает жизни! Иначе быть не может. Но забирала бы хоть военных, а то военные здесь возят тачки, а там расплачивается мирное население.

- Вы оказывается из военных? - спросил Васин, загораживая лицо рукавицей.

- Все звено наше, мы его именуем "4М" - у всех четырех фамилии начинаются на эту букву и все военные, а три из нас еще и летчики. Представьте я - бывший командир эскадрильи тяжелых бомбардировщиков, и двое из звена летали вместе со мной.

- Вы, конечно, писали в военкомат заявление? - поинтересовался я.

- Заявления пишут гражданские, а я отправил два рапорта с просьбой отправить меня в действующую армию. Приговоров безсудных учреждения я просто не признаю и продолжаю числить с себя в рядах армии и только жду решения Министерства обороны.

- А что с амнистией? Вам ничего не объявляли?

-Ты же знаешь, кого может коснуться амнистия, а кого нет! Тебя с твоей 58-ой она когда-нибудь коснется? Нет? ну вот. Да и не нужна мне никакая амнистия, я никаких злодеяний не совершал. Мне нужно попасть на фронт, там я должен совершить подвиг и я к этому готов, как и каждый бывший заключенный при встрече с врагом.

- Нас понятно возьмут на фронт, армию кто-то должен защищать с воздуха, но отправили бы поскорее пока мы еще в состоянии, что-то совершить, пока на ногах и не свалились вовсе. - вздохнул один из летчиков.

- Вот на это как раз мы и не имеем права, да и если цель жизни ясна, ждать легче. В конце - концов, мы же должны доказать, кто прав в этой игре: мы или те негодяи, которые состряпали это дело и нас осудили. - ответил ему второй.

Прощаясь с этим удивительным звеном, мы с ребятами помогли им оформить по всем правилам пожоговый костер, чтоб, принес наибольшую пользу. Пожелали Мерзояну с его летчиками чтоб они побыстрей оказались в действующей армии. Он тоже пожелал нам побыстрее покинуть лагерь и заключил:

- Вот мы вместе летали, теперь вместе возим тачки, хотя я уверен, что на фронте не хватает летчиков. Удивляюсь, кому это может быть нужно.

Больше мы не встречали это звено военных летчиков. Слухи о нем ходили разные: их отправили в тайгу - это мы знали, а дальше говорили, весной комсостав армии перебросили на Сейимчанский аэродром где действовал "мост" с "материком". Надеюсь все выдержали ту голодную зиму и успели совершить свои подвиги.


х х х


## Глава 1У - Лекпом Дьяконов.


Он был лекпомом на пятом Индигирском прорабстве в первую военную зиму - один из наиболее трудных периодов лагерной жизни. После ухода бывшего до него лекпомом, Леонидова, на его попечении осталось четыре-пять сотен разутых, раздетых, голодных работяг, часть из которых страдали болезнями и обморожениями. Этот человек был суров, временами груб и нетерпим к охам и вздохам своих пациентов и те в ответ его не жаловали, Когда, ухаживая за больными в тифозной палатке, он заразился этой болезнью и умер там же, многие отнеслись к этому с полным безразличием, а другие с долей издевки: вот, мол в какой палатке держат больных, что и сам лекпом там "отдал концы".

У меня повод познакомиться с ним появился в конце осени 1941 года, когда в одну, далеко не прекрасную ночь я в палатке, на нарах отморозил себе ногу выше щиколотки. Не случись со мной такое, я бы никогда не поверил, что можно отморозить ногу во сне в жилой палатке. К тому же я не слышал, чтоб в эту ночь в нашей палатке кто-нибудь обморозился еще. А случилось все , как на зло. Пришел с работы, отстегнул от пояса котелок, чтобы умыться снегом и его кто-то увел. В палатке чуть не половина жителей не имела собственных котелков и для того, чтобы обзавестись трехлитровой банкой из-под консервов, нужно было поработать вечерок около кухни: пилить дрова или чистить картошку. Но туда пробиться сквозь работающих там "земляков" повара было не просто, прочие варианты приобретения котелка требовали лагерной валюты - махорки.

Пока я искал похитителя, а мой котелок был достаточно приметным, пока хороводился с этим "шакалом", а кончилось все тем, что он швырнул котелок на земь и расплющил его каблуком, так что я остался с голыми руками, на верхних нарах какой-то нахал , несмотря на протесты соседей, занял мое место и мне пришлось ложится на нижние нары. Как Вы понимаете, постельных принадлежностей у нас не было и ложится спать приходилось и в телогрейке и в полупальто, в просторечии именуемом бушлатом, и конечно же в ботинках. Топить печь бросили рано и ее окружили, прижимаясь всем телом десятка два с половиной палаточных жителей, которые не отходят от нее, даже не топленой всю ночь. В ледник, в котором я лежал, тепло от печи не доходило совсем, холод же в нижней части тела не давал спать и я решил снять с себя бушлат, укрыть им и тело и главное ноги и тут, почувствовав тепло я мигом уснул.

Счастье длилось не долго, меня вновь разбудил невероятный холод и я какое-то время лежал стараясь понять, что со мной приключилось. Оказалось на мне не было бушлата, кто-то сдернул его с сонного. Идти искать бушлат среди двух сотен жителей барака было бессмысленно, лег на свое место в телогрейке и остаток ночи провел , корчась от холода и пытаясь засунуть свои ноги под куцые полы своей телогрейки.

Вероятно я немедленно побежал бы в медпункт, пойми я до конца, что со мной произошло, но я не поверил и топтался все утро, надеясь как-то размять затекшую, как мне казалось ногу, она не гнулась в щиколотке и стукала о пол, как протез или как стукала бы вероятно костяная нога бабы -яги.

Состояние мое было столь ужасным, что воля оказалась парализованной и я ожидал, сам, не зная чего, видимо какого-то чуда. Так я и вышел на развод и пока нас считали и пересчитывали полдюжины раз на этом, отнюдь не осеннем морозе, я показал ногу стоявшему рядом в строю Васину. Он потрогал рукой и постучал ногтем по голени, выше ботинка и испуганно зашептал:

- У тебя страшное отморожение! Если пойдешь в медпункт, так ее отхватят напрочь и наркоз не понадобится. Выйдем на работу, разведем костер и ты попробуешь оттереть ее снегом. У нас один работяга так и оттер и в медпункт не ходил, правда она у него была отморожена не так сильно.

И сейчас еще можно было выйти из строя и заявить о случившемся, но грозная тень ампутации совершенно сковала мою волю и теперь все свои надежды я связывал с высказанным Васиным предложением.

Это было первое, понастоящему морозное утро. Легкий, как дыхание ветерок обжигал лицо, пронизывал насквозь потрепанную телогреечку, забирался в тряпичные рукавицы сжимал ледяными тисками по летнему одетые ноги. Стараясь на ходу тереть ноги одна о другую, сжав в кулаки руки в рукавицах, стуча посильнее своей отмороженной ногой, я бежал вместе со всему, все больше ужасаясь происшедшим. На нас безразлично взирал бледно- голубой, прозрачно-чистый небесный купол. Будь она проклята вся эта красота!

Ребята бежали к вечерним пепелищам, где их ожидали угольки и несгоревшие головешки предусмотрительно раскиданного костра и небольшой запас, сухоньких веточек на растопку. Вот уже появились бледные языки пламени, они еще слабы и холодны, от него до настоящего жаркого костра пройдет целая вечность, но вид его уже радует и чтоб побыстрее прошло время, все мы лихорадочно мечемся в поисках подходящих дровишек. Но огонь тоже не дремлет, вот сквозь шалаш дров пробиваются первые желтые язычки, он победил мороз и, хотя вместе с огнем идет влажный пар и греть руки еще рано, но костер разгорается все сильнее. У меня душа болит от страха за свою ногу, она рвется к огню.

Между тем Васин, рассказавший всем о моем несчастии, несколько раз пытался заставить меня разуться:

- Давай разувайся и начинай тереть снегом! Ведь с этим не шутят. В конце - концов останешься без ноги. Начинай, не жди костра, он тебе не нужен. - кричит он, дергая меня за телогрейку и пытаясь посадить на лежащее возле костра бревно. Я отчаянно сопротивляюсь, пытаюсь согреть руки. Не могу себе представить, как можно взять снег такими окоченевшими руками. " Черт с ней, с ногой! Ну останусь без ноги, ну и что? Живут же люди с одной ногой." - думал я стараясь приучить себя к потере ноги. Ребята ругают меня все вместе и каждый в отдельности. И если б не старший по возрасту член нашего звена, Барановский, они бы привыкли к моему упрямству, а я к мысли, что останусь без ноги.

Барановский без всяких разговоров, сажает меня к костру и, вместе с Васиным, осторожно снимает ботинок и разматывает портянки с пострадавшей ноги. К костру подходят все работяги и с ужасом смотрят на "костяную" ногу и стараются не смотреть мне в глаза. Я принимаю это как приговор. Между тем Барановский набирает в руки снега и начинает тереть ногу, приговаривая:

- В этом месте мяса мало, костям же на морозе ничего не делается. Паника здесь вовсе ни к чему, оттереть эту ногу сущие пустяки, нужно только тереть, не жалея сил. Два часа и - будь здоров! Бери в руки снег и три, три с остервенением, ни на кого не надейся нога то твоя, тебе она и нужна больше всех. Да убирай ее подальше от костра иначе останешься без кожи, Ее надо вернуть к жизни не теплом, а холодом. Нужно чтоб тепло к коже подошло изнутри, вот тогда у тебя все пройдет без последствий.

Он говорит и говорит, вспоминает, как обрабатывают ледяной водой мороженные яблоки, да и овощи, делая их свежими. Его разговоры отвлекают меня от мрачных мыслей, вселяют кое-какую надежду и мы с ним трем, но похоже безрезультатно, под руками кость, а не живая нога.

- Да три же черт тебя побрал! Три изо всех сил, сразу ничего не бывает, Ребята идите работайте, а я здесь помогу Николаю.

Все расходятся, а мы с ним трем и трем. Руки жжет ледяной снег, греть их у костра некогда, да и боль будет только сильнее. Мне неудобно, что Барановский из-за меня так мучится, а самому мне тереть не хочется, я уже уверен в другом, что из этого ничего не получится, но мой товарищ трет, приходиться тереть и мне.

Я уже хотел отправить Барановского на работу, плюнуть на все и ждать, что будет, и вдруг услышал в ноге легкое покалывание. Она - живая! И тут я начал тереть с энергией, силой и надеждой.

- Голень уже порозовела. Это же отлично! Теперь три, не жалея рук! Не прекращай ни на минуту, ставка слишком велика!

И уверенный, что я теперь не прекращу борьбы, он поднимается от костра, греет руки и собирается взяться за работу. Попросить его задержаться и помочь довести дело до конца - не хватает смелости, он и так совершил невозможное.

К костру подбегает Васин, на его лице радостная улыбка, как будто не мне, а ему спасают ногу. Он вертится у костра, хватая пламя всеми частями тела.

- Я нашил заплаты на колени и теперь их не так хватает мороз. Дурак! Как не догадался обшить их заплатами кругом, Слушай ,Саркисов! Я слышал, якуты при отморожениях, просто суют ногу в костер и ожог лечится быстрее.

- Якуты могут позволить себе все, что захотят, а у нас сразу пришьют саботаж и членовредительство и заведут дело. Никого не слушай! - говорит еще не отошедший от костра Барановский, - Сиди и три! Если понадобится, три весь день, а мы будем понемногу работать и держать костер. Да не хитри, не подворачивай ноги к костру, наоборот, держи дальше от костра, не то испортишь все дело.

В конце - концов я оттер свою ногу, хотя для меня это было равносильно чуду. Оттер, но не так чисто, как следовало, подогревал ее, вопреки советам Барановского. Вечером на подошве вздулись пузыри, наполненные жидкостью. По сравнению с утренним состоянием это была мелочь, но утреннее состояние ушло, а мелочь осталась и она оказалась и очень неприятной - на подошву нельзя было встать, и опасной в условиях лагерной антисанитарии.

Медпункт занимал небольшой, наскоро срубленный "в охряпку" домик, разделенный перегородкой на две комнаты. Стены дома для тепла обкиданы до самого верха , под стреху плотным снегом, обрызганным к тому же водой. В тот день комнатушка - ожидалка была до отказа набита народом, сидели на чем прийдется, а больше лежали на полу, сладко подремывая в тепле. В небольшой железной печурке, вмонтированной в переборку, отделяющую ожидалку от приемной комнаты, весело потрескивали сухонькие дровишки, а бока стыдливо краснели. В помещении стойко держался запах пота и нечистого тряпья, впрочем для нас вполне привычный.

Не найдя для себя места, я некоторое время стоял, пытаясь разобраться в очереди. Оказалось на прием не так уж много народа, главная масса ожидает перевязки. Устроившись на полу, на место ушедшего на перевязку, я начал было подремывать, но освобожденную от нагрузки ногу начало рвать с удвоенной силой и лежать спокойно было совершенно невозможно.

Удивительно, зима еще не началась, а медпункт забит до отказа больными, однако . вскоре я понял, что среди посетителей было не мало тех, кто просто сбежал из ледниковых жилых палаток, в поисках тепла хотя бы на 2-3 часа, до вечерней поверки. "Нужно взять это себе на вооружение," - подумалось мне.

Вскоре мое внимание привлекли двое беседующих пациента. Одного из них я знал, это был Черных, Говорили, что его подстрелили прямо в забое и теперь взяли в контору. Лицо второго седовласого мужчины , сверкающего прямоугольными пенсне на шнуровке, тоже было мне знакомо. Он сидел на поставленном торчком полене, положив на колено перевязанную руку, прикрытой полой накинутой телогрейки. Изредка приоткрывая дверку, он задумчиво ковырял угли, укладывая наверх полено- другое. В эти минуты было хорошо видно его строгое лицо, озаренное багровым светом.

В одно из таких мгновений я отчетливо припомнил яркий июльский день и веселый табор на Кадыкчанской пересылке, куда свозились заключенные со всех строительных участков для отправки на "Новый проезд" - строительство стратегической дороги Колыма - Алдан. Вот стоит этот мужчина в группе военных, рядом с Тазабеком, к которому я подошел поздороваться. Тогда нас не познакомили, военные во время войны, это - особый мир. Они с нами не смешиваются. Здесь они беседовали с Черныхом очень тихо и я не определил тему их беседы.

Наружная дверь резко отворилась и в клубах ледяного пара вошел высокий, ладный, одетый во все новое зимнее обмундирование, на руках длинные, до локтей, отороченные мехом рукавицы - крагги - наш лагерный староста Шакиров. На такие должности охотно назначают татар за их фанатичную исполнительность. Он ушел тут же, уводя с собой лекпома. Дремавшие пациенты зашевелились и начали довольно живо обсуждать происшедшее. Все сходились на том, что этот вызов лекпома к начальству имеет к нам самое непосредственное отношение.

Я придвинулся поближе к беседующим у печки, чтоб услышать их комментарии, как людей более компетентных и не ошибся.

- Виталий Иннокентьевич, я слышал Дьяконов подал Билкину рапорт, взволновавший все участковое начальство. Не по этому ли поводу вызов?

- Верно, Сережа, записка им действительно подана. В ней он потребовал, ни много, ни мало, запретить вывод на работу заключенных одетых не по сезону, а таких у нас, не считая больных, не менее трех сотен. Резонно предположить, что эта записка нынче обсуждается на вахте, где начальство ведет подготовку к утреннему разводу. - ответил задумчиво седовласый, помешивая золу.

- И какое же ваше мнение? Они предложат ему забрать записку?

- Нет, не думаю. Есть категорическое указание УСВИТЛа, на него как раз и ссылается Дьяконов в своей записке. Ко всему тому наш лекпом чудовищно принципиален и это Вы знаете по себе.

- Его принципиальность и неколебимость действительно мне хорошо известна, Тогда он меня выручил из большой беды. И все же, Вы уверены, что все получится по-его?

- Результат должен быть положительным! Положение слишком серьезно, много помороженных и простуженных и их число катастрофически растет.

Высказанное предположение пришлось по душе всем присутствующих, его даже передавали один другому. В нашем положении не так трудно желаемое принять за действительное.

В помещении было столь тепло, а в печурке так уютно потрескивали дровишки и сквозь щели у дверцы скакали огоньки, что отсутствие лекпома и задержка приема не вызывали у пациентов раздражения. Люди были согласны вот так на полу дремать здесь до утра. Уют без тепла немыслим! Я вспомнил "Ледяной дом" Ложечникова - первую прочитанную мною библиотечную книгу, когда я ходил в первый класс Череповецкой школы. Самый красивый, но холодный дворец я меняю на полутемный, вонючий, но теплый чулан.

Видимо я все - же задремал и пропустил момент возвращения Дьяконова. Подошла и моя очередь на прием. Лекпому я ничего не сказал, просто размотал и показал ногу. Он тоже не проявил любопытства, взял пинцет и, как мне показалось, нарочито грубо ободрал пузырящуюся кожу. Я слышал о его нелюбви к охам и вздохам и все же не выдержал боли и дернулся, когда он рвал мою кожу. Он так взглянул на меня, что я больше не шевельнулся, хотя и от следующих операций: скобления скальпелем открытого мяса и прижигание его крепкой марганцевкой щипало за сердце.

Посылая на перевязку, он предупредил:

- Через день и без приглашения. Пропустишь хоть раз, пеняй на себя, лечить не буду! А ногу заверни хорошо, чтоб не достал мороз. Вон там , в углу выбери себе кусок утиля.

В палатке к моему удивлению, печки топились и около них еще лежал запас дровишек. Чудо из чудес! Нет, в палатке не было тепло, но и вчерашнего, леденящего душу холода тоже не было. Привези дрова на день раньше. Барановский сидел на верхних нарах и пригласил меня к себе.

- Что сказал лекпом?

- Он не из разговорчивых. Велел ходить через день на перевязки. А там такая экзекуция, скоблят открытое мясо, прижигают марганцевкой. Такая боль, что не уснешь всю ночь.

- Это - твои подробности, Главное для тебя выполняй в точности его указания и он спасет тебе ногу. Я понял, что у тебя все в порядке.

Я помолчал. Что я мог ему сказать, кроме выражения благодарности: он сделал все, что мог сделать человек, действуй я адекватно, сейчас не ходил бы в медпункт.

- Откуда столько дров? - спросил его.

- Самого старосту гоняли в лес с возчиками. если захотят, найдут все.

Втиснув больную ногу в рукав от телогрейки, найденный мною в медпункте, я втиснулся на нары рядом с Барановским, Уснуть в эту , найденный мною в медпункте, я втиснулся на нары рядом с Барановским, Уснуть в эту ночь я не надеялся, после перевязки ногу жгло и рвало на все лады. Беда была и в том, что все спали столь тесно, что нельзя было пошевелиться. Перед самым подъемом сон меня все же сморил. Теперь такое удовольствием будет повторяться через день на протяжении всей зимы. Не соскучишься!

Утром пришлось изрядно повозиться и проявить изобретательность, одевая свою больную ногу, чтоб не достал мороз и главное, чтоб на нее можно было ступать. Предстоял поход за дровами и с дровами и не один. Пошел в ход и рукав от телогрейки и остов ботинка, чтоб его твердая подошва предохраняла оскальпированную ступню. Надеясь, что меня зачитают в списках на освобождение от работы, я бодро вышел на развод, ступая на пятку и задирая кверху торчком переднюю часть ступни. Но в списках меня не оказалось, а это означало, что придется всю зиму ковылять на этой ноге, и я встал в общий строй. В палатку я все же возвратился и не один: нас команду одетых не по сезону за ворота не вывели, "Молодец, Дьяконов!" - подумал я.

В палатке мы первым делом обсудили новость: развод вел не староста, а нарядчик. Кое- кто предположил, что Шакирова послали в Адыгалах за ватным утилем. Но за ворота выходить пришлось, нужны были дрова. Я пошел на сопку, чтоб попрактиковаться в самодельной обуви, Как поведет себя в такой прогулке моя нога. С тяжелой лесиной на плече я прошел трехкилометровую дистанцию очень успешно, Это обнадеживало. Можно было отказаться от сидения в палатке и заняться хотя бы подножкой дров. Зимой в мороз, это - моя любимая работа.

Памятуя угрозу Дьяконова, я ходил на перевязку регулярно, и каждый раз все повторялось без особых изменений: соскабливали гной с открытого мяса и прижигали его марганцевкой. К тому же, при каждой перевязке кожа по краям отходила и ее обрывали, увеличивая площадь открытого мяса. Меня мучил вопрос, как же будет расти молодая кожа, если мясо скоблят через день. Я боялся задать этот вопрос лекпому, ожидая нарваться на грубость и был рад, когда этот вопрос задал другой страдалец, который во время перевязок, не стесняясь, орал и дергался.

- Неужели Вы, представитель самой гуманной в мире профессии не понимаете, что это - варварство, через день скоблить открытое мясо, не давая ране затягиваться?!

Этот вопрос, видимо, задавали не одиножды и от раздражения у него задергалось веко.

- Затянуться, но чем? Гноем что ли? А как прикажете вас лечить, если сюда, кроме аспирина и марганцевки ничего не дают? Мое дело сохранить вам конечность, а остальное - ваше дело! Поболит- перестанет!

И тут я подумал: "Черт с ними с болями! Может действительно он сохранит мне ногу?" По аналогии вспомнил я прииск Нижний Атурях, где 18 декабря 1938 года начисто отморозил на ногах шесть пальцев. Лекпом, увидев, что мясо почернело, быстро очистил его, а оголившийся кость отломил кусачками, как кусок проволоки, намереваясь таким же способом "вылечить" мне и остальные пальцы. Когда я отказался от столь радикального "лечения", лекпом Кукуев оформил на меня акт членовредительства и с этой поры двери медпункта оказались для меня закрыты. В итоге я сам вылечил свои пальцы, используя в качестве дезинфицирующего средства собственную мочу. На этом прииске целые палатки были забиты зеками, с отмороженными гниющими конечностями и многие из них остались калеками. Здесь через день скребут мое мясо не давая скапливаться гною и у меня от ноги не бывает специфического запаха гниющего тела, а ведь там противно было входить в эти палатки. Может быть прав Дьяконов: не давать загноиться - значит вылечить. И я охотно ходил на перевязки и терпел там подчас адские мучения.

В другой раз. отвечая на новый вопрос больного, почему у него вот уже месяц перевязывают, а рана не заживает, лекпом задал встречный вопрос:

- Много ли ты вчера съел хлеба?

- Вчера хлеба не давали совсем,- удивился тот неосведомленности лекпома.

- А позавчера?

- Триста граммов.

- Вот тебе и ответ, почему у всех раны заживают медленно. Для строительства нового тела нужен материал, из воздуха оно не строится.

Черных ходил на перевязку раз в неделю, и однажды наши графики совпали. Мы разговорились, я попросил его рассказать о Виталие Иннокентьевиче.

- Это - исключительно благородный, интеллигентный и эрудированный человек, он - кадровый военный, был строевым командиром. Срок у него очень большой, но он оптимист и считает, чем больше срок, тем нелепее выглядит все дело. Свое время он проводит в охране, По большей части там и ночует, в красном уголке. Он учит бойцов шахматной игре, пилит дровишки, подносит лед, выполняет другие мелкие работы. У комвзвода и бойцов он пользуется заслуженным уважением, не смотря ни на что! Комвзвод лично отвез в Магадан его рапорт о направлении в действующую армию.

- А что у него с рукой?

- Вполне банальная история: двое ворюг избивали парнишку, пытались у него что-то отнять. Естественно Виталий Иннокентьевич встал на сторону слабого, и ему поленом перебили руку, сейчас она в гипсе.

Мы помолчали, Мне хотелось узнать подробности его собственного ранения и, после некоторого колебания, я спросил:

- Как ваше состояние? Слышал, в вас стреляли прямо в забое!

- В общем, рана заживает медленно, но, кажется, без осложнений. Если б хоть немного лука или чеснока... Но это - несбыточная мечта. Вы сказали: стреляли в забое. Нет, на это никто бы не решился. Даже Гаранин, стрелявший людей прямо на разводе, не осмеливался стрелять в забоях. Стрелок применил довольно распространенный провокационный прием: послал меня за дровами и, когда я отошел от забоя, выстрелил мне в спину. Я мог не пойти и ребята, зная этого палача, говорили: "Не ходи", но он сыграл на подначке: "Что? Боишься? Ну, тогда не ходи! Пошлю другого." И я пошел, но ребята сразу меня окликнули, как только этот бандит поднял винтовку. Это меня и спасло, Я обернулся и вместо сердца, пуля попала в правое легкое.

Это воспоминание его сильно взволновало, я ругал себя за праздное любопытство, Но, справившись с волнением, он продолжал:

- Пока лежал в снегу, он вызвал старшину и они вдвоем начали обтаптывать впереди меня снег так, что я оказался за запретной зоной и перенесли дощечки-указатели. По совету старшины стрелок разрядил в воздух два патрона. Они действовали цинично, на глазах у рабочих, понимая, что заключенный не может быть свидетелем против охранника.

- И завели на вас дело о побеге?

- Нет, дела не завели Спас меня Дьяконов. Несмотря на нажим, зафиксировал в акте, что пуля вошла спереди. Этого было достаточно, чтобы отвести обвинение в побеге, Помог и Виталий Иннокентьевич, по его просьбе комвзвода не дал акту ход.

- А как теперь смотрит на вас тот живодер - стрелок?

- Пригрозил в следующий раз стрелять точнее.

- И Вы никуда не писали?

- Сейчас для такого рода жалоб время совсем не подходящее: жалобу перехватят, а меня пристрелят.

Эта первая военная зима для лагерников была не только архитрудной, но и трагической. Не однажды на прорабстве не топилась не только пекарня, но и кухня, говеть приходилось по несколько дней кряду. А за дровами ходить нужно, Конвоиры приведут в лес партию заключенных, а те валятся на снег и отдыхают. Стрелки рассядутся по пенькам и терпеливо ждут, когда те замерзнут и начнут готовить дрова. Мы с Васиным и Барановским на работу выходили без пропусков, обеспечивая дровами контору и некоторые семьи на Вольном стане и нам изредка перепадали кусочки хлеба. На хлеб мы молились, как язычники. Человек, прошедший воспитание голодом, до конца дней сохранит уважение к хлебу.

Рана на ноге не затягивалась, хотя теперь меньше мокла и на перевязку я ходил реже. И вот однажды я почувствовал, что на этой же ноге начинает нарывать служившая единственной опорой пятка. Пришлось пойти на прием.

- Что тебе нужно? Почему не идешь на перевязку

- Нарыв! Ступать теперь не на что: впереди голое мясо, сзади нарыв,

Он осмотрел подошву, Вид ее был ужасен, она вся была расписана желто-багровыми тонами.

- Могу дать легкую работу. - сказал он мне.

-- Что за работа.

- Жерди подносить на строительство зоны. - сказал, смазывая пятку темной жидкостью.

- А что там можно с жердями скакать на одной ножке или летать по воздуху?

- Я бы посадил тебя перебирать печенье, так ведь печенья нет. Освобождения от работы не жди! Не дам! - тут он взглянул на мою карточку и добавил: - Ты - монстр! Из своих 28 -ми, отбыл в лагере девять.

- Я не один, Отец с мачехой послали мне около 30 посылок, вот они и отбывали эти девять лет вместе со мной. Впрочем, сейчас посылки и даже письма не ходят.

- Вот тебе и нужно продержаться последнюю зиму, а ляжешь в палатке не переживешь! Ступай на ногу смелее, она уже этого не боится, только быстрей заживет! - и тут он показал на две, лежащие на столе, карточки с пометкой Архив-3 и сказал:

- А они вот не пережили! Одному, как тебе - 28, другой постарше.

А в лагере нужно было не только носить дрова, но и возить на саночках, с биркой на ноге тех, кому уже надоело бороться за собственное выживание. За это староста дал махорки на пару папирос. Я, правда, бросил курить и в махорке не нуждался, но когда приходилось возить "под сопку" и потом за их упокой затягиваться махорочным дымом делал исключение, так как больше поминать ребят было нечем.

В начале рассказа я упомянул о кончине Дьяконова. Живя рядом с этим человеком, мы его недооценивали: большое видится на расстоянии. По мере того, как уходило в прошлое это ужасное время, фигура его в памяти вырастала, превращаясь в героическую. На прорабстве не утихала эпидемия тифа. Нам не было известно, сколько умирало в той палатке от этой болезни. Дьяконов, пропесочив прием больных санитару, всецело отдался уходу за больными тифозниками, стараясь не выходить из той палатки. Когда он заболел и слег там на топчане, застланном кедровым лапником, не оказалось второго Дьяконова, чтоб его спасти. Было ему уже за пятьдесят, для таких условий жизни, это - глубокая старость и лежа с температурой в прохладной палатке. он не смог выкарабкаться.


х х х


## Глава 5 - Пятерка Токмалаева.


С Абдулаевым, таджиком из Сталинабада я познакомился во время пешего этапа 4-6 октября 41 года., тогда он догонял свою пятерку и задержался около меня, потом он куда то исчез и вот появился снова. Есть люди, которые, как будто и не стараются влезть к тебе в душу, а ты их и замечаешь, и запоминаешь надолго. Мы его кое-как устроили у себя на верхних нарах и я для порядка спросил:

- Абдулаев, это - ты?

- Я, а вот кто ты? я тебя что-то не припоминаю.

Я напомнил ему о нашей встрече на равнинах около 10-го Эмтегейского, он устроился на нарах, и мы разговорились.

- Ты откуда взялся? я что-то тебя здесь не видел.

- С Седьмого прорабства, от Чикишева.

- Зачем тебя вызвали на участок?

- Знаешь, я так и не понял. а ты чего?

- Да вот отморозил ногу. лечусь.

- На работу не ходишь?

- Почему? хожу, на легкую, подношу лес, дрова.

- Вот и мне знакомый десятник, Токмалаев предлагает идти в его "Пятерку", носить дрова на поселок. Знаешь Токмалаева?

- Видел его на разводах, он - хоздесятник.

- Все правильно, но я хочу пойти на земляные работы. Уже говорил с бригадиром Беловым. У него сильно поредела бригада и он меня берет охотно. Он сказал, что его бригаду обещали поддержать, будут выписывать ларьковый хлеб, может быть и не каждый день, но за хорошие показатели. А весной их переведут в барак, в пяти километрах от этого лагеря и там - ни поверок, ни разводов! Я уже дал согласие. А о тебе, если хочешь, скажу Токмалаеву.

- Ты смелый парень. Сейчас желающих своей волей пойти на "землю" у нас не найдешь. И я бы на такое не решился, даже если б был вполне здоров. Вот поближе к весне - другое дело. А Токмалаеву скажи обо мне! Все равно пришло время с работой определяться сам не найдешь, найдут тебе.

- На весну скоро повернет, Как цыган сказал: "сентяп, тяп, тяп и . . . май." Ну, будем спать!

Абдулаев утром исчез, видимо и не повидавшись со своим знакомым., хотя, думаю именно тот его и вызвал с Седьмого прорабства, чтоб устроить здесь под своим крылышком. Блат, говорят, выше Совнаркома! Он ушел за ворота с бригадой Белова. Это - единственная землекопная бригада, человек 15 и ее на разводе не держат, выпускают в забои раньше, без режимных формальностей. Есть у нас еще одно звено, человек семь, тоже выходит на землю, Им выдали не только зимнее обмундирование, но и постельные принадлежности и они, после работы стараются не вылезать из-под одеяла. Там у них иранец Аббас, я тогда еще его не знал, и Гарбуз - тоже небольшого росточка, сильно худощавый, хотя отчего ему быть полным - получает ту же семисотку, что и мы. Гарбуз этот по внешности мало похож на украинца, скорей его можно принять за кавказца. Вот так 22 забойщика на три сотни работяг, остальные - разутики и раздетики.

Так я и вышел на развод в то утро, не ожидая никаких сюрпризов, Нас, желающих идти за зону, как говорится без определенных занятий, надзиратели выпускали охотно, все-таки получалась видимость развода. У нас в этом лагере было два надзирателя, Фамилию помню только одного - Загуменный, а кличка его "Комсомолец". Так прозвали его зекашки, за постоянно висевший на груди значек. Его напарника, второго надзирателя помню только кличку - "Ж . . .-морда", прозванного так за крупное лицо. Был он, в общем, не злой мужик, к заключенным относился терпимо, не то что вечно раздражавшийся "Комсомолец."

Крутился на вахте и стрелок в расклешенном длинном полушубке, за что и прозван был "Барчаткой". Этот постоянно отстаивал интересы работающих заключенных. это был наш защитник.

Так вот вышел я на развод и стою в хвосте, так как дровоносов, как неорганизованную массу . выпускают последними, И вдруг хоздесятник Токмалаев вытаскивает меня из строя:

- Абдулаев иди сюда! - и, присоединив к четырем, стоявшим у ворот, Всех вывел за зону.

У нас у обоих лица были замотаны тряпками, поэтому спутать нас не сложно,, но ведь Токмалаев, с этого момента и до самой весны, так и считал меня Абдулаевым и очевидно заполнял на него все документы, а я просто исчез из учетных данных УРЧ-лагерного отдела кадров. Я старался не хромать и в той утренней темноте десятник не заметил моего дефекта. В Пятерке оказались заметными: Виктор Томплон - впоследствии работал рядом со мной начальником отдела труда и заработной платы и хотя он быстро от нас исчез, я его запомнил. Вторым был молодой, красивый юноша с французской фамилией Дигусар. Он тоже быстро исчез, но по внешним данным я тоже его запомнил. А вот еще двое тоже быстро исчезнувшие мне не запомнились.

Токмалаев распределил между нами объекты обеспечения дровами, Томплон с Дигусаром отобрали свои и ушли вместе за дровами. Ушла и другая пара. Я оказался пятым и мне не с кем было идти, пошел один. надо было познакомиться с дневальными, которых я должен буду снабжать топливом. На всякий случай зашел в инструменталку, взял топорик, чуть подточил его и заткнул за пояс. Знал, что в лесу можно обойтись без инструмента, но без топора в лес не пойдешь.

Зашел на свой центральный объект - контору. она располагается в обшитой изнутри фанерой палатке с деревянным тамбуром. В палатке круглосуточно горят две печи-бочки, так что дров расходуется уйма. В тамбуре валялось несколько гнилых поленьев - очевидно весь запас дров. В конторе было достаточно холодно, в печках тлели такие же гнилые дровишки, не давая тепла, а бухгалтера сидели и стояли в накинутых на плечи шубах и держали в руках свои чернильницы - невыливайки, чтоб в них не замерзли чернила. Дневальный конторы, Алексей был мал ростом, черняв, говорил скороговоркой, так что подчас его трудно было понять, а сейчас он был крайне возбужден, так что "во рту была каша":

- Видишь, что творится! Вчера принесли таких дров, что бухгалтера не могут работать, Белов сказал, что если сейчас не будет тепло, то он Токмалаеву устроит.

Я не знал, что Белов. это- главный бухгалтер, поэтому его слова меня не напугали и я объяснил, что пошел за дровами и вернусь через 2-3 часа, так что пусть терпят. пока прийду. Около первой же печки сидел бухгалтер в очках по имени Мефодичон не снимал ни шапки, ни полушубка, взглянул через очки крайне неприязненно. Первое впечатление от знакомства с конторой было неважным. Согреться здесь было трудно, скорее еще замерзнуть и уходя я сказал дневальному, что один обеспечить контору дровами я врядли смогу, да и пилить их надо будет с кем то :

- Ваших отношений с хоздесятником я не знаю, так что решайте сами, один я тоже пилить бревна не собираюсь

И с тем ушел. Вы можете спросить, почему я так подробно описываю складывающиеся с конторой отношения, но ведь я их обеспечивал дровами чуть не полгода и это для лагеря - срок! Это - моя жизнь в эту зиму. Мы выходили из барака и шли на сопку за дровами в любую погоду, когда остальные жители барака сладко спали на нарах. Помню, мороз был какой-то особенный, в лесу непонятная тишина, в бурках подшитых вместо подошвы шестью слоями мешковины и прихваченными снизу пластинками корда ноги мерзли даже на ходу, мерзло лицо, замотанное тряпками, Костер долго не разгорался, а его пламя не грело. Когда мы подошли с дровами к конторе, на градуснике было 69 градусов. Шли мы за дровами, и когда лютый ветер валил нас с ног. Так что к своим обязанностям мы относились серьезно и добивались, чтобы на наших объектах на ночь была всегда полная поленница дров.

Поднимаясь на сопку, я вырубил себе тросточку, не столько в помощь ноге, сколько для того, чтоб не замерзли руки. Ногу уберечь на лесной тропе от болевых толчков было невозможно. Я уже говорил, что пилить под корень или рубить топором очень сухую лиственницу - труд неблагодарный, поэтому мы старались помогать друг другу раскачивать "хлысты" и тогда корни лопались сами. Для этого поднимались от костров в одно время и взвалив на себя огромные деревья не спеша сползали с сопки, поддерживая его на плече тросточкой, так тяжесть распределялась на оба плеча равномерно. Под тяжестью дерева мы быстро согревались и, подходя к своему объекту, не чувствовали мороза, а пилить бревно на чурки - работа тоже горячая.

Ну а в первый день знакомства с конторскими служащими я был один и предложил Алексею помочь мне распилить дрова. Для самого мелкого сторожа или дневального пилить дрова было ниже его достоинства, ему просто неудобно было выполнять такую работу, он предпочитал дать кому-нибудь кусочек хлеба или жменю махорки, чтоб все было распилено, расколото и уложено в штабель без него. Он гонялся за Токмалаевым и требовал от имени главбуха, чтоб мне дали помощника. И тот не выдержал: как-то на разводе он поймал меня:

_ Абдулаев, ты можешь взять себе напарника, я тебе поручаю снабжение дровами еще других объектов.

Я тут же схватил стоявшего невдалеке Барановского и, крикнув ведущему развод "Комсомольцу": "В Пятерку Токмалаева!" - выскочил с ним за ворота. Можно было предвидеть, что новый работяга не вызовет у него восторга: Барановский был и ростом мал и по виду щуплый, но я то знал его возможности. Так и получилось десятник уже сделал движение, чтоб его отстранить или задержать, но мы опередили и оказались за воротами.

Во время своего обхода наш десятник увидел поленницу сухих дров у конторы, довольную улыбку на лице у Алексея и сам улыбнулся. и повел меня знакомить с другими объектами. В их числе были и Красный уголок и отдел снабжения и домики служащих. В первый день мы не могли всех обеспечить и разбросали им по охапке дров. Наше появление с дровами произвело хорошее впечатление. Начальник снабжения Орешкин - мужчина невысокого роста с приятным, холеным лицом. одетый в красивую меховую тужурку и такую же шапку, вышел к нам и угостил табачком. Хотя мы с Барановским давно уже бросили курить, но табак собирали. Жена главбуха Анна Алексеевна вынесла сухариков и тут же попросила привезти ей льда.

Лед заготавливают для лагеря у берега, ниже по течению Индигирки. Самый чистый лед в нижней части, он совершенно прозрачен, верхний же слой молочно белого цвета и вот те, кто развозят этот лед, кидают на сани вперемежку. А меня Анна Алексеевна один раз попросила, и я ее наградил чистейшим льдом, Теперь она просит меня привезти ей ее льда.

Идя с работы, Барановский сказал:

- Нужно делать "козел". Это не дело, что мы пилим сидя, Тебе с твоей ногой так удобней, да мы возимся с распиловкой вдвое дольше.

Он был конечно прав, но на "козел" нужно время, а запаса дров на объектах нет. Мне не хотелось, чтоб он думал, что я нарочно тяну с этим делом, Пошел в ингструменталку, угостил там мужиков махоркой, обсудили вопрос, Я предложил принести сухой балан, чтоб козелок был полегче, а то его надо таскать от объекта к объекту. Рассчитался махоркой и понес Барановскому, как подарок. Теперь пилить стало намного быстрее, да и работа приятной.

Так мы втянулись в эту работу, Целый день болтались по вольному стану, временами забывая, что на ночь нас ждет лагерь. Иногда ребята из какой-нибудь избушки попросят принести им дровишек, Принесем и потом греемся возле печки и час и два, особенно в вечернее темное время. Ну , а главное, эта работа скрашивает и голод. Хоть сколько-нибудь хлеба а дадут. Вот и живем.

Настроение портило постоянное ожидание отправки в тайгу. Ведь от добра, добра не ищут. Этот проклятый этап висел над нами, как Дамоклов меч. Мы с одной стороны должны были очень стараться, чтоб быть здесь нужными с другой стороны не показаться через чур здоровыми. Нога меня подстраховывала в какой-то степени, а если подадут машину?

Вот последний раз набрали для этапа на три автомашины, человек семьдесят. и нас еще не потревожили. Я хотел сходить поинтересоваться: кого же отправляют? Но Барановский сказал:

- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, смотри чтоб с тобой то же не случилось.

А утром, проходя через Вольный стан, иначе говоря, через поселок, где живут вольные служащие, заметил, что около дома прораба, под окном, где всегда была изрядная поленница, сегодня дров нет. У меня была давнишняя мечта обзавестись хорошим клиентом и персонально обеспечивать его дровами, Теперь появился шанс. Пошел в лес, там подготовил солидный, сухой до звона балан, распилил, но не до конда, на чурки. Под окнами домика я с треском сбросил груз и часть чурок отломилось. Этот звук не оставил равнодушным дневального, раз у него нечем топить, и он выглянул из дверей.

- Ну и дровишки! - сказал с восхищением и тут же вынес топор.

Мой расчет был правилен: стоять и пилить дрова у непланового объекта было не так уж хорошо, а наколоть и сложить поленницу - минута дела. Он пригласил зайти в домик и, хотя это было нужно для знакомства, я отложил до другого раза, так как спешил в лес. Тогда он вынес мне кусок хлеба и немного махорки в пачке. Он сказал, что его дровонос попал в этап и предложил занять его место на постоянной основе.

- Если и меня не забреют на этап.

И вот однажды ранним утром сбросил под его окном свои дрова и зашел за топором, а заодно и немного погреться.

- Ну, вот, - сказал мне Павлыч, - теперь ты можешь этапа не бояться, никаких этапов больше не будет, видимо до самой весны, На прорабстве открылась эпидемия тифа.

- Не знаю, что страшнее?

Барановский тоже не знал как можно схватить инфекцию и мы ходили день под впечатлением услышанного, а на следующий день . . . Мы как всегда натаскали к конторе дров и, прежде чем заняться их разделкой, решили зайти в палатку, перекурить.

- Алексей гони их отсюда! - закричал Мефодьич, поднимаясь с места, - В лагере тиф и они занесут нам заразу.

Его поддержали и кое-кто из других работников, Мы опешили. Нас до того поразила сама логика: мы и они! Как будто провели черту. Даже Алексею стало неудобно за своих сотрудников и он сказал примирительно:

- Ну, ребята, идите! Там, где-нибудь разведете костер и погреетесь.

В знак протеста мы действительно развели костер посреди Вольного стана, в десяти шагах от конторы. Торчали у костра больше часа, собрали туда и других ребят, На наши демарши никто не обратил внимание. тогда с этого дня я перестал носить лед Анне Алексеевне, а дрова в контору мы пилили другого сорта, самые сырые да еще с гнильцой, чтоб они кое-как топились и не давали тепла. Перестали складывать дрова в тамбуре, так и бросали их кучей у дверей. Немного сушняку давали только для растопки. Поймать нас около конторы стало трудно, все свободное время мы проводили в лесу у костров. Алексей пытался воздействовать через Токмалаева, но тот взглянув на запасы дров, ответил ему, что дрова есть. просто нужно уметь топить ими.

На третий день, когда мы раненько заглянули в тамбур, чтоб забрать инструмент, к нам выскочил Алексей. Его было трудно узнать, лицо от бессонной ночи и холода почернело, полные печи дров только чадили.

- Ну, погорячился Мефодьич, я поговорю с главбухом, будете опять заходить к нам греться. Разве такими дровами можно топить? Я же не спал всю ночь! А как они сегодня будут работать?

- А что сказал Токмалаев?

- Что он мог сказать? Говорит, дровами Вы обеспечены. Топите лучше! Но я то знаю, какие дрова Вы носили раньше.

В обед (условный), когда мы закончили подноску дров и начали пилить и носить швырок. меня в дверях встретил главбух Белов. Это был крупный, высокий, полный мужчина, очки закрывали близорукие глаза. Он располагал к себе с первого взгляда, был добрым и рассеянным. Сказал:

- Послушайте, принесите мне мешочек э . . .э . . . водички. Моя жена просила.

- А как же с тифом? Мы вас всех не заразим?

- Это глупости, я Алексею сказал, чтоб вы по-прежнему заходили греться, а костров по среди поселка не нужно.

Я тут же привез ей отборного, совершенно прозрачного льда и она попросила прийти к ней помыть полы. Она нагрела воды и я вынужден был у нее в квартире раздеться до белья и хорошо поскоблить ей пол, Пока я мыл, она лежала в постели, навевая на меня грешные мысли.

Недалеко от конторы, на центральной улице поселка стоял домик начальника КВЧ - еще один наш объект. Мы имели дело с его женой, а она была удивительная любительница командовать и у ней не обходилось без перекладки поленниц. На этот раз на участок прибыл новый служащий, начальник УРЧ Ярина, для него распечатали соседнюю избушку, а там жуткий холод, холодней, чем на улице. И здесь жене начальника КВЧ представился случай покомандовать. Мы уже закончили свои дневные работы и в кромешной тьме подошли к проходной, когда она нас сцапала и повела к себе. Около нее осталась еще не распиленная лесина и она попросила нас разделать ее и сносить дрова новым поселенцам. Для нас, заключенных начальник УРЧ - большой начальник и конечно мы не могли отказаться. У него, кроме жены и десятилетней дочери, - большущая собака, Что б не мешать нам таскать и складывать дрова, он вывел собаку на прогулку. Ярина -женщина с добрым. милым лицом извинялась перед нами, обещала назавтра сходить к Токмалаеву и решить вопрос снабжения дровами, а мы то знали, что их избушку все равно припишут к нам и ее успокаивали. Нам дала кусочек черного хлеба, мы брать не хотели, но она настояла и тут услышали голос ее дочурки:

- Мама, почему ты даешь дядям черный хлеб, ведь у нас есть белый?

Надо сказать, что таких реплик мы еще не слыхивали, даже нас это повергло в смущение и мы быстро ретировались.

Совершили мы с Барановским и неблаговидный поступок. Я уже говорил, что берег Индигирки был освобожден от леса, и торчали только здоровенные пни, говорившие о стоявших тут живых великанах. Да, но один из этих красавцев еще стоял и мы столько раз проходили мимо, не осмеливаясь нарушить покой великана, что казалось он доживет до лета и оденется своей ажурной листвой, но однажды поздним вечером, когда усталый организм плохо сопротивляется холоду, потребовался куда то большой пакет сырых дров и мы не пошли в лес, не сговариваясь мы подошли к нему с пилой и только когда он загремел на землю и мы увидели прекрасную его сердцевину, похожую по цвету на яичный желток зимнего яйца, мы почувствовали себя негодяями. В дополнение к этому к нам подошел комвзвода охраны с ужасной фамилией Безбожный, казармы его находились напротив на той стороне Индигирки и он, выйдя из избушки, стал свидетелем падения этого красавца. Я бы предпочел, быть посаженным в кандей, он же постоял возле нас несколько минут молча и сказал:

- Если б этого, последнего из могикан нашего леса свалили уголовники, я бы возможно и не удивился.

И все. И какими ж мы почувствовали себя идиотами: всего пройти полчаса в лес и обратно и эта даурская лиственница стояла бы на месте!

Но вернемся к нашим дровам, Красный уголок был тоже нашим объектом, и если обычно мы его топили чисто условно, то все менялось, когда там намечалось партийное собрание. Тут сам начальник ОЛП - Билкин принимал у нас объект. Вы не думайте, что после собрания можно что-то найти, а в корзинах, в этом Уголке имеется еще дневальный, который сжигает все подозрительные бумаги.

Рядом с Красным уголком стоит дом начальника участка, Он живет без семьи, и пригласил в свою квартиру Билкина с женой. Вот семейными новостями своего начальства дневальный охотно делился с нами, очевидно не считая их секретными. Как то вернувшись домой неожиданно Билкин застал своего соседа по квартире в постели своей жены. По политическим мотивам он не мог скандалить со своим единоначальником и, выскочив из дома, устремился по трассе на соседнее, Шестое прорабство. Вернулся поздно вечером, отмахав по морозу 20 километров. Помогло, Извинения начальника участка принял спокойно.

Таких женщин, как мадам Билкина, лагерные психологи именуют "сиповками", они ходят по утиному: носки вместе - пятки врозь, при этом задняя часть несколько отстает, поэтому они кажутся сутулыми. Сейчас сказали бы, что такие женщины слабо сексуальны и для мужей являются самыми надежными, И вот, поди ж ты! Впрочем, дневальный объяснил, что она просто пожалела своего одинокого соседа, которому некому отдать жар своего сердца. Не думайте, что прогулки Билкина на этом закончились.

Уже кончился тиф, снят карантин, а мы с Барановским продолжали работать на поселке, пилить свои дрова. Мы ни у кого ничего не просили за свой труд, но за зиму все привыкли выносить нам что-нибудь из еды и табачок. Мой полосатый мешочек, подвязанный к опояске, все толстел и уже мешал работать. Надо было начинать курить!

Все чаще нас снимали с поселка и бросали в помощь рабочим, занятым на отсыпке полотна дороги. Становилось ясно, подсобной работе подходит конец: в палатках оказалось много работяг, которые всю зиму лежали и являются кандидатами на нашу работу, а жаль на дворе то ведь еще март. Барановский внешне держался, выглядел худым и слабым, ему то ведь было около пятидесяти, а мне всего 28 и уже посторонние замечали на моем лице яркий румянец, который просвечивал даже через небритую черную щетину.

В это время наш каптер Ахат Ахатыч объявил о коммерческой продаже красной кетовой икры. Цена была баснословной 120 рублей за килограмм. Когда в 1937 году я прибыл на Колыму, в Магадане ее продавали по 5 рублей 70 копеек. Но мы все-таки продали немного махорочки и купили полкилограмма. Икра была чертовски вкусной.

И вот теперь, когда практически прошла зима, заходим в свою палатку, и нас хватает староста Шакиров:

- Ну, Саркисов, ваша очередь переходить в барак. Сразу после бани получите в каптерке наволочки для матраса и подушки и одеяла. Кое-кто в бараке сумел их чем-то набить и спят уже не на голых нарах. Подумайте и вы.

Вспомнил я тут Еврашкалах и нашего прораба Крышкина. Как он ставил специального человека, Никитина с рубанком и тот настрагивал за рабочий день стружки на восемь матрасов. попробовал и я. Взял в инструменталке рубанок и весь день на "козле" строгал балан. Восемь не получилось, а двоим удалось набить матрас и подушку, распрощались с голыми нарами. Просто не верилось, что можно вот так спать на матрасе и укрываться одеялом. Из постели утром вылезать не хотелось.

В бараке был относительный порядок, хозяйничали два дневальных, так что, было тепло и открыто не воровали, во всяком случае, постельные принадлежности можно было не брать с собой. У меня были и простынь и полотенце, но их я использовал в качестве шарфа, что позволило за зиму не обморозить ни нос, ни щеки, теперь стало возможным освободиться от такой роскоши и постелить простынь по назначению.

Вы по наивности можете спросить, почему же, если были места в бараке, вас не переселили туда раньше? Нет, считайте, что мест там не было: барак всю зиму строился и оборудовался, и занимались этим плотники в нерабочее время, поэтому дело у них двигалось очень медленно.


## Глава 6 - Василий Жигулин.


Он подошел к "козлу", на котором я сидел, отдыхая, пока Барановский колол напиленные чураки. Я подвинулся, освобождая ему место. Он присел рядом, достал кисет и закурил.

- Вы тут, кажется, не курите? - сказал, убирая курительные принадлежности.

Посидели, помолчали. Я слышал, что его отправляют на ремонт мостов, Возможно нужны рабочие, но при чем тут мы? Василия я собственно знал мало, иногда встречал у лесного костра в качестве слушателя моих рассказов. В палатке, в этом царстве холода ни рассказывать, ни слушать было невозможно, все, добравшись до нар, завертывались с головой в свое тряпье и как бы. исчезали до утра, до часа выдачи пайки. Ясно, его я интересовал не только как рабочий, но и как слушателя.

К Жигулину отношение было не однозначное: терся он в среде уголовников, довольно успешно играл в карты, но на равных говорил и с каэровцами. Внешне он выглядел довольно солидно: высокий, плотный, с крупным, довольно привлекательным лицом почти всегда располагал деньгами, к нам относился уважительно. Уголовных выходок, отнять у кого то что либо за ним не значилось.

Как это не странно, я в бригадирах предпочитал видеть уголовников, Наши каэровцы трусливы и не выдерживают в схватках ни с техперсоналом, ни с лагадминистрацией, ни с горлохватами из своей бригады. Уголовник же, если он достаточно умный, а неумных на эту должность не ставят, не допускает, чтоб в бригаде собиралось "кодло", с десятниками говорит на равных, частенько во время картежных игр получает записки на кубы земработ, в общем чаще всего владеет ситуацией. Вот идеальный бригадир - Аркашка Катасанов, его бригада постоянно держала трехсотпроцентный барьер, Правда кончил он плохо: вынужден был бежать и был подстрелен, но тут сыграли роль украденные его бригадниками 60 тысяч рублей, которые он вынужден был перепрятать и это, независящее от него обстоятельство, подвело его под второй срок и вынудило уйти в побег.

Василий между тем продолжал:

- Барановский может еще с месячишко побаловаться с дровишками - маленький, худенький, сойдет за старичка. Ну, а тебе , Саркисов, пришло время "идти на землю". Сам не пойдешь, - пошлют, вон какой бугай отъелся! Я тебе и предлагаю пойти с нами, будем вручную бить сваи, укреплять мосты, а где и ремонтировать, пропускать машины вверх, в тайгу, жить по аттестату. С нами будет и Веснин.

Вот ведь хитер этот Васька! Откуда то узнал, что я симпатизирую Веснину - в прошлом инженеру -строителю, очень интеллигентному человеку. А впрочем его предложение и с Весниным и без, него, меня вполне устраивало, я уже с полмесяца начал задумываться. что зима кончилась, с ней уйдет и потребность в дровах.

Жигулин для этой работы был подходящим бригадиром, здесь и вся то бригада человек 12-14, да к тому же состав ее каэровский, так что лучше трудно придумать. На другой день выходить на развод мы не спешили, готовились к походу. Можно было оставаться в том же бараке. так как пару недель нам нужно было трудиться на дорожном полотне нашего, участкового прорабства, но Жигулин решил убраться из зоны и договорился с бригадиром Беловым занять пустующие нары в его бараке. Туда то мы и собирались перетащить свои вещи и постельные принадлежности, набитые стружкой.

В барак зашел прораб, я его увидел в первый раз, хотя всю зиму снабжал его избушку дровами, но дело то имел конечно с его дневальным, Павлычем. Прораб на участке не имеет такого авторитета, как такой же прораб на любом периферийном прорабстве, Здесь над ним довлеет и главный инженер и начальник участка, начальник лагеря и другие чиновники. там же не периферии он удельный князь и его мало кто может проконтролировать. Поэтому этого прораба здесь мало кто и видел. Он оказался человеком мягким улыбчивым и разговорчивым. Нам он тут же выписал пропуск, вывел нас за ворота и отправил в барак Белова, а Жигулина повел с собой показать первый мост, который назначался на ремонт. Мост это - громко сказано, скорее мосток, но для первого нашего трудового свершения нам он показался солидным. Это было позже, а сейчас, выходя через ворота, мы насколько закопались со своими постельными принадлежностями и вахтер Загуменный, по кличке "Комсомолец" пихнул Веснина так, что тот полетел на землю. Такое было наше прощание с зоной.

В бараке Белова было тепло, и места для нас оставались только на верхотуре. Мы кое-как закинули свои вещи и пошли на объект, разыскивать своего бригадира. У моста не было никого и мы уселись на перила ожидать дальнейшего развития событий. Курить я уже начал, но еще меня к этому не тянуло и я потянув пару раз, затушил папиросу и окурок сунул за козырек шапки. И тут появилось наше начальство.

- Вот Веснин - инженер - отрекомендовал Васька прорабу.

- Вы - путеец? - поинтересовался тот.

- Путеец.

- Ну, как раз то, что нам нужно. Дефектную ведомость можете составить?

- Безусловно.

- А технологическую карту по ремонту?

- Составлю.

- Вот Вам тетрадка, делайте наброски, а я пошел. Сваи и бабу вам сейчас подвезут.

Интеллигентный человек обратился к Веснину на "Вы", а Загуменный пихнул его и выматерил.

За полчаса, пока мы ожидали возчиков, Веснин набросал нужные документы и предложил, по-моему, очень интересный способ подъема настила моста. Мне даже показалось что на практике нам его не осуществить, но в конце - концов мы все так и сделали, как говорят, по Веснину.

Привезли сваи и здоровенную "бабу". Жигулин все это поспешил спихнуть на меня:

- Слышь, Саркисов, ты небось во сне видел, что спишь со здоровенной бабой, так вот сегодня воскресенье, а праздничный сон - до обеда! Думаю тебе поручить и пришивать к сваям щиты-подмости, чтоб не было разговоров: так пришили, не так. Подбирай себе еще тройку и будете постоянные сваебойщики. Пущу вас вперед и будете готовить нам фронт работ, чтоб мы пришли на объект. а там сваи уже забиты и можно начинать ремонт настила.

Молодец Васька, хоть сам изрядный лодырь, а вот бригадирские дела у него получаются, так мы со своей "бабой" и пошли вперед. Веснин нам давал схему, указывал кружочками, где забивать сваи, мы приколачивали к свае круговой настил, устанавливали сваю на место, прикручивали ее к мосту канатом, чтоб она вместе с нами не улетела в реку, залезали на подмости, затаскивали туда свою "бабу", хватали ее каждый за две ручки, а у ней их было восемь и по команде опускали на сваю. Залога - 10 ударов и свая пошла в грунт. Бьем сваю до полного отказа, тогда ее раздеваем, то есть снимаем приколоченный щиток настила, перебиваем его на другую сваю и все повторяется сначала.

На забивке первой сваи прораб не отходил от нас и ушел, только убедившись, что делаем мы все добросовестно и со знанием дела. Уходя, предупредил, чтоб ни одна свая потом не сдала, не позволила мосту снова "сесть". Мы конечно заверили, что такого с нашими сваями не случится, разве при дальнейшем таянии мерзлоты.

Похвалил он здорово Веснина, сказал. что в его решениях чувствуется высокий профессионализм, им сделанное по инженерному точно. В общем даже скромный Веснин не выдержал и радостно улыбнулся, а я подумал про себя, что, если освобожусь из лагеря, пойду учиться на инженера строителя железных дорог. Но жизнь бросила меня в другую сторону и выполнить эту задумку мне не удалось.

Так мы шли своей бригадой от одного мостика к другому, радуясь тому, что опережаем дорожников, у которых не было готово земляное полотно, но вскоре это обстоятельство стало нас беспокоить: на трассе было слишком мало работяг и было ясно, что и нас скоро "бросят" на строительство лежневки или на отсыпку полотна. Видимо за зиму из завезенных десяти тысяч заключенных осталась меньшая половина.

Завершили мы десятикилометровый пролет нашего участкового прорабства, его хозяин попрощался с нами и дал нам в руки бумагу. С ней мы прибыли на следующее, Шестое прорабство. У них в зоне метут, моют и чистят, готовят лагерь к великому празднику. Нашему появлению прораб очень обрадовался и предложил включиться в субботник. Когда Василий намекнул ему, что ведь мы должны пропустить вперед автомашины, в этом состоит наша первая задача, прораб расхохотался:

- У меня на самом длинном пятикилометровом пролете еще и половина лежневки не сделана, и носить накатник надо за полтора-два километра, а людей нет, так что машины там пройдут в лучшем случае в конце лета и ваши мостики никого не задержать.

Нам он выделил северную сторону, где за стенами бараков лежал еще и снег и лед и кучи вмерзшего мусора. Делать было нечего, мы взялись за работу. Первый гонец весны и Майских праздников в зоне появился парикмахер. Это был армянин с царской фамилией - Багратуни. Нас, как гостей, он остриг и обрил раньше других и мы решили вечером пробиться в баню и тем завершить комплекс санобработки. Жигулин усиленно уговаривал его сделать ему какую-нибудь прическу, но парикмахер был непреклонен и оболванил нашего бригадира под первый номер.

- Если я для тебя сделаю исключение, здесь ползоны потребуют того же и меня выпрут на земляные работы.

И он оказался прав. В обслуге работал красивый молодой азербайджанец, он долго прятался от парикмахера, но обойти его было невозможно, и красивые локоны молодого зека попали под машинку. Он плакал, как девочка.

Так до Майских праздников мы прокрутились в зоне, где теперь после уборки стало чисто и все сверкало под весенним солнцем. Я, как и предполагал, Жигулин вовлек меня в свою бригаду, чтоб слушать мои романы и тут на Шестом, пока мы околачивались в зоне, он не давал мне терять времени. Кстати в нашей бригаде таких любителей было не много и слушатели пополнялись из числа местных зеков. Все таки контингент слушателей был не большой и я рассказывал неохотно.

После Майских праздников мы вышли на трассу с желанием не спешить с исполнением своих работ, но все у нас было отработано, отлажено и, хотели мы это или нет, мостики выскакивали у нас один за другим. Поэтому мы рады были всякой задержке. По трассе тянется большой пеший этап, конвоиры отгоняют нас с полотна дороги, мы отходим с радостью, надеясь, лишний раз покурить на бровке. Этапники начали ныть, прося конвоиров об отдыхе, они надеялись, что у нас можно будет выпросить покурить. Конвоиры неохотно разрешили привал, и тут я увидел Черныха, он еще носил на груди изрядно грязную повязку, но выглядел вполне здоровым, Я подошел к нему и с разрешения конвоира присел рядом. Мы закурили.

Я спросил о судьбе его друга, Виталия Иннокентьевича и он поведал мне печальную историю его кончины. Прошла та зима, с ее морозами и весна вселяла надежду на победу над смертью и тут у него начался процесс в легких. Дьяконова уже не было в живых, а сменивший его санитар не многому успел выучиться у своего предшественника. Закончилась эпидемия тифа и Виталия Иннокентьевича положили в ту палатку, в которой скончался его друг. Несчастье не ходит в одиночку: больному человеку зачитывают известие о гибели в лагерях его жены, а вскоре и ответ на его заявление в военкомат. Смысл ответа: врагам народа не место в Советской Армии. Бумага пришла не из военкомата, а из УРО УСВИТЛа и в другое время он написал бы второе заявление военному коменданту, но теперь видимо болезнь надломила его волю, присущий ему жизненный оптимизм иссяк, он отказался принимать пищу и скоро сердце перестало биться.

- Вы видели его перед кончиной? - спросил я, угнетенный услышанным.

- Да, мы с Барчаткой навещали его довольно регулярно, пытались пробудить в нем жажду жизни. Он был тверд и непреклонен. Вы "Барчатку" помните?

Да я помнил нашего вечного защитника и прекрасного человека, Приведя в барак конвойную колонну, он весь вечер бегал по начальству хлопоча для них какие-нибудь льготы. Его фамилию никто не помнил и звали его по форме одежды.

Помню такой случай: стрелки за какое-то прегрешение поставили на выстойку на мороз уголовника. Тот в знак протеста снял рукавицу и обмочил руку, на морозе, она мигом побелела. Барчатка увидал эту сцену, набросился на стрелков, забрал у них уголовника, натер ему руку снегом и увел в лагерь, Потом получил нагоняй от лагинспектора.-

Черных продолжал :

- Так вот Барчатка привел с собой стрелка и вдвоем они увезли на санках тело Виталия Иннокентьевича и захоронили его, как он мне сказал, в отдельной могиле и прибили там памятную доску с его фамилией, Мне хотелось сходить на могилу своего друга и Барчатка обещал вывезти меня за зону, но вскоре его самого перевели в тайгу и моей задумке не суждено было исполниться.

Мы посидели молча, вспоминая многих хороших людей, нашедших кончину в первую военную зиму в этих суровых краях. Их этап подняли и мы расстались.


Глава У11--На прорабстве Шейнина.

Шестое прорабство оказалось последним, где мы работали нормально по своему назначению, с переходом на Седьмое отношение к нам изменилось, наша работа оказалась не нужной. Встреча с прорабом была очень неприятной:

- Что вы тут будете ковыряться с мостиками, они в этом году могут вообще нам не понадобиться, В крайнем случае, их можно будет подремонтировать тогда, ближе к делу. Сейчас мне нужно носить накатник на лежневку, лучше беритесь за это дело. Сделаем вместе трассу,

Васька Жигулин старался и так и эдак, но переубедить прораба не мог, а когда тот ушел из конторы, я предложил нашему бригадиру миновать это заклятое прорабство и уйти на Восьмое. Потом, когда у Шейнина созреют нужные условия, мы вернемся и пройдемся по его объектам. В конце - концов мы не обязаны работать на прорабствах подряд, нашли, что на 8-м условия лучше и пойдем туда.

Уговорить Ваську не мог, а прораб, пошел на компромис, разрешил отремонтировать на его трассе все мостики и трубы, после чего помочь ему закончить трассу. Остались работать у Шейнина. С мостиками у нас дело шло быстро, влияло и то, что мы на двух прорабствах набили руку и то, что, как назло, работы на объектах Седьмого было меньше.

А дальше с Шейниным произошел такой комичный случай, отразившийся на нашей судьбе. Начальник УДС Рыбалко вел оперативное совещание на новой базе в Адыгалахе и натолкнулся на такую запись Шейнину: " Прорубить просеку от центральной трассы к прииску Куранах Сала и приступить к отсыпке полотна."

Шейнин, не моргнув глазом, доложил, что просеку он прорубил. А для отсыпки полотна нужна машина, так как возить грунт далеко и тачками там несправиться. "Прошу это записать заказчику." - сказал в заключение. Представитель прииска возразил, что был там неделю назад, и просеки не было, Машины они выделить не могут и согласны, временно принять неполную насыпь, чтоб хоть подвода могла туда заехать. Наш прораб объяснил, что просеку закончил только вчера. Весь расчет был на то, что свободной машина не найдут, а кони на базе - рабочие клячи и начальство на них не поскачет, Он просто недооценил Рыбалку.

Рыбалка, - наш колымский Суворов, Его поступки - непредсказуемы. В этом случае он попросил у одного из прорабов выездного коня и поскакал по трассе. Вот и репер и залыски на деревьях, должна быть просека, но тут и "конь не валялся". Рыбалка в ярости поскакал искать лгуна - прораба. А Шейнин выстроил себе изящный домик по другую сторону дороги и живет там с дневальным. Скачущего начальника они с дневальным усекли и прораб выскочил в окно и убежал в тайгу.

- Прораб - на производстве. - доложил дневальный.

Рыбалка сел и написал записку: "Завтра утром быть в Управлении, Не садится ни на один вид транспорта, иначе выгоню из УДСа."

Шейнин прекрасно знал, что многие его не любят и, если подъехать на чем-нибудь, Рыбалке тут же доложат. Потерять такую должность Шейнин побоялся и, как он говорил, прошел пешком 120 километров и утром явился пред светлые очи начальства, объяснив, что ложь его была во спасение и адресована представителю прииска, чтоб отвести удар от самого Рыбалко и взять все на себя. Рыбалка страшен только в ярости, прекрасно знает, что нет прораба, который бы не лгал, простил нашему все прегрешения и удовлетворил частично его просьбу, передал пять человек из ничейного нашего звено, для работы на трассе к прииску Куранах Сала. Кстати в своем "ГУЛАГЕ" Солженицын написал об этом прииске, что трупы они вывозить не успевали и ставили их к стенке стоймя.

За два рабочих дня мы прорубили просеку, деревьев там было немного и были они тонкие и крученые мы сложили костер и сожгли, спланировали место будущей трассы. Шейнин был недоволен: получилось, что незачем было лгать и изворачиваться, мог он это сделать давно своими людьми.

Повел нас смотреть забои. Они действительно оказались очень далеко. Мы просили у него подводу, но он предложил накинуть по веревке на шею и так таскать тачки по 18-19 часов по голой земле. Возить приходилось, таща тачку задом наперед, веревка на шее не помогала, а там у Жигулина не получалось и он торопил нас. Я не сомневался, что Шейнин нас отпускать не собирался, кто откажется от дармовой рабсилы. Так и случилось. Едва мы немного притрусили дорогу, как он нас снял и повел на лежневку.

Следует все-таки объяснить, что такое лежневка, возможно, это знают не все. Колымские сопки располагаются цепями и это их свойство использовал инженер Дербенев, предложив Третий вариант строительства дороги на Хандыгу, приток Алдана. Этот вариант экономил строителям массу времени и рабочих, так как на южных склонах сопок грунт хорошо протаивает, остается сухим и один метр 4-хметрового полотна требует одного рабочего дня. Насыпи нужны между сопками, где в распадках приходится ставить мостики или трубы для пропуска воды. Но вот гряда сопок уходит в сторону и дорога идет к новой гряде через широкую сильно заболоченную долину. Просто возить грунт от сопок и далеко, во-вторых нужно его много, так как он уходит в трясину. Вот здесь то и помогут деревья, которые укладывают в болота. Толстые бревна - вдоль трассы по семь прогонов, их возят лошадьми, на плечах их не унесешь, а поперек на эти прогоны укладывается тонкий накатник, укладывается всплошную и уже по нему могут идти машины. Его то и носят рабочие через болотину, по колено в воде. А чтобы накатник хорошо лежал, его по бровкам прижимают длинными бревнам, связывая их с нижними прогонами. Получается лежневка или гать. А чтоб накатник быстро не пришел в негодность, по лежневке насыпают грунт и получают насыпь. Теперь грунта требуется намного меньше. Так мы и вели строительство и должны были закончить трассу 42м годом, но подвела Хандыга или Хандыгский участок, где было свое Управление Строительством, его в отличие от нашего, Ягоднинского, а впоследствии Адыгалахского, называли УДС-юга и возглавлял его, некто Карпов. У него было мало заключенных, и заняты они были в основном на хозяйственных работах, поэтому его 160 километров остались не отсыпанными и стоял вопрос, что наше УДС-севера должно принять на себя ту трассу, те дополнительные 160 километров. Мы тогда конечно не знали. что это напрямую коснется и нас.

Но вернемся к нашему уважаемому прорабу. Он подвел нас как раз к такой заболоченной широкой долине, где его работяги таскали накатник. Нам ничего не оставалось. как включаться в работу. Я спросил одного из работяг, тащившего на себе две накатины:

- Поскольку же носите за рабочий день?

- По 75 накатин.

Я чуть не подскочил от злости: даже если таскать по две накатины, нужно сделать 37 ходок через болотину, по колено в воде, увязая среди кочек, это за день нужно сделать километров сорок, с грузом и без него. У этого мужика и шея и руки, да частично и лицо были расцарапаны в кровь от комаров. В накомарнике по такому болоту не пойдешь. Я бы не допустил такой высокой нормы, а теперь, что сделаешь, тут у него одни старики, лет по 40-45 и носят по столько накатника, а мы все молодые, нам и Бог велел. Вообще работа это ужасная: в телогрейке в такую жару не пойдешь, гимнастерок у нас нет, а в нательных рубашках, комары раздерут всю кожу, да и бревна в кровь разобьют плечи. Одно успокаивает, что работа эта закончится через три -четыре дня, а там - тачки. Но Шейнин нас перехитрил: только мы начали носить, как он снял своих и перебросил их на насыпь и теперь кончать пришлось нам одним и затянулось. Этот прораб - тот эксплуататор: с помощью разных мелких поощрений он провоцирует. чтобы кто-то начинал увеличивал себе норму, а тогда переводил это на остальных. Я был уверен. что пока мы носим накатник, он своим старикам опять сделает сумасшедшую норму на вывозке тачек. И сделал. Они возят по 45 тачек за смену. Перекурить некогда! Зла не хватает.

Но тут земля, это - наша стихия. Заказал в инструменталке специальные тачки, вмещающие по 10 сотых куба. Шейнин пришел, предупредил: норма - 45 тачек. Я ответил:

- Норма дается на кубы, а не на тачки.

Он ушел недовольный, а вечером пришел и удивился земли у нас вывезено больше, чем у его любимцев. У нас стоит три нагруженные тачки, я предлагаю ему прокатить одну тачку и он попробовал, но чуть не вывалил ее на месте. Да, на эти тачки нужна специальная сноровка, Больше он со мной не спорил.

Вспоминаю один рабочий день на этом прорабстве. Днем к нам подошел соседний звеньевой, просил угостить махорочкой. Мы курили все звено из одного кисета и у нас махорка была всегда. Угостили. А у него ко мне вопрос:

- Почему вам пишут две нормы, а нам не пишут и одной. Ну, вы вывозите больше нашего, но ведь не в два раза.

- Что ты нас об этом спрашиваешь, спроси Бокова. Да к тому, что нам пишут, я не знаю, проработал здесь месяц с лишним и никто не показал наряда. А то что на кухню дают шпаргалку на хлеб, ее завтра могут порвать.

Работаем дальше. Я взглянул на горизонт, там солнце уже цепляется за сопки, а нас все не снимают. Я скомандовал звену убрать инструмент и идти домой.

По дороге натыкаемся на десятника Бокова. Он глухо матерится:-

- Саркисов, почему, Богу мать, сам снял звено с работы?

- Посмотри на горизонт, балдоха заходит, это значит час ночи, а мы на развод вышли в 6 часов утра. Сколько выходит?

- Я же тебе пишу 200 процентов!

- Так, что по-твоему мы должны здесь сдохнуть в забое? Есть норма 16 часов в сутки, вам с Шейниным этого мало?

Так вот и работали все лето по 19 часов в сутки. Ноги не держат, когда идешь домой. А за 200 процентов никаких дополнительных льгот, разве табачок дают более регулярно.

Такую эксплуатацию у себя ввел Шейнин в ранг закона и тут в профсоюз не пожалуешься.


## Глава 8- Бригада Леонида Погорецкого.


В этот день новостей было много и мы никак не могли войти в рабочий ритм. Во-первых на прорабство возвратилась, после долгого отсутствия, основная, можно сказать главная бригада, Леньки Погорецкого. Ее брали в Адыгалах на строительство базы УДС и она там работала месяца два. Мои ребята сделали вывод, что теперь я должен начать переговоры с Шейниным, чтоб он отпустил нас к Жигулину, который заканчивает ремонты по путям и уже передавал, что ждет нас.

Я подумал, почему так, мы не прижились к этому прорабству, к самому прорабу и его десятнику и все время чувствовали себя тут чужими. А ведь вот там, куда нас зовет Жигулин, мы вообще никого не знаем и спешим именно туда. Я грешил на себя: я не прижился, не прижился и к звену, а они уже не прижились через меня.

Вторая новость - еще хуже! Там, на Эмтегейском участке, откуда пришел Погорецкий, уже настоящий голод, у нас же еще только урезают паек, но никакого сомнения нет, что и к нам он придет скоро. Ощущение близкого голода заскребло по сердцу, но удрать от него некуда. Встали работать, работаем плохо и у меня голова забита. Не пойму: Погорецкий, это - хорошо или плохо. Если прораб нас отпустит на 10-е прорабство, там всем будет заниматься бригадир, это - хорошо! Ну, а если не отпустят, пойдет голод, Погорецкий оттянет на себя весь хлеб, тогда - дрянь! Идет Шейнин. Попробую его уговорить. Захожу "с червей" :

- Лазарь Моисеевич, поздравляю Вас с прибытием пополнения, теперь, думаю, Вы захотите от нас избавиться. мы у Вас выполнили все срочные работы, остались мелкие, текущие. . .

- Ты, Саркисов знаешь, как я не люблю, когда ты начинаешь проситься уйти. Ну что тебе здесь не нравиться? Ведь я все делаю для вашего звена, чтоб вам было хорошо.

Эту его формулу я знал, и дальше говорить с ним не имело смысла. Я отошел к тачке. Он все-таки пообещал подумать.

Вечером на рапорте я больше не поднимал этого вопроса, тем более, что Ленька (Погорецкий) чувствовал на прорабстве себя хозяином и действовал соответственно. И хотя мы не были знакомы, он поглядывал в мою сторону и вскоре пересел на лавку рядом со мной.

- Слышал, ты рвешься увести свое звено с нашего прорабства? Знаешь, Шейнин подал мне идею, пригласить тебя в мою бригаду. У меня как раз не хватает одного звена. Не сомневаюсь, что ты у нас ни от кого не отстанешь и будешь в бригаде в числе передовых. У нас впереди большие перспективы, правда работы будем вестись на краю прорабства и ходить туда - не ближний свет, но лишь бы кормили досыта, а прораб это обещает. Я не тороплю с ответом, подумай, поговори со звеном.

Разговор в звене был трудным. они считали, что у нас большие тачки, такими здесь никто не возит и мы сможем обскакать его лучшее звено и тогда будет все хорошо. Я пытался им объяснить, что у каждой такой бригады есть на учете лучшее звено, записанное отделом труда Дорожного лагеря. Есть такое звено и у Леньки - звено Амзаева. Он не сможет, да и не захочет его менять. Мы в лучшем случае можем быть только вторым и поэтому - никаких льгот.

- Ты не хочешь идти туда, не хочешь быть в подчинении бригадира, поэтому ищешь причину.- сказал Гриша.

Я не удивился, как-то получилось, что я не прижился к этому звену и они мне слабо доверяли. Чтобы кончить это дело я спросил: кто хочет идти в бригаду. Захотели все и на следующее утро мы вышли на развод с его бригадой. Погорецкий обещал, что все будет хорошо. Я не был в этом уверен и промолчал. Мне нужно было уходить из бригады и бросать звено. Пока этого сделать было нельзя.

Голод был не долгий, но жестокий, несколько дней нам не давали хлебы и оставляли в бараке. И вот здесь прораб с бригадиром решили поддержать лучшее звено: вывели Амзаева со звеном вроде на срочную работу, и выписали им понемногу хлеба. Здесь у меня со звеном произошел полный разлад, они считали, что я нарочно не хочу, чтоб мы получили статус лучшего звена бригады. Мы действительно вывозили грунта больше. Отношения в звене все ухудшались, да и бригадир считал, что я травлю против него рабочих. Зашел в забой нашего звена . посмотрел наши тачки и сказал:

- Вы возите большими тачками, таких нет ни у кого в бригаде и, конечно, вы вывозите больше других. Пойдем в инструменталку, закажешь такие тачки Амзаеву, а я расплачусь. Так к неудовольствию ребят звена сделали такие же тачки передовому звену.

Мое положение становилось безвыходным: в бригаде кипели страсти и я оказывался их косвенным виновником. Надо было уходить, но разговор с прорабом я все откладывал.

Как - то, зайдя в наш забой, бригадир пригласил меня проводить его. Мы с ним прошли подальше, с глаз долой от звена, и он мне сказал:

- Догадываюсь, что ты ждешь этапа и, конечно, не сомневаюсь, что это отражается и на работу звена. Я должен был бы тебя отпустить на все четыре стороны, но сейчас этого сделать нельзя. Я тебе открываю секрет, но только тебе и ты звену пока не говори. Мы с Шейниным решили сделать смотр сил прорабства и для этого к нам будут приглашены авторитетные люди. Конечно, без тебя это обойтись не может. Ты со своим звеном должен показать высокую производительность труда. Забои будут отличные, и вам никто не помешает развернуться на всю катушку. Думаю, это вам и нужно. Ну а по окончанию мероприятия я поговорю с Шейниным. чтоб он тебя отпустил, если ты не передумаешь.

-- Что бригадир сказал?

- Сказал, что работаем мы не в полную силу и я ничего не делаю, чтобы дать вам раскрыться. Вот я и должен с этого дня заняться звеном и сделать все, чтоб мы прибавили оборотов.

- Он сказал правильно: ты звеном занимаешься мало, и мы будем рады, если ты начнешь по настоящему шевелиться. Ты посмотри у нас ни одной целой тачки, все больные. Ты думаешь, это не отражается на возке? - сказал Гриша.

Он был прав: я давно не занимался ремонтом, и наши большие тачки лежали на бровке а возили мы обычными, теперь я вернулся к тем тачкам, они нам понадобятся. Меня сильно заинтриговало сообщение бригадира и я на время выбросил из головы планы ухода. Решил, что такое мероприятие должно пройти при моем деятельном участии.

Звену я только намекнул, что скоро наступит день, когда мы должны будем померяться силами с Амзаевым и его звеном и даже лучше. что у него такие же тачки, как у нас, условия будут почти равные. На звено сказанное подействовало, как горячий душ, в их работе появился огонек. Ленька видно был умным парнем, умнее, чем я о нем думал. То что он сказал, стало известно и другим звеньям и везде закипела работа.

А я пока ломал голову, где они нашли такой забой, и скоро догадался. Возле прорабства когда - то протекал ручей или маленькая речушка. Возможно, тот ручеек появлялся после дождя и теперь, сейчас конец июля и сырости ниоткуда не предвиделось, а по руслу ручья был песок с мелкой галькой - прекрасный грунт. Ребята, когда проходили мимо, вздыхали: вот бы повозить такой грунт. Вскоре я увидел, что пара плотников мастырят там широкие катальные хода. Видимо все было правильно. Предвиделось хорошее соревнование, меня захватил азарт.

Все работяги возили тачки в нательных рубахах, так как гимнастерок нам не выдавали, а в телогрейках в июле не побежишь. Шейнин видимо догадался, что выпускать бригаду в грязных нательных рубашках нельзя и утром устроил нам баню. И таким образом мы все оказались в чистых белых рубашках. После бани нас накормили завтраком, а в это время возчики со звеньевыми привезли на место действия весь инструмент. Вскоре на трассе, напротив прорабства появилась вереница тачковозов в белых рубашках, а кое у кого и голова от комаров была повязана белым полотенцем. Первым ощущением у всех было разочарование: нигде не было видно никаких наблюдателей и тогда появившийся Боков разъяснил, что они завтракают с Шейниным и скоро появятся на насыпи, когда там будет. что смотреть. И действительно они появились часам к одиннадцати. Это были прорабы и проедставители Индигирского участка. Позавтракав хорошо, повидимому со спиртом, они весело обсуждали происходящее, спорили о возможных объемов вывезенного грунта, Шейнин кричал:

- Меньше как за 130 кубов не отдам.

Кто-то подзадорил:

- Смотри, не продешеви. Похоже, здесь будет кубов двести!

В общем, мероприятие прошло успешно, представители после обеда не появились, видимо было чем развлечься. А мы выскребли весь песок из русла , сложив для возчиков инструмент и ушли не поздно в барак.

Зашел и бригадир и поблагодарил всех за хорошую работу. У него спрашивали: "кто же из звеньев стал победителем?" Он ответил, что Боков с трудовиком сейчас перемеряют наши забои и результат будет виден завтра.

А пока после ужина звенья спорили, каждое доказывало, что оно вывезло больше всех, молчало только звено Амзаева, они надеялись, что, как всегда, будут первыми но забои их ходили смотреть работяги всех звеньев и по их оценке "Лучшее звено" на этот раз было третьим или четвертым. Они не освоили большие тачки и возить им было тяжело.

Гости Шейнина разъехались по своим прорабствам еще с вечера, остался начальник лагеря, Билкин. Он утром выступил на разводе. Оценил мероприятие положительно, сказал, что такой смотр сил нужно будет провести на всех прорабствах, это поднимет общую производительность труда на участке.

Трудовик участка зачитал результаты, в них не оказалось Амзаева и на разводе стоял гул. Без Амзаева, первым по количеству вывезенного грунта оказалось наше звено, но трудовик дал понять, что тут сыграли роль большие тачки. Мы работали другим инструментом и нас нельзя сравнивать с теми, кто возили тачки по 5 соток. Он будет рекомендовать изготовить такие тачки на всех прорабствах.

- Можно считать, что такие тачки прошли у Вас проверку и показали свое преимущество.

Нет, я не передумал. Я еще раз убедился, что нужно держаться подальше от этих передовых бригад: в них и вокруг них слишком много всякой "химии", всяких интриг. То ли дело "вольное" звено! Но тут нашу бригаду перебросили на край прорабства, дали новые забои. Погорецкий скаэал, что этапов пока не предвидится и моя обязанность наладить работу звена на новом месте. Обещал, когда будет этап, меня задерживать не будет.

Работать там было тяжело: во-первых, проход туда и обратно, около 10 километров, изматывал людей, и на рабочем месте нам задали очень высокий темп работы, перекур - по общей команде, так что не было времени нагнуться и сорвать горсть ягод, которых было так много. Но зато когда мы приходили в барак и валились на койки от усталости, нам привозили продукты подводой и многие откладывали еду на завтрак. В звене на время все затихло, ребята постепенно смирились с ролью второго звена и теперь при заданном темпе работы большие тачки изматывали и их постепенно ломали и заменяли обычными. Грише я сказал, что буду бригадиру рекомендовать поставить его звеньевым, и теперь втягивал его в решение дел звена, брал с собой в контору на вечерние совещания. Он входил во все это неохотно, часто повторял, что предпочел бы работать в хорошем звене, и чтоб все было ясно, прозрачно и без всякого "тумана".

Был у нас последний разговор с бригадиром. Он хотел выяснить какие же у меня к нему претензии. Я ответил так, как оно и было:

- К тебе у меня претензий нет, Просто у меня не получилось со звеном и там ничего исправить невозможно. Считай, что я бегу от своего звена,

Мне он повидимому не поверил.

В день сборов на этап, Погорецкого на прорабстве не было, он дал согласие на мою отправку заглазно. Так для него было легче. Конечно, мой уход развязал ему руки, но бригаду пришлось освободить от Амзаева, и тот встретился со мной на Хандыге уже с черпаком в руке, в роли повара.

После освобождения из лагеря, мы с Погорецким работали на поселке Переправа (Индигирский), вспоминали только хорошее.


СТРОИТЕЛЬСТВО ОЙМЯКОНСКОГО АЭРОДРОМА.

/ из истории Края/


## глава 1Х - Р У Ф А Т М У Х Т А Р О В .


За нашим, Индигирским, идет - Оймяконский участок. Мы мечтали, сто километров пройти пешочком, сейчас, слава Богу, не зима, август 1942 года, тепло, на работу можно не спешить: не волк, в лес не убежит! Получилось иначе: подбросили на машине, да и везли после работы, так что особенно ничего не увидишь. Чем ближе к Оймяконью - тем больше удивлялись открывающемуся простору. Разместились в палатке не плохо, никаких снов!

От лагеря до стройплощадки два с лишним километра, утром шли не спеша - было чего посмотреть. Мы на Колыме соскучились по степным просторам, а здесь - настоящая степь, кое-где колышется и колымский ковыль, но в основном покрытие дерновое. Слева - строящиеся казармы охраны, прямо где-то у горизонта, чернеет небольшой лесок, остальное - ширь, никаких сопок. Нам отвели участок, объяснили, что делать. Рядом работает звено старожилов. Пошел познакомиться, посмотреть, как они работают.

Разговариваю и чувствую на себе взгляд одного, совсем юного паренька. Нет, до этого его не видел, но лицо мне почему - то знакомо, вероятно национальный тип: он лезгин из Азербайджана. Большие глаза, курчавый волос, веселый, лукавый взгляд. Мухтаров Рафгат Калимуллович, лет 25-26, выглядит моложе своих лет, для лагеря это удивительно. Говорит: "зови меня Володей". Володя, так - Володя!

Интересуюсь:

- Что у вас звено или бригада?

- Бригада Чупина, а вот и бригадир. Идет к нам. Он из Иркутска, мы с ним земляки. Схватили и посадили меня в Иркутске, где мы с матерью жили в ссылке, после того, как отца раскулачили и он загинул. - рассказывает Володя свою короткую, совсем не веселую, но такую стандартную, освященную именем Сталина, биографию. С Мухтаровым сдружились сразу и навсегда.

Да, навсегда! Продолжали дружить и после освобождения, и - семьями, встречались и переписывались, проживая, после выезда с Колымы, в разных уголках Союза и так до самой его смерти, в 1976 году. Жена его, Полина Алексеевна приезжала из Кемерово, где они обосновались, к нам в Мариуполь и рассказывала о последних днях жизни и кончине нашего друга. Но это уже экскурс в будущее.

К подошедшему бригадиру присматриваюсь так, на всякий случай, Роста он среднего, черные глазки не велики, бегают. Люди с такими глазами мне не нравятся. Ушел, не стал ему мешать руководить.

Поставили нас на взлетную полосу: самолеты ожидают уже через полтора-два месяца. Оймяконский аэродром строился в военных целях, это был один из цепочки аналогичных, предназначенных для обеспечения перелета в Соединенные штаты Америки. Предусматривалась переброска в союзную державу наших авиаторов, в задачу которых входила приемка там боевых самолетов для пополнения воюющей Армии.

Огромная по местным масштабам степь была изрезана неглубокими складками на небольшие площадочки. В нашу задачу входило убрать эти складки, превратив участок степи в одну сплошную площадку с дерновым покрытием, наподобие футбольного поля. Естественно было бы ждать, что нас заставят просто засыпать грунтом эти злополучные складки, но проектировщики придумали более изящный способ выравнивания. Мы вырезали на складках дерн, засыпали туда грунт и возвращали дерн на место. В результате нашей работы на поле не было видно следов ремонта, везде оказался сплошной дерновый покров.

Самым интересным оказался грунт: срезав дерн, не нашли под ним твердого основания, только шарики ржавой гальки размеров с кулак ребенка, насыпанные, как горох в кастрюлю, ни тебе глины, ни песка.

Такое я видел впервые. Для меня было ясно, что самый легкий самолет, при посадке разворочает дерн, не имеющий плотного основания, и от этого понимания работа становилась неприятной. Вероятнее всего, никто из проектировщиков сам не копнул лопатой этот дерн, не увидел своими глазами, что висит он не на чем. Иначе, думаю он представил бы себе, как приземляющийся самолет врезается колесами в грунт до самой оси и "дает козла".

Работали мы под конвоем, но те стрелки со своими винтовками ходили вокруг нас, не зная чем заняться: никто из нас бежать никуда не собирался. Когда мы засиживались на солнышке, болтая Бог знает о чем, кто-нибудь из них подходил к нам со своим: "Давай, давай!". Мы снова не надолго брались за лопаты и носилки, а когда ползущая по небу "болдоха" нацелилась за горизонт, поднять нас оказывалось невозможно.

- Николай, ты читал Джека Лондона?- спросил Мухтаров, именно когда мы сели капитально, не собираясь больше брать в руки инструмент. И посмотрел на меня с надеждой.

- Не задавай детских вопросов! Кто из нашего поколения не читал Джека Лондона!

Тут же меня дружно попросили рассказать что-нибудь, чтоб время до шабаша прошло быстрей. У Володьки глаза заблестели, он оказался страстным любителем слушать, хотя бы всю ночь напролет. Думаю, чем развлечь. Сидим на Колыме, по соседству с Аляской, не буду же я водить их по Соломоновым островам! Есть у Лондона такой прекрасный рассказ: "Конец легенды", я давно хотел его пересказать, но на беду несколько дней пытаюсь вспомнить суть рассказанной мужем легенды и - никак! А без нее история теряет свою главную прелесть.

Решил разыграть "собачью карту", их у писателя немало: и "Белый клык", и "Бурый волк", и "Зов предков", два южных - "Джерри" и "Майкл, брат Джерри" и, наконец, пожалуй, самый короткий - "Меченый"- очень пикантный рассказик, всегда восхищает слушателей тем, что жертва не осталась в долгу и расправилась со своим истязателем. Главное, он у меня хорошо сидит в памяти - недавно рассказывал.

Рассказываю быстренько, без особых подробностей, чтоб не прибежали после ужина в палатку дослушивать. Успел-таки. Пока полчаса шли в лагерь, как я и ожидал, обсуждали последний акт трагедии, когда вернувшийся из очередной экспедиции Меченый увидел своего истязателя висящим на веревке, и тогда, коварно улыбнувшись, выбил у него из- под ног ящики, устроив ему казнь через повешение.

В палатке не успел проглотить баланду, а Мухтаров тут как тут: приглашает меня сам Чупин, тоже - большой любитель послушать. Ужасно не хотелось идти: постель расстелена, брякнуться бы и уснуть минут шестьсот, но там, по словам моего нового знакомого, слушать меня собирается добрая половина бригады. Надо не идти, надо бежать!

Знакомлюсь с бригадой, фигуры слушателей одна другой колоритней. Один Леха Навоев чего стоит, с неразлучной колченогой трубкой во рту, с высоко поднятой, слегка откинутой назад головой, превеликий резонер и отличный плотник. В бригаде Чупина все - плотники, и те, кто выполняет подсобные работы - тоже.

Рассказывать хорошим слушателям доставляет мне большое удовольствие, но усталость, после длительного рабочего дня, берет свое, и я иногда, продолжая рассказ, начинаю "кунять", и несу какую-нибудь ахинею, пока ребята меня не разбудят. К рассказу я готовлюсь загодя, часто задолго, проверяя в памяти знание сюжета, и стараюсь держать два-три готовых рассказа на всякий случай. Есть в этом деле и элемент творчества: память не может хранить все прочитанное когда-то и приходится додумывать то, что забылось. Получается мозг работает постоянно, и когда копаю землю, и когда валю лес, и когда тешу бревно. Меньше, или вовсе не остается времени для самокопания в душе, для всяческих переживаний. Вроде я и в лагере и вроде меня там нет, мысли витают где-то в лабиринтах чужих сюжетов.

Как вы, конечно, догадались: прослушав мой рассказ, Чупин пригласил меня в свою бригаду и я становлюсь плотником. За свой длинный срок я понемногу плотничал, но в сравнении с чупинскими ассами: Навоевым, Ермаковым, Геращенко и другими годился только в подсобники. На счастье в ближайшие дни главной работой бригады была подготовка бревен для строительства служебных зданий. Надо было тесать бревна на четыре канта и "под скобу", много бревен. И на этой работе, мы, с Мухтаровым не могли показать такой виртуозной техники, но все же не сильно отставали от настоящих плотников. Глаз у меня какой-то кривой: отобью шнуром линию, начинаю тесать и плоскость искривляется пропеллером. Так когда-то со мной происходило на стрельбищах, пули посылал "за молоком". Кончилось тем, что Чупин вручил нам двуручный рубанок и предложил строгать бревна за плотниками.

Володя сбегал в столярную мастерскую, выточил железку к рубанку. Хоть брейся. Строгаем лихо. После нашей обработки бревно светиться, как зеркальное. Подошел мастер, Семен Лурье, невысокого роста, сказал: "Ну, даете!" Поняли, что он нас похвалил. Строгать за плотниками поспеваем, бригадир тоже доволен.

Мы организовали дело так: пока строгаем я рассказываю, кончили одну сторону бревна, надо вставать и переворачивать, Мухтаров торопит: "давай, делаем посадочную площадку!" Это значит, нужно быстрей острогать конец бревна, чтоб было куда сесть и продолжать рассказ. Перекуриваем не часто и коротко, ему охота слушать и слушать. Так сумасшедше длинный летний день проскакивает незаметно. Вот уже темнеет, все зажигают костры, садятся.

Иногда я удивлялся и себе и своему напарнику: по возрасту он - почти мой ровесник, моложе меня всего на три года. В лагере я заканчивал десятый год, но ведь и у него за плечами - три, это тоже не мало. Он прыгает и скачет по бревнам, как мальчишка, а мне и пройти по бревну трудно. Иногда мне казалось, что я сам записал себя в старики, отпустил бороду, хотя по лагерному распорядку обязан бриться. Стимул в том, что в лагере, если ты при усах и бороде - больше доверия. Когда нужно послать кого-нибудь без конвоя, стрелки отбирают стариков. Не стал я менять свой облик, если не старика, то сильно пожилого человека, а шел мне тогда двадцать девятый годок.

Руфат в общении был постоянно весел, не унывал и не хныкал, обладал чувством юмора и был прекрасный рассказчик, когда касалось жизненных ситуаций. Часто вспоминал свой Закатайский район, где стоит воткнуть оглоблю - вырастет орех. По осени все мальчишки и занимались сбором этих плодов той благодатной земли. Знал он неплохо традиции и обычаи востока и в нужный момент вспоминал их. Собеседник был он интересный.

Между тем стройка быстро разворачивалась. Пополнения прибывали небольшими партиями, приходили в основном специалисты, но постоянно и вот уже стучат топорами три бригады плотников. Одна из них, бригада Петухова работает рядом, и это влияет на наших специалистов, заставляет их работать быстрей и лучше. Стройка эта совершенно необыкновенная: представьте, ни одного кирпича, ни бетона, ни металла. За всех в ответе наша колымская лиственница, она крепче сосны в полтора раза и во много смолистей, так что кинутое в землю бревно может пролежать столетие.

Наконец-то бригадам плотников поручили строить сразу шесть служебных зданий. Чертежи на свои два здания Чупин, не глядя, отдал тому самому Бойченко, чье имя прославляют, как я писал, таблички на домах не то в Самаре, не то в Саратове. Он серьезен, даже как будто вырос от такого доверия. А доверять ему можно: в посленэповские времена инженеры-строители сами составляли проектную документацию, осмечивали объект и сами же строили. Вы можете подумать, что они в этой смете писали Бог знает что и потом расхищали казенные деньги.

Ничуть не бывало. Объекты на подряд давали на конкурсной основе, и если ты завысишь смету, против конкурента, он выиграет конкурс.

Лурье посмотрел, как умело этот Бойченко обращается с геодезическими инструментами, и тоже в него поверил, ушел делать разбивку площадки в другие бригады.

А Бойченко понабивал везде колышков и приступил готовить основание для окладного венца, так именуют первый венец. Нас с Руфатом дали ему в помощники пилить коротыши. Здесь не предусматривалось никаких котлованов, никаких особенных опор просто на дерн укладывались клетки из коротких бревнышек, они и должны были служить опорами здания. На наши недоуменные вопросы он пояснил замысел проектировщиков:

- Копать котлован в этом каменном горохе не имеет смысла. Копать до мерзлоты - тоже: вы будете за ней гнаться, она будет от вас уходить, а она кстати здесь далеко. Если мы загородим мерзлоту от солнца зданием, она начнет подниматься ближе к поверхности.

Мы разожгли костры, обжаривали на них нарезанные коротыши бревен, пока на них выступить наружу смола и клали клетки. Теперь начиналась настоящая плотницкая работы, вершина мастерства: окладной венец из бревен, протесанных "под скобу" 22х сантиметровых бревен должен быть связан так, чтоб представлял одно целое бревно. Голландский замок или голландский зуб мало кто из современных плотников умел рубить, все привыкли забивать металлические скобы и штыри, ставить хомуты, но в бригаде было два мастера: Леха Навоев и щупленький, маленький Коваленок и они взялись "вязать" бревна. Надо ли говорить, что около них собралось немало зрителей нашей и соседней бригад, все, кому предстояло выполнять эту работу. Прибежал и Лурье и терпеливо ожидал конца.

Леха закончил свой замок первым и, соединив встречные концы бревен, они с Ермаковым забили в оставленное гнездо деревянный клин-распорку, после чего вся конструкция оказалась "связанной", а по-нашему скрепленной намертво! Начало было положено.

С этого момента наша с Руфатом парная работа закончилась, и мы растворились в бригаде, помогали всем кому надо.


глава Х - НА СТРОЙКЕ.


Вокруг строящихся служебных зданий стоит шум большой стройки: стучат топоры, свистят пилы продольной распиловки, звенит циркулярка, режущая бревна на доску, кричат возчики, тянущие лесоматериал волокушами на своих маленьких, но большеголовых, таких выносливых якутских лошаденках.

У каждой плотницкой бригады своя пара пильщиков, у нас верхний - Иосиф Муримский, нижний - Петр Логинов. После освобождения Мухтаров побывал на курортах Крыма и встретил Иосифа, работавшего там на стройке, он не только отличный пильщик, но и хороший пилостав и инструментальщик. А бедный Петька должен каждый раз выслушивать затертый "до дыр" анекдот насчет нижнего пильщика и, несмотря на природное добродушие, возмущаться глупым их повторением.

Весь август стоит хорошая погода, и физически я чувствую себя все лучше и лучше: бегу в первых рядах не только с работы, но и на работу. Не смейтесь: плотницкая работа мне всегда нравилась и когда я, после всех ссылок и высылок, выехал наконец "на материк" и мне до реабилитации не дали работу по специальности, я взял топор и пошел в бригаду плотников-бетонщиков, и отработал на строительстве Мариупольского Коксохимзавода около двух лет.

У нас с Мухтаровым свой участок работы. Плотники, вяжущие на углах венцы, царапают "чертой" (есть такой инструмент) бревна, и мы по этим царапинам вырубаем в бревнах пазы, чтоб хорошо держался мох.

Говорят "если б не клин, да не мох - плотник бы сдох", но этот - призван держать тепло в рубленом деревянном здании. Мы же отпиливаем концы бревен, а для этого получили новые американские ножовки. Они толстые и тяжелые, каждый пятый их зуб не "разводится" и служит опилковыбрасывателем. Все это - мудро, но я люблю свои тонкие, легкие ножовочки, они в руках играют.

Под рукой не оказалось нужного бревна, и Коваленок положил попавшее под руку - с тонким концом. Бойченко сказал: "Не клади: подведешь и нас и себя!".

- Ничто, пройдет.

И вот уложили наверх еще три венца, а тут - инженер участка.

Остановился и молча указал на тонкий торец. Коваленок клянется, что все будет исправлено, а тот спокойно:

- Развалите стенку при мне!

Пришлось развалить и переложить целых четыре венца. Уж и костил Чупин этого Коваленка.

На стройку прибыл Васька Жигулин, с ним и Веснин. Они и по - плотницки могут, и Лурье включил их в третью плотницкую бригаду.

Рассказали последние новости о прорабе Шейнине, о бригадире Леньке Погорецком. Ничего, его бригада держит показатели.

А наша бригада кладет последний венец, это Леха вырвался вперед со своим зданием Диспетчерской, у них с Бойченко разговоры и вовсе мистические.

- Буду балки врезать "череп потемок".

- По проекту - "череп полупотемок". Это же легче.

Вот и поймите непосвященные, о чьих черепах они говорят. Врезали и балки, зашили сверху "черный" потолок под стяжку. Ну, а "чистый" - надо зашивать фальцованной доской. В выстроенном здании выделяем комнату, налаживаем там верстаки и начинаем фальцевать. Чувствую, работа эта надолго: фальцеванная доска нужна и для перегородок, а их немало в каждом служебном здании.

Чупин как-то вечером говорит мне:

- Вижу ты, Николай, мужик рысистый, все время впереди колонны. А нам нужно одного бегуна, чтоб утром у циркуляции отобрал пиленых досок, а ребята подойдут, заберут.

Побежал. А там от тех бригад уже бегут: один от бригады Петухова, и Мишка Коряковский - от третьей бригады. Почему его запомнил? Умер он рано, совсем молодым, сердце подвело. Нет, мы не стараемся обогнать друг друга, это некрасиво. бежим ровно и к циркулярке подходим вместе и все равно намного раньше рабочих бригад. К их приходу разбрасываем все напиленные за ночь доски, каждый своей бригаде. Так получилось, что летом я еле ходил, а к осени, к своему удивлению, стал бегуном.

Пока Навоев зашивал досками потолок, Коваленок с Геращенко подтянули хвосты, положили последний венец, врезали балки, положили еще по бревну - маурлату и вяжут на земле стропила. и опять разговор: какой выбрать замок?

- Кроме "конской ноги" и быть ничего не может, буду спорить на что угодно.

Пришел Бойченко посмотрел:

- Все правильно -"конская нога".

Пять служебных зданий подвели под кровлю одновременно, никто уступать другим не хотел. Досок для обрешетки нужна пропасть, от циркулярки таскаем еще горячие, пильщики не останавливаются, обливаются потом, их подгонять не нужно, а плотники стоят: нет материала!

- Найдите Чупина!- говорит Лурье, глядя на сидящих между стропил плотников.

Бригадир бежит, застегивая на ходу телогрейку. Десятник "разносит" его в пух и прах:

- Им видите - ли досок не хватает! А бруски лежат. Что нельзя делать косяки для окон и дверей, зачищать шипы на стенах, подгонять внутренние двери, устанавливать оконные рамы. Я должен вас тыкать носом?!

Работа закипела, снова сидеть некогда. А нам с Мухтаровым и вовсе: строгаем их и фальцуем или выбираем шпунт для полов, подаем наверх материалы. Не соскучиться. Около нашей строительной площадки вольняшки настроили целый поселок избушек, хозяйки по утрам выскакивают за щепой и наши работяги крутятся возле них, мечтают проскочить к ним на кухню. Нет, не за хлебом, за чем-нибудь поинтересней.

Бегаем и в столярную мастерскую. Там хорошее точило, можно инструмент поточить, там готовят и оконные рамы и полотнища дверей, а двери - красавцы и без одного гвоздя. Столяр Женя - отличный парень, всегда поможет. Влюбилась в него одна женщина, такая симпатичная, такая ладная, что у всех ребят слюнки текут. И бегает к нему каждый день, то ей то надо, то это. Ребята сговорились и оставили их одних. Бедный Женя! Выпало такое небывалое счастье, а у него ничего не получилось, а парню и двадцати пяти нет! Она и успокаивала его и целовала, и ласкала, а у него - как отрезало. Рано он попал в лагерь, еще мальчиком, женщин не знал. Вот и результат!

Лагерь, чаще всего - огромный мужской монастырь, где жители в расцвете мужской силы годами не соприкасаются с женщинами. Пока человек сильно истощен, такая половая изоляция сказывается мало, но, как только ему удается восстановить физическую форму, на сцену выходят запросы другого порядка и те, кто не желает заниматься однополой любовью, вынужден решать проблему ночными поллюциями, спорадически прибегая к искусственному освобождению от семени, проще говоря, заниматься онанизмом, а это в итоге приводит к временному ослаблению половой потенции.

Был на Усть-Нере надзиратель, из бывших заключенных, оставшийся работать в охране. Выехав на родину, он прислал товарищам несколько писем. В одном подробно описал свое состояние после женитьбы, когда ложился в постель с молодой, красивой женой и не был в состоянии выполнять свои обязанности. В какой-то момент он решил удавиться, припас для этого веревку и мыло и ожидал только подходящего момента.

К счастью жена догадалась о его решении, сбегала в аптеку и принесла какое-то возбудительное средство, которое и помогло ему стать полноценным мужем.

Это было лирическое отступление, вернемся к делам стройки. В начале сентября побывала комиссия по приемке взлетно-посадочной полосы и конечно, как и следовало ожидать, полосу не приняли, решили отсыпать поверх дерна земляную насыпь. Вопрос этот к удивлению, решался быстро, на стройку прибыла знаменитая на весь Дорлаг бригада землекопов Копылова, прибыло несколько грузовиков и отсыпка началась. Для земляных работ нам прислали американские, очень аккуратненькие маленькие подборочные лопаты, по форме напоминающие чайные ложки, У них фабричные короткие черенки и на конце ручка.

Если кидать такой лопатой уголь в топку паровоза, то лучше ее не надо, а для земляных работ она не удобна, работать нужно все время нагнувшись. На оперативке Копылов предложил начальству пересадить эти лопаты на длинные черешки и обещал в этом случае давать ежедневно по 300 процентов.

"Маленькие у него проценты" подумал я, когда услышал это заявление и скоро мне пришлось убедиться в правоте - нас послали в помощь копыловцам. Поработал я с ними в одном звене. Работали они не торопясь, двое наваливают грунт, один не спеша возит. По моим подсчетам, даже если не считать норму на меня, двое членов звена выполнили едва норму на 100 процентов.

К концу сентября нас бросили на взлетно-посадочную полосу, ожидался повторный приезд комиссии. Там трактор тянул за собой кайловщика, а мы человек пять шли сзади и вытягивали корни и сорняки. После того как по полю прогулялись катки, для проверки прилетел самолет и приземлился вполне благополучно. Пока он стоял ночь, под усиленной охраной, наши зекашки сумели залезть в салон и нашли в карманах чехлов шоколад и папиросы.

А еще мох. Его на такой стройке нужно пропасть, без него сдохли бы не одни плотники, но и живущие в этих деревянных зданиях. А мох - это лес, а там конвой держать накладно, вот и отбирает охрана надежных зеков, которых не опасно послать. и тут моя фигура с усами и бородой, им очень импонирует: "Этого старика." Так я попадаю почти в любую партию и ухожу в лес, готовить мох. А лес в сентябре, - это грибы, а маслят там сила, хоть косой коси. Набираем каждый по мешку.

Обжариваем их в котелке с селедкой, вместо соли и получается отличное блюдо. Отбирали так тщательно в лес они политических, а блатную хевру посылали без разбору. Как-то с нами в лесу появился бывший каптер Тамбовцев и с ним четверо. Их видите ли прислали отдыхать и работать с нами наравне они не собираются. Меня никто не уполномочивал наводить в лесу порядок, но такого хамства я терпеть не мог. Драться с горбуном было неудобно и заставлять его работать тоже, но у него было четверо здоровых лаботрясов и пришлось взять их в дубье и подчинить нашей рабочей дисциплине. Ох грозил мне горбун-Тамбовцев карами от блатных.

В сентябре нас чуть не полностью обамериканили. О ножовках и лопатах я уже говорил, а теперь привезли еще канадские лесорубные топоры. Нам то они не нужны, но если пойти с ним в лес , можно на повале дать две нормы: сталь отличная, лезвие топора узкое и тонкое, жало хорошо закалено, не выкрошивается. Топор вгрызается в дерево как хищник в мясо жертвы.

На топорах дело не закончилось: вскоре исчезла наша черняшка, вместо нее завезли канадскую пшеничную муку, напоминающую русскую дореволюционную крупчатку, и американскую - напоминающую крахмал. Хлеб из американской муки очень пышный и как бы пустой. А тут еще начальство объявило, что мука сильно питательна и белый хлеб будет выдаваться с коэффициентом 0,8. Вместо восемьсот граммовой пайки нам теперь выдают 640 граммов, и мы в желудке не чувствуем, съели мы пайку или нет. А тут еще хлеборез Оксер каждый день то "топит" мешок с хлебом на пароме, то теряет по дороге и пользуясь случаем работягам еще урезают пайку. А начальство в это время берет под мышку буханку сверкающего белизной хлеба и - к якутам или того лучше - к якуткам.

Наш десятник Семен Лурье изменил облик: где-то достал серую москвичку с меховым воротником и так и бегает по строительной площадке с поднятым воротником. Чупин объяснил эту причуду тем, что руководитель не должен смешиваться с массой рабочих, он должен чем-то выделяться.

А за сентябрем идет октябрь - снег и мороз. Моха заготовили, хватит на всю стройку и теперь нужно обшивать кровли зданий дранкой.

Я сболтнул, что по прибытию в Магадан в 37м году крыл склад дранкой и даже свалился с кровли и Чупин меня первым бросил на обшивку кровель. Набираю внизу пачку дранки и жменю тонкой стальной рубленой проволоки. Какой на дворе не мороз, а работать можно только голыми руками, а гвозди эти приходится держать во рту, чтоб были всегда теплыми. Так и работаем, а спасает то, что свежая дранка всегда теплая - срезают дранку с распареннного бревна.

Аэродромный поселок становиться все красивей, смущает только то, что уж очень он сверкает белизной, легкий пожар и поселка как не было! Лурье успокаивает: зимой пожар не грозит, все покрыто снегом, а по весне привезут оцинкованное железо. Перекроем. Кстати, на пеленгаторную уже привезли и крыть намечено сразу железом. Это самое большое здание среди 12 других и рубят его в "чистую лапу", а не "в чашку", как остальные. На ее строительство собрали лучших плотников из всех бригад. Работали там и наши две лучшие пары. Строится пеленнгаторная в стороне от поселка и рядом мы обнаружили пень от дерева, срубленного еще каменным рубилом. Пень этот высох совершенно и поэтому сохранился. Лурье решил начать с него организацию музея.

Самолеты нет - нет да и приземляются на нашей площадке, но все это не в счет: аэродром еще не введен в эксплуатацию. А здания одно за другим ставят на сушку, мы по очереди топим печи всю ночь напролет. Для жилых зданий привезли утиль, намерены их проконопатить, оббить узкой дранкой и оштукатурить. Вот это будет тепло, Мухтаров уверяет, что достаточно подтапливать всего раз в неделю. Это - чушь.

Вскоре я убедился, что такое на Колыме можно сказать только в шутку. Послали меня как-то ремонтировать на чердаке жилого здания печную разделку. Здание уже заселено служащими. Было нехорошо смотреть в окно, но я с собой совладать не мог и продолжал смотреть, как женщина привела из яслей ребенка и хлопочет около него. Наконец они оба уселись кушать. Как прекрасно, когда есть семья, пусть даже неполная и как, видя такую семейную картину, ощущаешь свою неустроенность, так хочется о ком-нибудь заботиться, куда-то израсходовать свое душевное тепло.

Оставил я там лестницу и хотя лазить на чердак нужды не было стал нет-нет заглядывать в окошко, согревая душу увиденным семейным уютом. Раз я увидел, что принесенный ребенок лежит закутанный в одеяло, а мать колдует около спиртовки. У ней нет дров. Догадался и кинулся к себе в мастерскую, где всегда можно было набрать вязанку неплохих дров.

Она наверно очень принципиальна, не хочет ни у кого просить, не возьмет и у меня. Такой я себе представлял ее в воображении, а может быть и в мечтах. Получив разрешение войти, я подбежал к печке, скинул свою ношу, выдернул опояску и сложил дрова под печкой. Она кинулась ко мне, требуя, чтоб я забрал свои дрова, что у ней сейчас нечем со мной рассчитаться, в голосе слышались слезы: ей было невероятно тяжело признать свое бессилье. А я был счастлив: она оказалась такою, как я ее представлял, я не ошибся. Что я мог ответить на ее слезы? Что за дрова платить не надо? Это я ей и пробурчал и выскочил из комнаты. Она гналась за мной по длинному коридору с каким то крошечным кусочком хлеба в руке. Я убежал.

Теперь я делал иначе: приносил и складывал дрова у ее двери и тут же уходил, чтоб она меня не видела. О чем я тогда думал или мечтал, связывал ли ее образ с близким концом срока, сказать трудно.

Мало ли о чем может мечтать неженатый мужчина на пороге своего тридцатилетия!

А пока доверили якутскую лошаденку какой-то розовой масти и таскать мне на волокуше лесоматериал. Лошади не в диковинку: в Сиблаге отработал на конях все четыре месяца. Только там были материковские, спокойные: отпустишь их пастись, они пасутся, надо запрягать - подошел, накинул уздечку и веди. А здесь, пришло время запрягать, а они от тебя - прочь, да еще лягаются, ведут себя неприлично. Да еще этой розовой масти /чубарой/ разных оттенков пасется с полдюжины, попробуй издали с моим зрением определи: какая из них твоя кобыла! Лучше уж с рубанком дружить или с топором.

Запомнился такой случай. Снега хоть еще не было, но погода прескверная и я где-то простудился. Тело все горит от жара, еле дотянул до конца рабочего дня, а пока распрягал кобылу, кормил ее на ночь, поил, пока поужинал в медпункте уже никого нет. Шел спокойно уверенный, что на завтра дадут освобождение, а Леонидов / второй раз на моем пути этот бывший одесский прокурор/ взглянул на градусник и кричит:

- Убирайся отсюда, сволочь, "настукал" сорок!

Я объясняю, что руками не прикасался, что можно проверить и он должен это сделать. Я ведь болен и серьезно.

Где там, гонит из медпункта, лезет драться. Ушел. На поверке рассказал старосте эту историю, просил проверить. Староста этот ко мне относился хорошо, поверил моим словам, записал меня куда-то на свои лагерные объекты и оставил в бараке на целую неделю.

Вот, пожалуйста: тот же Леонидов год тому назад совершил героический поступок, вопреки требованию начальства, отставил на два дня от работы целый этап, 200 человек! А вообще то зекашки его недолюбливают, больно заносится.


глава Х! - М О И Н О Я Б Р И -


Первый роковой ноябрь настиг меня в 1919 году. Правильней было бы сказать, ударил он по всему нашему семейству, разбив его на куски. Тогда стояли мы все четверо в зале ожидания одного из московских вокзалов, скорее всего - Северного, потому что ехали в Рыбинск. Стояли вместе в последний раз, но об этом, кроме мамы, никто не догадывался. Папа купил в буфете котлеты, и мы с братом, Шуркой спокойно их кушали. Сейчас трудно представить, какие в то время могли быть котлеты в вокзальном буфете, но факт остается фактом: мы съели их.

О чем говорили родители, я не помню, но догадаться не трудно: папа конечно просит ту, которую считает своей женой, написать ему сразу по приезде на место, написать, как доехал Коленька, ведь он так ужасно кашляет.

Астрологи предсказывают: у родившихся в июле, легкие будут слабыми. Для меня этот прогноз - безошибочен!

Мать обязательно подчеркнет, что заботы о детях теперь полностью легли на ее плечи и с этого момента ему не следует о них беспокоиться.

А папа смотрит на меня и в его карих добрых глазах - печаль и тоска. он еще ничего не знает, но что-то предчувствует. Эти его глаза как бы смотрят мне в душу, взгляд этот я не забуду на новом месте.

Проводив нас, папа пошел не домой, а к тете Ане. он очень любил сестру и часто советовался с ней, она была намного практичней его. На этот раз она его очень огорчит:

- Руба, не будь наивным: Вера поехала не одна, с ней - мужчина. Папа пытается убедить ее в обратном, он пересказывает все, что говорила ему мама: она просто увозит детей от голодной московской зимы. Здесь уже сейчас трудно доставать продукты, детей кормить нечем. А там, как рассказывает родственница Натальи Александровны, можно достать и муку, и мясо, и картофель. продукты можно выменять у крестьян на вещи и для этого она взяла с собой весь гардероб.

Наталья Александровна Ерамышева - подруга моей мамы, в то трудное время (1918-1919 г.г.) устраивала вечера. Кто собирался у нее не знаю, но гостей видимо было много, мои родители бывали там регулярно в течение всего восемнадцатого года. Судя по фотографии, бывал там и дядя Артюша, жена которого пребывала в Париже. Возвращались с балов поздно, я уже спал, но однажды вышел из детской и зашел в спальную. У папы было сердитое лицо и он что-то выговаривал матери по-армянски. После, из болтовни прислуги я узнал: кто-то, провожая маму, поцеловал ее руку выше перчатки, а их в то время натягивали чуть не до плеч. Однажды, когда они возвращались из гостей на извозчике, на них у самого подъезда напали выписавшиеся из госпиталя матросы (военный госпиталь был напротив) и, приставив револьвер к виску, вырвали у папы золотые часы с такой же цепочкой.

К счастью у мамы все драгоценности помещались под перчаткой и уцелели. Но продолжим рассказ:

- Гардероб она взяла потому, что возвращаться сюда не намерена, - комментирует тетя Аня.

- Если хочешь я позвоню Наталье Александровне, она то уж вероятно в курсе всех событий.

- Звонить я не советую, можешь оказаться в смешном положении. Придется ждать письма от Веры, думаю, мы скоро и так все узнаем. Нам же не плохо посоветоваться, как вернуть детей:

Тут папа вероятнее всего по настоящему растерялся: детьми он всерьез никогда не занимался, около нас постоянно крутились няни, бонны, горничные и мама. Папа водил меня в цирк, в зоопарк, ходил со мной за газетой и выводил гулять, когда мама делала в квартире приборку. После смерти бабушки, в 1916 году, роль главы семьи взяла на себя мама, и со своим бурным, кипучим характером решала все сама.

Как же теперь ему взять к себе детей, ведь для найма прислуги средств уже нет.

Тетя Аня его успокоила:

- Шурочка еще маленький и к тому же немного болен, он нуждается в матери и его лучше не трогать, а вот Колю тебе придется взять. Будешь готовить кушать себе, сваришь и ему. При необходимости я тебе помогу.

И тетя Аня действительно, когда полтора года спустя я вернулся в Москву, помогала нам очень и очень, мы часто у ней бывали в гостях, а летние каникулы я проводил в их особняке, в Трубниковском переулке. Там вокруг их дочки, Ирины собралась хорошая компания подростков. играли в крокет, серсо, лапту, в другие игры, которых знали много, соревновались в чтении стихов, решении разных загадок.

Когда их семейство, в 1924 году получило разрешение и выехало в Париж, тетя Аня предложила папе выслать на меня визу, но папа не захотел оставить меня без родины.

О содержании разговора между ними я узнал много позже, после возвращения с Колымы.

В вагоне в это время события разворачивались так. Я оказался на лавке у окна и был счастлив, видимо это было боковое место, первое от двери. Наверху в стене была ниша для свечи, но ее небыло и в вагоне стояла кромешная тьма. Кашель меня мучил ужасно, и кто-то предложил пережечь сахар и напоить меня. Люди подумали, что женщина едет одна с двумя детьми, и старались по возможности помочь, пережгли на ложке сахар, развели в кружке горячей воды, взятой у проводника, напоили. Я почувствовал облегчение и начал дремать, тогда на третьей или четвертой станции в вагон вошел ДЯДЯ. Он там пережидал, пока закончится комедия с проводами.

- Коля, поздоровайся с дядей! Я вас знакомила. - сказала мама.

Она познакомила нас еще в августе, когда было тепло и ярко светило солнце. Я сидел верхом на ручке кресла и играл в извозчика. Зашла мама, какая-то особенно радостная, поправила шляпку и сказала мне:

- Пойдем со мной в Парадное, я тебя познакомлю с дядей.

Мне он был неинтересен и я тут же забыл об этой встрече. Впрочем, и здесь он не задержался и полез на верхнюю полку, а я скоро согрелся и уснул. Оказалось, он и будет моим отчимом, а я, как назвала мне его мама в первый раз, так и буду его звать просто ДЯДЕЙ без всякого имени. Шурка же по маминому настоянию согласился звать его ПАПОЙ, за что я его не раз колачивал, но он молчал и никому не жаловался.

Наш отчим, Борис Васильевич Павлинов - инженер лесоустроитель, красивый мужчина, лет 30-35, не был повидимому новичком там, на русском Севере, у него здесь было много знакомых среди земства: агрономы, педагоги, медики, строители и, конечно,- лесники. При новой власти он чувствовал себя уверенно, так как его отец был известный в стране народоволец и наш Борис как бы продолжал его дело. Человек он был веселый и общительный, этому способствовала и его страсть к охоте, а в работе - честный и принципиальный, взяток не брал, и окрестные мужики были им не довольны. Дошло дело до того, что они убили нашего любимца - замечательную охотничую собаку сеттера - Люка. Долго мы его искали и охотники случайно натолкнулись на торчащие из земли ноги на опушке леса. К нему у меня не было претензий, выдрал он меня ремнем всего один раз, да и то по просьбе матери. Часто брал с собой на лесные делянки и в сплавные конторы, сажал на одноколку, иногда давал в руки вожжи управлять его Бедуином или мчался со мной на моторной лодке по Шексне, беседовал о том, о сем, охотно отвечал на мои бесконечные: "Почему?" И все-таки я ему не был нужен, я это чувствовал, да и я не мог принять его за отца.

Не буду рассказывать о моей жизни на севере с отчимом: это относится к категории детства. Вырвлся я оттуда и вернулся в Москву, к отцу в 1921 году, 8 июня. В Москве была чудесная погода, только что прошел теплый летний дождь и я, не имея ботинок, шлепал голыми ногами по лужам. Отец, увидев такое, пришел в ужас, принес таз с водой и быстро помыл мои ноги. Итак, первый НОЯБРЬ лишил меня матери и брата. Потом я виделся с ними, но встречи были короткие и для меня оба были чужими.

Теперь перескочим через 13 лет и окажемся в 1932 году. Я в Институте, на 2-м курсе узнаю о скоропостижной смерти матери, жившей в Ленинграде с Шуркой. Павлинов ее давно бросил, еще в 23-м году.

Все это время она боролась за жизнь, закончила институт иностранных языков по классу английского, работала старшим гидом Интуриста. И вот теперь 4-го Ноября умерла, оставив сына в 15-тилетнем возрасте.

В этот день я возвратился домой с занятий, вижу отец темнее тучи, говорит: "Умерла мама! Скоропостижно! Поезжай сейчас к Тамаре, она завтра берет билеты на похороны, попросишь ее взять и тебе".

Тамара - мамина дочь от первого брака, она замужем и имеет маленького ребенка. Бегу к ней, а в голове стучит мысль: "Шурка остался сиротой, ему, бедняге нет еще и шестнадцати! С ним надо что-то решать: о том, чтобы взять в Москву нечего и думать!"

Не пришлось мне ни хоронить мать, ни решать судьбу брата: ночью КО МНЕ ПРИШЛИ и утром увели на Лубянку. Удар получился двойной, хотя это - лишь случайное стечение обстоятельств, но дату 4 ноября и захочешь забыть, не забудешь до конца дней своих.

Сейчас уже год 1942-й, подходит та самая дата, - 4-е НОЯБРЯ, отсидел все десять лет и, кажется, ничто не мешает меня освободить, но идет война и появление на воле, даже на Колыме террористов и ливерсантов нежелательно и поэтому этот, четвертый ноябрь сыграет с плюсом или с минусом неизвестно. Иду с работы в палатку, сердце невольно трепещет. Мой друг Мухтаров спрашивает:

- Николай, неужели ты еще надеешься?

- Надежда умирает последней.

Навстречу по проходу между нарами идет Тамбовцев, как-то особенно отвратительно улыбается. Да ему было бы приятно знать, что меня не собираются освобождать из лагеря.

- Приходил УРБ, можешь пойти к нему расписаться "ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ!"

Все кончено, возможно, этого распоряжения не будет никогда, во всяком случае при моей жизни! Итак, все четыре НОЯБРЯ с одним знаком - МИНУС.

Забегая вперед скажу: следующие четыре НОЯБРЯ оказались для меня со знаком "ПЛЮС" и уравновесили негативные: освободился из лагеря, пусть не через десять, а через четырнадцать лет, но в НОЯБРЕ, нашел себе подругу жизни, еще будучи ссыльным - в НОЯБРЕ, выехал с семьей с Колымы тоже в НОЯБРЕ, получил реабилитацию в этот же роковой месяц. Вот так: четыре плюса на четыре минуса дали в общей сложности - ПЛЮС.


глава Х11 - КОНЕЦ - ВСЕМУ ДЕЛУ ВЕНЕЦ.


Конец любой стройки - это приемочная комиссия. Приехала она и к нам / во второй раз/. Нас прикрепили к ней пробивать шурфы, траншей для проверки. Но этого не потребовалось, и мы слонялись среди приезжих. А приехало народу не мало, особенно якутов. Был хороший буфет, и молодые ребята и девушки охотно ели бутерброды и запивали сельтерской водой. Нас естественно к буфету не подпускали да финансы наши не позволяли роскошествовать.

Васька Жигулин крупный представительный парень, со своими дружками собрал возле себя якутских молодяшек - баранча, беседовал с ними на всех известных языках. Ребятишки конечно русский язык в школе проходили, но знали его так же, как и наши школьники - иностранный. Разговаривать было нелегко, но главное - обоюдное желание и интересная тема тогда все возможно. А тема извечная - девушки. В конце концов объяснились. Васька и сам парень смелый, даже дерзкий, подзывал к себе пробегавших мимо, но девушки были пугливы и робки необыкновенно, бегали по площадке стайками, наряженные все как одна в черные пары: короткие, узкие юбочки и просторные длинные жакеты, все черноволосые и черноглазые. Пробегая мимо, они пугливо жались в сторону, бросая на наших зекашек любопытные, но робкие, взгляды и тут же отворачивались. Подойти же так и не рискнули, не помогло и посредничество мальчишек. Летчики брали и девушек и ребят в самолеты, совершали с ними круги над аэродромом и опять, ребята кричали от восторга, а девушки оставались серьезными.

Конечно, сельтерской водой все не ограничилось, начальству привезли спирт и он послужил гарантом сдачи строй комплекса. Впрочем, в акте записали 500, а может и 700 недоделок, и мы их устраняли еще месяца три. Но недоделки эти не касались самого поля, там было все в порядке, и самолеты садились и взмывали к небесам без помех, поднимая снежные вихри.

Теперь наше начальство сдавало хозяйственникам аэропорта уже сданные Государственной приемочной комиссии служебные здания, каждое в отдельности и, те, прежде чем подписать акт, пользуясь случаем, требовали выполнить полсотни разных непроектных работ и все бесплатно. И наши вынуждены выполнять их требования, т.к. нас нещадно теребило свое высшее начальство. требуя акты и акты.

Контингент заключенных начали разгонять в январе 1943 года. В этот период стройка или то, что от нее осталось представляла жалкое зрелище: по площадкам слонялись группы заключенных в поисках работы.

Да и работа была: где прибить, где заткнуть, где оторвать. Только и разговоров - об этапах, но пока нигде ничего не вырисовывалось. Я был рад, что уходил отсюда одним из первых, в числе 17 плотников, направляемых на Хандыгский участок, готовить лагерные поселки для приемки с Колымы пополнения рабочих - строителей для отсыпки земляного полотна дороги. Приятно было и то, что кроме Мухтарова, шли в этап еще 5-6 знакомых: Леха Навоев, Ермаков, Коваленко, Дигулин, Веснин.

Когда, впоследствии, я рассказывал товарищам об этой удивительной стройке, где первую лопату грунта кинули в начале августа, а в конце сентября стояли служебные здания и аэродром, выстроенный без одного гвоздя, крепежного болта, кирпича / в качестве отопительных приборов использовались железные бочки/, без одной тонны цемента, функционировал в полную силу, мне никто не верил.

Этап на Хандыгу был трудным, не обошлось без приключений: по дороге от нас сбежал водитель вместе с машиной, наши сопровожатые украли у нас все продукты и мы в январские морозы тащились 100 верст к перевалу через снежные заносы и наледи без крошки хлеба во рту.

Кончился поход благополучно. Там, на Хандыгском участке мне не пришлось долго работать с оймяконскими товарищами: в Майские праздники меня законвоировали и угнали этапом на другое прорабство, где я и работал до февраля 1944 года, когда родная Колыма затребовала нас обратно.

Заканчивая рассказ, нельзя не сказать о трагической судьбе нашего десятника Семена Лурье. В апреле 1945 года его тело нашли в одном из шурфов, неподалеку от поселка Переправа /Усть-Нерская/. К великому сожалению и я оказался причастным к этому событию.

Тогда я работал на Участке искусственных сооружений, начальником которого был широко известный на Колыме Бакатов. Строили мы на Индигирке паром и я часто бывал в дорожном поселке Переправа на противоположном, левом берегу реки. Как-то, будучи там, я зашел покурить в рабочий барак и увидел Лурье. Он по-настоящему обрадовался моему появлению и, обращаясь к двум молодым парням, стоящим напротив него у печки, сказал:

- Вот, Саркисов. Он у меня работал на строительстве аэродрома. Спросите его: предавал я кого-нибудь, делал ли какой-нибудь подлости?

И обращаясь ко мне, пояснил:

- Эти люди говорят, что я кого-то заложил. Вы же с Мухтаровым знаете, я никому плохого не делал. Скажи им! - в голосе его звучали слезы.

Я поспешил подтвердить его слова, сказал, что на стройке никто о нем не мог сказать ничего плохого.

Эти молодые люди были настроены весьма агрессивно, они не приняли во внимание моих слов, посчитав, что я слишком мало его знаю, каких-то четыре месяца. Тут меня позвали. Надо было ехать на ту сторону и я с радостью покинул и этот барак и эту компанию. А через два дня Семена не стало. Его кончина дала иную окраску тому разговору, копаясь в своих переживаниях я понял: тогда не был уверен в его правоте, да еще вспомнил, что Мухтаров его недолюбливал и что-то про него знал. Скажи я тогда достаточно категорично, что человека этого знаю отлично и ручаюсь: никакой подлости сотворить он не может, возможно все и обошлось бы не столь трагично.

Не хотелось заканчивать рассказ на этой печальной ноте, но смерть в биографиях наших товарищей встречалась слишком часто, чтоб возможно было обойти ее стороной.


х х х


Глава. 13- Сашка Сумин.

Да, это - уголовник, аферист или фармазон, как его именуют друзья. Но это- не простой аферист, очень опытный профессионал, владеющий в совершенстве техникой подделки различных служебных документов, мастерством менять почерк, подписи. Составленные им документы проходят строгие лагерные проверки, без каких-либо замечаний. Одна из последняя его операций - потрясающая афера продемонстрировала уровень его возможностей, Лагерная администрация оказалась бессильной что-либо, противопоставить.

На Колыме в то время поселок, Ягодное - база Дорожного лагеря находилось в центре многих событии и вот туда заходит стрелок мангруппы (маневренная группа по ловле беглых), зашел в кабинет главного бухгалтера за деньгами и тут в сидящем за столом узнает Сашку Сумина, которого отлично знал, как заключенного с приличным сроком. Стрелок долго не мог поверить своим глазам и, наконец, позвонил на Индигирский участок в охрану, чтоб получить инструкцию. Там должны были выяснить: где зек Сумин: в лагере или в бегах. Средства связи тогда были неважные и только через неделю выяснилось, что зек Сумин по Хандыгскому лагерю числиться в бегах и его следует взять А пока он ворочал большие суммы денег, мог присвоить любую и с ней бежать далеко.

Привезли его на Седьмое Хандыгское и поместили в кандей, Это было глухое помещение без окон с одной дверью, выходящей на вахту. Сидеть Сашке было скучно и он охотно разговорился через закрытую, глухую дверь с зашедшим на вахту прорабом, Иваном Кирилловичем Зудиным, который у заключенных пользовался доверием. Сашка по натуре страшный хвастун и, из-за этого часто оказывался в глупейшем положении, так случилось и здесь. Во время разговоры Сумина с прорабом на вахту зашел оперуполномоченный Сибиряков, ему и было поручено вести расследование. Быстро овладев ситуацией, разложил на столе свои бумаги, начал наводить разговор прораба в нужном направлении и Зудин, продолжая разговор, задавал Сашке чисто следственные вопросы. С большой долей наивности матерый аферист "кололся", как говорят следователи, и за полчаса рассказал все о своем деле, а опер внес это в протокол допроса, и когда дверь открылась и Сумин вышел на вахту, ему осталось только расписаться.

Сибирякова интересовал вопрос, где он мог взять документы, с которых снял копии. Оказалось все очень просто: на эту должность из Магадана были направлены один за другим двое настоящих договорников со всеми нужными документами, но в Ягодном их документы забраковали, а их отправили обратно. Первый не стал терять время и тут же уехал в Магадан, а приехавший на его место главбух с женой был к тому еще и певец. Поворачивать оглобли он не спешил и в забегаловке начал распевать арии, но денег у него было мало и тут Сумин оказался очень кстати к его услугам. Пока тот пел, Сашка изучал его документы, кое-какие скопировал, другие откупил и подставил свою фамилию. На вопрос, почему же он не "хапнул" денег и не сбежал, Сашка ответил очень резонно.

- Все было сделано хорошо и спешить мне было некуда, да и бухгалтерию я люблю, хотелось немного поработать по своей специальности.

Думаю его класс можно определить по тому, что Ягоднинское начальство придралось к подлинным документам и без разговоров приняли в должность беглеца с "липовыми".

Перед этим у Сашки был еще побег, он сбежал в Якутск и там устроился заведующим какой-то районной базы. Там оделся в шикарную дубленку, унты, беличью шапку, а тут мимо него ходят стрелки и ищут доходягу в замызганной телогрейке, холодной шапке и в рваных бурках. Вот он не выдержал и, подкатив к тому стрелочку в шикарных розвальнях, запряженных парой коней с кучером и распахнув доху, сказал ему, где нужно искать Сумина.

Кстати Якутское начальство было очень недовольно, когда у них забрало нашего афериста, Сашка умел поставить работу, его распоряжения выполнялись всеми безоговорочно и контроль поставлен очень жестко.

И еще пример, как он одурачил опытного каптера Степана Шитикова. В это время сам Сумин находился под следствием, но свободно гулял по зоне. Мало этого, угостив вахтера табаком, он выпросился у него сходить за зону. Сказал, что там где-то у него есть заначка и обещал тому пачку махорки. нужные документы у него видимо были заготовлены раньше и , выйдя за вахту, он направился прямо в каптерку прелъявил задание снять у него остатки. Шитиков о Сумине знал все и все-таки не послал его к черту, а начал с ним перевешивать и пересчитывать, а потом дал ему свои документы и Сашка состряпал тому сопоставительную ведомость и вывел приличную недостачу ряда дефицитных продуктов. Потом у них начался спор и Сумин предложил каптеру дать ему масла, сахара и махорки и он порвет акт. На том и договорились.

Если я не скажу что Сумин был азартным картежником с шулерским уклоном и часто за это получал шамбалухи от матерых уголовников, характеристика его будет не полной. Был он конечно многопрофильный гомосексуалист и в лагере наслаждался однополой любовью "опетушивал" молодых воришек, а если было туго и сам подкладывался какому нибудь уголовнику. Как-то на Эбир Хае его видели в постели страшного старосты Решетняка. Того Решетняка, которого заигравшийся в карты водитель убил , ударом лома по голове, прямо на Индигирском пароме и было это в конце апреля 1947 года.

Вы спросите, зачем я рассказал все это и какое отношение имеет Сумин к строительству Оймяконского аэродрома? А очень непосредственное. Получив очередной срок, он был направлен именно на строительство, на общие работы и тут неожиданно онемел, Да, перестал изъясняться. Месяца три с ним возились, потом взяли в бухгалтерию. Это ему и было нужно и он также неожиданно заговорил.

Мало того, что заговорил, узнав, что от Хандыгского лагеря поступила заявка на 17 плотников, он явился в УРЧ и предложил свои услуги сопровождать этот этап до места назначения. И самое интересное то, что новый начальник УРЧ не мог найти для этого ничего лучше и отдал документы на этап этому проходимцу. Как вы очевидно догадываетесь, в состав этого этапа вощли и мы в Володей Мухтаровым и впереди б нас ожидали не такие уже сложные аферы этого уголовного типа.

х х х


Глава. 14 - Перевал Сунтар Хаяты.

"С криком десятники бочку катили тут и ленивый не мог устоять." Некрасов: "Железная дорога".


К этому перевалу тянется трасса с двух сторон: от Колымы, вернее от Ингдигирки и от Алдана-Хандоги. Работая в районе поселка Ягодное мы уже слышали о перевале Сунтар Хаяты и нам обещали, что при встрече там с Алданскими дорожниками, будет на перевал выкачена бочка спирту и мы отметим окончание строительства "Нового проезда", иначе говоря, дороги Кадыкчан- Алдан, после чего Колыма, наконец, получит выход к станции Большой Невер и тем самым соединится с "материком". Собираясь сейчас в этап, мы сгораем от любопытства увидеть этот легендарный перевал, распить там бочку спирту, которым нас теперь угостят уже как Алданских дорожников и надеемся махнуть оттуда по домам, ведь будем ближе к "материку", по Алдану и Лене ходят пароходы и все пути там короче.

Володя Мухтаров где-то бегал -бегал и набравшись новостей, забегает в барак:

∙ Николай последние сообщения: Чупин отдает в этап и Леху Навева и Геращенка с Коваленком, так что с нами идут лучшие плотники. Сейчас они заканчивают деревянный каркас на полуторку и поедем до места на машине.

Тут, как раз легкий на помине, зашел Чупин:

∙ Саркисов, идите с Мухтаровым, помогите ребятам оборудовать машину, Вам же ехать.

∙ А деньги нам заплатят, а то уедем и тогда уже ничего не жди: там другой лагерь, туда уже не привезут.

∙ Вы с Индигирского получили много денег?

∙ Не получали ни копейки.

∙ Ну, вот и с Оймяконского не ждите. Идет война, в лагере денег нет. Скажите спасибо, что хоть живы.

Утром Мухтаров принес еще одну новость:

∙ Вот этот авантюрист, что, попав в бухгалтерию обрел дар речи - Сумин и будет нас сопровождать до Хандыги, так что никаких стрелков не будет. Ты доволен.

∙ Нет, я бы предпочел конвоиров, доехали бы до места нормально. Я этим аферистам не доверяю.

∙ А я не хочу стрелков, вон Камала, кто застрелил?

Забежал в барак Сашка Сумин, переписал всех, кто едет на этап, Я к нему присмотрелся внимательно. У него красивый, хорошо отработанный бухгалтерский почерк и располагающая внешность: высокий, спортивно сложенный, на лице улыбка. Мне показалось, что при этом глаза его не улыбаются, остаются скорее злыми. Ничего хорошего, аферист, так аферист и есть. Уголовник. Что они , негодяи, не нашли никого лучше? Чего не отдать документы хотя бы Жигулину, он тоже с нами едет или Веснину? В душу закралось беспокойство. Нельзя вору давать деньги, а аферисту - распоряжаться судьбами людей. Не удержаться!

Утеплили машину, как могли, украли у лошадей немного сена, подкидали соломы, водитель передал капот от машины и, хотя шел январь 1943, сильного мороза не было, так 25-30 градусов, это по Колыме - ничего. В кузове просторно: всего 17 пассажиров, вместо положенных 25 - можно хорошо разместиться и разместились, подложили под себя сено, капот и... тронулись. Мухтаров тут же уткнулся в мою спину и начал дремать, а меня все грызла мысль: какие козни вынашивает наш сопровождающий. Чтоб он ни о чем не думал, я не верил, Вроде ему не подъехать к нам ни с какой стороны : паек на полный день получили и конечно же съели, Ну, я предполагаю, что, приехав на место, он отодвинет аттестат на сутки, получит незаконно еще 17 пайков, то нас не трогает, то его дело, а больше ему нечего делать, Если не приедем сегодня, приедем завтра и кончится над нами его власть. Не учел одного!

Приехали на какое-то прорабство, он подделал аттестат и предложил нам всем покинуть машину и пойти в столовую, пообедать, Вещи сказал взять с собой. Я ничего не мог подозревать, обедал спокойно. С нами же обедал и водитель, ушел он раньше, видимо чтоб проверить машину, но, когда мы вышли из столовой, ни водителя, ни машины не было, по следам поняли, что он поехал назад. Сумин спокойно сказал, что водителя вынужден был отпустить, так как у него не в порядке баллоны. Этот аферист конечно отпустил его, а я, не подумал, что такое он может сотворить и поведет нас пешком выписывая на нас продукты и забирая их себе. прельстился я тарелклой борща и потерял бдительность. Надо было кого-то оставить в кузове караулить.

Было еще рано и пошли ходко. Впрочем спеши - не спеши. а впереди более ста километров, Сашка снюхался с Жигулиным, идут вместе и около них еще трое прихлебателя, в их числе и Герасимов, а я то считал его порядочним. Ну, да ладно, ничего нам с ними не сделать, главное остальным держаться вместе, авось как-нибудь дойдем до места.

На Пятом Кебюминском нас впустили в барак, заняли свободные верхние нары. Теплынь. Увидел Соху, он год работал со мной в звене и хоть парень мало надежный, все-таки сбрасывать его со счетов нельзя. Просит закурить. Мы с Володей курим из одного кисета. У нас полный мой полосатый мешочек, приторочен к опояске. Этот мешечек мне прислали из дома с первой посылкой в Байкало-Амурские лагеря еще в 1934 году. Скоро надо отметить ему 10тилетний юбилей. Я все свои тряпки развесил над печкой, посушить. А зря. В барак забегает лекпом Леонидов, орет: "Вон из барака! Идите в дезокамеру, там только что протопили, Тепло. Там и ночуйте!" Все выскакивают, а я не нахожу своих рукавиц. Что делать на морозе без рукавиц? Мухтаров меня торопит: "Дадим утром Сохе махорки, он достанет". Я то его знаю: курильщик он злой и если у него табаку нет, он, не задумываясь, присвоит чужой, от кого бы не получил.

В дезокамере действительно тепло, хотя располагаться пришлось на земляном полу. Усталые уснули быстро, но быстро и проснулись. Проснулся и чувствую, что-то не так, Вылез на улицу, вдохнул свежего воздуха, Смотрю Веснин тоже сидит и дышет. Спрашиваю:

∙ Как самочувствие?

∙ Там угарный газ, Могли и на тот свет отправиться, все уже ушли в баню. Вон, видите, она топится. Пойдемьте и мы.

А мне надо выяснить: как же там Мухтаров, он ведь еще в дезокамере. Я его еле растряс, а вытащить и отвести в баню мне помог Веснин.

∙ Еще четверть часа и Мухтарову была бы крышка. Лечить людей, отравленных угароным газом, можно только теплам воздухом, так что здесь он сейчас отойдет.

А Сумин с Жигулиным говорят, что хлеб, полученный на два дня у них украли, Вот осталось пшено, они его сварили и предлагают взять в котелки, Поели, С паршивой собаки...

Я пошел искать Соху, Столько я его раз выручал там на Тасканской ветке, а потом и на Еврашкалахе, были вместе больше года. Неужели он мне рукавиц не достанет, Ведь махорки здесь ни у кого нет, она на вес золота. Нет, даже не вышел на вахту. Я увидел его, окликнул, но он спрятался. Так и остался я на эти 100 километров без рукавиц. Он, конечно, никогда не был моим другом - просто напарником, но был он моложе меня и я его опекал. Мухтаров пристроил мне на шею мое байковое одеяла и в его концы укутал голые рук. Я сам был в состоянии шока, хоть и не ждал от Сохи ничего особенного, но эту мелочь он должен был сделать. Еще один урок жизни. Больше я его не встретил, не знаю остался он жив или погиб на Колыме.

Тридцать километров отмахали быстро, Встреченные по дороге работяги говорили, что их на работу не гоняют, вышли сами, Хлеба здесь на прорабствах нет, так нечего и заходить. Ну а это прорабство, 8-е, а по их счету Одиннадцатое, моего друга заинтересовало. Там его знакомый прораб Фоменко, у которого он работал.

∙ Ты вот его знаешь, а он тебя, думаешь, помнит? - мне не хочется Володю отпускать.

∙ Помнит конечно, я ж работал у него не землекопом, а дубаком (сторожем) в каптерке и часто носил ему то то, то это.-

Мы стояли у проходной и говорили. Я чувствовал, что он может сейчас пойти искать своего Фоменку и тогда я его потерял.

∙ Послушай, я расскажу тебе одну байку, мне рассказал ее бамовский друг Кешка Никифоров.

∙ Ладно рассказывай, только пойдем, а то ведь не лето, стоять холодно.

Молодец, он остался со мной и пошли мы теперь "на мое счастье" Рассказывать не получилось: мы сошли на зимник - дорога по льду реки, а там царство наледей. Вот первая же такая наледь, вода разлилась от одного берега до другого и хотя ее затянуло льдом, но лед еще очень тонкий, гнется и трещит под нашими ногами, Какие уж тут рассказы. Говорю своему другу:

∙ Ты как хочешь, а я пополз на брюхе.

И пополз, хотя без рукавиц это было не просто. Но переполз через наледь и пошел по крепкому льду. Володя за мной. Вскоре - новая наледь, не такая мелкая, а поглубже и разворочал ее трактор. Попробуй пройди, но проходить надо. Теперь мы шли небольшими группами по 2-3 человека и самая большая группа двигалась позади, чтоб никого не потерять, так сказал нам наш заботливый сопровожатый.

А у меня лопнула ноговица. Бурок на Оймяконском участок нам не дали и шли мы в одних тряпках. Там и от бурок мало толку, но ноговицы вообще - ватные чулки, Вот и лопнул. Такое как то случилось на Делянкире и у меня был опыт, Скинул я с плеч свою матрасную наволочку, служившую вещевым мешком. оторвал от нее солидную полосу, обмотал плотно ногу с лопнувшей ноговицей, а Володя стянул ее теми же тряпками и пошли дальше.

Некоторые наледи еще парили, вода текла прямо поверх льда и это было самое страшное, но чаще их удавалось обойти стороной. Вот красный закат окрашивает выходящий с наледи пар, получается довольно жутко. Идем , а кругом нас алый пар. И все - таки пробились еще 20 километров. после фоменковского прорабчтво. Хотя бы пустили в зону 13-го прорабства. Стоим, ждем своего сопровожатого. Он умеет пускать пыль в глаза, зашел на вахту и уговорил, нас пропускают и прямо в барак. А там мертвая тишина, никто не шевелится. Спрашиваю громко:

∙ Здесь кто-нибудь живой есть?

Слышу ответ:

∙ Николай, иди сюда!

Ба, да это же Васька Брель! Вместе работали на Еврашкалахе у Крышкина. Он большой любитель послушать романы. Сейчас лежит ничком, уткнувшись носом в свои тряпки и молчит, Так на него не похоже.

∙ Что с тобой, Вася. Ты еще жив?

∙ Жив то жив, но восьмые сутки нам хлеба не дают, да и приварка тоже - пятидневку. Говорить не хочется.

Это конечно ужасно. И нам поделиться нечем, тоже сутки без хлеба, но мы ж только сутки, а они...

В барак забежал Сумин:

∙ Ну, вы, грейтесь, да пойдем, Ночевать будем на 14 прорабстве, там есть хлеб.

А Василий мне шепчет:

∙ Не ходите на ночь глядя, Это прорабство в стороне от зимника, в темноте вы его не найдете и прийдется идти до Пятнадцатого, а туда 22 километра, да по дороге "труба", где вечно метет и свистит ветер. А хлеба, если и есть, Гапонов никому не даст.

Брель прав, Гапонова я тоже знаю не по наслышке. Сумин добивается ответа и я отвечаю:

∙ Ночую здесь на 13-м прорабстве, дальше пойду, как рассветает.

Он пытается ударить меня ногой, но я увертываюсь, рядом со мной становятся другие. Они тоже не хотят уходить от тепла в морозную ночь. Сумин уходит, присылает Герасимова, тот начинает уговаривает всех, чтобы шли дальше.

∙ Сколько он тебе дал хлеба? За сколько ты нас продаешь?

Кончается все тем, что все наши 17 этапников остаются ночевать и мы уходим утром. Я рассказываю свою байку. Голодный Василий, не может себе отказать в удовольствии послушать. Лежит пластом и слушает. Больше я его не видел и о нем ничего не слышал. Он хороший портной, шьет и ботинки и должен был выкрутиться. А байка вот она.

∙ В Забайкалье золото моют или артелью или парами. Вот идут двое старателей по старому руслу речки, один рассуждает: раньше течение поворачивало здесь, несущее с собой золото откидывало вот сюда. Здесь повисла терраса, вода ушла, давай будем бить шурф на мое счастье вот здесь, и бьют.

Днем и зимник и наледи выглядели не так уже страшно, было видно, где можно обойти опасные места, прошли мы и ущелье -"трубу", где круглые сутки дует лютый ветер и метет снег. Встречали рабочих прораба Гапонова. Спросили их: "Правда ли, что на вашем прорабстве еще выдают хлеб?" представьте себе: это была правда. У них прораб начал выдавать по триста граммов в сутки, когда другие выдавали по полной пайке сберег хлеб, растянув его на лишнюю неделю. И все эти дни рабочие выходили на работу и работали. Гапоновское прорабство действительно стоит в стороне от зимника и за деревьями его не видно, видны только ведущие к нему тропки. В темноте их разглядеть было бы трудно.

За эти сто километров было два случая, когда люди кричали от страха замерзнуть и мы, идущие от них недалеко бежали их спасать и отогрели. У одного из них это получилось особенно страшно: он отошел от тропы и сел оправиться. Руки у него были горячие и он рукавицы положил рядом на снег. Оправка затянулась и он не смог натянуть штаны и подпоясаться, руки замерзли, А когда он взял рукавицы, чтоб согреть руки, в них был лед и натянуть их на руки было невозможно. Если б он шел один, он бы погиб. Один грел его руки у себя под мышкой, другой отогревал под телогрейкой рукавицы.

У второго получился нервный срыв, он вдруг остановился и начал кричать. Мы подбежали и давай его шлепать по спине , плечам, груди, давай греть ему руки, заматывать лицо и он успокоился и затрусил дальше.

Вы можете посмеяться над нами, что мы так долго ползли на Вехоянский перевал, но оснащенные экспедиции шли не быстрей нас. Так, Сарычев от Хандыги до Оймякона шел 50 дней, Черский - сорок, Обручев - месяц.. А нам пришлось 9() километров пройти за 3 суток. так что мы ни от кого из них не отстали, да и этапная норма всего 20 километров в сутки, мы голодные и в одном тряпье перекрыли ее в полтора раза.

Могло укк нас быть еще одно, дорожное происшествие, но оно не состоялось. На одном из прорабств нас ожидала группа охраны, ей нужно было перемещаться в сторон Хандыги и требовалось что б кто-то поднес их вещи - сундуки, чемодан, мебель.

Мы как раз им подходили и нас спасло только то, что встречные люди нас преддупредили и мы сделали большой круг, прошли по пояс в снегу, но не попались. Нам пом\огло и то, что само прорабство находилось в стороне от трассы и на трассе дежурил только один стрелок.

Трудно ли, легко ли все наши 17 этапников собрались у проходной 15 прорабства Кебюминского участка, последнего прорабства Колымы, а дальше - подъем на перевал. Прораб Павловский сам вышел к вахте и велел стрелкам пропустить нас в барак. У них тоже не было хлеба, но машина с мукой и рыбой рвалась сюда по зимнику и у них была надежда, что она прорвется, навстречу ей был выслан отряд обходчиков.

Так же гостеприимно встретили нас и работяги, сидевшие в бараке четвертый день. У всех прорабов питание заключенных строилось по разному и что лучше: отдать полностью положенный хлеб, а потом объявить всем голодовку или, как Гапонов, чувствуя, что голод будет, начать заранее урезать пайки и обойтись без настоящего голода. Работяги судили об этом каждый по своему.

У них в бараке были одинарные нары и свободных мест не было, но ребята нанесли нам тряпья и мы хорошо устроились на полу. Там оказался и мой знакомый по имени Димур. Он был большой любитель слушать мои рассказы и согласовал со мной вечерний репертуар. Желающих слушать было не мало и они просили:" Еще и еще" и я рассказывал очень долго. И вот объявили:

∙ Не спите! прорвалась машина с мукой и кетой и Павловский велел наварить всем заварухи с кетой и накормить, включая и нас. А хлеб будут выдавать утром.

Димур сказал , что два прораба Чубаков и Павловский женились. Невесты прилетели с материка. Попросились у летчиков и те их взяли с собой на Колыму. И вот семейное счастье: Надя стала Чубаковой , а Катя - Павловской.

Принесли большие банные шайки полные заварухи с кетой пригласили к этим шайкам и нас. Хорошо поели и скоро все крепко уснули. Утром мы узнали, что с 16-го Хандыгского прорабства нам навстречу вышли с хлебом, всем по 400 граммов и должны встретить нас под перевалом.

Нас не мучала бессонница, но мы повыскакивали из своих тряпок, поблагодарили хозяев за гостеприимство, пожелали им всегда быть с хлебом и устремились к вахте, чтоб не видеть, как люди будут делить свай первый после голодовки хлеб - зрелище не так приятное для голодных, да чтоб побыстрей встретить хлебоносов и завладеть собственной пайкой, а заодно и увидеть наконец Перевал. Володя вырвался вперед и достать его было просто невозможно. Мы все силы напрягали, чтоб проскочить оставшиеся до перевала десяток километров и не замечали что делалось вокруг нас. И сейчас не помню как выглядит верховье Агаякана, знаю, что наледей уже не было, так как малая вода промерзла.

Мухтаров первый прижался к столбам арки и закричал: "Вот он перевал Сунтар Хаяты!"

Да это была довольно большая арка, но натянутое на верху полотнище не было достаточно внушительным. Я то надеялся. что арка будет хотя бы металлическим. Но написанный привет дорожникам на обоих сторонах был добрым предзнаменованием, мы не стали придираться к остальному и, прокричав несколько раз: "Ура!" и "Привет", повернули взоры вперед и вниз, в сторону Хандыги. А там смотреть было на что, Нам показалось, что мы - где то в аду. Кругом скалы чернели оскобленные от снега непрерывными ветрами. Снега не было даже в ямках и ложбинках, а где и оставался, примерз к скалам и как и лед реки, выглядел желтым и грязным. Ущелье не было ни крутым, ни узким, но дальше книзу, раскрываясь, становилось внушительней. Ветер дул с перевала в сторону Хандыги с такой силой, что нам оставалось только шевелить ногами по льду зимника. Я уже подумал, что так и принесет нас ветром к месту назначения.

Мухтаров первым схватил свою пайку и крикнул, что хлеб мерзлый и надо ждать пока он растает, где-нибудь за пазухолй. Теперь и мы заметили на трассе двух молодых ребят с мешком хлеба.

х х х


Глава.15 - Снова у Шейнина.

Итак нас приняло 16 прорабство, самого прораба, Копченого не было, а с нами занялся молодой паренек, Он жил в Средней Азии и они с Мухтаровым легко понимали друг друга.

- Что он тебе рассказал? - спросил я своего товарища.

- А то и рассказал, что там на 7-м, куда мы двинемся, каптер Урбанов, мой земляк и у меня есть шанс устроиться к нему дубаком (сторожем). Помнишь у фоменковского прорабства ты позвал меня идти с тобой "на твое счастье". Получается я хорошо сделал, что тебя послушал.

- Загодя не радуйся, надо сначала попасть на это прорабство, а потом еще понравиться каптеру, чтоб он тебя взял.

- Ты просто не знаешь восточных обычаев, считай, что я уже в каптерке, Теперь ты думай о себе.

- А мне тоже обещали дать лопату в руки.

Так шутя, но безошибочно определились с нашим будущим. Я естественно был рад за него, ведь я его потащил сюда, он мог устроиться и у Фоменко, а мне ожидать было нечего, могло помочь только чудо.

На 16-м прорабстьве держалось какое-то нерабочее настроение, земляными работами они не занимались, рабочих было мало и они ковырялись на реке, подготавливая "зимнике". Нас видимо использовать было негде - послали туда же. Я просился наверх, ближе к перевалу, хотел еще раз на него посмотреть, но старостта объяснил, что там все за нас сделел ветер и лучше мы все равно не очистим.

Как я понял, УДС решило вести работы последовательно от самой Хандыги. На пяти прорабствах насыпь почти готова. Шестое уже укоиплектовано кадрами, там идет врезка в скалу работают отбойными молотками с компрессором. На компрессоре работал мотористом Иванов по кличке "Жид". Я как то видел его на Колыме, ему тогда фортило в картах и он собрав большую наличность, сел играть с другим таким же счастливчиком, играть "на честность". Оба воткнули по бокам в стол свои тесаки, пригдасили наблюдателей и начали играть. Тот передернул карту и наш "Жид", вырвав тесак, хотел поразить своего противника, но наблюдатели не позволили. И они продолжили игру, опять "на честность".

А здесь с этим "Жидом", не знаю, как он заработал эту кличку - парень чисто славянской наружности, приключилось такое дело: разворачиваясь со своим компрессором на узкой "полке" над рекой он неудачно сманеврировал и упустил компрессор под откос, высотой 250-300 метров. Нужно было составить на это акт и тогда мотористу грозил дополнительный срок и вот собрались все слесаря, в большинстве уголовники, вытащили канатами остатки механизма и за короткий срок восстановили его работоспособность. Выручили товарища!

Кончил он свою жизнь под трактором. Самый дикий случай! Взял он себе в ученики молодого уголовника. Были опытные слесаря, ему предлагали поставить их. Нет, он хотел иметь ученика. Как- то на косогоре у него заглох трактор, он полез под него, ученику же показал на какой педали держать ногу, а тот, устав ждать, снял ногу" и потом поставилее вместо тормоза да на "скорость" и, когда трактор наконец шевельнулся, учителя раздавило.

На 16-м мы жили не долго, дров носить в барак никто не хотел и там было далеко не жарко, все спали на верхних нарах. Напротив нвс-- Сашка Сумин и Васька Жигулин со своими прихлебателями. Вдруг оттуда кто-то зовет меня по имени и отчеству. Такого почета в лагере не встретишь. Оказалось, у Сашки Сумина остались наши спискии, а им понадобилась махорка. заимообразно. Конечно без отдачи! А потом таким же способом попросили меня рассказать им что-нибудь интересное и я пеосле такого ко мне обращения вынужден был удовлетворить им просьбу. Вообще на прорабстве где совсем нет охраны нам, каэровцам жить опасно. Охрана в меру - просто необходима.

Получился у меня конфликт со старостой, здоровенным уголовником. Не помню по какому поводу. Я выходил на развод демонстративно держа в руках топор. Все-таки - защита! Один раз он просто выхватил из моих рук топор и ударил меня и не обухом, а острием. Хорошо, что я успел повернуться спиной и... обошлось, топор был не сильно острый. Не всякий может убить человека. Вечером вспомнил ребятам рассказ Джека Лондона : "Убит человека". Старосту скоро куда-то убрали.

До Седьмого мы добрались без хлопот, Пешком мы не шли, а на чем добиралиь не помню. Скорее всего трактором с санями. Зимник был готов.

С устройством было хуже: бараки стояли пустые, без "начинки", иначе говоря в них не было ни нар, ни вагонок, а на дворе январь, спать на полу, да еще земляном - не выдержишь. Железную печь, хоть и дырявую мы нашли и скоро от нее пошло тепло во все стороны. Натаскали мерзлых досок, обскоблили, поставили к печке -сушить. В качестве питания нам дали по полмешка мороженных карасей. Сметаны у нас не было, поджарить не на чем и мы справлялись с ними в своих котелках.

.

Утро на новом прорабстве, это всегда загадочно: кто будут наши руководители? каково будет их отношение? Володя не утерпел и помчался в каптерку. Ушел и не вернулся. Значить - устроился.! Утром зашел десятник, сказал, что прораба пока нет, но должен скоро приехать, велел плотникам идти в инструменталку, подбирать и готовить себе инструмент, плотницких работ предвиделось много, пошел и я с ними.

Нашли инструментальщика. Он дневалит в домике прораба. и по совместительству держит ключ от инструсменталки.

Наши мастера: Леха Навоев, Геращенко, Коваленок начали ладить точило: нашли камень, заколотили в него стальную ручку, сколотили корыто, без единого гвоздя, залили водой и давай точить топоры, железки к рубанкам. долота. Хватило на весь день. Что значит мастера!

Узнали, прорабом был Прусс, вызвали его в Магадан, все тут уверены, что его, как немца, посадят или расстреляют. Я удивился Прусс- фамилия славянская. Он скорей всего поляк. Есть же польский писатель с этой фамилией, его роман "Кукла" я читал. Здесь у него осталась семья, жена и трое детей. Опять трагедия. В таких случаях лучше быть холостяком. Вот я уже одиннадцать лет в лагерях и душа не болит, а еслиб там остались жена, дети.

С оборудованием барака справились быстро: вагонки делать не стали - нет досок, наслали двухярусные широкие нары. Неуспели оглянуться, как половину барака уже заселили. Прибежал Володька, лицо сияет счастьем. Он - на месте. уже работает, принес мне хлебушка. Конечно я за него счастлив, но ведь я теперь без друга: пеший конному не товарищ! Ну да ведь не в первый раз.

Контингент, как здесь нас называют, прибывает небольшими партиями, сразу кидаются на сверкающие протесанным деревом нары. А наши плотники перешли в другой барак и теперь пильщики Шевченко и его товарищ, уже напили порядочно досок и Леха Навоев взялись строить вагонки, хотя без гвоздей их делать сложней.

Произошел казус. У Володиного каптера на крыше лежали мешки с овсом. Леха присмотрел их и ночью стянул один, оказавшийся дырявым, из него сочилось зерно. Мухтаров утром обнаружил недостачу и пошел по следу. Ему же нужно было перед каптером продемонстрировать свою бдительность. Ну, а Лехе с Ермаковым нужно посушить и смолоть овес. Получилось, что свой у своего украл, хотя взять овес мы не считали воровством - это лошадинвый корм. Володе пришлось немного овса оставить Навоеву - старался же человек, тащил.

С последней партией прибывших в бараке появился Баргулис. Я его знал еще по Колыме. Знакомство было "шапошное", он как-то не располагал к себе. Хотя был видимо с высшим образованием, кончал какой-то строительный институт, умел обращаться с геодезическим инструментом и его время от времени брали прорабы на разбивку трассы. но долго не держали, возвращали на общие работы. Им он видимо тоже не нравился, хотя еслиб меня спросили, что именно в нем не нравиться? я б ответить не смог.

Тогда он мне рассказал, как на следствии в 1937 году его заперли в подвале, где было по колено воды и он там стоял то на одной ноге, то - на другой трое суток, после чего подписал все, что хотел следователь. Ребята считали, что он кого-то заложил. Я думал, что это его и мучило. Другие говорили, что он так называемая, "лагерная тень", то есть - сексот (секретным сотрудник опера) и доносит ему обо всем, что делается и даже чего не делается в лагере. Вы скажете, что в этом нет ничего плохого, Нет все это ужасно, потому что он с человеком работает и на него же доносит.

Нам поручили делать сани. Коваленок оказался спеуциалистом, он показал, как искать и протесывать кокоры , как к полозам тесать копылы и как связывать в сани. Сани у него получились как настоящие.

Наконец приехал прораб. К моему большому неудовольствию им оказался Шейнин, от которого я ухал с радостью. Я думал как он поступит с семьей Прусса, жившей в прорабском домике. А тут еще стало известно что он вовсе не немец, но проситься назад, на Хандыгу ему было уже неудобно, видимо был глубоко порядочный человек. И он подал заявление о направлении его в действующую армию. Уехал и тут же погиб: "смертью храбрых". Здесь все получилось очень просто: Шейнин остался жить с ней в качестве мужа, так сказал нам инструментальщик.

Окончание этой истории довольно печальное. В пятидесятых годах они решили выехать на "материк" и обосновались в Москве. Когда там их навестил кто-то из женщин- отпускниц, оказалось, что она живет без него , еврейская община подобрала ему молодую девушку его национальности и предложила разойтись с колымской женой.

А я сделал глупость. Он меня встретил дружелюбно, пригласил даже в этот прорабский домик в переднюю комнату для приемы. А я его поздравил с семейным счастьем. Ему это, видимо, очень не понравилось.

На сопке были заготовлены очень толстые бревна и он поручил мне спустить с сопки и подать к "козлу" пильщиков. Работа эта мне понравилась, я ошкуривал бревна, заострял концы и сопровождал их по крутому спускую. Одному это было трудно, но напарника просить я не хотел и бегал вверх и вниз.

Нельзя пропустить еще одну приятную встречу. На прорабстве появился Амзаев - лучший звеньевой бригады Погорецкого. Шейнин поставил его поваром и он ходил у котла с баландой, помахивая черпаком. На меня смотрел, как зверь. Как -то каптер послал Мухтарова к нему за баландой. И вот старый азербайджанец стал поучать молодого. Я смотрел на эту сцену издали и мне показалось, что Володя чувствует себя не важно. Там рядом с котлом находился не то узбек, не то туркмен и он пердал мне их разговор. Главное, что возмущало повара, это его дружба со мной, христианином.

Был на этом прорабстве лагерный инспектор, человек не высокого роста, тихий и молчаливый. Фамилии его я не помню, а прозвище было не хорошее - "Дурко". Его слабость состояла в том, что утром, проведя развод, он ежедневно направлялся в баню, где по словам банщика, раздевался, залезал на верхний полок и час или больше занимался онанизмом. Заключенные этозанятие презирали, отсюда и прозвище или кличка.

В этом году Красная армия начала возвращать кое какие города и нам стали зачитывать военные сводки. Обычно этим занимался наш Дурко. Перед тем, как назвать освобожденный город, он обычно говорил:

- Красная армия гремела и греметь будет.

Естественным после этих слов мы всегда бурно аплодировали. а тут один из пильщиков, Шевченко болтанул такое, за что в военное время полагался или второй срок или что-то похуже. Когда наш лектор в очередной раз сказал :"Красная Армия гремела и греметь будет..."

Шевченко машинвально добавил:

"... котелками об куфню".

Мы все замерли в ужасе, понимая, что начальник напишет докладную,просто обязан ее написать, о случившемся оперуполномоченному и тот откроет уголовное дело, а Шевченко посадят в СИЗО. Тем более, что такой прецедент уже был: посадили и расстреляли Шумахера когда он сказал что немецкая армия привыкла к победам, на них и воспитана и переломить это будет трудно.

. Но тут случилось непредвиденное: докладчик его реплики как бы не услышал и продолжил как ни в чем не бывало свою лекцию, Хотя еслиб кто-нибудь из нас доложил оперу, завели уголовное дело на самого инспектора. Он нам поверил.

А бедный Шевченко, сообразив какую глупаость спорол, залился потом от ступней до макушки. Мы еще ожидали вызова к оперу, но все было тихо и мы готовы были носить этого инспектора на руках. Как то само собой получилось, что больше его никто не называл по этой не красивой кличке.

х х х


## Глава 16- Предательство.


Я вернулся из кухни с котелком баланды и пайкой хлеба, котелок поставил на печку, хлеб убрал в сумку. Подошел Леха Навоев, заговорил:

- Баланда и так горячая, чего ты ее еще греешь.

- Не горячая, просто теплая, больше похожа на помои, съешь и не почувствуешь.

Леха зашел закурить, попросил взаимообразно на папиросу махорки. Мне только вчера Володя принес полпачки и я Леху угостил, из вежливости он сказал несколько слов:

- Сегодня - ровно три месяца, как мы на этом прорабстве. Знаешь я все считаю дни, не могу здесь привыкнуть, вот бы вернуться на Колыму. А ты все один работаешь? Не подобрал напарника? Одному плохо, гоняют на разные работы.

Леха ушел, а тут в барак забежал Мухтаров:

- Здорово, Николай, вот принес тебе немного крупы.

- За подкрепление благодарю, не отказываюсь. Как у тебя? Не спрашиваю, вижу что порядок.

- Порядок в цеху. Ну я побежал.

Эту сцену видел стоявший неподалеку Баргулис. Подошел.

- Мне нужен напарник, иду на разбивку трассы.

- Скажи не напарник, а подсобник, Визирки таскать.

- Таскать много не придется, работаем на одном пикете.

Баргулис владел искусством работы с геодезическими инструментами и прораб его часто использовал на трассе. На общих работах он бывал редко.

Несколько дней я таскал за ним инструмент и пока не кончилась крупа, варил на костре для обоих кашу. Работой я был доволен, так как повсюду было полно апрельской воды, а мы с ним крутились около насыпей, на сухом.

- Ну, что? Крупу мы съели, а пополнением запасо Володя не спешит? ты бы сходил к нему, напомнил.

Вопрос неприятно резанул слух. Я подумал, что меня он держит около себя ради крупы и теперь будет искать другого рабочего. Идти к Мухтарову и просить я не хотел и еще пару дней мы работали без обеда. Было тогда еще двухразовое питание. Носить обеды на производство Шейнин обещал только после праздников.

Перед майскими праздниками меня неожиданно взяли под конвой. Я нисколько не удивился: такое со мной бывало, особенно в первый год прибытия на новую командировку лагеря, я все-таки по документам - диверсант, вдруг мне прийдет в голову что- нибудь взорвать. Но на этот раз все было по другому: меня завели в оперчасть и начали допрос. Стало ясно, кто-то написал на меня донос: якобы я готовлюсь к побегу. Оперу я разъяснил, что бежать мне ни к чему - я уже на половину вольнонаемный, срок свой закончил в ноябре 1942 года, полгода назад. Кончится Война и меня выпустят из лагеря.

- Так что ваш сексот ошибся по крайней мере на один- два года.

Опер согласился, дело обещал закрыть, но из под конвоя выпустить сам не мог и сказал:

- Пойдешь в этап хоть так, хоть этак, раз записали, так что до этапа поработай 5-6 дней под конвоем.

Вывели меня, вместе с дюжиной других грешников, не куда-нибудь, а на подъем, рядом с проходной зоны. Так что мои соратники имели возможность выразить мне свои чувства. Посочувствовал мне и Баргулис (изменено), наш разбивщик трассы, который, по моим предположениям, только и мог совершить такую "дружескую" подлость. Самочувствие было отвратительным, стоял перед всем прорабством, как на выстойке, как если б вчерашний купец сегодня обанкротился и пошел собирать милостыню.

Прибежал Володька Мухтаров, принес мне хлебушка. Солдаты его не трогали, все-таки - правая рука каптера Урбанова.

- Твои друзья вместе поработали, Уверен, что без Шейнина здесь не обошлось, Подумай, почему кому-то надо от тебя избавиться.

- Не хочу ломать голову, Оба интриганы порядочные и теперь я от них избавлюсь, пусть строят козни другим. А тебя жду на Девятомом. Оказывается мы едем к Зудину, тот мужик простой, открытый . Может и сработаемся.

- С честными людьми ты всегда сработаешься. А я, если тут начнется "горение букс", тебя найду и опять будем вместе, но тебе желаю побыстрей выскочить из лагеря.

- Спасибо и на том! А ты не узнавал , когда нас погонят? Мне что-то надоело выставляться здесь бедным родственников. Там на Девятом все под конвоем и я не буду "белой вороной".

- Не едете, а идете пешком послезавтра в 7 утра. Я прибегу, принесу накомарник, а то по дороге тебя комары съедят начисто.

Володька не подвел, принес и хлеба и махорки и накомарник. В глазах у него был ужас: меня вчера укусила какая-то мошка, прямо в веку, века распухла и повисла, а с ней и лицо взялось какими-то буграми. видимо вид был ужасный и он наверное подумал, что мне приходит конец. Но до конца было далеко. Мы с ним еще не раз встретились и поработали по вольному найму.

С баргулисом получилось так. Видимо прорабы знали за ним стукачество и долго его не держали. Как минует надобность в разбивке, его возвращают на общие работы и спешат отправить его в этап. А он возможно и понял, что ему надо бросать это дело, а опер не хотел с ним расставаться и требовал у него все новых и новых докладов.

Вобщем скоро его пригнали на наше 9-е прорабство и здесь он пробыл на общих работах недолгое время и снова в этап. но тут навстречу этапу шел начальник ОЛПа Иванов. Тот, который когда-то работал на 32-й дорожной дистанции, мы с Сохой шли туда за моей посылкой и попали к нему. Он забрал из этапа Баргулиса и вернул его на прорабство, как бы продемонстрировав, кому служит этот человек. Иванова вскоре перевели на Колыму, а Баргулиса кто в зоне отлурил и от него быстро избавились. Он наверное забыл, что и меня заложил и когда шел в этап, сказал, обращаясь ко мне:

- Видишь, как получается: не дают спокойно работать.


х х х

## Глава 17 - Лето на Хандыге.


Шли на Хандыгу, мечтали: идем ближе к "материку", и природа и климат будут помягче, работать будет легче. Оказалось, что дело не в климате, все для нас, лагерников дело в организации лагеря. Я пришел на Девятое прорабство с конвойными и прорабство здесь все работало под конвоем, а это совершенно иная организация работ, Под конвоем либо работаешь в крупной бригаде и тогда есть какой-то элемент стабильности, но там жесткое единоначалие, а я это не выношу, либо тебя посылают то туда, то сюда, а главное то с теми, то с этими людьми и ты можешь проработать все лето и не сыскать себе напарника - друга. с которым работать интересно и время бежит намного быстрее. Ускорить бег времени для меня в лагере -главная задача.

Нарядчик сказал: "Пойдешь в бригаду Скворцова". Я тут никого не знал и не хотел идти ни в какую бригаду но, еслиб и захотел спорить с нарядчиком было бы бесполезно.

Первыми, бросивщимися в глаза были якуты. На Колыме я их не встречал, здесь, у Скворцова - целое звено, их видимо тоже причисляют к опасным: в округе они все и всех знают, если убегут, не поймаешь! К удивлению якуты боятся цынги, обгрызают тонкие тополевые ветки, освобождают белую подкорку и едят ее. Так и гонят тачку, а рот полон подкорки.

Работаем далеко от прорабства, утром еще более или менее сухо, ну, а вечером надо пройти те же пять километров в тряпичных бурках не только в ледяной воде, но еще и в ледяной каше. Как вам нравиться?

Я конечно сказал бригадиру, что пока такая весенняя распутица, нужно найти работу возле барака, а через месяц подсохнет, можно будет идти куда угодно. Он поморщился но обещал подумать.

Якуты сначала держались молодцом, тачки возили наравне со всеми, а потом ослабели как-то сразу все. ослабели настолько, что днем еще возят тачки, а вечером не могут дойти до "любимого" барака и ни носилок, ни санок нет. Бригадир предлагает нести их на спинах по очереди. Якутов жалко, они как дети, наших порядков не понимают и вот гибнут на наших глазах. Нести на спинах не хочется, мы тоже уже далеко не кони, а если разобраться, то сегодня они, завтра мы. Несем, Оказывается они истощенные и легкие.

Наконец нас перевели возить грунт у самого прорабства. Только на проход туда и сюда экономия времени около двух часов. Из охраны один нацмен, молодой и красивый, отдает напарнику винтовку, берет у нас тачку и целый день возит грунт.

Познакомился с лекпомом. Первый случай: это не лекпом, а настоящий врач, Нестеров и на воле практиковал. Внешность московского интеллигента, очень приятная. Узнал, что я - армянин, начал со мной беседу о государстве Урарту. А я о нем ничего до этого не слышал. Оказывается существовало оно в 13-8 веках до нашей эры.

Раз прихожу на развод, а меня зачитывают в списках на освобождение от работы. Ухожу с развода, иду в санчасть. Говорю ему, что получилась ошибка, я в медпункт не приходил и ни на что не жаловался.

- Тут я и сам знаю, кому нужно отдохнуть. Пришел твой черед и я записал тебя

А то как-то на разводе забрал меня и говорит:

- Вот что, Саркисов, пойдем с тобой потрошить мертвецов. и повел на остров, куда сбрасывали тела умерших. Я ему говорю, что не выношу крови. Бывало падет лошадь, ее везут на санях, на губах кровь. а мне становиться дурно.

- За 10 лет лагеря у тебя это все прошло, а ко всему тому они лежат не первый день и у них крови уже не увидишь.

Некоторых я знаю, вот видимо последний, помню кто-то снимал с него телогрейку и сбросил его с нар, а другой подошел, пнул ногой и сказал:

- Вот сволочь, даве украл у меня котелок и продал его. туда ему и дорога!

Прозвучало это, как посмертная эпитафия вору, искавшему везде наживы.

Я тогда еще подумал, что, если кто-то сильно гониться за материальными благами , следует чаще смотреть на мертвых лагерников.

Меня Нестеров заставил срубать у них верхнюю крышку черепа, а он искал следы кровоизлияний и другие отметины болезней. Ну, а брюшину и грудную клетку он вспарывал сам и изучал там их внутренности. Потом я крышки прицепил обратно, подвязал их тряпками, а он закрыл разрезы, забрал с собой документы и мы уехали, Теперь дело за похоронной командой. Я действительно ото всего излечился, смотрю на мертвых и хоть бы что.

Подумал: если каждый месяц будет умирать по 6 зеков, а здесь всего - 150, за год перемрет половина. Страшная статистика! А тут на острове их собрали даже не за месяц,, скорее - за неделю.

Из Хандыги, иначе говоря с участка пришел этап, там продолжают очищаться от скверны, то- бишь от каэровцев, в их числе немцы, в бригаду попало человек двадцать. У меня звена не было и меня послали работать с немцами. День долгий, практически 16 часов, они отдыхать не хотят, возят и возят. я бы лучше посидел на солнышке, а тут не посидишь: они возят и тебе надо возить. Догнали до 70 тачек в смену, у наших такого никогда не было. Вот он, вовсе и не немец, а какой-то голландец, а есть и французы и бельгийцы и датчане и все граждане республики Немцев поволжья. Говорят, когда Екатерина приглашала, ехали все, а для русских, если языка не знает, значит немой или немец. а для Сталина, это - то же один черт, раз живет в этой республике, значит - враг. Всех на тачку! Мужики - то эти - мастеровые, любой механизм починить, на любом станке могут поработать. Нас это не интересует: "Давай все на тачку".

Возка вниз, под уклон, этот голландец с тачкой бегом, голова болтается на длинной шее. До них моя "саботажная" теория не подходит. Возят весь день до "шабаша", не работа, а самоубийство.

Прораба все нет, но в бригаде у нас порядок, как говорят, церковный - все молча возят тачки. Был прораб толковый и добросовестный человек,, Иван Кириллович Зудин. Как узнал, что его прорабство хотят сделать подконвойным, начал возражать, спорить, у него на прорабствах нигде не было конвоиров, а тут такой пассаж. Его возражения не приняли и он обратился к начальнику УДС с просьбой перевести его на Колыму. Его там знали как опытного работника и охотно взяли, поручив ему строительство нового поселка - Бурустаха. Там Зудин воевал с лагерниками за каждое дерево и сумел сохранить флору. Теперь, кто живет в этом поселке, окруженном деревьями, вспоминает с удовольствием о первостроителе.

Но это уже история, а сейчас на 9-м хандыгском командует новый начальник лагеря, его представил нам командир взвода. Тогда был такой порядок, что, представившись он должен спросить: "У кого есть вопросы, жалобы?" Вопросов было много, кричали: "зачем над нами стоят бойцы с дударгой? Мы же все работаем добросовестно и никто, никуда не убегает?" Ответить на этот вопрос ему было трудно, тогда я задал свой традиционный вопрос полегче:

Моей лагерной мечтой еще на Колыме было, что б полагающееся нам сливочное масло, по моему 25 граммов в сутки, выдавалось к завтраку на руки. Начальник лагеря возражал: "Все должно идти через котел". Мы ему объясняли, что масло действительно прыгает через котел, а в котел не попадает. ,То там, то здесь мы выторговывали себе масла на бутерброд к завтраку, в другом лагере - не удавалось. Здесь на Хандыге, новый начальнику лагеря быстро и охотно согласился выдавать масло на руки и мы пили чай, а точнее кипяток с хлебом и с маслом. Конечно были и такие, которые меняли и продавали это масло, но это уже их дело.

Добивались мы того же и в отношении сахара, Его нам полагалось 15 граммов на день, но здесь наш номер не прошел: начальник хотел чтоб нам варили компот или кисель.

Ближе к осени начали возить нам с Амура красивую белую рыбу, максун и решили давать ее в дополнение к обеду по целой рыбине 300-400 граммов весом, но только за 200 процентов. Это оказалось делом не легким: никто такие проценты не давал. и чтобы все-таки расходовать рыбу, кое-кому стали писать такие проценты. и рыбу нам все-таки давали, хотя и не каждый день.

Начальник лагеря был очень инициативный, он решил благоустроить лагерь и предложил желающим вечером, после работы. возит тачками грунт из-за зоны и расплачивался за это маслом по 50 граммов за 10 тачек.. Я ухватился за эту возможность и возил чуть не целый месяц, объедаясь маслом.

И вот интересно, что несмотря на такое дополнительное питания, мы сыты не были - нам не хватало хлеба! Эта чертова семисотка никого не устраивала.

К нам прибыл староста , Муханов, привез с собой маленького татарченка. Как то мы с этим пареньком пошли по дрова. Он мне говорит:

- Смотри, какой сидит.

Я смотрю и не вижу ничего, кругом деревья и на них никто не сидит, а он снова. Я не выдержал, спрашиваю:

- Покажи, где сидит? Я никого не вижу.

А он показывает на лесину, говорит:

- Вот этот сидит.

А Муханов оказался напарником нашему Нестерову по перебору участковых дам и хотя дамы - все замужние и не подлежат обсуждению, но наши друзья не могла отказать себе в удовольствии показать свою осведомленность в этом вопросе: такая-то, мол, харится, а такая-то, мол, порется. Будут стоять по часу и перебирать всех женщин с Хандыги.

Нестеров ушел от нас в конце сентября, возможно окончил свой срок. Когда уже вольным я был направлен для работы в УНДСУ (Усть-нерскитй дорожно строительный участок), он работал там по вольному найму и по его выражению целовал всем дамам ручки. Мне он сказал, что Маша Пшеничная (была там такая молодая женщина) решила больше не мыть руки, Нестеров приедет и их оближет.

Наконец прибывает новый прораб Степанов со своей командой. Скоро мы поняли, что главным действующим лицом его команды нужно считать начальника ПТО (производственно- технического отдела), Канколовича. Мы в этот день работали на трассе, недалеко от зоны прорабства и могли наблюдать все происходившее. Они шли пешком, это было удивительно. Сам прораб, очень крупный мужчина поздоровался с нами и прошел в зону, не обратив внимания на тех работяг, которые нахально сидели на своих тачках и не поднялись при приближении начальства. А вот начальник ПТО поднял их на ноги и выговорил им очень жестко, хотя казалось бы это не его функция.

К концу сентября 1943 года формирование рабочего коллектива было закончено. Я полагал, что за компанию сменят и нашего бригадира, Скворьцов, но этого не случилось. Наоборот прибывших с участка дополнительных рабочих, в их числе немцев и евреев, включили в его бригаду.

Вновь прибывшие четверо немцев, могучие крепкие парни, работали на базе снабжения и здесь они составили звено, названное нами , "Четыре Ивана", хотя среди них был один Иосиф - Целковский. Из них он оказался единственным вороватым, украл подушку у своего напарника, Ивана Дерера и получил от того по заслугам.

Теперь в нашей бригаде чуть не половина немцев из разгромленной республики Немцев Поволюья. Сталин написал такую формулировку: там конечно (а почему: "конечно"?) полно шпионов, но никто о них не доносит, следовательно они все враги нашего народа, нужно их разгонять. И разогнал. В лагере немцы - работники безотказные, я работал с ними еще на БАМе в 1934-м году. Там они носили здоровенные бревна - бегом. Мне это доставляло не мало неприятностей: десятники нас ровняли по ним. Вот и тут Скворцов из каких-то соображений перебросил наше звено сюда и поставил его рядом с "Иванами", а те вовсе и не сидят: выкурили папиросу и поднимаются возить.

С немцами прибыли и несколько евреев. Это были музыканты, все они играли в участковом оркестре. Я на перекуре познакомился с двумя: Кацем и Зильберманом.

Кац поведал свою, довольно комичную историю. Перед войной он менял паспорт и, не подумав, попросил написать в пункте 5 (национальность) - "немец", скоро началась война и его посадили и дали десятку, как он не доказывал, что он - еврей.

Оказалось, Канкалович - заядлый шахматист и постепенно он стал выяснять, кто же на прорабстве занимается этим делом. А играли в шахматы и Скворцов и еще один парень из его бригады и бойцы охраны. Играть мы в общем почти не играли: в бараке этим не будешь заниматься, в контору никто не приглашал. И вот теперь в ПТО начали играть по вечерам. Как-то я зашел туда не столько по делу, сколь поглазеть на играющих и увидел за доской Канкаловича. Когда он понял, что я и есть шахматист Саркисов, предложил мне сыграть. Так я оказался в центре шахматной жизни нашего маленького лагеря. Канколович решил провести турнир, чтоб выяснить: кто есть кто? И провел, а дальше играли почти каждый день. Если я сам не показывался вечером в конторе, за мной присылали дневального. Не всегда это было приятно: после 10-12 часов на морозе, в тепле конторы отчаянно клонило в сон, игра плохо получалась, я бы предпочел забраться на верхние нары или вагонки и крепко уснуть до утра, но такое удовольствие получалось не часто, Я не мог пренебрегать желаниями конторских. Мое участие в игре меняло отношение ко мне, не только работяг бригады, но и стрелков и лагерных служащих, иначе говоря, придурков, как их называют.

Теперь о производстве звено "Четыре Ивана" было ведущим в бригаде и определяло ритм работы. Вот сели курить, сидит и бригадир. Звеньевой Иван выкурил самокрутку, поднимается, берет тачку, повез. Приходится подниматься всей боигаде. Он здоров, как буйвол, отъелся там на тушонке, гонит тачки бегом и, если ты на трапе впереди его, гони и ты бегом, иначе он придавит тебя своей тачкой.

Говорил я ему:

- Ничто не вечно под луною, Кончится лето, уйдут при такой работе и твои силы, а зимняя возка другая, там меньше силы, больше нужно сноровки, Вот и подумай: начнут тебе давить пятки.

Спорил, такого быть не может.

Чем ближе к зиме, тем чаще проколы со снабжением, то муку не привезут - голодаем неделю, то махорки нет - курят мох,осиновую кору, заячий кал, еще бог знает что, Люди звереют.

Был такой бывший конногвардеец, командир эскадрона. Как нет табака он инсценирует сумасшествие орет во все горло: "Эскадрон по коням! Шашки вон!" Мы его хватаем и тащим в контору, уверяем конторских, что на почве махорочного голода он каждый браз мешается рассудком и вернуть его можно только если дать на пару папирос махорки. Махорка у конторских бывает и они выручают его, а с ним и нас., а то раз месяц не было соли. Было такое когда то и на Ягодном. И вот в зону зашла машина с солью. Чужая машина, просто водитель хотел поспать и чтоб машину не раскурочили, загнал ее в зона, тогда зона не была загорожено. И тут по всей зоне пронесся клич: "соль привезли!" Вы бы видели , что там делалось: грызли зубами мешки, совали в рот жмени соль, а лица у всех счастливые, как ровно грабят золотой запас.

Но световой день становился все короче, а с ним сокращался и - рабочий. у меня с приближением зимы , как это не странно, самочувствие улучшалось. Теперь я тоже гонял тачки бегом и кое-кому это казалось странным.


х х х


## Глава 18 - И ...немного зимы.


Октябрь потянулся медленнее, Морозы тут слабее, чем на Колыме не дотягивают и до пятидесяти, но очень снежно. День стал короток, идем утром и вечером возвращаемся в темноте, если рядом с нами над горизонтом не плывет луна., Как в той песне: "Над полями, да над чистыми меяц птицею ле тит". Только тут он летит больше над острыми зубцами сопочной гряды. На работу идем, особенно не спешим: работа - не волк, в лес не убежит. А вот назад, в барак все мчатся, у кого сколько хватает сил. И тут легко определить физическое состояние каждого. У меня, как со мной часто случалось, силы к зиме прибывали и я мчался уже в числе передовых. Это меня касалась команда: "Передние короче шаг!" Теперь я сам мог нагонять тачкой кого угодно, но конечно этого не делал.

Я уже говорил, что у нас сменился командир охраны, И вот новый командир 3-го ноября 43-года вызывает меня на вахту и зачитывает письмо-запрос моего отца начальнику лагеря. И командир разносит меня в пух и прах, почему я не пишу своим родителям, ведь они волнуются и о лагере у них могут сложится превратные впечатления. Я оправдывался, как мог, говорил, что пишу, но письма теперь не ходят: война же! Кончилось дело тем, что он скеазал:

- Иди, садись, пиши и завтра отдашь мне, а я отправлю по своим каналам.

И отправил и оно дошло, единственное письмо за четыре года войны! И я вынужден попросить у читателя прощения, но привести его полностью, без сокращений:

"4 ноября 1943 года..Хандыгский участок.

Здравствуй папа!

Вчера получил твой запрос, даже не знаю от какого числа, Спешу ответить. Срок закончил 4 ноября 1942 года, но в связи с войной освобождение из лагеря не производится, так что с нетерпением ожидаю окончательного изгнания Гитлера.

До сих пор я тебе не писал отсюда, так как тут ходили слухи, что бои были под самой Москвой и все жители оттуда эвакуировались. Я думал, что там и камня на камне не осталось, а теперь вижу, что все в целости и невредимости и наш дом стоит, как и стоял.

Ну, а о моем здоровье писать нечего, Ты знаешь, что и до заключения я не мог похвастаться хорошим здоровьем, а теперь тем более, после одиннадцати лет, из которых семь я провел на самых тяжелых физических работах, о здоровье говорить не приходиться.

Удасться ли пережить зиму? - не ручаюсь. Одна только надежда - освободиться из заключения. Все одинадцать лет работал добросовестно.без единого замечания, а немцев уже по слухам погнали к старой границе, так что надеюсь к концу этого года быть свободным гражданином.

Пока всего хорошего. Целую и т.д.

Адрес: Якутская АССР, Дальстрой, пос. Хандыга, ДОРЛАГ (УДС-Севера), строительный участок."

О здоровье, а точнее: о нездоровье я преувеличил, в то время был в неплохом состоянии, но не хотел их радовать, в своей победе над болезнеями не был уверен.

Тут как раз был такой случай, работала наша бригада на трассе. среди высоких валов снега. Не помню,что мы там делали, с нами был бригадир и десятник. Мы уже хорошо навозились тачек и ждали ухода начальства, чтоб подшуровать костерок и покурить, Время было часов одиннадцать. Когда видим идет с прорабства наш работяга, не то Петухов, не то Пастухов, маленький щупленький мужичек, лет сорока. Знал я его по прииску "Нижний Атурях", там он был очень энергичным, носилдрова на Вольный стан и тем постоянно зарабатывал кусок хлеба. Здесь он чьо захирел, видно приболел Вот и сегодня: освобождения не дали, но он на работу не пошел, остался в бараке в надежде уговорить лекпома. А Нестерова у нас не было, тот бы в таком случае дал ему освобождения, а сменивший его санитар вообразил себя настоящим медиком и решал все вопросы безаппеляционно. Вот и сегодня он выпер Петухова на работу и тот еле дошел при сильном ветре пять километров. Скворцов сразу увидел неладное и спросил его:

- Ты работать то сможешь?

- Сейчас не могу больше шевелиться. дайте мне отдохнуть.

Бригадир устроил ему седалище в снежном валу, около костерка, Велел нам подшуровать костерок, чтоб мужик не замерз и они с десятником ушли, обещали прислать за ним сани. Когда возчик приехал, он уже скончался. Кто тут гарантирован от сердечной недостаточности? Смерть очень хорошая, без болей.

Земляных работ на прорабстве было еще достаточно, работай себе, но звенья почему то начали разваливаться. Я тоже освободился от звена и работал один. Как то подходит ко мне Иван Триппельгорн инемец из звена "Четырех Иванов" и предлагает работать вместе:

- Понимаеь, у меня рука калечная, мне трудно работать кайлом и лопатой, а у тебя это дело получается, а я бы возил тачки.

И мы начали работать с Иваном, его звено тоже распадалось. Мужик он был очень добросовестный и мы с ним проработали дружно месяца полтора.

А тут зашел в барак староста Муханов и говорит :

_ Саркисов, есть мнение поставить тебя дневальным барака. Справишься с этим делом?

Я подумал: уже декабрь месяц, пробуду дневальным еще январь, а в феврале уйду в забой, День будет длиннее и работать будет веселей и согласился. Никогда до этого дневальным не работал и многого тут не знал, оказалось, что блатняки изгоняли из барака дневальных, которые мешают им шмонать и обирать спящих работяг, И еще не знал, что самому надо ходить за дровами , самому пилить и колоть их. Получилось, что наработаешься за день и ночью еще надо следить за ворами. Проработал кое-как месяца полтора. Оказалось. чтоб обобрать работяг, нужно с вечера расшуровать печку, тогда работяги от жары раскрываются и чисти их, как хочешь. Первый день я проморгал и кое у кого забрали кое- какие заначки. На другой день я занес в барак столько дров сколько было нужно для поддержания тепла вечером. Воры кинулись, а дров нет. Утром я занес дрова и растопил печи к подъему и завтраку. Я с ворами не воевал, но ограничивал их в дровах и никаких претензий от работяг ко мне не было.

Пошел в забой с большим удовольствием. Хотя день еще был короток, но солнце уже вышло из-за горизонта, а с ним и жить куда интересней.. Тут в забое мы напарничали с Забелиным и с ним в феврале сели в машину и вернулись на Колыму. У нас с Забелиным установилась привычка называть верхние нары Верхоянском и пока мы мерзли в забое, вспоминали о теплом бараке.

- Ну, что до Тампо уже добрались ? - спрашивает он меня.

Тампо или Тампорук - половина пути к Верхоянску, Его вопрос и означал, что половину рабочего дня уже прошло и скоро побежим в барак и кончатся все мучения на морозе.

Было не так далеко от нас 6-е прорабство. Как то послали нас туда с машиной, нужно было там разгрузить машину. Задание пустячное, но там мы познакомились с бригадой Коваленко, которая очень скоро тронулась на Колыму, на одну или две машины раньше нас и вместие с нами попала к Бакатову, где мы работали до своего освобождения. У Коваленко в бригаде было трое интересных ребят : высокий и могучий Мачевариани, маленький, очень верткий Муринашвилли и армянин Кокачев. С ними мы встретимся в 8-й рукописи " Мостостроители".


содержание:

глава. 1 - Необычный этап.

глава. 2- В шкуре филона

глава. 3 - Колымские встречи

глава. 4 - Лекпом Дьяконов

глава. 5 - Пятерка Токмалаева

глава .6 - Василий Жигулин

## глава 7 - На прорабстве Шейнина


глава. 8 - Бригада Погорецкого

глава . 9 - Руфат Мухтаров.( Строительство Оймяконского аэродрома)

## глава 10 -На стройке.


## глава 11 -Мои ноябри.


## глава 12 - Конец - всему делу венец


## глава 13 - Сашка Сумин


## глава 14 -Перевал Сунтар Хаяты


## глава 15 - Снова Шенйнин


## глава 16 - Предательство.


## глава 17 - Лето на Хандыге.


## глава 18 - И . . . немного зимы.