Гор Александр: другие произведения.

Чудь белоглазая

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
Оценка: 8.38*13  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Пётр I, вооружённый пистолетом Стечкина? Его лейб-гвардейцы с берданками и револьверными винтовками штурмуют турецкую крепость Азов, а её стены разрушают казнозарядные пушки с клиновым затвором и "единороги"? Оружие для царского войска поставляет мощная уральская промышленность? Да легко! Если молодому московскому царю помогают "засланцы" из будущего, выдающие себя за вернувшуюся в этот мир загадочную чудь белоглазую. "Вбоквел" на роман Алексея Толстого "Пётр Первый". Ну, ОЧЕНЬ вбок! Обновление 02.10.22

  1
  - Мин херц, а что если тебе написать римскому цезарю, чтобы дал войско? - послышалось в темноте.
  - Дурак...
  - Это я-то? - по кошме на четвереньках подползла тёмная фигура. - Очень не глупо говорю, мин херц. И просить надо тысяч десять пеших солдат. Не больше... Ты поговори-ка с Борисом Алексеевичем.
  Человек присел у изголовья второго, лежащего на боку, подобрав колени и натянув одеяло на голову.
  - Денег у нас на это нет, конечно, мин херц... Нужны деньги... Мы обманем... Неужто мы императора не обманем? Я бы сам слетал в Вену... Эх, и двинули бы по Москве, по стрельцам, ей-ей...
  - Иди к чёрту...
  - Ну, ладно...
  Первый снова проворно шмыгнул под тулуп.
  - Я же не говорю - к шведам ехать кланяться или к татарам... Понимаю тоже. Не хочешь - не надо... Дело ваше...
  Тот, к кому он обращался, только пробурчал:
  - Поздно придумал.
  - Можно и без этих чудачеств обойтись, - послышалось из другого тёмного угла.
  Тряпьё мгновенно взлетело вверх, и оба молодых человека уже сидели, направив в тот угол пистолеты.
  - Только, ради бога, не надо глупостей делать, - послышалась насмешка в голосе скрывающегося во тьме. - Не враг я вам, чтобы в меня из пистолей палить. Да и не выстрелят они: я ж из них кремни выкрутил.
  В руках Алексашки появился нож.
  - Оставь, Александр Данилыч. Замышляй я против вас зло, вы бы и не заметили, как оказались бы пред апостолом Петром. Не затем я здесь, а чтобы помочь Петру Алексеевичу.
  - Говори, - спустя пару секунд проговорил необычайно долговязый молодой человек.
  - Разговор будет долгим, Ваше Величество. И не дадут нам его закончить.
  - Кто мне посмеет что-то не дать? - полыхнул гнев. - Кто ты вообще таков?! Покажись!
  - Покажусь. Только не пугайся, государь: необычен я ликом.
  В углу вспыхнул крошечный синеватый огонёк, освещая лицо, размалёванное тёмными полосами. Пётр от неожиданности перекрестился.
  - Свят, свят, свят! Сгинь, нечистый!
  - Не бес я, а человек, - осенило себя крестным знамением чудище. - А кто таков по пути в Троицу поведаю. Собирайся, Пётр Алексеевич. Времени у тебя совсем мало, хотя немножко и есть.
  - Командовать государем удумал?! - вспылил Меншиков.
  - Остынь Александр Данилыч. Я знаю, что говорю. Сейчас в Преображенском переполох начнётся, и совсем негоже будет, если царь предстанет перед подданными без портков.
  - Что за переполох?
  - Два перебежчика прибегут с дурными вестями. Потому и нужно тебе, государь, быстро собираться в Троицу.
  - В ловушку заманить хочешь?
  - К чему такие сложности? - в синеватом свете едва горящего огонька пожал плечами лазутчик. - Нужно было бы тебя убить, дождался бы, пока уснёте, и обоих порешил бы. А потом ушёл также незаметно, как и пришёл. Не тяни время. Одевайся, и пусть Данилыч Никиту Зотова покличет.
  Пока Пётр и волком зыркающий на чужака Меншиков облачались, тот начал вещать.
  - Как я уже сказал, сейчас приведут двоих стрельцов с дурной вестью. Фёдор Шакловитый собирает в Кремль стрелецкие полки.
  - Зачем? - дёрнул головой царь.
  - Ты только не горячись, твоё величество. Он их пока только собирает, но ещё никуда не ведёт. И не поведёт, пока не соберёт.
  - Куда поведёт?
  - Сестра твоя Софья приказала сюда, на Преображенское вести. Супротив тебя и твоих преображенцев. До утра они не поспеют. Потому и надо тебе самому в Троицу ехать и полки свои потешные туда выводить.
  Пётр рухнул на кровать, где спал, крутанул головой, как будто пытался освободить шею от чего-то сдавливающего её, и прохрипел:
  - Алексашка, дай квасу...
  Пока жадно пил, бешеным взглядом косился на спокойно сидящего на каком-то сундуке чужака. Кажется, его спокойствие передалось и царю: руки дрожать перестали.
  Тем временем во дворе послышался какой-то шум.
  - Кажется, лазутчики прибыли. Сейчас Зотов прибежит.
  Тяжёлые шаги торопливо затопали по переходам... Голоса, вскрики... Алексашка, уже успевший одеться с двумя пистолетами стал у двери.
  - Мин херц, сюда бегут...
  Пётр тяжёлым взглядом глядел на дверь. Подбегают... У двери остановились... Дрожащий голос:
  - Государь, проснись, беда...
  - Мин херц, это Алёшка...
  Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли Никита Зотов, босой, с белыми глазами, а за ним преображенцы - Алексей Бровкин и усатый Бухвостов. Втащили, будто это были мешки без костей, двоих стрельцов: бороды, волосы растрёпаны, губы отвисли, взоры блаженные.
  Зотов, со страху утративший голос, прошипел:
  - Мелнов да Ладыгин, Стремянного полка, из Москвы перебежали...
  Стрельцы с порога повалились бородами в кошму и закликали, истово, как можно страшнее:
  - О-ой, о-ой, государь батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой... И что же над тобой умышляют, отцом родимым, собирается сила несметная, точат ножи булатные. Гудит набат на Спасской башне, бежит народ со всех концов...
  - А ну прекратить юродствовать! Докладывай, как есть, без причитаний! - рявкнул поднявшийся на ноги в своём углу незнакомец.
  - Господи помилуй! - крестясь, шарахнулся от него Зотов. - А это кто таков?
  - Полковник Макс Отто фон Штирлиц, - шагнул в свет лампы Зотова незваный гость. - Ты, Ладыгин! Докладывай чётко, как положено военному!
  Только тут Пётр толком рассмотрел страшилу. Ростом всего-то на полголовы пониже его, но в плечах чуть ли не вдвое шире. Не грудь - бочка, а кистью руки в странных перчатках с обрезанными пальцами спокойно лицо того же Никиты накроет. Что за одежда на нём, так и не понял: не кафтан, какая-то короткополая куртка, штаны длинные, без чулок, а башмаки, напротив, высокие, часто зашнурованные. На плечах чёрной куртки какие-то смешные хлястики, а на боку треугольная чёрная кожаная сумка непонятного назначения. На голове - скатанная понизу чёрная вязаная шапочка.
  Чётко, по военному, не получилось. Всё срывался стрелец на причитания, да, глянув на полковника с измазанным чёрными полосами лицом, начинал повторяться. Но, в общем, всё сказанное ночным гостем подтвердили.
  - И ещё государь, - кажется, отдышался Никита. - Лошади стрелецкие к воротам пришли. Двое стрельцов на них. Мёртвые. В ножи взяли. А лошади три.
  - Я приказал, - кивнул фон Штирлиц. - То соглядатаи Шакловитого были. Должны были ему доложить, если ты, Пётр Алексеевич, из Преображенского уедешь. Третий жив. Прикажешь - приведут, при тебе допросят.
  Царь зарычал и ударил кулаком по постели.
  - Веди! Алёшка, встретишь!
  Незваный гость куда-то в негромко воздух произнёс:
  - Языка к палатам. Сдать бомбардиру Бровкину, Алексею Ивановичу.
  А потом добавил:
  - Поднимай преображенцев, Александр Данилович. Ты, Сергей Леонтьевич, собирай ближних государевых. Да и Никите Моисеевичу одеться не мешало бы. В Троицу выезжаем. Бомбардир, предупреди часовых, чтобы в таких же чёрных, как я, не стали палить.
  - Всеми уже распоряжается, как своими! - вскинул голову Меншиков.
  - Замолкни, Алексашка! Делать, как велено! - рявкнул Пётр.
  - Только кремни от пистолетов забери, - протянул немец руку царскому фавориту. - Или пальцем стрелять собрался?
  Меншиков что-то пробухтел себе под нос, забирая то, что делало их с царём оружие снова боеспособным, но всё зашевелилось. Поднявших панику стрельцов тут же выгнали взашей, Зотов, запалив лампы и позыркав глазами на невесть откуда взявшегося в царёвой спальне полковника, откланялся. А сам Пётр, путаясь пальцами в пуговицах кафтана, принялся сверлить совиными глазищами представившегося немецким дворянином.
  - Для немца ты слишком хорошо по-русски говоришь, господин фон Штирлиц. И наряд у тебя не немецкий. Но и не русский. От кого прячешься?
  - Так будет спокойнее, если меня за иностранца примут. Да я и впрямь не подданный Московского царства.
  - Кому спокойнее? Тебе?
  - Всем. Мне, тебе, твоим друзьям и врагам, шпионам иностранным. Всё узнаешь, государь. Но позже, когда не нужно будет со временем наперегонки гнаться. Нам потребно в Троицу раньше Софьи и её стрельцов попасть.
  - Алексашке не доверяешь? Так я его вон прогнать могу.
  - Его языка не опасаюсь. Верен он тебе. Вороват, но верен. И до смерти верен будет. Истину говорю: недосуг сейчас такой долгий разговор заводить. Вон, софьиного соглядатая уже привели, допрашивать его уже пора.
  Обмочившийся от страха стрелец, за спиной которого маячили два одетых однотипно с 'немцем' чёрных изваяния, даже не запирался. Во всём признался: велено было им доложить Шакловитому, если царь со свитой или один куда-либо попытается выехать из Преображенского.
  - Коня мне! - приказал Пётр.
  - Дозволь и нам, государь, взять коней лазутчиков, чтобы тебя в дороге охранять.
  - Может, ещё велишь оружия вам выдать? - ощетинил зубы в недоброй ухмылке Меншиков.
  - Оружия у нас и своего достаточно, - похлопал немец по треугольной чёрной сумке на боку, из которой торчало что-то металлическое. - Нам коней надобно.
  - Покажь! - заинтересовался царь.
  Полковник расстегнул кобуру, чем-то щёлкнул, вынимая из штуковины какую-то часть, и протянул ему рукоятью вперёд явно творение сумасшедшего механика.
  - Что сие есмь?
  - Тоже пистолет, твоё величество. Только позволяет без перезарядки сделать двадцать выстрелов в цель, расположенную в ста шагах. И почти без грохота и дыма.
  - Врё-о-от он, мин херц! - всунул нос Алексашка. - За сто шагов и из пищали не всякий стрельнуть может.
  Немец забрал у царя механизм, несколько раз чем-то негромко щёлкнул, припал на колено. Трижды негромко, как будто ладонями, хлопнуло без пламени, а из торца бревна, освещённого факелом в полусотне шагов, брызнули мелкие щепки.
  - Иди, Александр Данилыч, смотри, - усмехнулся ночной гость, убирая оружие в кобуру.
  К стенке подклети зашагали все трое: царь, Алексашка и Бровкин. А следом подошёл и фон Штирлиц.
  - Дай им стрелецких лошадей, Алёшка, - распорядился Пётр, водя пальцем по трём кучно расположенным пулевым отверстиям. - Выезжать пора.
  
  2
  Собирались быстро, но без паники. Потому и заводных лошадей взять успели. Но скакали без передышек, останавливаясь лишь затем, чтобы поменять притомившихся скакунов. И когда солнце заиграло на золотых куполах, уже были у Троицы.
  Вымотались все. Но особенно - 'чёрные', как успел их уже окрестить Алексашка. По ним было видно, что не сильно они привычны ездить верхами.
  И полковник, и двое его людей на одной из остановок, сделанных только чтобы напоить лошадей, смыли с лиц чёрные полосы. Теперь они походили не на чертей из преисподней, а на обычных людей. Полковнику на вид - лет тридцать пять, двое других лет на десять моложе. У всех по кобуре с многозарядными пистолетами, а у 'молодых' за спиной на ремнях и ещё какие-то механизмы с подстыкованными снизу кривыми коробками. В многочисленных разноразмерных кармашках чёрных жилеток что-то рассовано. У каждого по два-три воронёных ножа с чёрными рукоятями. И большие, напоминающие тесаки, и поменьше.
  Все бритые. Головы стрижены так коротко, что можно подумать, будто они несколько дней назад их выбрили, но за это время щетина снова пробилась. И взгляды... Если 'молодые' смотрят как волки, то по фон Штирлицу видно: душегуб первостатейный. Для такого горло перерезать - как высморкаться.
  Последние сомнения в том, что никакие они не немцы (и уж тем более - не бесовское отродие), развеялись на входе в Лавру, когда все трое перекрестились на купола. Как православные перекрестились, а не как лютеране или паписты.
  Государя, едва держащегося в седле, сняли на землю и увели в келью архимандрита. Остальных принялись размещать в гостевых покоях.
  После полудня, когда к Троице стали подтягиваться отставшие в дороге и посыльные от выступившего из Преображенского войска, немного посвежевший Пётр велел Алексашке кликнуть 'немца'.
  - Пора тебе правду рассказать, Макс Отто фон Штирлиц. Или как там тебя на самом деле? Кто ты, что ты, зачем ты здесь.
  - Долгий будет разговор, ваше величество. И не для лишних ушей, - глянул тот на Бухвостова, Бровкина и всё ещё утомлённого Зотова.
  - Это мне решать, какие тут уши лишние, а какие нет.
  - Ничего не имею ни против Алексея Ивановича, ни против Сергея Леонтьевича, но рано им такое знать. Рано! А Никита Моисеевич, пожалуй, нужен. Как лицо духовного звания.
  - Прав ты, государь, - продолжил 'ночной гость', когда Бухвостов с Бровкиным вышли. - Настоящее моё имя не Макс Отто фон Штирлиц. Но лучше, если меня будут знать именно так.
  - Может, и полковник ты липовый?
  - Нет, полковник я настоящий. Кровью и потом это звание заслужил, - провёл 'немец' пальцем по шраму на скуле. И то, что не подданный Московского царства, тоже правда. И что приказ у меня и моих людей помочь тебе, правда.
  - Чем вы втроём мне помочь можете? У Соньки все стрелецкие полки, которые она сюда ведёт!
  - Никого она не ведёт, ваше величество. Не смогла она ни Москву по набату поднять, ни стрельцов должное количество собрать. А полк Лаврентия Сухарева не подчинился ей и ушёл к Троице.
  - Откуда ты сие ведаешь? - подал голос Зотов.
  - Сообщили мои люди из Москвы. Так что не трое нас, а больше. Но и не полк и пока даже не рота.
  - Мне не сообщили, а тебе уже сообщили?
  - Сообщат ещё, государь.
  В дверь кельи постучали.
  - Алексашка, разберись, что там ещё?
  Меншиков метнулся, высунул голову в приоткрывшуюся щель, и через минуту захлопнул дверь.
  - Гонец от Сухарева прискакал. Правду этот сказал! - кивнул он на 'немца'. - Не пошли за Софьей стрельцы. И Москва не поднялась.
  Зотов с облегчением принялся креститься.
  - Никита Моисеевич, возьми это почитать, - вынул 'фон Штирлиц' из кармана какие-то бумаги, обёрнутые чем-то прозрачным.
  - Что это? - дёрнул жидкими усишками Пётр.
  - Фрагмент 'Китежской летописи'. Легенда о граде Китеже, ушедшем вместе со всеми жителями под воду, чтобы не быть захваченным Батыем. Надо, чтобы моих людей считали предками жителей Китежа.
  - Никогда не слышал такой легенды, - с интересом разложил перед собой листы дьяк.
  - И не мог слышать. Эта летопись в сем мире появится только лет через восемьдесят. А в нашем она - далёкое прошлое. Да, да, Пётр Алексеевич! Правильно ты догадался: не от мира сего я и мои люди! Да только знать об этом пока должны лишь вы трое. Для всех остальных мы - либо немцы, либо потомки китежградцев, либо чудь белоглазая, решившая вернуться в верхний мир из мира подземного.
  В наступившей тишине даже Зотов, с интересом 'глотавший' старообрядческую 'летопись', замер, глядя на псевдонемца. А тот улыбнулся и перекрестился, вытянув из-под одежд маленький серебряный крестик на серебряной же цепочке.
  - Нет, Никита Моисеевич, не бесовскими кознями мы тут оказались. Если полагать, что даже наука развивается, благодаря Божиему промыслу, то, скорее уж, по Его воле мы из века XXI от Рождества Христова оказались в веке XIX. Потому и нет для меня секрета в том, что сейчас происходит в Москве и вообще в мире. Но знать о том, кто мы есть на самом деле, не следует пока никому, кроме вас троих: государя и двух его ближайших сподвижников, которые останутся ему верными до последнего своего вздоха, - повторился странный человек.
  Алексашка с Петром молчали, а Зотов, беспрерывно крестящийся, шевелил губами, видимо, читая молитву.
  - И когда тот последний вздох наступит? - мрачно глянул на 'немца' царь.
  - В той истории, которую я знаю, у тебя, государь, он наступил почти через тридцать шесть лет. Теперь, надеюсь, ещё позже, поскольку умер ты, простудившись при спасении людей во время наводнения, а мы лечить такое очень горазды. Для Александра Даниловича - ещё позже, если сребролюбие его не сгубит. Ты, Никита Моисеевич, много старше их обоих, но и твой век будет дольше семидесяти лет, когда ты надумаешь жениться во второй раз. Вместе же вы превратите Россию в великую европейскую державу даже без помощи из грядущего. А уж с нашей помощью, мне мнится, и в такую, какой не будет равной во всём мире. Готовы вы, господа, к таким великим деяниям?
  - Значит, получатся у меня все мои задумки? - воспрянул духом Пётр.
  - Не все, но в моём мире равным тебе по деяниям русских царей не было. Мы же, ваши потомки, затем и посланы, чтобы помочь тебе в этих деяниях и предупредить твои ошибки.
  - Не много ли на себя берёшь, говоря о царских ошибках? - нахмурился Меншиков.
  - Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, - парировал 'немец'. - А мы ещё и знаем, к чему привели те или иные действия Императора Всероссийского Петра Великого и Светлейшего Князя Александра Даниловича Меншикова, закончившего жизнь в ссылке в сибирском селе Берёзов.
  - Алексашка? Светлейший Князь? - загоготал царь.
  - Именно так. И получил он сей титул совершенно заслуженно, совершив немало великих подвигов во твою славу и славу России, государь.
  И снова в дверь замолотили кулаком.
  
  3
  С прибытием обеих цариц - Натальи Кирилловны и Евдокии - и 'потешных' полков с артиллерией Троице-Сергиевская Лавра стала больше напоминать настоящий королевский замок, чем монастырь. Рядом с ним вырос полевой лагерь, в который с каждым днём прибывало всё больше воинов. Сновали командиры, строились и маршировали куда-то солдаты и стрельцы, скакали посыльные. Почти непрерывно заседал штаб, в который, помимо командиров 'потешных' полков и Лаврентия Сухарева, вошёл и 'полковник фон Штирлиц'.
  Гордона и Лефорта новый фаворит Петра заинтересовал как своей необычностью, так и неожиданность появления (а пуще того - стремительным взлётом). Немецкий язык он знал неплохо, но его речь изобиловала совершенно непривычными для них словами и оборотами. Между тем, как удалось выяснить, род фон Штирлицев действительно существовал в Восточной Пруссии. Не вызывало сомнений и то, что незнакомец хорошо разбирается в военном деле, и ему доводилось 'нюхать порох'.
  Тогда же среди солдат и стрельцов поползли слухи о таинственном древнем народе, который на Севере, в Перми Великой и Сибири называют кто чудь белоглазая, кто 'старые люди', кто 'сыбыры', кто 'сихиртя', а кто, на европейский манер, гномами. Сходились все эти сказки в том, что жил этот народ в диких местах и был искусен в добыче руды, драгоценных камней и изготовлении изделий из металлов. Не любили гномы-чудины чужаков, и когда переселенцев в их края стало слишком много, ушёл под землю. Теперь же чудь осознала, что пришло время вернуться и помочь русским людям превратить Землю Русскую в Беловодье, райское место, где все будут жить богато, сытно и безбедно.
  Другие утверждали, что никакие это не гномы, а потомки жителей города кудесников Китеж-града, чудесным образом спасшегося от батыевых татар после гибели князя Георгия Всеволодовича в пучинах озера Светлояр. Так и жил сей град под водой, лишь изредка поднимаясь в утренние часы на поверхность пред взором чистых душой людей. Пока не пришло время помочь государю Петру Алексеевичу одолеть недругов и воссесть полновластным правителем на российский престол.
  - Дьяку Никите Зотову послы китежградцев принесли старинную летопись с описанием этого чуда. И теперь те послы с государем решают, как ему беззакония Софьи одолеть! - вещали 'знающие люди' у лагерных костров.
  Командиры, делая загадочные лица, ни подтверждали, ни опровергали эти байки. 'На всё воля Божья', - крестились они, явно что-то скрывая. Чем ещё сильнее подстёгивали фантазии простых воинов. Монахи же лишь подтверждали, что Зотов знакомил монастырское начальство с какой-то новообретённой летописью. А вот с какой - неведомо.
  Эти слухи вместе с приказом Петра прибыть в Лавру командирам стрелецких полков с десятью стрельцами при каждом из них приполз и в Москву. Где в бессильной ярости металась царская сестра. Она под страхом смертной казни запретила исполнять повеление младшего брата, но против расползавшихся, как лесной пожар, слухов не могла ничего поделать. В результате после следующего указа, написанного 25 (а не 27, как знал 'фон Штирлиц') августа, почти все стрелецкие полки, повинуясь царской воле, ушли из столицы к Лавре. Уехал в Троицу и патриарх Иоким. Уехал мириться, да так и не вернулся в Москву.
  Приходящих в Лавру Пётр встречал в русских одеждах, одарял чаркой водки, приободрял словом. Молодой, горячий, он рвался с боем взять Москву и покарать всех не подчинившихся. Лефорту и 'фон Штирлицу', которому царь, к удивлению всех прежних приближённых, сильно благоволил, едва удавалось его сдерживать.
  Такой взлёт нового фаворита, тоже прикрывшего свои странные одежды епанчой 'преображенского' цвета и поменявшего вязаную шапочку на офицерскую шляпу, вызвал немало пересудов. Тем более, в отличие от прочих офицеров, он не носил за поясом громадных пистолей. Хотя шпагой не брезговал. Доброй шпагой, металл которой имел те же узоры, что и дамасская сталь. В таком же наряде теперь щеголяли и двое подручных 'немца', заодно с Меншиковым не отходившие от царя ни на шаг. Только вид имели не такой воровской, как их начальник, да сло́ва из них вытянуть было невозможно.
  Пробовали расспрашивать Алексашку, да тот при расспросах приобретал загадочный вид кота, наевшегося сметаны:
  - Разное люди бают, да верить не всем можно...
  Но так с теми, кто титулован. Людишкам попроще так и вовсе отреза́л:
  - Меньше знаешь - крепче спишь.
  Но заметили, заметили, что к 'фон Штирлицу' уважителен Меншиков. Не меньше чем к другим ближайшим военным соратникам юного государя, Гордону и Лефорту.
  Попытался он помыкать штирлицевскими подчинёнными, да тут же получил укорот:
  - Тебе, Данилыч, Карл и Фриц не холопы. Вы хоть и делаете одно дело - государя охраняете - да только ими можем распоряжаться лишь я и сам Пётр Алексеевич. Лучше бы поучился у них, чем чваниться особыми отношениями с его величеством. Случись беда, не особые отношения нужны будут, а умение с оружием обращаться: шпагой владеть и стрелять метко.
  Не просто высказался, а ещё и организовал тренировки в стрельбе, для чего присмотрел в окрестностях Лавры укромное местечко, где и принялся учит Петра и Алексашку стрельбе из пистолетов, подобных тем, которыми были вооружены сами. Отличие - только в отсутствии накручивающегося на ствол круглого цилиндра, отчего пистолет стал вдвое короче, но грохота при выстреле из него добавилось.
  Падкий на все механические новинки царь чуть ли не бегом помчался стрелять, когда 'немец' его позвал. И долго дивился на кучку железок, в которую превратилось разобранное оружие. А потом увлечённо тренировался собирать и разбирать его, нервно реагируя на первые неудачи.
  Всё в том оружии было непривычно. И заряжать его нужно было не со ствола, и затравку на полку не надо подсыпать, и ждать, пока от вспыхнувшей затравки произойдёт сам выстрел. И едкий пороховой дым не заслонял обзора после выстрела. Понравилось как Петру, так и Меншикову то, что целиться надо не по стволу, а через специальную прорезь по шпеньку на конце ствола, именуемому мушкой. Смутил несерьёзный калибр, но, по словам 'фон Штирлица', этот недостаток компенсировала скорость омеднённой пули весом полтора золотника, позволяющая пробивать хоть кирасирский доспех, хоть кольчугу, на расстоянии в тридцать шагов. И руку отдачей не 'сушило'. А уж меткость стрельбы...
  Горячий государь торопился, дёргался, поэтому с десяти шагов не все его выстрелы сначала попадали в дерево, выбранное в качестве мишени. Алексашка же быстро сообразил, что, говоря словами 'немца', 'спешка потребна только при ловле блох да при поносе', и уже со второго подхода к огневому рубежу (тоже выражение новоявленного фаворита) его попадания уложились в круг, диаметром в поллоктя. Но со временем азарт Петра Алексеевича схлынул, и он тоже перестал мазать мимом толстенного тополя. А когда это случилось, 'Максим Максимович' самолично повесил кобуру из лёгкой, но очень прочной ткани на его шпажную перевязь на место прежнего громоздкого кремнёвого пистоля.
  Ещё более необычным, просто невиданным, стало то, что 'заморские' пистолеты могли стрелять непрерывно: нажал на спусковой крюк, и все двадцать пуль, одна за другой, в течение двух вздохов улетят в цель. Или мимо неё, потому как пистолет при этом сильно рвался из рук, и требовалась много сил и сноровки, чтобы удержать его в нужном направлении.
  - Такое потребно, если нет времени по одной пуле садить, - объяснял 'немец'. - И если патронов не жалко.
  Тех самых мелких бочоночков, плоских с одного конца и круглых с другого, в которых и пуля, и заряд бездымного пороха уже заложены.
  - Фузею такими патронами можно снарядить? - загорелись глаза государя.
  - Фузею нельзя. Её конструкция такого не позволяет. А вот специальное ружьё под готовый патрон сделать можно. Только не люди должны будут стволы к тем ружьям точить, а специальные машины, именуемые станками. Нето́ пуля в стволе либо болтаться станет, либо застревать. Да и патроны изготовить - очень непростое дело. Тут собственной пулелейкой под каждый ствол не обойтись.
  - У вас же делают!
  - Делают. Только мы на три с лишним сотни лет вперёд ушли, а первые такие патроны здесь делать научатся почти через двести лет. Если мы не поможем. А помимо умения, надо много железа, чугуна, меди, свинца. Порох, конечно, можно и дымный использовать, но и для него сера и селитра нужны. Да столько, что селитряными ямами всю страну охватить придётся. Но самое главное - деньги: серебро, золото. Много серебра и золота.
  Пётр приуныл: туго на Руси со златом-серебром. О чём прямо и сказал.
  - Всё есть! И золото, и серебро, и камни драгоценные: лалы, смагарды, яхонты и прочее, прочее, прочее, включая диаманты-алмазы.
  - Да не бреши! - вырвалось у Меншикова, а глаза его жадно загорелись.
  - Брешет пёс, Александр Данилович! Близ Нерчинского острога руды великие серебряные и свинцовые уже нашёл боярский сын Шульгин, завод там надо срочно ставить, и будет у России своё серебро. Много серебра, до шестисот пудов в год там можно добывать. И на реке Белой на Алтае такая руда есть. И в уральской меди серебра и золота полно, только умей их выделить из него. А мы умеем! Золота на Урал-камне видимо-невидимо: мы двести пятьдесят лет добывали, и всё добыть так и не сумели. Как и каменьев драгоценных. Железные руды там так хороши, что 60 пудов чугуна из 100 пудов руды выплавить - рядовое дело. И самородный каменный уголь там есть, и нефть, называемая сейчас земляным маслом.
  - А оно-то нам на что? - пожал плечами Алексашка. - Разве что, оси тележные вместо дёгтя мазать.
  - А не скажи! Лет через двести войны ужасные начнутся за обладание этой 'смазкой для тележных осей'. Потому как это ещё и свет, и тепло, и топливо для разных самодвижущихся механизмов. Да и кобуры ваших пистолей как раз из продуктов переработки нефти сделаны. В общем, совсем недаром через пятьдесят лет один крестьянский сын, ставший российским академиком, скажет: 'Богатствами Урала и Сибири могущество российское прирастать будет'.
  - Мужик? Академиком? - недоверчиво нахмурился царь.
  - Мужик. Академиком. А чему ты дивишься, Пётр Алексеевич? Мало ли ты нашёл даровитых мужиков, уже проявивших себя? Вон, Алёшка Бровкин тебе пример! Беглый холоп боярина Волкова. Скоро это семейство тебя ещё не раз удивит. Да и разве бояре первых русских князей не из мужиков вышли? Достижения твои грядущие во многом станут возможны, ежели ты не только на бояр опираться будешь, но и умных, толковых людей простого происхождения привечать да поддерживать станешь. Как, вон, Алексашку того же.
  
  4
  Силы Софьи таяли, как снег под ярким весенним солнышком. А её младший брат день ото дня становился сильнее и сильнее. Но хуже всего то, что ни на одно письмо, посланное ему не отвечал. И тогда она решилась на отчаянный шаг: одна, только с дворовой девкой и небольшой охраной поехала в Троицу, надеясь, что Бог не выдаст, младший брат не казнит... Только не пустили её к Лавре. В селе Воздвиженском, всего в десяти верстах от Троицы, остановили её карету стрельцы и, сколько она ни требовала, дороги не освободили.
  Туда, в Воздвиженское, к ней приехали сначала стольник Бутурлин, а потом и князь Троекуров с указом Петра: 'велено тебе, не мешкав, вернуться в Москву и там ждать его государевой воли, как он, государь, насчёт тебя скажет. А настаивать станешь, рваться в Лавру, поступить с тобой нечестно'.
  Возвращение в Москву было триумфальным. И грозным: по дороге стояли колоды с торчащими из них топорами палачей. Так грозился молодой царь неверным подданным расправиться за измену. Да только грозился: изменников казнили совсем немного, только самых злостных, в число которых попал Федька Шакловитый. Саму же Софью постригли в монахини, а её фаворита Василия Васильевича Голицына лишили имущества, боярского чина (но не княжьего титула) и отправили в ссылку под Архангельск.
  В Кремле Петра встретил старший брат Иван, человек болезненный и робкий. Встретил по-братски, но в государственных делах больше не стал участвовать, предавшись делам собственной семьи. Хоть формально и остался соправителем.
  Били челом молодому государю стрельцы-изменники, просили хоть сейчас послать их на войну, только не разорять, не казнить. И Пётр Алексеевич согласился.
  - Быть посему! Всех, оставшихся верными сестрице моей Софье сверстать в единый пехотный полк, которому размещаться близ Измалово. И командиром оного полка быть полковнику фон Штирлицу. А поскольку те стрельцы показали себя переменчивыми - то нашим, то нашим - мундиры носить им пятнистые, зелёно-жёлто-коричневые, дабы всем видна была их переменчивая суть. Окончательно прощу сих ненадёжных стрельцов, токмо ежели они отвагой заслужат своё прощение.
  Унижение? Да, унизили гордых стрельцов. Только понимали они, что могло бы быть и хуже: больно уж крутёхонек нрав у нового царя-батюшки. Делать нечего, пришлось оставлять московские избы, базарные лавки, чад с домочадцами, да отправляться в село Измайлово. Где прямо глухой осенью начинать строить деревянные (пока) казармы.
  Новый полковник Максим Максимович при первом же знакомстве вызвал у бывших стрельцов, разжалованных в простые пехотинцы, оторопь: больно уж жесток ликом, ни слова поперёк не терпит даже от стрелецких сотских и десятских. И подручных набрал под стать себе: по-русски говорят чисто, имена у них по большей части русские, да только речь их какая-то... не совсем русская.
  Пока казармы не готовы, расставили на лугу близ Строкинского укрепления огромные зелёные палатки на тридцать человек каждая. Хорошо, хоть в каждой печка чугунная, чтобы не замёрзнуть промозглой осенью, да наспех сколоченные двуярусные топчаны с тюфяками, набитыми соломой: от холодной земли не простынешь.
  Тридцать человек в палатке - взвод. Четыре взвода - рота. Три роты - баталион. Три баталиона с пушкарями, сапёрами, обозом и прочими вспомогательными частями - полк. Измайловский по месту нахождения. Всего тысяча шестьсот человек и пятьсот лошадей. На каждые двести пятьдесят человек - банная палатка и кухонная палатка. На каждую роту - оружейная палатка. На каждый баталион - ещё и штабная.
  Хождение по лагерю - только строем или бегом. За соблюдением сего правила следят звери дикие, называемые старшинами. Их издалека видно: одежда чудна́я, на голове пятнистая шапочка с оттопыренной вперёд над глазами полочкой. Кафтан тоже пятнистый, совсем короткий, до середины задницы, перепоясан широким ремнём. Зато с множеством накладных карманов. И штаны пятнистые, бесформенные, заправленные в короткие чёрные сапожки. По зубам за неподчинение не бьют, но замордовать могут, заставляя приседать или лёжа отжиматься от земли. Слово против - наряд вне очереди на тяжёлые работы. Особо непокорным - арест в 'холодной'. А всему десятку, теперь называемому отделением, ещё и наказание - либо строем приседать или отжиматься от земли до изнеможения, либо дважды оббежать вокруг лагеря. У кого сил не хватает, тех тащат на себе те, кто поздоровее. А уж с теми, из-за кого пришлось всему отделению, взводу или даже роте через эти муки пройти, потом невинно наказанные 'по-свойски' потолкуют.
  Да и вообще каждое утро все, кроме стоящих в наряде, перед завтраком обязательно бегут круг вокруг лагеря, а потом приседают, отжимаются, руками и ногами машут, как велят старшины. Правда, не до изнеможения, как при наказании.
  Для попавшего в Измайловский лагерь служба начинается со стрижки головы, бритья бороды и бани. Кто-то пробует возмущаться, что не позволит так надругаться над своим лицом, так им сразу разъясняют: не к тёще на блины прибыли, а в полк, куда царь-государь условно помилованных собирает. А значит, если кто не согласен, может отказаться от службы в нём и добровольно отправиться на каторгу.
  - На Урал-камне потребность в каторжанах большая, там всех желающих лес под заводы валить, руду кайлом долбить да по пояс в воде плотины строить принять готовы. И их самих, и их баб с детишками, - сразу объявил полковник.
  А его слова старшины, принимающие пополнение, не устают повторять.
  Некоторые, правда, ворчать пробовали:
  - Неча нас каторгой пугать. Али мы тут лес не валим, ямы не копаем?
  - Только там всё это будете делать ещё и в кандалах!
  Лес валят бывшие стрельцы, ямы копают, камень кладут - казармы себе строят. Первое задание - каждой роте свою казарму до снега построить. Кто не успеет - будет в холода в палатке жить, пока дело не закончит, палатки не свернёт, а печки и топчаны из них в казарму не перенесёт.
  Едва роты стали переезжать в казармы, как их принялись переодевать в новую форму. Такие же пятнистые короткие кафтаны, штаны и просторные чёрные сапоги почти до колена с толстыми портянками. Вместо шапочек с полочкой выдали зимние треухие шапки из неизвестного меха. 'Из искусственной чебурашки', как смеялись старшины. Под кафтаны-гимнастёрки полагалась тёплая нательная рубаха, под штаны такие же тёплые белые кальсоны. Как парадная верхняя зимняя одежда полагались длиннополые коричневые кафтаны 'из верблюжьей шерсти', называемые 'шинель', как повседневная - короткий жёлтый стёганый, наподобие татарского тегиляя, ватный кафтан. И тот, и другой подпоясывались всё тем же широким ремнём с тяжёлой бляхой с выпуклой звездой. Вроде внешне кожаные ремни, а с внутренней стороны видно, что это что-то совсем другое, совсем не кожа.
  Сапоги тоже необычные. Мало того, что на левую и правую ноги разные, так ещё и подошва с каблуком не кожаные, а сделаны из какого-то чёрного упругого материала непонятного происхождения. У самих сапог только пальцы, начало стопы и пятку прикрывает толстая кожа. Всё остальное - тоже похожий на неё, но какой-то слоистый материал, который старшины называют 'кирза' или (со смехом) 'шкура молодого дерматина'.
  Форма у всех однообразная, не посмотрев на наплечные планки, именуемые погонами, и не разберёшься в звании. Если погон гладкий, без каких-либо знаков, то это рядовой боец. С одной поперечной нашивкой - ефрейтор или 'старший солдат'. Такой или тот, что носит три нашивки (сержант), командует десятком, иначе называемым отделением. Старшины, у которых широкая нашивка идёт вдоль погона, командуют взводом, тридцатью солдатами. Полуротой из двух взводов командует подпоручик с двумя маленькими звёздочками на погонах. Ему помощник - прапорщик - носит по одной звёздочке. Ротой - капитан с четырьмя звёздочками. Ему помогают поручики с тремя. У майора, командующего баталионом одна большая звёздочка. У полковника три больших, а у его штабных, подполковников, по две больших.
  Помимо погонов у шинели и ватника есть ещё и петлицы по уголкам ворота. По ним определяют, к какой службе приписан бывший стрелец. Звёздочка внутри лаврового венка - стрелки. Скрещенные пушечные стволы - пушкари. Подковка - конный эскадрон. Колёса с крылышками - обоз. Скрещенные молнии - посыльные. Два скрещенных топора - сапёры. Змея, обвившая чашу - лекари. В общем-то, понятно, но непривычно.
  Позже командиры взводов обещают, что стрелков и пушкарей перевооружат, но пока до этого дело не дошло: надо строить дальше. Столовые, совмещённые с кухнями, на каждый баталион, штабные помещения баталионов и полка, амбары для хранения продовольственных и огневых припасов, дровяные навесы, тёплый лазарет. Какие-то непонятные 'классы', 'полосу препятствий' и 'гауптическую вахту'.
  С вселением в казармы строительная суета чуть уменьшилась. Теперь на общеполковые стройки отряжалась лишь часть стрелков баталиона, а остальных старшины занимали бесконечной шагистикой.
  Оказалось, не такое уж простое дело - держать на ходу строй, шагать в ногу всем взводом и даже ротой, равняться и перестраиваться по команде. Но со временем стали привыкать. И опять нерадивые занимались больше других, а если и это не помогало, то за них отдувались всё отделение и весь взвод.
  Едва у всех стало более или менее сносно получаться, как случился переполох: в предобеденное время, когда стрелкам дали время привести себя в порядок перед обедом, по казармам пробежали посыльные, и откуда-то объявившиеся ротные командиры приказали строиться на очищенной от снега площадкой, где всё утро занимались шагистикой. Строиться поротно и побатальонно.
  Причина переполоха выяснилась быстро: из закрытых санок, подъехавших прямо к плацу, выгрузилась долговязая фигура государя в сопровождении неизменных Меншикова и двух царских телохранителей Карла и Фрица.
  - Полк! Равняйсь! Смирно! Равнение на средину! - зычно, так что стало слышно всем скомандовал фон Штирлиц, вскинул ладонь правой руки к каракулевой папахе, прижал левую к поле́ серо-голубой шинели и, чётко печатая шаг, направился навстречу царю.
  Замер в трёх шагах перед ним и так же громко проорал.
  - Ваше величество! Измайловский полк для вашей встречи построен!
  Пётр несколько секунд молчал, и лишь после того, как полковник пошевелил губами, что-то ему подсказывая, произнёс:
  - Вольно!
  - Вольно! - рявкнул командир полка, чётко, как машина, опустил правую руку и отступил в сторону, пропуская царя.
  Тот, сопровождаемый полковником и свитой дошёл примерно до середины плаца, остановился, развернулся лицом к полку и громко поприветствовал:
  - Здравствуйте, измайловцы!
  Пауза в несколько мгновений для глубокого вдоха, и вот уже строй гремит могучим рёвом:
  - Здравия! Желаем! Ваше! Вели-чес-тво!
  Царю понравилось, и он рассмеялся, шутливо демонстрируя, что его этот рёв даже немного оглушил.
  - Ай, молодцы, измайловцы!
  - Рады! Стараться! Ваше! Вели-чес-тво!
  Зря, что ли, командиры учили бывших стрельцов, как надо отвечать на приветствие и похвалу?!
  Потом под барабанный бой батальоны поротно прошли мимо отступивших к краю плаца царя с небольшой свитой и своего командира. Прямиком к своим столовым, где разошлись обедать.
  К всеобщему удивлению, царь и сопровождающие тоже изволили откушать в обычной батальонной столовой. А поскольку фон Штирлиц с первых же дней особое внимание уделял тому, чтобы его подчинённых кормили сытно и вкусно, остался доволен и обедом.
  - Удивил ты меня Максим Максимович! - похвалил он полковника. - И лагерь с умом отстроил, и порядок навёл. Полтора месяца прошло, а стрелецкую вольницу и не узнать. Мне даже показалось, как-то окрепли они.
  - Плохо ещё всё, государь. Полковой городок не достроен. Дисциплина всё ещё хромает. Строевая подготовка - на начальном уровне. К боевой подготовке даже и не приступали и не приступим, пока учебные классы не достроил.
  - Грамоте, что ль, собрался их учить?
  - И грамоте тоже. Но главное - устройству оружия, приёмам стрельбы из него, взаимодействию в бою. Знакам, сигналам, которыми скрытно обмениваться придётся. Много чего надо сначала в теории изучить, а потом уже и на практике познавать. Иначе такого натворят, что сами не рады будем. Разве можно неучам сложное оружие доверять? Сломают же в миг! Как у нас говорят, дал дураку Бог уд стеклянный, а он не только разбил его, но и сам порезался.
  Так царь хохотал с сих слов, что слёзы на глазах выступили.
  - А есть уже то оружие?
  - Прислали несколько ящиков ружей на испытание и для обучения.
  Однозарядная драгунская 4,2-линейная винтовка Бердана государю понравилась своей скорострельностью и точностью боя. Ещё бы! Торец чурбака, толщиной в пядь, установленный в качестве мишени в двух сотнях шагов, он уверенно поражал с десяти выстрелов из десяти. Из обычной же фузеи за это время можно было сделать лишь один выстрел. Хоть дым от выстрела, в отличие от подаренного 'фон Штирлицем' пистолета, и был, как у обычного для этого времени оружия, но за время перезарядки его успевало отнести даже слабым ветром.
  - Я к тебе, полковник, не только за этим приехал, - признался Пётр. - Как ты и просил, приговорили мы с боярами разрешить вам, 'чуди белоглазой', покупать у башкирцев и вогулов их земли на Урал-камне для добычи железной и медной руды. Соборное Уложение не разрешает это делать только подданным Москвы, а вы как бы чужие. Очень нам медь, чугун и железо нужны для грядущей войны с турком за выход в Чёрное море. Но пуще того золото нужно. Как ты и говорил - половину добытого вы забираете, половина в казну идёт. Но проверять, как сие делиться будет, мои, государевы люди станут. А вот с башкирцами сами договаривайтесь о покупке земель. Царь Иван Васильевич, именуемый Грозным, их многими льготами наградил, когда они под его руку пошли, потому и решать им, продадут они те земли или нет, им. Пушки с ядрами, что отольёте, да ружья, что сделаете, все без остатка купим. Железо кованое - по потребности закупать станем. А всеми остальными железными и медными изделиями можете торговать беспрепятственно.
  Подумал чуток и добавил.
  - Карт тех мест у нас нет, поэтому, как заявку станете подавать, чертежи тех мест прикладывайте.
  - Будут тебе, Пётр Алексеевич, самые наиподробнейшие карты тех мест. С самыми мелкими речушками озерками и горками. Ещё до Рождества будут. Захочешь - так и вовсе атлас всех твоих владений сделаем. Но уже к Пасхе. Только не всё это. Людей надо. Много людей. Вели всех воровских людишек за Камень на Верхотурье гнать, а там уже мы их имать будем на работы. Да дозволь охотников на золотодобычу вербовать в тех местах, где крестьяне в нужде живут. Чем больше набежит, тем скорее золотишко в казну потечёт.
  - Побегут ведь на золото холопы от бояр!
  - Побегут. А ты лови. Да только прикажи тех удачливых, кто за Каму-реку уйти успел, не ловить. И бояр успокоишь, и Урал-камень с Сибирью заселяться скорее станут. А захотят бояре золота, так и сами дозволят своим холопам на прииски отходить за золотой выкуп. Может, кто и сам за Камнем заводы ставить пожелает.
  Тоже о чём-то подумал и добавил.
  - Будешь в Туле, присмотрись к оружейнику Никите Антуфьеву Демидову сыну. Не только как мастер даровит он, но ещё и хватка у него есть. Много они с сыном у нас заводов по Уралу наставили. Может, пусть пораньше это делать начнёт? А мы ему в этом поможем.
  
  5
  Всю зиму по Москве промышляла шайка Овдокима хромого. Иуда кошельки подрезал, черноволосый да черноглазый Цыган, страшно закатив глаза, слепым прикидывался, а бывший кузнец Кузьма Жомов изображал юродивого с падучей болезнью. Когда на еду хватало, а когда и на штоф с водкой. Да как снег стал сходить, объявил Овдоким:
  - Надо нам, братцы, из Москвы утекать. Царь порядок в городе наводить стал, как поймают нашего брата, так и волокут в Разбойный приказ. А там сказ недолог: в кандалы, да за Урал-камень.
  - Куда утекать-то? - тряхнул чёрными кудрями Цыган.
  - Туда, за Урал-камень и утекать, на вольные земли.
  - Ты, вроде, Овдоким, умом твёрд, а такое предлагаешь, - не понял главаря Кузьма. - Людей туда в кандалах гонят, а ты хочешь, чтобы мы добровольно пошли.
  - В том-то и разница, что они в кандалах, а мы по своей охоте. Слышал я давеча, как два стрельца промеж собой шушукались. Говорят, там, за Камнем чудь белоглазая царю речку богатую открыла.
  Про чудь белоглазую, вышедшую недавно из-под земли, на Москве ещё с лета судачили. Мол, давным-давно она от православных в пещеры ушла, чтобы своими богатствами несметными не делиться. А теперь вот не только наружу выбралась, так ещё и богатствами с людьми русскими собирается поделиться. И всё потому, что правят теперь чудинами потомки князя Георгия Всеволодовича, вместе с чудесным градом Китежем, спасшиеся от Батыя на дне озера Светлояр.
  - Толи Мыяс называется, то ли Нияз. Да только на берегах той речки песка золотого видимо-невидимо. С десяти пудов песка фунт золота добыть можно. Царь туда хотел охотников призвать, да бояре жадные на ту речку лапу собрались наложить. Холопов отправляют, чтобы те золото мыли, да им в сундуки ссыпа́ли.
  - Да где ж ту речку Мыяс найти? - загорелись чёрные глаза Цыгана. - Я б туда пошёл счастья попытать.
  - Так тебя туда и пустили! - махнул рукой Овдоким. - Тоже в кандалы, да под стражу. Золото, конечно, посмотришь, да только тебе оно не достанется, а всё боярам утечёт. А вот другое дело, ежели мы с вами не мыть в кандалах его станем, а... попросим им поделиться тех, кто его на Москву повезёт. Хорошо так попросим.
  - С пустыми руками попросим? - хмыкнул Иуда.
  - Зачем с пустыми? Найдём там, за Камнем, что в руки взять. Главное - по Государевой дороге из Соли Камской до града Верхотурье добраться да вызнать, где дорога на ту речку то ли Мыяс, то ли Нияз.
  - А в Соль Камскую как пройти? - заинтересовался Жомов.
  - Бывал я в Вятке. Не совсем по своей воле, но бывал, - признался Овдоким. - Вот оттуда и есть сухой путь на Соль Камскую. А если водой, то от Казани плыть надо.
  - Да кто ж нас водой повезёт? Без денег-то.
  - Птахи божьи тоже не сеют, ни пашут, Иудушка, а всегда сыты, - повторил хромой свою любимую присказку. - Путь до Казани долгий, да и сам тот город богатый. Нешто не найдём, как кроху малую на переправу по Каме-реке собрать?
  Как оказалось, не одни они про речку Мыяс слышали. Кого они только по дороге в Казань не встречали: и мастеровых разорившихся, и холопов беглых, норовящих в лес юркнуть, как на большаке замаячит кто-либо в стрелецкой форме, и таких же, как они сами, лихих людишек, и мастеровых, свербованных царёвыми людьми.
  Пригляделся Овдоким к последним и смекнул, что с ними держаться надо. Вербовщикц посулили добрые деньги за каждого, кого он в Соль Камскую приведёт да по Государевой Дороге дальше отправит. Вот и не давал никого из своих в обиду. Да ещё какой-никакой харч артельщикам выставлял в счёт 'подъёмных' денег, что им должны в Соли Камской выдать, а Овдокима хромого к себе на телегу пустил. Не растолстеешь с тех харчей, но и с голоду не помрёшь.
  А в Казани загнал вербовщик всю артель на соляную пристань баржу разгружать:
  - Как разгрузите, так на ней дальше и отправитесь. Бечевой её потащите с товарами в Соль Камскую. За то вам и пропитание от хозяина баржи будет, и мне долг за кормёжку от Москвы вернёте.
  Ватажники и тому рады были: получалось, забесплатно они из Москвы до Государевой Дороге путешествуют.
  Из Овдокима с его клюками, конечно, бурлак никакой, но и тут он устроился: кашеварить на артель и пассажиров баржи. Больше всего удивило то, что после Казани беглых холопов почти не ловили.
  - Указ царя-батюшки таков: кто из беглых по Государевой Дороге за Камень пошёл, тот вольным считается. Ежели, конечно, их барин туда не послал на отхожий промысел.
  Про речку Мыяс вербовщик тоже слышал.
  - Золота того я сам не видел. Сказывают, там только-только старатели сейчас начинают работать. Но чудины божатся, что много там его. И не только там, но и по другой речке, Исеть называется. Кто-то верит им, кто-то не верит. Потому одни золото мыть навострились, другие хлебушек в зауральских степях растить, кто-то на строительстве медных да железных заводов работать.
  - А места там какие?
  - Не ходил я за Камень. Но люди из Соли Камской сказывают, что безлюдные. Гор много, леса много, воды много. Особенно озёр рыбных. А вот людишек, считай, нет. Только башкирцы кочуют, да где-то далеко к югу, в степях, киргизские татары.
  - А чудь эта белоглазая? Откуда взялась?
  - Из-под гор, вестимо. Они в этих краях ещё до вогулов жили, и когда те пришли, чудь под землю ушла. И русские люди, и вогулы их старые рудники часто находят. А тут вышли чудины на белый свет, послов, говорят, к царю прислали.
  - То я и в Москве слышал. А какие они?
  - По зиме в Соли Камской был, видел их. Люди как люди, только одёжка у них чудна́я. Даже по-русски говорят. Только я тебе такое дело скажу, - наклонился к уху Омельяна вербовщик. - Зря вы намылились за золотишком. Вы на ту речку золотую токмо к осени доберётесь: почти триста вёрст от Соли Камской до Верхотурья идти. Потом ещё триста с гаком до золотых приисков. Только времени и останется балаган себе поставить на зиму, а вот золото намыть нисколько не получится. Ежели, конечно, очень уж сильно не подфартит. Чем питаться зиму будете? Она ведь там долгая, почти полгода. Те чудины очень ценят мастеровых, умеющих с железом работать. Да и руду копать тоже круглый год можно. Может, на зиму вам в рудокопы и кузнецы пойти? А там по весне можно будет и золотишко помыть.
  Не стал Овдоким ему рассказывать, что золото они другим способом добывать собрались, но над словами о том, где зимой еду брать в безлюдных местах, сильно задумался.
  
  6
  Перед началом весенних войсковых учений в Преображенском, проходившим 'под легендой' войны польского короля с королём 'стольного града Прешпурга', Пётр ещё раз приезжал в Измайловский лагерь. Наблюдал, как бывшие стрельцы, а ныне 'штрафники', учатся военному делу 'настоящим образом', как завещал Ленин. Долго расспрашивал 'фон Штирлица', что дают этим непонятные физические упражнения, которые они выполняют по утрам, и бесконечные прохождения полосы препятствий.
  Несмотря на то, что полковник старался брать в Измайловский полк тех, кто не старше 25 лет, здоровья, чтобы успешно выполнять все нормативы, хватило не всем. Таких не гнали прочь, а перенаправляли в обозники или сапёры, к которым требования установили пониже. Немало за зиму появилось и покалеченных. И если полученная травма не позволяла им служить дальше, то их списывали со службы. Таковых к концу марта набралось под семьдесят человек. Но не просто вбрасывали на улицу, а из личных средств полковника выплачивали половинное жалование. А то и работу при полку находили: кто хомуты обозным лошадям тачал, кто дрова в казармы возил, а кто и кашеварил в домах господ офицеров.
  То, что солдатам нового полка постоянно вдалбливали в головы их особый статус 'условно прощённых', помогало избавиться от серьёзного недовольства. А когда отличившимся стали разрешать трёхдневные увольнения в Москву к семьям, это и вовсе подстегнуло усердие. Хотя, конечно, кое-кому повезло с тем, что их семьи кто снял, а кто купил избёнки в недалёком от казарм селе Строкино, и теперь мог видеться с мужьями и отцами чаще остальных. Полковник даже разрешил для таких суточные увольнения раз в десять дней. Если не имелось взысканий. В общем, всячески старался демонстрировать, что он сам и его офицеры не только строги, но и справедливы, что заботятся о подчинённых.
  Заметили это практически сразу, когда оценили, что питание в полку не идёт ни в какое сравнение с тем, как стрельцам приходилось питаться в походах. Настолько, что даже сами офицеры не брезговали питаться из солдатской кухни. А уж когда прознали, что полковник даже получивших увечье не бросает, то с пущим усердием стали его приказы исполнять.
  Дошло дело и до боевой учёбы, начавшейся с изучения главного оружия стрелков - однозарядных ружей с уже готовыми патронами и винтовыми нарезами в стволе, винтовок. Они сначала показались сложными в сравнении с привычными фузеями, но все быстро привыкли к этому и нахваливали скорострельность, удобство и пробивную способность: на двух сотнях шагов пуля пробивала восемь дюймовых сосновых досок.
  Качественно поменялось оружие, а следом за ним стало возможным поменять и тактику. Даже привычная всем стрельба плутонгами давала просто немыслимый результат: уже не нужно было меняться местами тем, кто только что произвёл выстрел. Пока стреляющие с колена перезаряжают винтовку, делает выстрел стоящая в полный рост шеренга. Пока вставляют новый патрон стоящие, гремит залп 'коленопреклонённых'. То есть, рой пуль летит в противника каждые пять-семь секунд. А если учесть, что по плотному строю можно стрелять даже дальше, чем на полверсты, то к тому моменту, когда враг приблизится на расстояние выстрела из фузеи, у него стрелять станет некому.
  Это в обороне. В наступлении давали залп стреляющие с колена, затем залп стоящие. Потом обе шеренги, включая перезарядившихся 'коленопреклонённых', делали десять быстрых шагов вперёд, и пока вёлся огонь с колена, перезаряжались стоящие. И снова перекат на десять шагов.
  В осаде или при угрозе артиллерийского обстрела каждая рота умела двигаться и рассыпным строем. Пока из положения лёжа палил из ружей первый взвод, второй перебегал на десять-пятнадцать шагов, чтобы упасть наземь и дать залп, прикрывая перебежку третьего взвода. И так по кругу.
  Учили бывших стрельцов 'зачищать' узкие городские улочки, прикрывая перебежки товарищей, штурмовать дома с засевшими в них врагами. По принципу 'сначала входит граната, а потом ты сам'. Таких 'чугунных яиц' с вкручивающимся легко зажигающимся от трения запалом, каждому стрелку полагалось по три штуки.
  Оценил царь и казавшийся ему 'шутовским' цвет формы измайловцев: он совершенно неожиданно делал передвигающихся рассыпным строем стрелков малозаметными. Особенно это помогала 'пластунам', в роту которых полковник отобрал самых сильных, ловких, сообразительных и метких. Эти вообще научились подкрадываться к часовым практически вплотную, не будучи ими замеченным. А там - рывок, блеск ножа, и... Будь это настоящий враг, он тут же захлебнулся бы кровью из перерезанного горла.
  Казалось бы, после всего показанного, царя уже ничем не удивишь. Но 'фон Штирлиц' оставил напоследок полковую артиллерию, зная, как неравнодушен к пушкам Пётр. И она смогла удивить его величество! Сначала внешним видом: пушки оказались значительно короче обычных. А значит, и легче. Поэтому их удалось разместить на лёгком лафете с высокими колёсами, который могла тянуть только четвёрка лошадей. А на поле боя разворачивать и даже передвигать на небольшие расстояния расчёт орудия.
  Во-вторых, каждая пушка была снабжена прицельным приспособлением наподобие винтовочных: передвижная планка с расстоянием стрельбы в шагах. Угол наклона ствола для совмещения прорези планки с мушкой менялся винтом под её казённой частью. Второй винт позволял в незначительной мере менять положение лафета относительно вбитого в землю 'плуга', обеспечивая тонкую наводку на цель.
  В-третьих пушки заряжались не со ствола, а с казённой части: ствол запирался массивным клином с вырезом для вкладывания ядра и порохового заряда в холщёвом мешочке. Само ядро, обёрнутое куском дерюги, плотно вбивалось в канал и не выкатывалось наружу даже при большом наклоне ствола. А для чистки канала номеру расчёта не приходилось выходить из-за укрытия и поворачиваться к противнику спиной.
  В-четвёртых, запальное отверстие предохраняла от разжигания со временем вкручивающаяся бронзовая втулка. Мало того, для выстрела в эту втулку вставлялся холостой винтовочный патрон, что предотвращало намокание затравки в дождь. А для выстрела нужно было не подносить тлеющий трут к запальному отверстию, а всего лишь тюкнуть по торцу гильзы специальным молоточком. При отсутствии же инициирующих патронов можно было действовать прежним способом: подсыпать затравку в запальную втулку и поджигать её трутом. Главное - не попасть под вылетающую при выстреле из втулки гильзу.
  Картечь тоже не засыпалась в ствол, а хранилась в мешочке. И пыжевать снаряды не требовалось, что ускоряло темп стрельбы.
  Пётр не преминул проверить обещанную полковником дальность стрельбы в три версты. А потом принялся с азартом палить в бревенчатый сруб, установленный на Строкинском укреплении и изображавший участок крепостной стены, вовсю пользуясь прицельным приспособлением. Имевшим кстати, шкалу для стрельбы не только ядрами, но и 'бомбическими снарядами'.
  Вывод из увиденного он сделал быстро: прошло только пять дней, и он снова примчался в Измайловский лагерь. Для вручения малинового знамени с вышитым на нём золотым двуглавым орлом и надписью золотым шитьём: 'Его Величества Измайловский стрелковый полк'.
  Такая награда вдохновила бывших стрельцов настолько, что боевой дух взлетел до небес: такой подарок свидетельствовал о том, что 'условное прощение' царской волей заменено на полное.
  Особо умелых полковник отметил серебряными рублями из полковой казны, присвоением очередных званий и внеочередными отпусками к семьям. А остальных в свободное от занятий время задействовал на строительстве в селе 'изб для свиданий', в которых могли останавливаться приезжающие 'на побывку' домочадцы.
  Завидовали измайловцы остальным 'потешным' и стрельцам только потому, что их не взяли на 'войну'. Но объяснялось это просто: Пётр заявил 'фон Штирлицу', что если на одной из сторон будет 'воевать' его полк, то остальные так ничему и не успеют научится.
  Впрочем, 'повоевать' стрелкам пришлось. Когда войска Бутурлина, так и не сумевшие взять 'стольный град Прешпург', отступили от крепости вёрст на тридцать, царь поднял измайловцев и погнал штурмовать 'город'.
  Всё решили ночью 'пластуны', снявшие на стенах часовых и открывшие ворота. И уж тогда с криками 'ура' и пальбой холостыми патронами на штурм 'города' пошёл весь полк.
  Наутро людей 'фон Штирлица' вернули в Измайлово, а 'король Фридерихус' с войском выдвинулся атаковать полевой лагерь Бутурлина. И лишь из-за того, что в казне не осталось денег, а в арсеналах пороха, пришлось закончить эти потешные сражения. Довольно, к слову, кровопролитные, поскольку убитых считали десятками, а раненых сотнями.
  
  7
  Никогда ватажники не думали, что Россия-матушка такая огромная! До Соли Камской столько времени добирались, а потом оттуда ещё двенадцать дней в град Верхотурье идти. Лесами, болотами по гатям, через горы переваливать, через реки да речушки по добротным мостам перебираться.
  Дорога удивила. Под Москвой не каждая так обустроена. А тут ямы да колдобины специальные люди засыпают, мосточки ремонтируют, гати подновляют. Широкая дорога - сразу строилась, чтобы два воза могли разъехаться. И люди по ней и туда, и обратно постоянно тянутся. Туда, конечно, больше, чем обратно. И телеги одна за другой колёсами поскрипывают. Каждые тридцать вёрст - либо стан при деревне, либо станция ямская, где государевым людям лошадей меняют.
  Овдоким хромой и тут на телеге устроился, чтобы своими клюками ватагу не задерживать. Потому и на два дня позже пришли к Верхотурью, чем могли бы. Один день возницы каравана с хлебом на отдых лошадей потратили, а второй - на ремонт сломавшейся оси. А поскольку Кузьма с Цыганом им в ремонте помогли, возницы денег за провоз с калеки не взяли.
  Беглые холопы, что раньше от каждого мундира норовили в лес сигануть, после Соли Камской совсем осмелели. Ведь сказано им было: тех из них, кто по Государевой Дороге ушёл, никто более ловить не станет. А уж когда отметятся на Верхотурской таможне, и вовсе будут значиться вольными переселенцами.
  Горы оказались не шибко высокими. Вдалеке, конечно, видели несколько больших вершин, но дорогу так торили, чтобы обойти их стороной. А как самый высокий перевал прошли, так и вовсе она под горку побежала, идти и ехать помогая. И речки не на закат, а на восход солнца потекли. Сначала бурные, а потом всё тише и тише.
  Город Верхотурье встретил переселенцев деревянным кремлём на утёсе над рекой с чудным названием Тура, делающей перед тем утёсом поворот так, что и в одну сторону её на версту видно, и в другую. Широкая река, саженей семьдесят, да мелкая: прямо под крепостью со дна множество камней над водой поднимается. На лодке не проплывёшь без опаски, а на посудине побольше и вовсе не сунешься - разобьёшься.
  К полуночи от кремля монастырь, обнесённый деревянной стеной. Одни из путников в нём остановились, другие прямо в поле, третьи, кто при деньгах, в городские избёнки на постой встают. Возницы же уехали в кремль зерно в амбары сгружать.
  Пугали, пугали Сибирью лютой, а ничего страшного в ней пока и не видно: места просторные, люди сыто живут, снега вечного нет. Даже наоборот: жарко днём. Только комары пуще обычного донимают.
  Вся ватага явилась на таможню подорожные отметить. Приняли их там не очень приветливо: много, мол, вас таких, а мы одни. И про путь на речку Мыяс рассказывать не стали.
  - На биржу завтра утром приходите. Будут там для таких, как вы, покупатели, они всё и расскажут тем, кто им подойдёт.
  На вопросы, кто покупает, почём покупают, зачем вольных людей покупают, крапивное семя только отмахнулось. Но Цыгана не звали бы так, ежели бы он всё не разузнал, пока остальные ватажники обустраивались. Врал им таможенный чин про то, что их продавать свою волю придётся. Просто на бирже та самая чудь белоглазая отбирает людей по умениям и предлагает работу там, где им такие мастера больше всех надобны.
  - Тебя с твоим цыганским глазом на золотые прииски точно не возьмут: у тебя ж на лице написано, что не сжульничаешь - дня не проживёшь, - засмеялся в лицо Цыгану местный мужик, сказавший, что мехами промышляет. - А лесорубом или рудокопом - за милую душу. Но не возницей: лошадей бы я тебе тоже не доверил.
  - А где такие места, чтоб поближе к той речке Мыяс, были?
  - Да на Сатке-реке те чудины обосновались. Завод железоделательный ставят, плотины городят, лес валят, руду копают, уголь жгут. Вёрст сто до золотых приисков будет.
  - А не брешут про золото?
  - Не брешут. Три дня как солдаты его на Москву повезли. Вам в дороге должны были попасться.
  Было такое. Человек двадцать конных да полсотни пеших какие-то телеги, закутанные дерюгой, сопровождали. Знать, не так просто будет то золото отбить, как замышлял Овдоким.
  - Сам-то не думаешь удачу попытать?
  - Как не думаю? Ишшо как думаю. Только на следующее лето: поздно уже нынче. Пока доберёшь, пока обустроишься, пока место найдёшь, а тут и осень. Ладно, если сразу подфартит. А если не сразу? Так не солоно хлебавши и возвращаться?
  И правду сказал: не захотели чудины брать старателями ватагу Овдокима. Вообще никуда не хотели брать, да Кузьма выручил, назвавшись кузнецом. А Цыгана - своим подмастерьем. Да совсем неожиданно грамотным Иудой заинтересовались. На Овдокима только потому и согласились, что вся ватага за него вступилась и рассказала, как он всю дорогу от Казани до Соли Камской кашеварил.
  - А на сотню человек еду сможешь сготовить?
  - Будет из чего - смогу.
  За три дня и впрямь набрали сотню человек. Всяких: и вольных переселенцев, и колодников. Собрали и погнали под охраной десятка конных куда-то на юг.
  На первой же стоянке догнали ещё одну такую толпу, а к вечеру подошла следующая.
  Стоянка была большая. И спали не под открытым небом, а в больших зелёных палатках с топчанами. И кормили там неплохо: густые щи, каша с мясом, взвар сладкий. Хлеба - по два больших куска, белый и чёрный. Бесплатно! Работы требовали только одной: дров на кухню нарубить да воды натаскать. Утром также плотно покормили и дальше погнали.
  Время от времени подъезжали к лагерям башкирцы. Привозили кислое молоко и творог, пригоняли скот на мясо. С ними отчаянно торговались очень уж похожие на них чудины.
  На пятнадцатый день вышли к узкой протоке межу двумя большими озёрами. А перейдя через неё по мосту, в очередном лагере прямо на берегу правого озера устроили второй банный день.
  - Если б меня всегда так кормили да обихаживали, никогда б воровать не пошёл, - признался розовый после бани Иуда, оглаживая новенькие сапоги.
  Опорки да лапти у многих совсем развалились, и чудины их без жадности переобували в новую обувку. Помечая, правда, кому что выдали: кому сапоги, кому короткий армяк с золотыми пуговицами. Нет, не золотыми. Слишком уж лёгкими для золота, но украшенными звездой. Кому портки такой же ткани, что и армяк. Даже колодникам, с которых уже давно сняли кандалы на ногах.
  - До места дойдём, и ручные кандалы снимем, - пообещал старший их колонны, чудин, судя по одежде.
  Даже не боятся, что каторжники сбегут.
  - Пешему от конного сложно сбежать. А мы не отловим, так башкиры поймают: им за беглых неплохие деньги обещаны.
  Если раньше шли лесами да кусочком степи, то теперь справа показались горы непрерывной стеной. Справа вдалеке горы, слева озёра. На одном из них даже противоположный берег еле видно, настолько оно огромное. Много, много тут озёр. И больших, и совсем крошечных, всего-то две сотни саженей в ширину. И все густым лесом заросли.
  Через два дня горы вплотную придвинулись, а потом и вовсе между ними дорога побежала. Особенно необычной показалась высокая, крутая, с лысой вершиной из чёрного камня, правее которой ночевали рядом со строящимся заводом. На том заводе и осталась часть шедших с ними колодников.
  Ещё через день ночевали на берегу очень большого озера с чистейшей, но очень холодной водой, не поймёшь, где воздух кончается, а где она начинается. Потом полдня топали вдоль речки, пока снова не повернули в сторону совсем уж грозных гор с седыми вершинами. Тут отделилась ещё одна часть людей, вольных. А когда Цыган узнал, как речка называется, его чуть удар не хватил: Мыяс.
  - Тут, что ли, золото моют?
  - Пока не тут, а дальше. Тут его меньше, но тоже есть, потому тут позже мыть будут, - засмеялся чудин, которого он спросил.
  Переход на следующий день был долгий, через большой перевал пришлось лезть. А к вечеру спустились к речке с 'испуганным' названием Ай, где снова устроили банный день в лагере, огороженном колючей проволокой. Чтоб завербованные на заводы за золотом не сбежали. И только на двадцать пятый день пути от Верхотурья добрались до реки Сатка, на берегах которой им придётся жить, самое малое, до следующей весны, когда ватага Овдокима намеревается за лёгкой золотой добычей податься.
  Сразу же отделили каторжников, а вольных снова загнали в баню. И перед помывкой заставили всё прежнее ветхое тряпьё выбросить, а отросшие бородищи и космы постричь аккуратно. Для чего целых пять цирульников выделили. Оставленное бельишко велели сдать для прожарки от вшей. Пока мылись, его кто-то и постирать, и просушить, и прожарить успел.
  Поселили всех в рубленом бараке неподалёку от строящегося завода и дали целых два дня отдыха после долгой дороги. Правда, как потом заметил проныра Цыган, каторжников загнали за забор из колючей проволоки. Обещание снять с них ручные кандалы чудины выполнили. И переодели в чёрные одежды по своему обычаю: короткий армяк с пуговицами, штаны, сапоги, необычная чёрная шапочка с полочкой над глазами. Глянешь - и сразу видно, что это не вольные, одетые, кто во что горазд: кто в свои старые армячишки и штаны, кто в выданное чудинами разнобойное, кто середина на половину.
  Эти бараки старожилы именовали 'отстойник', и они использовались только для новичков, ещё не распределённых по рабочим артелям. Или бригадам, как тут принято говорить. В них ватажники, пользуясь авторитетом Овдокима, заняли лучшее место, в дальнем от входа углу.
  Отдых отдыхом, а в первый его день свежеприбывших выстроили возле барака и объяснили местные правила:
  - не пить, не драться, в карты и прочие игры на деньги не играть. Кто будет за этим пойман, из заработанного выплатит штраф. За третий проступок - перевод в каторжники на три месяца: будут работать бесплатно. Если это не поможет - на полгода, а там и на год, на три года.
  - размер оплаты определяется в зависимости от выполняемой работы. За вычетом пропитания и выдаваемой рабочей одежды, именуемой 'спецовка', в среднем получается много лучше, чем на обычно подённой работе в Москве. К тому же, там пришлось бы и на еду тратиться. Разбогатеть не разбогатеешь, но года за три можно скопить деньжат, чтобы вернуться и купит лошадь, коровёнку и соху. А кому-то хватит и домишко поставить.
  - на работу в день восемь часов с часом на обед. Работать в две смены: с шести утра и до трёх дня первая и с трёх дня до полуночи вторая. На некоторых работах может быть назначена и ночная смена, в которую работать шесть часов, а оплата вдвое. Но только для добровольцев.
  - подряд два дня в неделю - отдых. Чтобы работа не вставала, выходные дни 'плавающие': кто-то в субботу и воскресенье отдыхает, кто-то в другие дни. В выходные дни можно и в церковь сходить, и какими-нибудь своими делами заняться. Некоторые, вон, уже срубы под собственные домишки гоношат. Можно в выходные и немножко выпить. Но так, чтобы без драк и валяния в грязи, а на работу выходить трезвыми. Иначе - уже упомянутое наказание.
  - с бабами совсем плохо. Почти никак. Но царь обещал 'весёлых девок' с Москвы и других городов на поселение присылать. Каторжанок, опять же, и купленных холопок. Потому тех, кто будет имеющихся баб сильничать или к замужним жёнкам приставать - без разговоров в каторжники на десять лет за первое и на год за второе. Но как будут бабы прибывать, чин по чину жениться на них не только возбраняется, но и одобряется: деньгами награждается и бесплатное жильё выделяется.
  - шапки ломать перед начальством не след: люди тут все вольные. Но уважение проявлять.
  - буде кто покалечится на работах, лечить станут бесплатно и даже деньги выплачивать, как ежели бы человек работал. Да только не тем, кто по пьяному делу, по дури собственной или нарочно увечье получил. Таких, как на ноги встанут, прогонят прочь на все четыре стороны.
  - не вышедшим на работу в свою положенную смену без веской причины и извещения о ней начальства - штраф в размере пропущенного рабочего времени. Беглецов, кто без разрешения начальства с работ уйдёт лучшей доли искать, назад не примут: пусть ищут своё счастье не на чудских работах. В том числе (это Цыган специально уточнил) - не на золотых приисках.
  - отработал год, и волен уйти, заранее известив начальство. Хоть куда: хоть на другой завод, хоть на 'вольные хлеба', хоть домой вернуться, хоть на те же прииски отправиться.
  - Рай просто какой-то! - прослезился Иуда. - Вот бы по всей Руси так было.
  
  8
  В сентябре из Нижнего прискакал гонец с радостной вестью: прибыла первая баржа с золотом, добытым за Урал-камнем в мае и июне. Ни много, ни мало - целых десять пудов, сорок два четвертьпудовых слитка и несколько самородков, весом от десяти золотников до фунта. Добыча сборная, с двух месторождений, миасского и берёзовского, что на Исети.
  - Вот оно, первое русское золото! - потрясал одним из слитков Пётр на 'ассамблее' в доме Лефорта в Немецкой слободе. - Первое, но далеко не последнее!
  Иностранные купцы вежливо улыбались, кивали, но молчали. То ли не веря, то ли строя какие-то свои планы в связи с неожиданным известием. Горячий, увлекающийся молодой царь мог выдать за величайшее достижение и случайный успех. И лишь довольная физиономия Меншикова наводила на мысли, что не так уж и преувеличивает его российское величество.
  Больше Алексашки ведал только 'фон Штирлиц', которому информация о том, что сейчас происходит на Урале и за Уралом, поступала намного раньше, чем её привозили Петру гонцы.
  'Чудь белоглазая' хорошо знала, где начинать золотодобычу. Поэтому первые старатели, обеспеченные людьми из XXI века всем необходимым инструментом, начали с богатейших запасов речки Ташкутарганки, впадающих в Миасс. А использование резиновых ковриков для осаждения золотого песка и механических насосов для промывки породы позволило обеспечить неплохую производительность труда ещё немногочисленных золотодобытчиков. И за то время, пока шёл в Москву первый золотой караван, только на этом притоке реки Миасс удалось добыть ещё пятьдесят пудов драгоценного металла. Берёзовский, где старатели тоже не сидели без дела, добавил ещё сорок пудов. И причитающиеся казне сорок пять пудов прибудут в столицу уже по снегу.
  Но это - лишь малая доля начатого. Завершена вскрышка крупнейшего и богатейшего Бакальского железорудного месторождения. На реках Большая Сатка, Малая Сатка и Ай завершалось строительство плотин малых ГЭС, которые будут питать электричеством Саткинский металлургический завод и Бакальский рудник, и начиналось заполнение водохранилищ. Ещё одна малая ГЭС на Исети обеспечит работой прокатные станы Пышминского медеплавильного завода, а турбины перегороженной в районе озера Аргази реки Миасс - Карабашского медеплавильного.
  Присланные Москвой каторжники уже валят лес и жгут его на древесный уголь в окрестностях Сатки и Пышмы. Не в примитивных угольных кучах, а в более совершенных, более поздних по времени разработки специальных печах. Пока этот уголь складируется неподалёку от первой саткинской домны и пышминской медеплавильной печи, но не за горами время, когда из них потечёт расплавленный металл. Причём, часть саткинского чугуна там же сразу же будет переделываться в сталь. И не донельзя затратным и энергоёмким отжигом, а конвертерным способом. Правда, пока расплавленный чугун будут продувать не кислородом, а воздухом, но это ненадолго.
  Тяжёлая военная техника уже проложила дорогу от Бакальских рудников к Сатке, и тетерь возчики на телегах вывозят руду к первому потребителю. Сейчас торится дорога к будущему Усть-Катаву, где предстоит перегородить плотиной не речку Катав, а Юрюзань, в которую она впадает. По ней в высокую воду можно будет гонять баржи с чугуном и железом до самого камского устья и дальше по Волге, Оке и Москва-реке. Как, в общем-то, и по реке Ай, где в районе будущего посёлка Межевой планируется построить ещё и печи для обжига известняка.
  Золотая лихорадка, начавшаяся после распространения по Москве слухов об открытии 'уральского Эльдорадо', приносит свои плоды. За лето по Государевой Дороге, больше известной в XXI веке как Бабиновская, прошло порядка восьми тысяч переселенцев, четверть которых составили каторжники. И далеко не все переселенцы попадут на прииски - туда пускают только вольных людей, не выглядящих жуликами. Но толчок в развитии края они уже дали ощутимый. За зиму надо отыскать парочку человек, которым действительно подфартило, и обеспечить их удаче 'пиар-кампанию', чтобы набирающий силу людской поток за Урал не иссяк. Разных людей. Ведь там нужны не только старатели, но и рудокопы, кузнецы, плотники, землепашцы.
  Про всё это в Москве станет известно только к Рождеству, когда придёт официальная почта из-за Урала. А привлекать к себе внимание царского окружения 'забегом впереди паровоза' полковнику Игорю Исаеву (отсюда и псевдоним 'Штирлиц') не очень-то хотелось. Достаточно тех шагов, которыми он уже привлёк к себе внимание и ультра-консерваторов, и 'немцев', всеми силами старающихся поразить молодого царя.
  Реакционеров он раздражал своими нововведениями, вроде реформирования стрелецкого сброда в самое боеспособное подразделение русского войска. И несколько прохладным отношением к религии.
  Нет, полковую церковь в Измайловском полку поставили даже раньше учебных классов, а на некоторых церковных службах он присутствовал. Но не более, чем того требовал статус. И уж никак не бил поклоны по пять раз на день, как того требовали церковники. Примерно также вели себя и 'инструктора из будущего', которых он поставил на все командирские должности от взвода до батальона. Под их влиянием всё меньше внимания неукоснительному исполнению обрядов уделяли их помощники и заместители из числа хроноаборигенов, которые вскорости должны будут сами возглавить подразделения.
  Приставка к псевдониму 'фон' в сословном обществе позволяла 'засланцу' держаться вполне уверенно, но любая относительно серьёзная проверка, ежели мысль о такой кому-либо взбредёт, выявит, что в семействе фон Штирлицев никто слыхом не слыхивал о наличии родственника с именем Макс Отто. А такое вполне может прийти в голову обитателям Кукуя. Ведь презенты командира Измайловского полка царю и Меншикову уже не единожды 'ставили на уши' жителей слободы.
  Что за презенты? Хорошо зная любовь Петра к механическим игрушкам, Исаев как-то подарил ему ходики с кукушкой, которые тот чуть ли не сразу повесил на стену в доме Монсов. Чем вызывал бурное неприятие иноземцев, не допускавших даже мысли о том, что такое могло быть изготовлено русскими мастерами. Зато с наручными часами 'Амфибия' и 'Командирские' (ударопрочными, влагозащищёнными, с автоподзаводом) царь и его фаворит не расставались никогда. Сам 'фон Штирлиц' тоже носил 'Амфибию', и это стало 'разгадкой секрета', откуда такие 'котлы' у его величества.
  Углядев, как Пётр брызжет кляксами, ставя подпись на документах гусиным пером, полковник презентовал ему подарочный набор гелевых авторучек с разными цветами пасты. И они произвели фурор среди придворных, немедленно возжелавших себе такие же. А Игорь Олегович не отказал себе в маленьком удовольствии пополнить полковую казну, продавая эти простенькие канцтовары на вес золота.
  За чудо-ружьями Измайловского полка началась настоящая охота со стороны иностранцев. И, к сожалению, небезуспешная (вора, продавшего небольшую партию с полкового склада быстро вычислили и казнили, но пять винтовок исчезли безвозвратно). Но такая утечка секретного оружия, в общем-то, большой тревоги не вызывала: всё равно даже скопировать 'берданку' никто не сможет ещё лет двести. Ну, не существует ещё соответствующих знаний ни в химии, ни в металлургии, ни в металлообработке. Пистолеты Стечкина, подаренные Петру и Алексашке, оба они благоразумно скрывали даже от ближайшего окружения, понимая, что в случае покушения это станет очень неприятным сюрпризом для заговорщиков.
  Памятуя о том, что до начала распространения картофеля в России остались считанные годы, кураторы проекта 'Чудь белоглазая' разрешили Исаеву чуть подтолкнуть прогресс и в этом направлении. Полковник арендовал в окрестностях Измайлово два поля, которые всё лето обрабатывали 'инструкторы', обучая уходу за 'земляным яблоком' не только бывших стрельцов, но и крестьян государева удела. А когда убрали урожай (опять же, задействовав для этого и солдат, и крестьян), устроили 'гастрономическую презентацию' картофельных блюд. По приблизительным прикидкам, на следующий вегетативный период площади под картофель в районе Измайлово должны возрасти раз в десять. Это - если царь, тоже восхищённый новым лакомством, не вмешается и не станет в приказном порядке ускорять процесс.
  По хорошему, конечно, выкупить бы сельцо в измайловском уделе царской семьи, ведь полноценная база на будущей территории Москвы людям из будущего совершенно не помешает. Да вот продадут ли его Пётр или Иван, ныне обитающий в Измайловском дворце?
  
  9
  В том, кто именно подзудил царя 'наехать' на 'чудского посла', вариантов было немного: либо Франц Лефорт, либо Анна Монс.
  При личной преданности первого, сомнений в том, что он исподволь лоббирует интересы 'европейской диаспоры', не было. Об этом Исаев хорошо знал как из тщательно изученной перед заброской в это время истории петровских времён, так и из личных наблюдений. Всё-таки своя рубашка - ближе к телу. На данном этапе постоянно подогреваемый интерес юного царя ко всему европейскому играет положительную роль, поэтому нет никаких причин препятствовать этому лоббизму. Да и, кроме первой партии добытого золота, пока нет у 'чуди белоглазой' никаких впечатляющих успехов. И быть не может: нельзя всего за одно лето поставить заводы в совершенно диких, необжитых местах. Даже крошечные по меркам двадцать первого века. Вот пойдут по вешней воде караваны с уральской медью, чугуном, железом, с недорогими железными инструментами, тогда и можно будет говорить об успехах.
  Анна Монс? Да, наверное, любит своего 'Питера'. Но находится под огромным влиянием не только того же Лефорта, но и отца, и соседей по 'Немецкой слободе'. И постоянно старается свести любовника с теми из них, кому надо какой-нибудь глубоко шкурный вопрос 'порешать'. А эти соседи, друзья, знакомые и вообще 'хорошие люди' очень шорошо умеют но по ветру держать. Быстро сообразили, что никому неизвестный до того 'полковник фон Штирлиц' и стоящая за ним не менее безвестная 'чудь белоглазая' способны затронуть их самое чувствительное место - кошелёк. И ладно, если бы это были только лавочники из слободы. Так ведь среди тех, кого Анна подводила к государю, и заморские негоцианты, которые могут в своих странах России соответствующий имидж создать: либо хороший, как пока это делают голландцы, либо негативный, на чём испокон веков специализировались англичане.
  Явился Пётр в Измайловский лагерь под вечер в сопровождении Меншикова, злой, пьяный, потрёпанный. Похоже, где-то не сдержали его журавлиные ноги, приключилась с ним 'асфальтовая болезнь'. Благо, не лицо ободрал, а только рукав кафтана.
  Что за болезнь такая? Да она в анекдоте хорошо описана: 'Выхожу я вчера из кабака, а тут асфальт мне ка-ак двинет по морде!'
  Отвалился на спинку тяжёлого стула за столом в полковничьем доме, глазищами зыркает. На соседнем стуле Алексашка подленько усмехается.
  - Говори! Всё рассказывай!
  - Что тебе рассказывать, государь?
  - Всё! С самого начала!
  - В начале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог, - вздохнув, начал чесать по Евангелию от Иоанна Исаев.
  - Издеваешься? Над царём издеваешься? - взревел Пётр. - В Тайный приказ на дыбу захотел?
  - Тебя какая муха укусила, Пётр Алексеевич? Пошто на людей кидаешься?
  Был бы не царь перед ним, непременно добавил бы про критические дни у Анны Монс.
  - Хочешь знать чего, так прямо задай вопрос, а не дави горлом.
  - Запомни словцо, Алексашка! 'Не дави горлом'. Хоть какая польза от полковника самозваного.
  - А ты, государь, не оскорбляй меня! Полковничье звание я честно заслужил восемнадцатью годами безупречной службы и многими боевыми делами.
  - Никто про твои боевые дела не ведает! - вставил свои три копейки Меншиков. - Слова одне!
  - А как же ты про них можешь ведать, если ещё два года назад ни ты, ни Пётр Алексеевич, обо мне слыхом не слыхивали?
  - Ни я, ни минхерц, ни кто ещё. Только с твоих слов. Всё с твоих слов: и про времена иные, богопротивные, и про чудеса ваши невиданные.
  - Да ты, никак, своим глазам не веришь? Что у тебя в кобуре на правом боку висит? Не такое ли чудо невиданное? А что охранники, приставленные к государю носят? Видывал ли ты что-нибудь подобное?
  - Хочу! Своими глазами хочу всё видеть! - попытался царь собрать в одной точке пьяный взгляд. - Немедля хочу!
  Кулаком по дубовому столу брякнул.
  - Хочешь - увидишь. Но не немедля.
  - Царю перечить вздумал?! Значит, правду на тебя в доносах пишут, что в грош царя не ставишь.
  Вон оно что! Доносы, значит, пишут...
  - И буду перечить, если царь сам о своей чести не заботится. Тебя там, у нас, зело уважают. А что подумают, ежели ты туда явишься такой красивый, пьяный да буйный? Не позволю тебе царскую честь уронить!
  Пьяная логика непредсказуема:
  - Подойди ко мне, полковник. Дай обниму тебя за такую заботу о моей персоне!
  - Коли хочешь, государь, то прямо завтра всё собственными глазами увидишь. Но после того, как протрезвеешь, выспишься и в порядок себя приведёшь.
  Пьяных гостей спать, а самому согласовывать программу 'рабочего визита царя московского Петра Алексеевича в Российскую Федерацию'.
  То, что Петру I непременно захочется побывать в будущем, обсуждалось ещё до начала операции по корректировке прошлого. И то, что он без верного Алексашки на такое не решится, предугадали. Потому план 'показухи' в общих чертах был готов заранее. Надо было только согласовать, в какой именно день XXI века переместить, чтобы и министр обороны на месте был, и у президента по плану никаких иных серьёзных мероприятий не запланировано, и техника была подготовлена.
  Да, да! Оборудование межвременного прокола имеет возможность проникать в любую заданную точку временно́й оси из любого дня. И в любое место прошлого. Правда, чем дальше от местонахождения станции переноса, тем больше энергетических затрат на такой прокол. Потому и задействовано их сейчас аж три: одна на востоке Москвы, чтобы минимизировать энергозатраты на обеспечение группы Исаева, вторая в районе Сатки, а третья близ Екатеринбурга.
  Проснувшимся 'фон Штирлиц' вручил по таблетке спазгана, чтобы головы не болели.
  - Не яд это, а лекарство, - успокоил он подозрительного Алексашку. - После вчерашнего вы ведь до сих пор не отошли, а пить с утра я вам не позволю. Щей с солдатской кухни похлебайте, и собираться надо будет.
  Видя беспокойство царя, успокоил:
  - Не потеряют вас. Вернётесь назад сегодня к полудню. А до того я прикажу Карлу никого сюда не пускать. Мол, отдыхаете вы ещё.
  - И много мы за три часа увидим? - глянул на наручные часы царь.
  - Это здесь пройдёт три часа. А там - хоть день, хоть неделю, хоть месяц. Сколько захотите, столько и пробудете.
  - Колдовство, - мрачно буркнул похмельный фаворит, черпая из миски.
  - Не колдовство, а техника. Как это возможно, даже не спрашивайте, сам не знаю. Но возможно.
  А потом пришло время помогать обоим 'хронопутешественникам' обряжаться в одежду, свойственную людям XXI, а не XVII века.
  
  10
  - Патрик, позволь тебе представить твоего соотечественника Джонатана Бёрнса, несмотря на молодость, успевшего побывать британским дипломатом. И он решил поменять Голландию на суровую Московию.
  - Шотландец в британском посольстве? - поднял бровь Гордон.
  - О, да, господин генерал! Дело в том, что мой покойный отец, шотландский купец, был женат на сестре британского высокопоставленного дипломата, лорда. И когда батюшка скончался, дядя взял меня на воспитание, а после окончания Оксфордского университета определил клерком в посольство в Гааге. К сожалению, дипломатическая работа привлекала меня куда меньше, чем труд литератора. Вот я, прослышав о новостях, приходящих из Москвы, решил сюда направиться в поисках материалов для своей будущей книги.
  Улыбающееся лицо отлично одетого молодого человека лет двадцати пяти вызывало чувство приязни.
  - О чём будет ваша книга?
  - Понимаете, меня поразили известия о неожиданном возвращении в наш мир некоего сказочного народа. Его зовут, кажется... э... чуд биэлоглазаиа. Многие в Европе отождествляют его с гномами. Вы же знаете, что у нас, шотландцев и родственных нам народов множество легенд о пехах, варивших вересковый эль, гномах, эльфах, лепреконах. Вдруг эти легенды правдивы? Я просто жажду изучить подобные легенды разных народов Московии. А если ещё и удастся лично повидаться с представителями этого чудесного народа... Я даже слышал, что при московском царе служит несколько... э... чуд.
  - Вас не обманули, дорогой Джонатан, - мило улыбнулся Лефорт. - Это действительно так. Ещё полтора года назад в окружении царя Петра появились такие странные люди, назвавшиеся вернувшимися из подгорного царства чудинами. И двое из них даже служат при царе ближайшими охранниками.
  - Боже, как бы я хотел с ними поговорить!
  - Это вряд ли у тебя получится, мой мальчик, - покачал головой Гордон, набивающий табаком трубку.
  - Но почему?
  - Понимаете, Джонатан, они очень неразговорчивы, - улыбнулся Франц. - Очень-очень.
  - Они не говорят на человеческом языке? - округлил глаза бывший дипломат.
  - Нет, милый юноша. Они выдают себя за немецких дворян, хорошо понимают по-немецки. Но предпочитают, чтобы с ними говорили по-русски. А сами... Сами настолько редко открывают рот, что многие даже никогда не слышали их голосов.
  - Но хотя бы взглянуть на них можно? Говорят, царь Пётр часто бывает в вашем доме.
  - Да, бывает. И даже сегодня был. Но, к сожалению, у него вышла небольшая размолвка с его дамой сердца, и он очень рано уехал.
  - О, я слышал о прекрасной Анне Монс. Когда служил в посольстве. Но слышал также, что среди окружения царя есть ещё кто-то, кого называют даже послом этого чудесного народа.
  - Да, Джонатан. Так привыкли называть полковника Измайловского полка Макса Отто фон Штирлица. Прекрасный вояка, сумевший всего за год превратить худших из русских стрельцов в лучший полк. После моего, конечно! - гордо вскинул голову генерал.
  - Немец?
  - Они все выдают себя за немцев, - усмехнулся Гордон.
  - И он тоже у вас бывает, господин Лефорт?
  - Увы, очень и очень редко. Проще встретить его в расположении полка. Но только...
  - Да, он не любит развлечений, как и я, старый солдат.
  - Тогда у меня к вам вопрос, господин генерал. Это правда, что 'чуд' не только помогают царю Петру обучать войска, но и поставляют какое-то невероятное оружие, о котором в Европе ходят легенды?
  - Ты слишком хорошо осведомлён о делах Московии, - хитро глянул старик.
  - Да, в посольских документах я прочёл и такое. И это - ещё один повод для знакомства с русскими гномами. Ведь если это правда, то этот факт подтверждает легенды о невероятном мастерстве гномов.
  - Про мастерство - сущая правда. Фон Штирлиц подарил царю Петру часы, которые можно носить на руке, вот такого размера, - показал пальцами генерал.
  - Это невозможно!
  - Тем не менее, царь не расстаётся с этими часами. И вот, погляди.
  Гордон вынул из кармана прозрачную трубку, внутрь которой была вставлена ещё одна, яркого фиолетового цвета.
  - Что это?
  - Перо. Чудесное перо, которое не требуется окунать в чернильницу. Подарок полковника фон Штирлица, которого связывают с русскими гномами.
  И Гордон провёл сужающимся кончиком трубки себе по ладони, оставив на коже фиолетовую полоску.
  - Я непременно должен увидеться с этими существами! Но я слышал, что есть места, где русские гномы не просто живут во множестве, но и строят свои заводы.
  - О, да! - расплылся в улыбке Лефорт. - Они строят заводы, плотины, рудники. И даже добывают золото.
  - Золото? Не может быть! Разве в Московии есть золото?
  - Оказывается, есть. И немало, судя по тому, сколько его добывают. Совсем недавно, около месяца назад, царь Пётр хвалился слитком золота, привезённым с Урала. Это горы, находящиеся почти в Сибири, и известные по древнегреческим источникам как Рифейские. Именно там, согласно легендам, жила чудь до того, как ушла под землю. На Урале даже сохранились их древние шахты.
  - Я непременно должен там побывать!
  - Боюсь, без разрешения царя Петра это будет невозможно, - покачал головой Франц.
  - Но вы ведь поможете мне получить такое разрешение?
  - Конечно, дорогой Джонатан!
  
  11
  По трапу самолёта Министерства обороны, доставившего их с военного аэродрома в Жуковском в Челябинск, Пётр спускался в ошалевшем состоянии. Чуть больше двух часов назад он ещё был в Москве, бешеной, суетливой, а теперь каким-то невероятным чудом со скоростью девятьсот вёрст в час перенёсся за Урал. Летел и мог с высоты видеть те гигантские просторы, которыми он владеет. Правда, за три с лишним сотни лет до сего времени. Не отрываясь от иллюминатора, наблюдал, как самолёт опускается над огромным городом с прямыми линиями улиц, дымящимися трубами многочисленных заводов, уходящими за горизонт полосками необычайно широких дорог.
  Но этим потрясения царя только начинались. Несколько минут, и автомобиль, в котором ехала 'делегация из XVII века' оказался на территории огромного металлургического завода. Гигантские печи, в которых плавился металл, вид разливаемой жидкой стали, раскатываемые в листы и полосы, словно тесто, раскалённые заготовки.
  Снова переезд, и теперь прямо на глазах Петра куски металла под прессами и молотами обретают вид замысловатых деталей. Потом эти детали обрабатываются механизмами, а далее уже собирают в конструкцию, которая будет двигать огромные стальные повозки. Включая те, что он увидел тремя часами позже (после перелёта на вертолёте) на полигоне близ небольшого (по меркам XXI века) городка с башкирским названием Чебаркуль.
  Учения, проходящие здесь, просто разительно отличались от 'потешной войны короля Польского и короля стольного града Прешпурга'. Грохот десятка орудийных стволов, многократно превосходящих те, которые он знал, и палящих на десятки вёрст. Взрывы бомбических снарядов, взметающих вверх на десяток саженей столбы земли. Гул бронированных повозок, катящихся по бесконечной железной ленте через ямы, рытвины и окопы, и вооружённых очень длинными пушками. Сотни кирасиров в броне, прикрытой тканью, стреляющих на бегу из коротких многозарядных карабинов. Рёв десятков боевых ракет, перекопавших землю в месте их попадания, как тысяча землекопов.
  Валящихся с ног от усталости и обилия впечатлений гостей удалось отправить отдыхать, лишь пообещав им наутро (несмотря на раннюю осень, уже смеркалось) показать всю эту технику подробно. Что и заняло всю первую половину следующего дня.
  Потом был недолгий переезд в соседний город, где Петра и Меншикова познакомили с богатствами уральских гор - многочисленными самоцветами и рудами. Особо поразило разнообразие драгоценных камней, хранящихся непосредственно в горном хребте, на склоне которого и стоял музей, гостями которого они стали.
  - Как скажет один из героев местных сказов, камни со всего света сюда сбежались, - улыбнулся Исаев, сопровождающий высоких гостей.
  Проезжая мимо заводского пруда, обезображенного множеством песчаных отвалов, он сообщил, что это и есть та самая золотоносная река Миасс.
  - А отвалы от продолжающейся на ней добычи золота. Двести лет добывают, а оно всё не кончается.
  На дороге, ведущей сквозь горы, дремать было некогда: подобных красот Пётр и Алексашка, родившиеся под Москвой, отродясь не видывали. А полюбоваться было чем, поскольку путешествовали они именно в то время, которое называется золотой осенью.
  Поражало всё. И высокие горы с седыми вершинами, а гладкая, выглядящая, как будто из сплошного чёрного камня, дорога, ведущая через них. Но ещё больше - непрерывный поток в обе стороны гигантских повозок, перевозящих каждая до двух с половиной тысяч пудов грузов. Меньше, конечно, чем ещё большие составы, движущиеся по стальным полосам мимо куншткамеры с уральскими богатствами, но если учесть непрерывность этих потоков...
  Три часа, и они в более чем сотне вёрст, в городе, окружённом отвалами породы глубочайших рудников.
  - Что здесь добывают?
  - Огнеупорный камень магнезит, необходимый для плавки стали. Это одна из причин, почему мы начали постройку металлургических заводов именно здесь, в Сатке.
  И снова проход сквозь зыбко колышащуюся преграду. На этот раз - в конец XVII века, к ещё только строящемуся металлургическому заводу.
  - Убого-то как, - сорвалось с уст Меншикова, когда он увидел стройку.
  - И Москва не сразу строилась, - улыбнулся полковник. - Будет и здесь мощь и красота, но со временем. Зато, когда этот завод заработает, он станет самым мощным во всём Московском царстве. Вот только...
  - Что? - резко обернулся к 'фон Штирлицу' царь.
  - Царь Фёдор Иоаннович специальным законом запретил иные пути за Урал, кроме как по Государевой Дороге. И если соблюдать сей закон, чугун и сталь придётся сначала везти пятьсот вёрст на север, в Верхотурье, а уже потом в Соль Камскую для погрузки на баржи. Если б было разрешение проложить дорогу хотя бы до Уфы, время доставки сократилось бы минимум втрое.
  - Будет разрешение на прокладку такой дороги! - вздёрнул голову царь. - Вернусь в Москву - будет!
  Приезд царя приурочили к задувке первой домны. Пока ещё ради того, чтобы она просто прогрелась 'на холостом ходу', но уже через несколько дней в неё загрузят первую руду, а спустя несколько часов получат первый чугун.
  Каким бы убогим не показался Алексашке строящийся городок, но он уже имел то, чего не видывала даже Москва: электрический свет, с которым царь и его сподвижник уже познакомились. Руду с недалёких Бакальских рудников и брёвна для строительства подвозили не только телегами, но и грузовиками, как назывались самобеглые повозки потомков, предназначенные для перевозки грузов. Котлованы под будущие печи копали 'механические землекопы' экскаваторы, а насыпи для дорог ровняли механизмы, именуемы тракторами. Артели каторжников, с которых сняли кандалы, лишь окончательно разравнивали грунт или укладывали 'жидкий камень' бетон.
  До самого конца дня долговязый царь мерял саткинскую землю своими журавлиными ногами, стараясь заглянуть повсюду и пугая строителей. Как вольных, так и каторжников. А наутро он потребовал коня и сопровождение.
  - Хочу лично посмотреть родину русского золота!
  И не смутило его то, что путь лесами и горами до приисков займёт дня три, а то и четыре.
  На речке Ташкутарганке испытал государь свой фарт. Целый день, как простой старатель, кидал лопатой песок, возил его к промывочному грохоту, а потом промывал струёй воды из насоса. Добыча потянула на четверть фунта. Не просто так, конечно: выделил царю самый богатый забой. Песок золотой он сдал приёмщику, а небольшой ноздреватый самородок весом в восемь с половиной золотников оставил себе на память. Уже возвратившись в Сатку, повелел он просверлить его и повесил себе на шею рядом с нательным крестом.
  Обратный путь был быстрее: вертолётом до Челябинска, самолётом до Москвы, где на правительственной даче, наконец, встретились два российских правителя из разных веков. Переезд в восточную часть столицы, а уж потом - в ту же комнату дома полковника Измайловского полка, тремя часами позже того времени, когда они втроём ушли в будущее.
  
  12
  Зима промчалась в делах, в заботах. Путешествие в будущее поменяла Петра в лучшую сторону. Исаев помнил по роману Алексея Толстого, что творил юный царь, став владыкой страны, как изгалялся он над неблагонадёжными боярами, какими сумасбродствами пугал страну. А тут вдруг посерьёзнел, зубрит историю своего правления, полученную там, в будущем, чертит схемы сражений, математику учит, корабли рисует. Правда, если в прежней истории его Антихристом называли, то тут стали юродивым считать: где ж такое видано, чтобы царь за книжками глаза портил?
  Ну, с глазами не правы. Позаботился о царских глазах 'фон Штирлиц', для книгочейства одарил Петра Алексеича двумя 'чудскими' фонарями, светодиодными, с 'жужалкой' для подзарядки аккумуляторов. Никаким лругим электрическим освещением, так понравившимся царю, увы, его палаты обеспечить нельзя. И не только из-за того, что электростанцию долго и дорого строить. В колдовстве, чертознатстве обвинят и самого Петра, и полковника Измайловского полка, и вообще 'чудь безбожную'.
  Беситься стал меньше, да жестокости своей не растратил. И головы боярские полетели, и вереницы каторжан из числа боярских семейств за Урал потянулись. Ещё и потому, что к попавшим под подозрение в нелояльности вдруг закатывалась в гости шумная компания с царём во главе, а после её отъезда все разговоры хозяина - будь хоть промеж домочадцами, будь хоть с иными гостями - становились известны Тайному Приказу. Скрытый микрофон называется. Очень уж Алексашка приноровился их ставить их в тайне от хозяев.
  А по подмосковным сёлам да деревенькам побежали дьяки да подьячие, вызнавая, кто из помещиков готов холопов царю продать - тоже за Урал. Мужики мужиками, а девок заневестившихся да баб вдовых вместе с выводками особо присматривали. Сам царь повелел, чтобы женского полу туда отправлялось больше, чем мужеского. И откуда в казне деньги нашлись?
  Да всё оттуда же! Золото 'из-за Камня' каждые два-три месяца прибывает, пополняет казну. А со следующей весны и каменья драгоценные пойдут. Вон, боярин Иван Борисович Троекуров подивился на привезённые царём безделушки из лавочек при музее Ильменского заповедника, да по совету 'фон Штирлица' решил рудники заложить на реке Нейве близ Мурзинского острога. Холопов собирает, чтобы к весне они уже до места добрались, да начали каменья самоцветные из землицы ковырять.
  Из-за этих безделушек снова ссора приключилась у царя с его женой. Радостный он к ней явился после путешествия на Урал, браслет аметистовый на руку матери своего первенца самолично повесил, а та только губки скривила.
  - Короли заморские своим жёнам чистой воды каменья дарят, а тут каждый камень с изъяном: этот непрозрачный, у этого только чуток фиолетового, а остальное - как молоко белое.
  - Будут тебе, Дуня, браслеты да ожерелья с самоцветами чистой воды! Не покупными, заморскими, а нашими, российскими. Это же - первые самые.
  - Всё свою чудь нахваливаешь, какая она искусная, как умеет по камню да металлу работать, а отдарились таким, что и глянуть не на что. Ты, вона, к себе чудинов подпустил, а я слыхивала, что эти бесовские отродия пока ты спишь, твою душу через нос у тебя высасывают?
  - Что? - захохотал царь. - И кто ж тебе такую дурь говорит?
  - Да уж поумнее тебя люди будут! - подняла палец кверху Евдокия. - Дворовая девка Верка. А она от юродивого Микишки слышала.
  - Это не от того ли, что не соображает штаны снять, когда ему опростаться нужно? - уже в голос реготал Пётр.
  - Тот самый, - с важным видом подтвердила 'домашняя пила', и продолжила пилить дальше. - Вобчем, слово моё будет следующее: ежели и впредь будут подарки от чуди и тебя такие, как висюлька, тобой дарёная, то не надоть мне их. Камушек разноцветный, конечно, ничего так, да только оправа у него - даже не серебряная. Сам-то вон золото себе на шею повесил, а жене и так сойдёт!
  Ошалевший Пётр только схватился за самородок.
  - Да ты что говоришь-то? Что я тебе золота пожалел? Да не столько это золото, как памятка. Я ж его собственными руками добыл. Вот этими!
  - Тоже мне, доблесть! Памятка твоя уродливая какая-то. Я на такую бы и не посмотрела: не по царскому чину такие страшилищи носить.
  - Да что ты говоришь такое? Я тут с ног сбиваюсь, стараюсь страну поднять, богаче её сделать, а она ещё от моих подарков нос воротит!
  - Страну, а не жену собственную! Что мне с той страны проку?
  - Дура! - взвился Пётр. - Дура!
  Громыхнули тяжёлые двери, а Евдокия опять обиделась на то, что муж её незаслуженно оскорбляет.
  Примчался в городской домик Исаева, упал на стул, за голову держится, из сторон в сторону качается.
  - Что мне делать, Максимович? Как мне дальше эту ношу неподъёмную нести? Родная жена не мне, а девкам дворовым, неграмотным, да юродивым полоумным верит!
  - Крест твой таков, государь. Знаю, нелегко страну, да ещё такую огромную, как Россия, на дыбы поднять, из сонного болота вытащить. Да только ты в нашей истории справился, и сейчас справишься. Делай, как должно, и будь как будет! А мы, люди тебе преданные, помогать станем.
  Анна оказалась умнее. Или хитрее? Давешнюю ссору забыла, руками всплёскивала от простеньких поделок, которые и ювелиркой-то не назовёшь, радостным лицом светилась оттого, что милый Питер ей пустяшные подарки дарит.
  Не забыл царь и разговор с Исаевым про Демидова. Приказал вначале вызнать всё про Никиту с тринадцатилетним сыном Акинфием, а потом и к себе на Москву вызвал. Мол, дело есть к ним как к знатным оружейникам.
  - Скажи, мастер, сможешь ты али сын твой мне вот такой пистоль повторить? Подарили, знаешь ли, иноземцы, а мне захотелось, чтобы у меня таких пара была.
  Покрутил оружейник пистоль так и сяк, механизм опробовали, да Никита и решился ответ держать.
  - Смогу, государь! Сделаю даже лучше.
  - Лучше?
  - А как же! У твоего пистоля вот энта пружина слабовата, сломается быстро. Я другую, более прочную поставлю.
  - Ну, пробуй, а я через два месяца проверю, не соврал ли ты.
  - И за месяц управлюсь. Сделаю лучшим образом.
  - А такой сможешь сделать? - вынул полковник этакий гибрид 'смит-вессона' с 'наганом'.
  От первого расчёт на стрельбу дымным порохом и солидный калибр в 4,2 линии. От второго - коническая обтюрация надвиганием барабана на ствол. Постарались российские оружейники XXI века, сделали такой необычный револьвер.
  Чтобы Демидов понял, что к чему, пришлось отстрелянные гильзы в барабан ставить да показывать, как механизм действует. Повертел оружие Никита Демидович, постучал ногтями по деталям, где-то чем-то чиркнул, на царапину, прищурясь, глянул, в ствол на лампу посмотрел. И назад вернул.
  - Сделать-то можно, да только проку от этого немного будет, - покачал он головой.
  - Это почему? - встопорщил усишки Пётр.
  - Как применённую тут сталь получить, не знаю. А если обычную использовать, то недолго сей пистоль прослужит.
  - Верно говоришь, Никита Демидович! - кивнул 'фон Штирлиц'. - Ну, а ежели тебе нужную сталь поставят?
  - Тогда нормально выйдет. Но больно уж дорого: нарезы в стволе отковать с нужным качеством очень непросто.
  - А если не ковать, а специальный инструмент тебе дать, который эти нарезы вырежет?
  - Тогда я озолочусь, господин полковник!
  - Значит, готовь кошели под золото, - засмеялся царь. - А закончишь пару к моему пистолю делать, сам его мне привезёшь. Да только снарядись в путь дальний. Ехать тебе за Урал-камень на реку Нейва. Присмотришь там место под строительство завода, железоделательного да оружейного. Пушки нам очень потребны. Где в тех местах поблизости руды залегают, подскажем.
  - Да откуда же мне денег на цельный завод взять? - опешил Никита.
  - Денег ссужу. Как озолотишься, так должок и вернёшь. А получится - пушками, ядрами да железом воротишь.
  - Не вводи в разорение, царь-батюшка! - плюхнулся на колени туляк. - Без меня же тульский завод да ружейная фабрика совсем в упадок придут.
  - Подыщу я тебе знающего человека, кто тебя заменит на заводе да на фабрике. Тебе стимул будет побыстрее за Уралом дела решить и назад вернуться. А сыну твоему - учиться заводами управлять: не разорваться же тебе самому меж Тулой и Уралом.
  - Как повелишь, государь, - смирился Никита.
  Вот и снова ход истории на несколько годиков подстегнули...
  
  13
  А 'шотландский писатель' к царю всё-таки прорвался. Трудно сказать, кто его подвёл к нему, Лефорт, Анна или ещё кто-то. Но у Петра смекалки хватила отправить его вначале к Зотову, чтобы тот позволил составить список летописи о Китеж-граде. И с Исаевым посоветоваться, как с ним быть.
  - Если хочет, встречусь я с ним. Почему бы английской разведке побольше сказок не набросать? Пусть силы и средства тратят на проверку баек.
  В общем, с основными тезисами 'Властелина колец', выданными по-немецки за истинную историю 'допотопной' цивилизации, британская разведка ознакомилась не в 1940-е, а в 1690-е.
  - Так кто же есть народ 'чуд биелоглазаиа'? Потомки гномов или эльфов? - поражённый такими 'откровениями' попытался выяснить у полковника 'шотландец'.
  - Исходы и эльфов, и гномов смешались в дальнейших преданиях в единое целое. В каких-то легендах описан исход гномов, в каких-то - воспоминания об эльфийском исходе. Уйдя в 'подземный мир', как его называют в этих легендах, и гномы, и эльфы, и лучшие представители человеческой расы смешались воедино. Вот это эльфийские технологии, а это - гномьи, - ткнул поочерёдно 'фон Штирлиц' сначала в светодиодный фонарь, а потом складной нож-мультитул, небрежно валяющийся на столе.
  - Что же такого случилось, что ваш народ решил вернуться?
  - Наши мудрецы сказали, что пришло время, - пожал плечами полковник.
  - Но почему дикая Московия, а не какая-нибудь цивилизованная страна, вроде Англии?
  - Мы исходили из реальности. 'Дикая', как вы выразились, Московия немедленно уравнивает в правах со своими подданными любые народы, оказавшегося на её территории добровольно или по принуждению. Знать этих народов приравнивается к московской знати. А 'цивилизованные' европейцы, включая англичан в их колониях, низводят покорённых до состояния рабов или объявляют их 'неполноценными'. Чернокожие в Африке, краснокожие в Америке, желтокожие в Азии.
  - Но вы же не будете утверждать, что они могут быть равными с белыми европейцами?
  - А разве вы всех белых европейцев считаете равными себе? Вы только что называли дикарями белых московитов.
  - Но они, скорее, азиаты, чем европейцы.
  - По какому признаку? Чем вы внешне больший европеец, чем тот солдат, который пропустил вас ко мне? Только тем, что вы возомнили, что вы 'цивилизованный', а он 'азиатский дикарь'?
  - Но Московия - это азиатская цивилизация.
  - Московия - не Европа и не Азия, не Восток и не Запад. Это Север, который объединяет и Восток, и Запад. И ответ на ваш вопрос, почему мы выбрали именно её, чтобы вернуться в этот мир, достаточно прост. Мы не хотим оказаться среди тех, кого вы, 'цивилизованные', в очередной раз объявите 'неполноценными', 'дикарями', только потому, что у кого-то из нас не та форма ушей, носа или глаз, у кого-то не тот оттенок кожи, а кто-то излишне или недостаточно волосат.
  'Бёрнс' уже открыл было рот, чтобы возразить, но, вспомнив что-то, так и не решился на это. Ведь ни для кого ныне не секрет, что расизм появился отнюдь не в американской Конфедерации XIX века.
  - Но могут ли другие народы, кроме московитов, надеяться на получение от вас ваших знаний?
  - Мы станем их передавать всем людям, когда они будут к этому готовы. Разве вы сможете воспользоваться знаниями об устройстве вот этого фонаря, если ни один человек на свете не поймёт, о чём идёт речь?
  - Вы имеете в виду магию?
  - О чём вы? Какая магия? Это не магия, а техника, - протянул Исаев фонарь гостю. - Вы не обладаете никакими магическими знаниями, но если нажмёте на белую кнопку на корпусе, то зажжётся свет. А если нажмёте ещё раз, то он погаснет. Вы стали магом из-за того, что у вас это получилось?
  - То есть, вы настаиваете на том, что в этом нет никакого колдовства? - подумав, пошёл в последнюю атаку 'шотландец'.
  Исаев на его глазах разобрал китайскую поделку.
  - Вот этот квадратик излучает свет, когда через него пропускают ещё неизвестную в этом мире энергию, называемую электричеством. Она передаётся только через металлические проволочки, спрятанные внутри корпуса фонаря. Вот здесь, - показал он батарейки. - Электричество запасается. И когда мы соединяем выключателем излучатель с накопителями через проволочки, 'рождается' свет. Где здесь колдовство?
  - А тайная энергия?
  - Если бы у меня был лимон, я бы её получил даже из него в количестве, достаточном, чтобы зажечь этот фонарь. Это законы взаимодействия друг с другом различных веществ, законы природы, которых вы ещё не открыли. Вы видели когда-нибудь молнию? Это и есть то самое электричество, которое питает этот фонарь. Молния - это магия, колдовство? Людям свойственно приписывать сверхъестественное происхождение тому, что они ещё не изучили. Разве законы механики сэра Исаака Ньютона или его опыты по получению цвета из белого света - магия?
  Провожая британского шпиона, полковник, посмотрев на озадаченное лицо гостя, подумал: 'Да здравствует первый толкинист этого мира!'. И представил, как будут хохотать кураторы проекта, прочитав отчёт о его визите.
  
  14
  Много чудно́го довелось увидеть ватажникам на Саткинском заводе, где они решили дожидаться следующей весны, чтобы отправиться грабить старателей. Чудно́го, никак не вяжущегося с тем, к чему она привыкли, с чем сталкивались каждый день, живя в Москве.
  Самое заметное, конечно, свет. Не лучины, которыми освещали свои дома обычные крестьяне, не свечки, используемые купцами да боярами, не масляные фонари, что можно встретить в трактирах да корчмах, а сияющие ярким, слепящим сиянием светильники под потолком. Везде: в казармах, где жили холостые переселенцы, в домах, уже занятых семейными, в каторжных бараках, заводской конторе, мастерских. Даже на улицах, по которым ходили с работы и на работу люди. Зажигался этот свет, когда требовалось, и никто не шпынял необходимостью экономить свечи или масло для фонарей, никто не опасался, что вспыхнут от этого холодного огня дома. Появился, правда, этот свет, не сразу, а когда заполнился громадный заводской пруд, и заработала невеликая пристройка к плотине, называемая электростанцией.
  Самое громкое - бухающие механические кузнечные молоты, которыми ковали железо на заводе. Их тоже приводила в действие никому неизвестная сила, именуемая электричеством и поступающая из той же электростанции. Чуть слабее гудели другие механизмы, вентиляторы, гнавшие воздух в огромные чаны с расплавленным чугуном. Неизвестно каким чудом при этом хрупкий чугун превращался в сталь. Хорошую сталь, как утверждал Кузьма Жомов. Не требуя нескольких дней отжига чугуна в специальных печах.
  Самое страшное - разнообразные самодвижущие механизмы. Не иначе тут какое-то колдовство замешано: лошадей нет, а они движутся. Рычат при этом, как разъярённая тигра, и неприятно воняют. Разные механизмы: одни землю копают, замещая целую сотню землекопов, другие поднимают и опускают тяжести, которые не по силам поднять сотне дюжих мужиков, третьи землю сгребают, четвёртые перевозят сотни пудов грузов за один раз. Овдоким всегда крестится, когда рядом такие оказываются. Попадаются и небольшие, в которых не грузы, а людей перевозят. Но и они шумят и воняют.
  Самое невероятное - музыка без музыкантов. Играет она из коробок, расставленных по улицам и на площадке, куда молодёжь ходит поплясать. А время от времени те коробки начинают говорить человеческим голосом, сообщая какие-нибудь новости со стройки: что-то закончили строить, а что-то начали, сколько какого металла выплавили, инструмента отковали. Кому из людей куда надо срочно подойти, кто из работных отличился или проштрафился.
  Самое приятное - еда. Сытная, вкусная, разнообразная. Никогда ещё ни один из ватажников так хорошо не питался. Тощий Иуда даже щёки наел, лицо от сытости лосниться начало. Да и чего бы им не лосниться? Как грамотный, он теперь не руду ковыряет, не лес валит, не уголь жжёт, а работу других учитывает. Так его должность и называется - учётчик. На разлинованном в клеточке листочке с именами работников цифирки рисует: кто сколько за день сделал. Тяжелее миски, наполненной щами или кашей из диковинного 'земляного яблока'-картохи с мясом, ничего не поднимает.
  Три раза в день так кормят. Правда, только холостяков, живущих в общей казарме-общежитии. Семейных, в отдельные домишки перебравшихся, правда, только один раз, обедом на работах. Зато у них из заработанного за две другие кормёжки не высчитывают. А детишек вовсе бесплатно кормят: тех, кто помладше, в большой избе с названием 'детский сад'. Почему сад, ежели вокруг неё ни единого плодового деревца не растёт? А тех, кто постарше - в школе, где они грамоте учатся весь день, пока родители на работе.
  Школа та - дело насильное. Хоть и тоже наскрозь бесплатное. Хошь, не хошь, а дитятко родное в неё отдать обязан. И ни одного отрока либо девицу, моложе четырнадцати годков на работы не берут. Да и то с четырнадцати лет рабочая смена у них шесть часов, а с шестнадцати - семь.
  Да что там дети? Дорослых чудины тоже постоянно принуживают грамоте учиться. Пока добровольно, но настойчиво. И ведь соглашаются кои. Чего им после работы в казарме делать? Да и грамотным хоть копеечку, но больше платят. Так копейка к копейке, глянь, и целковый рубль набежит.
  Вон, Кузьма Жомов, тот сам побежал грамоте учиться. А как дело было? Разговорился как-то он с одним из чудинов, заведующих всеми механизмами. Тот и спрашивает: отчего ты, Кузьма, кузнец неплохой, оказался без своей кузни? Ну, Жомов ему и рассказал свою историю про то, как был выдран плетьми да разорён боярином Троекуровым за крылья из железных палок да слюды. Жалел, что не получилось эти крылья соорудить из холста да дерева, более лёгкие. А тот не просто смеяться не начал, а рисунки жомовские внимательно разглядел и советы давать принялся: вот тут надо так сделать, здесь так. И тогда точно твои крылья полетят. Только, говорит, тебе надо грамоте научиться, чтобы не наобум мастерить, а просчитать всё точно. И велел прийти с новыми рисунками, когда Кузьма читать, писать да считать обучится. Вот кузнец теперь и стал самым усердным школяром из всех взрослых, решивших грамоте обучиться.
  Вот это и есть самое главное из всего чудно́го - никто тут не считает их холопами, над которыми позволено измываться любому начальствующему лицу. Держат себя эти лица, конечно, выше них, но не смотрят на всех остальных, как на грязь под ногами. Особенно те, которых считали 'чудью белоглазой'. Не от мира сего те люди были. Разве тот же боярин Троекуров позволил бы простому кузнецу с ним спорить? Разве пообещал бы помочь рассчитать и начертить правильно те крылья? Да ещё после такого разговора стал бы кузнецу первым руку подавать, лично заходя в кузню?
  Разве стали бы московские бояре бесплатно лечить работяг, когда зимой многие стали болеть простудой, называемой по-чудному 'гриб'? Да не только лечить, но ещё и половину зарплаты выплачивать тем, кто болеет.
  С лечением - тут и вовсе чудеса. Мало того, что бесплатное оно, так и кажные полгода заставляют людей к лекарю ходить, чтобы тот проверил, нет ли кого хворого, болезнь свою укрывающего. Даже хромые ноги Овдокима осмотрели, ощупали, костяшками пальцев по ним постучали, расспросили, когда и какое именно несчастье в главарём ватажников приключилось. А потом лекарь в белом халате и белой шапочке объявил:
  - Совсем исправить твой недуг не получится, но облегчить можно.
  Выдал какие-то кругляшки в шуршащей гибкой пластинке и велел пить, когда кости ныть начинают. И ведь действительно помогает, ежели ломота одолела!
  Оглянуться Овдоким не успел, стала расползаться его ватага, как гнилое сукно. И не с Жомова, помешанного на своих крыльях, началось. Не с Цыгана, ложь которого о том, что он подмастерье Кузьмы быстро раскусили и назначили подмастерьем на огромную машину, прокатывающую, как баба скалкой тесто, раскалённое железо. С Иуды-грамотея. Женатый ведь он теперь!
  А началось всё с того, что прибыла в Сатку семья опального стрелецкого десятника Митрофана Лобова. По пьяному делу тот в кабаке охальные речи про государя Петра Алексеевича вёл. Антихристом называл, корил, что продался царь иноземцам. Вот и уволокли десятника в Тайный Приказ. Там плетью били, бороду драли, калёным железом жгли. А когда признался во всём да покаялся, заковали в железо и отправили за Урал. Вместе с семьёй. Преставился Митрофан в граде Верхотурье. А жену его Феодору да двоих детишек дальше погнали: указ царский был всю семью на Саткинский завод отправить.
  Надо же такому было случиться, что семью Лобовых довелось вносить в учётную книгу именно Иуде! Поглядел он в синие глаза Феодорушки и пропал. Да и сам он, сытый, гладкий да нарядный, ей, кажется, приглянулся. Вот и повадился ватажник к её домишку бегать: то воды принести, то дров нарубить, то снег со двора сгрести. Дети-то ещё не помощники, всё самой ей приходится делать. Потужила она ещё месячишко по покойному мужу, да и приняла Иуду. Тот ведь со всем уважением к ней, с ребятишками, опять же, ласков. Не как другие-прочие, что нахально в постель вдовью набиваются.
  Так что теперь для ватаги Иуда - отрезанный ломоть. Хоть и не шибко Овдоким по нему переживает: всегда Иуда трусоват был, кровь пустить боялся.
  
  15
  Ох, не близок путь из стольной Москвы за Урал-камень! Хоть и ехал Никита Антуфьев Демидов с грозной царской подорожной, по которой ему на ямских станциях лошадей меняли в первую очередь, как гонцу с важными известиями, а всё одно больше полутора месяцев добирался до града Верхотурья, с которого земля Сибирская начинается. Последние вёрсты его сани-розвальни по взявшемуся водой мартовскому снегу ехали. Ещё бы чуть-чуть, и застрял бы тульский промышленник на Государевой Дороге до тех пор, когда сани на телегу стало бы можно поменять. Но успел. И остатки марта и начало апреля лета 7200 от Сотворения Мира проведёт в каком-никаком, а городе.
  Сказывали, Сибирь малолюдна, а вот ведь не скажешь! И дорога от Соли Камской возками, санями, конными да пешими путниками просто забита. В обе стороны. И в самом городе у церквей в воскресный день не протолкнуться. Бают, всё оттого, что тут, в Верхотурье, стан большой для пришедших из России в Сибирь. С подорожными, выписанными на соликамской таможне, разбираются, людей сортируют и дальше направляют. А поскольку распутица, скопилось в городке людей видимо-невидимо: цены на жильё да еду до небес подскочили. Хоть по-прежнему и дешевле, чем в Москве суматошной. И поскольку у Никиты Демидовича подорожная самим царём выписана, определили его в воеводском доме в самом местном кремле, стоящем на Троицком камне над рекой Турой.
  Сама река уже вскрылась, серые льдины по ней плывут, сшибаясь друг с дружкой да со скалами Троицкого камня. Потому и нельзя продолжать путь: пока ледоход не кончится, на полуденный берег Туры не переправиться.
  Воевода царёва посланника настороженно встретил. Больно уж вести тревожные из Москвы приходили: лютует, мол, царь, ни бояр не щадит, ни людишек попроще. Но когда прознал, что Антуфьев не для надзора прибыл, а место под завод приискивать, подобрел. И в десятке сопровождающих конников не отказал. Места-де здесь дикие, мало того, что за Исетью-рекой башкирцы пошаливают, так, бывает, и к северу от неё, на вогульские земли забредают. Правда, за предыдущее лето отучили их чудины нападать на русских людей, так ведь, сказывают, на грех и вилы стреляют. А как чудинскую карту у Никиты увидел, где тот показал, в каких местах будет место под завод искать да руду железную, и вовсе зауважал: ежели чудины кому-то такое присоветовали, да ещё и картой поделились, значит, не прост человек.
  - Шибко они в здешних краях за дело взялись, - поделился воевода. Только прошлой весной заводишки какие стали ставить, а уже почти все железо да медь дают.
  - И золото?
  - И золото, будь оно не ладно! Одни заботы с тем золотом. У меня оружных людей не хватает, чтобы его сопровождать в Соль Камскую. Да видел, небось, под какой охраной его возят.
  Видел, на выезде из Москвы, чего уж скрывать. Оне, конечно, каждому встречному-поперечному не докладывались, что за груз сопровождают, так ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять. Когда железо везут, куда меньше охрана.
  Ох, и доброе то железо. Уломал Никита Демидович на ямской станции близ Соликамска показать то железо. Клеймённое особым саткинским клеймом: три горки треугольные выпуклые, а под ними, будто отражение в воде, три такие же горки вдавленные. А рядом второе клеймо, буковками да цифирью выбита марка той стали: 'Сталь-3', 'Сталь-20', 'Сталь-40', 'Сталь 60'. Чем выше цифра, тем твёрже сталь.
  Везли и чугунные пушки с отлитой на них фигуркой единорога в качестве украшения. Короче обычных пушек, но длиннее гаубиц. Канал ствола не отлит, а рассверлен. Тяжеленько будет с такими соседями тягаться. Хоть государь и говорил, что войско московское любое количество пушек и ядер к ним купит, хоть медных пушек, хоть чугунных.
  Но больше всего туляка удивило то, что полозья саней, везущих саткинское железо, подкованы железной полосой. Виданое ли дело, чтобы дорогое железо на такую ерунду расходовали?
  - Ерунда, не ерунда, а лошади на таких санях в полтора раза больше груза везут. Лучше оно по снегу скользит, чем просто деревяшка. И если, скажем, на корягу налетишь, железо полозья защитит.
  Везли наконечники на тележные оси, трубки какие-то чугунные в пядь длиной. Оказалось, втулки в колёса, чтобы те дольше служили и не разбалтывались. Мужику это не купить, а в боярские колымаги или ломовые повозки - то, что надо. Косы, вилы, лопаты кованые, кирки камень ломать. Тоже, должно быть, для войска: простому крестьянину дорог этот товар, мало на Руси ещё железа делают. Значит, есть ещё время деньгу зарабатывать на нём.
  Пока пережидал в Верхотурье ледоход, выяснил, что уже есть за Уралом железоделательные заводики невеликие. Один на Нице-реке, а другой при Далматовом монастыре. Но ихнего железа да чугуна едва хватает на местные нужды. А царь-батюшка, посылая Антуфьева, сразу известил: продукцию будешь на Москву отправлять.
  Подумал Никита Демидович, прикинул, и получилось у него, что не больно это выгодно будет. Слишком уж долог сухой путь: сперва до Верхотурья, а потом через горы в Соль Камскую, где и можно будет железо да чугун на баржи погрузить. И тут полковник-немец подсказку дал.
  - Правильно размыслил. Водой тебе надо будет всё отправлять. Присмотрись к реке Чусовой. Она единственная, что через Урал течёт: на востоке начинается и в Каму впадает. Только сразу предупреждаю: не так уж проста она. Есть на ней узкие места со скалами-бойцами, мимо которых надо с опаской проплывать. Но ты справишься, я знаю.
  Ехать верхами по раскисшим дорогам пришлось долго. Вначале встали у речки Тагил близ горы Высокая, по которой долго лазил Антуфьев, собирая магнитный камень. Богатая магнитная руда оказалась! И рядом место удобное, где речку плотиной легко перекрыть. Быть здесь заводу! Непременно быть, не обманул немец.
  Потом дальше на полдень поехали к речке Нейва. Тут тоже неподалёку от неё на заветной карте рудное место означено. Только руда уже не магнитная, а обычная. Но тоже богаче, чем та болотная, кою в Туле плавили. Плотину городить - саженей сто надо будет. Зато, если по карте судить, отсюда до Чусовой-реки ближе, чем с Тагила.
  Набранные два воза руды повезли в Чусовскую слободу, где стоит таможня. Поселеньице небольшое, но с острожком для защиты от башкирских набегов. На таком же береговом утёсе, как и в Верхотурье, только река тут в другую сторону течёт. Небольшое-то небольшое, да округу огромную защищает: ажно двенадцать деревень с почти восемьюдесятью дворами.
  Хотел было таможенный чиновник пошлину взять, да устрашился царёвой бумаги. И даже помог нанять две лодки больших, крепких, чтобы мог Никита Демидович с добытой рудой в Каму сплавиться.
  И плыл тот в лодке, красотами уральскими любовался, но мыслями уже далеко в грядущем парил. Быть его уральским заводам! Одного жаль: сынок Акинфий пока ещё молод. Не послать его на Урал те заводы строить. Не говоря уж про двоих младших сынов. Но ничего! Подрастёт, опыта наберётся, может, второй, Невьянский завод сам уже ставить станет. А там и 'последыши' подрастут.
  Руду уральскую в Туле не в большой домне плавили, а в малых домницах. Не было у Никиты ни сил, ни возможностей столько её набрать, чтобы на полную загрузку домны хватило. Но и того хватило, чтобы определить: богатая руда. Очень богатая. С десяти мер руды тагильской удалось выплавить почти семь мер железа. И лишь чуток меньше с руды невьянской. И плавится легко, и железо качественное, почти без вредных примесей получается. Потому, едва мастеровые с плавкой да проковкой полученного металла закончили, засобирался Демидыч в Москву сызнова.
  Поблагодарил сперва полковника за подсказки.
  - Только я первым решил Тагильский завод ставить. Там руда совсем рядом с тем местом, где речку для кузнечных молотов можно перегородить. И руда богаче.
  - А Невьянский завод будешь строить?
  - Буду и Невьянский ставить. Только не сразу, годиков через пять. Иначе получится, как в присказке: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Сына на нём поставлю. Он как раз подрастёт, и недалеко там, под присмотром будет.
  - Правильно решил, Никита Демидович.
  - Токмо у меня ещё один вопрос к тебе остался, господин полковник. При пистоли твои многозарядные. Ты сталь для них обещал. Не та ли то сталь, что с Саткинского завода везут? Встретил я караван с ней близ Соли камской.
  - И та, и немного не та, - загадкой ответил немец. - Чтобы барабан прочным получился, довольно и той саткинской стали, что ты мог видеть. А для стволов металл немного позже пришёл. Так что распоряжусь я тебе его на завод отправить вместе с рекомендациями, как с ней обращаться: рубить на заготовки нужной длины, сверлить, нарезы наносить, закаливать. Сможешь сделать сто пистолетов - выдеру из государя заказ на вдесятеро большее количество. А там и особую работу тебе и твоим ружейным мастерам попрошу сделать.
  - Это что за особая работа? - почуял прибыли нос туляка.
  - Если ствол у того револьвера, что ты будешь делать, раза в три удлинить, да ложе с прикладом приделать, то как ты думаешь, Никита Демидович: получится ружьё?
  - Думаю, получится, - поразмыслив, подтвердил Антуфьев.
  - А я думаю, не просто ружьё получится, а очень хорошее. Шагов на пятьсот сможет прицельно палить. Я бы такими весь свой полк вооружил. Но это потом, Никита Демидович. Ты сперва револьверные пистоли научись хорошо делать. И готовься: завтра с государем встречаться будем. Доклад ему сделаешь, как за Урал съездил, что там видел, каким свой первый зауральский завод представляешь.
  
  16
  Шумел и грохотал не только Саткинский завод. Ревела в водосбросном ларе река Большая Сатка, ставшая в весеннюю пору куда более многоводной. По уровню огромного пруда, очистившегося ото льда, это почти не заметно, но бурный мутный поток ниже завода не только заполнил её русло, а ещё кое-где в низинах и подтопил прибрежные луга.
  Бежать в такую пору? Чтобы утонуть на какой-нибудь переправе через почти незаметный летом ручеёк-переплюйку? Даже новых людей на завод перестали пригонять. Ведь таких ручейков по пути от Верхотурья довелось Овдокиму повидать великое множество. И речки, навроде Большой Сатки, попадались. Да взять хотя бы тот же Ай, в который она впадает. Это летом Ай, переправившись через который, делали одну из последних стоянок в пути, легко было перейти. Но не теперь. А его по-всякому не обойти, если на золотые прииски двигаться, это Овдокиму Иуда объяснил. Он хоть и откололся от ватаги, но чужим ватажникам не стал.
  Да что там Иуда? Кузьма заканчивает сборку своих крыльев, ему не до побега.
  - Мечта всей жизни у меня: взлететь в небеса, аки птица, али ангел Божий.
  Видел Овдоким его крылья. Токмо не крылья оне, а одно крыло тремя углами. Сверху рама, обтянутая какой-то лёгкой, почти прозрачной чудской тканью, навроде шёлка. Снизу Жомов ещё одну раму мастерит. Говорит, в ней и будет человек висеть. Каким-то словом иноземным этого человека обозвал: пилот, кажись. Никуда он не побежит! Как и Цыган.
  Этот совсем зазнался: мастером видным стал. Да какое там мастерство? Видел главарь ватаги, чем он занимается. Делов-то всего - взять раскалённую до пламенного цвета плоскую железку, да сунуть её в станок, наподобие очень большого молота. Бумкнет тот станок, искрами всё вокруг осыплет, отлетят обрезанные с краёв мелкие железки. А Цыган щипцами хватает почти готовую лопату и передаёт её ещё одному кузнецу. Тот чуть-чуть постучит молотком, чтобы место под черенок закруглить, и суёт уже готовый инструмент в чан с водой. Пар клубами, шипение. Но чудо произойдёт: лопата готова. И так целый день. Правда, Цыган говорит, что на лопаты сейчас заказ большой. Для тех же старателей да для отправки в Москву. А так самые разные инструменты ему делать приходится.
  Много всего разного на заводе делается. И пушки льются да сверлятся, и штыки к ружьям куются, и тележные оси из цельного куска железа, и втулки колёсные под них. Не говоря уже про самые разнообразные длинные заготовки для кузнечных изделий: полосы, квадраты, круги. А самые заковыристые по форме кладут в два ряда на распиленные квадратом куски брёвен и выравнивают. Прямо от завода куда-то в горы тянут полосу из двух железок на брусках. Сказывают, какая-то железная дорога к рудникам будет. Да какая телега по такой дороге проедет? Свалится сразу же с узеньких полосок. Столько железа без толку переводят! Лучше бы его деревенским кузнецам отдали. Одного куска такой стали - хорошей стали - на год хватило бы, чтобы всю деревню инструментом обеспечить.
  В общем, распалась ватажка, пришедшая сюда с самой Москвы ради того, чтобы поживиться золотишком, перевозимым с приисков. Один её главарь изначальной цели не изменил. Да проку-то от него одного, хромого?
  Совсем, было, Овдоким отчаялся, да случай помог.
  Оно ведь как у него теперь: крутится он вокруг большущих котлов, в которых варится еда человек на сто. На такую прорву народа надо же и воду натаскать, и дров нарубить, и этого самого 'земляного яблока', картошки, почистить. Да даже мяса и овощей нарезать. Вот и гоняют кашеварам в подмогу каторжников, которые всем этим занимаются. А среди них люди разные попадаются. Но не зря говорят, что рыбак рыбака видит издалека. Вот и Овдоким парочку таких же, как он сам, на всё готовых, заприметил.
  Заприметил и разговаривать с ними начал. Осторожно так: кто таков, откуда, за что и как на каторгу попал?
  - Душегубы мы с Левонтием, - не стал запираться тот, что назвался Никодимом. - Промышляли на дорогах теми, кто на Макарьевскую ярманку ехал. Подкараулили разок купчишку с супружницей. С самим-то им быстро порешали. Порешили, то есть. А с его жонкой чуток, хе-хе, позабавились. Но промашка вышла: по голове-то ей тюкнули, а она возьми да и выживи. Так мы и попали на вечную каторгу.
  Никодиму лет тридцать, Левонтий только на пару годков его помоложе. Однем словом, сурьёзные робята. И что с того, что у обоих ноздри рваные?
  - А ещё у вас есть на примете такие же хваткие, как вы?
  А ножичек-то в руках Никодим половчее перехватил...
  - Зарезать кого хочешь, али как?
  - Али как. Я ж сюда шёл не кашу варить, а золотом разжиться. Пригнали нас только в конце лета, вот и посчитали мы, что зимой с голоду в снегах помрём, а выбраться к людям с золотом награбленным не успеем. Вот и решили погодить до весны. Весна пришла, а ватажники мои передумали, один я и остался. Вот и собираю новую ватагу на лихое дело.
  - А ты не видел, как то золото охраняют? - вступил в разговор Левонтий, кажись, более сметливый, чем Никодим. - Нас же троих враз всех порешат, ежели мы попробуем на них напасть.
  - Как не видеть? Видел. И людей расспрашивал. Не впрямую, а как бы промежду прочим. Так его охраняют, когда на Москву везут многими пудами. А на самих приисках сильно охраняют только контору, куда старатели золото носят сдавать. И не каждый день носят, а раз в неделю, раз в пять дней. Те, кто вольные копатели, живут либо на особицу, либо артелями малыми. Понимаешь, к чему речь веду?
  - Да не дурак, понимаю, - кивнул Левонтий. - Только, думаю, и трёх человек мало будет. Да и тебя за целого сложно посчитать.
  - Сложно, - согласился калека. - Да только без меня вам всё одно в этом деле не справиться: приметные вы шибко.
  - А ты со своими костылями не приметный?
  - И я приметный. Да на хромого мало кто подумает, что он лихими делами занимается. Народ у нас добрый, пожалеют, приветят. Может, за малую толику добычи кашеваром меня возьмут. А я узнаю, каков фарт у старателей, и уйду. Если сто́ящее дело, дальше будет ваша работа. И верно ты сказал: троих мало. Потому и спрашиваю, нет ли у вас на примете ещё людишки из тех, кто крови не боится. Потому как старатели тоже не лыком шиты, за кровное золотишко отчаянно драться будут.
  Задумался Никодим, а потом кивнул:
  - Найду людишек. Ещё пятерых точно найду. Только как нам отсюда сбежать? Лагерь наш стерегут солдаты злые, аки псы цепные. На работы только с охраной выводят.
  - На все работы? Что-то я не заметил, чтобы сейчас над тобой кто-то с ружьём стоял.
  - А ведь правду говорит калека! - загорелись глаза у Леонтия. - Тут и ножами можно будет разжиться.
  - Вот! - кивнул Овдоким.
  - Только как ты, хромой, уйдёшь?
  - Гоняют нам тут раз в три-четыре дня башкирцы скот на мясо. Коровёнки, лошадки, бараны с овцами. А какой башкирец не на лошади? Если меня на неё посадить, я уехать смогу. Вы все помоложе будете, и на ногах в лес убежать сможете. Будет погоня, будет. Да если рассыпаться, чтобы потом в нужном месте собраться, то никакая погоня нас не настигнет.
  - Пропадём в здешних лесах бескрайних, - покачал головой Никодим. - С голоду пропадём.
  - С кухни сбегая - пропадём с голоду? - засмеялся Овдоким. - И где? В урманах здешних? С башкирцами, кои по-русски чуть-чуть лопотать научились, я разговаривал. Оне ж нам не только скот пригоняют, но и дичь подстреленную. Глухарей, тетеревов, рябчиков. Козлов лесных, сохатых. Говорят, всего этого тут просто немеряно, и вся та лесная живность непуганая. Не то, что у нас на Руси. Рыба в речках и озёрах, опять же. Вон, мальцы уже на пруду приспособились её ловить. А те, кто на верфи у деревни Межевой, сетями да бреднями из речки Ай ещё прошлым летом имали.
  На том и порешили: Никодим да Левонтий лихих людишек в ватагу подберут, сведут их на кухне с Овдокимом. А когда он подберёт день, когда башкирцы снова скот пригонят, вся ватага будет на кухне работать. Башкирцев порежут, тех кухонных, кто противиться станет, тоже, а потом, кто верхами, кто пешими, в близкий лес сбегут. Да не в ту, сторону, где прииски золотые, а немного в другую. Чтобы погоню со следа сбить. Те же, кого Овдоким с собой брать не захочет, поднимут бунт, чтобы погоня не сразу за беглецами пустилась: ненависти у каторжников к охране немало накопилось, едва ли не все свести с ними счёты захотят.
  
  17
  За зиму удалось построить шесть барж. Устаревшей конструкции, которые там, в XXI веке уже давно списали в утиль как обладающие слишком малой грузоподъёмностью: всего-то тонн сорок. Простое железное корыто с опускающейся передней аппарелью и крошечной рубкой на корме. Длина 17 метров, ширина 4 с третью, осадка - метр. Проект 306, только с буковкой 'О', обновлённый.
  Обновление заключается в том, что бортовые и междудонные пространства заполнили мешками с пенопластовой крошкой, чтобы, даже пробив днище или борт, баржа не набирала воду через пробоину или трещину. Вместо старого судового двигателя мощностью 230 лошадиных сил, пожирающего масло без всякого хлеба, установили два более современных (хотя и тоже устаревших) девяностосильных дизелька-'миллионника'. Это, наряду с парой рулей, очень увеличит манёвренность судёнышка, что крайне необходимо на извилистой горной речушке Ай, по которой придётся ходить корабликам.
  А ещё многократно увеличили запас топлива и автономность. Так, что теперь самоходная баржа-плашкоут шифра 'Танкист' может спокойно одолеть три тысячи миль. Очень, кстати, важный показатель, если учесть, что здесь, в Московском царстве конца XVII века, портовых заправок с соляркой просто не существует. Из-за снижения мощности силовой установки скорость снизится на один-два узла, но и её хватит, чтобы уверенно выгребать вверх даже на самом быстром течении.
  Собирали готовые секции корпусов на стапелях прямо на берегу реки, в том месте, где только начинается природное чудо с названием Айские притёсы. Где-то в километре ниже плотины малой ГЭС, дающей энергию для построенного в прошлом году Саткинского завода. Там же ставили и оборудование: локаторы, сонары, прожектора, две радиостанции: ультракоротковолновая для связи между собой и коротковолновая для связи с более мощной, установленной не вершине хребта Сулея, возвышающегося над Саткой.
  Ходовые испытания в спешке практически не проводили. После ледохода по очереди спустили судёнышки на воду, прошлись вниз по течению миль десять и обратно, после чего встали под погрузку. Время не ждёт, надо по большой воде выйти из Ая в реку Уфа, а по ней спуститься в Белую. Планируется довести флотилию до десятка судёнышек, которые будут сновать между деревушкой Межевая, пристанью Саткинского завода, и, бо́льшей частью, Уфой. Где саткинское (а впоследствии и златоустовское) железо станут перегружать на более привычные в этом веке баржи для доставки в Казань, Нижний Новгород, Ярославль и Москву.
  Капитан Пётр Петрович Лазарев (псевдоним, сами понимаете, Беллинсгаузен), речник со стажем, не одну навигацию отходивший по Белой, Уфе и Каме, раньше командовал речным буксиром. И хорошо знал норов этих рек. Правда, в XVII веке не только деревья были выше, но и самые небольшие речушки намного полноводнее. А значит, и все лоции можно смело выбросить уже по этой причине. Не говоря уже о поменявшихся кое-где руслах. Для того и озаботились установкой на плашкоуты совсем чуждых их конструкции сонаров: новые лоции надо составлять по актуальным сведениям.
  Вода большая, потому грузились по максимуму, примерно сорок тонн, положенные конструктивными расчётами. На 'Танкист' с номером 001 Лазарева ровным слоем уложили полсотни чугунных пушек-единорогов, 'добив' оставшуюся массу груза чугунными ядрами, стальным прутком и ящиками с металлорежущим инструментом. И Пётр Петрович лично проверил, чтобы груз не болтался. Далеко при манёврах судёнышка они не 'уйдут', но даже при небольшой амплитуде удары их о борт ничем не порадуют. Тем более, надо оставить место под палатку для четверых вооружённых сопровождающих: земли, через которые предстоит идти, русскими не контролируются, могут возникнуть проблемы с вольнолюбивыми башкирскими джигитами-егетами.
  Это капитан хорошо помнил по истории Башкортостана, которую учил ещё в школе. Мало кто знает, но вплоть до времён правления 'дщери Петровой' на необъятных башкирских землях от Самары до будущего Кургана существовало лишь три городка, в которых суммарно стояла всего тысяча русских воинов: Уфа с резиденцией губернатора, Соляная Пристань близ места добычи соли на речке Усолке, да Бирск, где пахали землю государственные крестьяне, обеспечивающие хлебом войска и русских чиновников. И даже самому губернатору, буде он пожелает куда-то выехать, требовалось согласовать свой маршрут со старостами племён, по территории которых проляжет его путь. Вот такая 'тюрьма народов', как ради пропаганды громко высказался про Россию 'старичок Крупский'!
  Прямо от бьющей из каменно стены подземной реки караван самоходных барж, выстроившийся в порядке их номеров, потянулся по полноводному в эту пору Аю. Между невиданной красоты отвесных известняковых скал. Даже тут река петляла, как заяц, убегающий от погони, и судёнышкам, держащим малые обороты двигателей (зачем надрывать моторы, если вода сама несёт в нужном направлении?). Поэтому всё внимание приходилось уделять показаниям сонара, чтобы заранее обойти отмель или прячущийся под мутной вешней водой валун.
  Через двадцать миль или два часа плавания река, наконец, вышла из теснины. Лучше, правда, от этого не стало. Ведь если в ущелье вода текла единым потоком, то на равнине приходилось угадывать русло только по прибрежным деревьям. Пару раз попадали в старицы, заполненные вешними водами, и приходилось возвращаться назад. Не единожды Лазарев в самый последний момент успевал дать полный назад, чтобы не оказаться на чуть прикрытых водой песчаных отмелях. Одним словом, последующие сто двадцать миль до повторного входа реки в горные ущелья, не считая ночёвки, одолели за шестнадцать часов, идя лишь в светлое время суток. Зато ещё шестьдесят миль, и караван вырвался в ещё более полноводную реку Уфу, Караидель по-башкирски. Итого около ста восьмидесяти миль от Межевой. В полтора раза дальше, чем по автодороге до города Уфы спустя три века. Там и встали на вторую ночёвку.
  Караидель - река мощная, петли у неё куда шире и плавнее, чем у Ая. Да и течёт она после впадения Ая по горам: не надо особо беспокоиться о том, что выскочишь на отмель, держась, казалось бы, на стрежне течения. А миль через шестьдесят пять (считай - семь часов плаванья) стала ещё мощнее, вобрав в себя слева ещё одну полноводную реку, Юрюзань.
  Идиллия закончилась ещё через семьдесят миль, когда Уфа вышла на равнину. Снова стал заметен разлив, начались бесконечные старицы. И так - восемьдесят миль. Пока к концу четвёртого дня плавания караван не выскочил на гладь Агидели, Белой реки по-башкирски. Разлившейся как настоящее море.
  Вышли на её более тихое течение и тут же пристали к берегу на очередную ночёвку. Это место Лазарев знал как Кузнецовский затон, до места назначения оставалось меньше пяти миль, и можно было бы дотянуть до речки Сутолоки, где и находился в эти времена уфимский порт. Да вот только совсем не хотелось входить в него в сумерках.
  Ночёвка оказалась самой беспокойной. Как бы это странно ни звучало, а Уфа стала столицей Башкирии только при Советской власти. А все несколько веков до её основания, а потом ещё с лишним два века после того обязанности столицы исполнял... луг у деревни Чесноковка на левом берегу Белой близ Уфы. Именно на нём раз в два года собирались 'старшины' башкирских племён, чтобы совместно решить общенациональные вопросы и межплеменные споры. Присутствовали на этом собрании, именуемом йыйын, по два выборных (на два года) представителя от каждого племени и на основании равенства голосов каждого голосовали за те или иные решения. Вот такие казачий круг и парламентская демократия в одном флаконе.
  А ночное беспокойство происходило из того, что, хоть Уфа и русский город, а земли вокруг неё башкирские. Вот некоторым егетам и не давали покоя странные корабли, невесть откуда взявшиеся на их землях. И если с вечера близ стоянки объявилась лишь парочка из них, то с раннего утра собралось десятка два. Конфликта удалось избежать лишь потому, что среди охранников каравана нашлись несколько этнических башкир, объяснивших единоплеменникам, что не стоит обижать чудинов, находящихся под защитой русского, 'Белого' царя.
  В речушку Сутолока, уже во второй половине ХХ века представлявшую собой жалкую грязную канавку, плашкоуты вошли свободно. Ну, если не считать лодочной суеты. Вошли бы даже без учёта весеннего подъёма воды в Белой, в пик разлива достигающего 8-10 метров. А поскольку 'Танкисты' способны разгружаться на неприспособленный берег, просто приткнулись к нему, бросив кормовые якоря, и Лазарев, взяв письмо от управляющего Саткинским заводом, отправился разыскивать воеводу, чтобы организовать разгрузку самоходных барж.
  Весь день заняла бумажная волокита, пополнение припасов и поиски лоцмана, который взялся бы провести самоходную баржу до находящегося в двухстах шестидесяти милях устья Белой. За триста с лишним годков нижнее течение Агидели очень сильно изменилось. Многие старицы теперь были главным руслом, а известное Петру Петровичу русло ещё даже не появилось. Так что в Каму вышли на исходе второго дня похода. Причём, в сравнении с Аем и Уфой течение Белой существенно замедлилось, так что теперь бо́льшая часть нагрузки по приданию темпа передвижения относительно берегов легла на двигатели.
  Да, да! Пять 'Танкистов' остались разгружаться в Уфе, чтобы вернуться в Межевую с продовольственными припасами для Саткинского завода, а ? 001 предстоял ещё долгий путь. Чуть больше дня до выхода в Волгу. Потом, пробежав за четыре часа от Камского Устья до Казани, снова пришлось встать до утра, чтобы встретиться с местным начальством. Зато потом можно было идти вверх по течению круглые сутки, ориентируясь по радару. Благодаря этому в Оку в Нижнем Новгороде вошли поздно вечером девятого дня плавания.
  Всё-таки большой город, и ночью через Оку могут сновать лодчёнки обывателей, поэтому встали на якоря для ночёвки. А едва рассвело, тронулись дальше. Вверх по донельзя извилистой Оке. Шли трое с половиной суток, днём пугая хроноаборигенов звуком двигателя и видом плывущего без вёсел и парусов железного ящика, а ночью светом прожектора. Напугав ещё и жителей Коломны, поднялись вверх по Москве-реке ещё с десяток миль и сделали техническую остановку с ночёвкой: дизеля уже пробежали изрядно, и нужно было им сделать первую замену масла и фильтров. Оттуда же связались по радио с Москвой, известив, что уже на подходе.
  На подходе-то на подходе, а вот ещё одну ночёвку в районе будущего Южного речного вокзала столицы сделать пришлось: не прибывать же в нынешнюю Москву поздно вечером. Зато в десять утра на пятнадцатый день после начала плаванья у Большого Каменного моста, на котором вот-вот завершится строительство, путешественников ждала очень представительная делегация. Во главе с царём Великия, Малыя, Белыя и прочая, прочая, прочая Петром Алексеевичем. Ему-то и везли пятьдесят 'секретных гаубиц'-единорогов с запасом чугунных ядер.
  
  18
  Старик-башкирец приехал не только с двумя помощниками, но и с женой, женщиной лет тридцати. Видимо, решившей своими глазами посмотреть, на что можно потратить заработанное мужем серебро.
  - Хороша бабёнка, - плотоядно облизнулся Левонтий.
  - Опять за прежнее? - рыкнул на него Никодим.
  - На этот раз я промаха не дам. Ножичком по горлу, как дело сделаю. Или ты тебе с робятами оставить?
  - Сначала ейного мужика с помощниками уделать надо. А, вон и дым из лагеря повалил. Давайте, делайте, что надо!
  Башкирца постарше сдёрнули с коня и пырнули ножом в грудь. Одного из тех, кто помоложе, загонявшего скот в загон, полоснули по горлу. Второй попытался перепрыгнуть заборчик, да там его уже ждал душегуб с колом в руках, так что тот даже двух шагов сделать не успел. Остальных кухонных загнали в какую-то комнатёшку, не забывая потчевать тяжёлыми кухонными принадлежностями, а одного из работников даже пришлось убить.
  В это время Левонтий стащил на землю башкирку и, оттащив чуть в сторону, принялся сдирать с неё штаны. Та верещала, царапалась, как кошка. Пока насильник не ударил её в лицо, разбив нос. А после уже занялся своим делом с обмякшей женщиной. Закончил он довольно быстро.
  - Никодим, твоя очередь. А я кликну, кто ещё сладенького хочет.
  - Коней, коней ловите, - суетился на своих костылях Овдоким. - Мне коня ведите.
  Левонтий уже освободился и подсадил калеку в седло.
  - Только без нас не ускачи: уговаривались вместе уходить, вот вместе и поскачем.
  Никодим тоже надолго не задержался, и теперь все трое закопёрщиков и ещё один из людей Никодима были готовы во весь опор нестись в сторону леса.
  - Уходим, робяты! - проорал Овдким с коня. - Бросьте вы эту бабу, пока на ней вас и не поймали.
  Да кто ж из ополоумевших без женского пола такое дело бросит? Так трое, ещё не получивших своего, и остались в кухонном дворе. Побежали они, закончив насильство, или нет, четвёрка конных уже не видела. Видела, что за ними бегут только трое, кто на голову покрепче оказались. Ладно, хоть узелки с едой, запасённой кашеваром, успели к сёдлам приладить.
  Не успел Овдоким выехать из ограды, как увидел Иуду с побелевшим лицом.
  - Что ж вы творите-то? - выкрикнул тот. - Пошто людей порешили?
  - Звали тебя Иудой, и умри как Иуда, - зло крикнул атаман и, почти не глядя, рубанул бывшего дружка башкирской саблей.
  И уже когда въезжали под деревья, за спиной послышалась заполошная стрельба. То ли в лагере палили по взбунтовавшимся каторжникам, то ли заводская стража стреляла вслед убегающим.
  Где будет место встречи рассыпавшихся по лесу беглецов, Овдоким заранее никому не сказывал. Опасался, что если кто-то в лапы стражи попадётся, может проболтаться, где их ловить. Только обговорил, где встречаться, когда до леса добегут.
  Добежали четверо. Трое с ножами, а четвёртый, перемазанный чужой кровью, даже успел где-то фузею со штыком и сумку с припасом к ней прихватить. Больше никого не ждали.
  - Поспешая, поспешай, ребятки, - торопил пеших калека, направляя коня вдоль речки Большая Сатка, уже сильно потерявшей воду. - Хотя бы с версту от завода уйти надо. А там разбежимся, чтобы погоню со следа сбить.
  Разбежались. По двое. Сперва мужик с фузеёй и его товарищ свернули на восход солнца, когда остальные потекли вслед за речкой. Через версту оставшиеся пешие откололись. Ещё через пару вёрст Никодим с Левонтием. А Овдоким с Анисимом так и продолжали ехать вдоль реки. Вёрст на десять ускакали, придерживаясь её. Пока в Сатку не впала справа крупная речка, вдоль которой они и двинулись, пустив коней по воде. Чтобы следов не оставлять.
  Анисим, пожалуй, был единственный из каторжников, кто не кинулся насиловать бесчувственную башкирку, чем и понравился главарю ватажников. Крепко сложенный, немногословный. И неприметный, поскольку, в отличие от Никодима с Левонтием, ноздри у него не рваные. За что он в желе́за попал, не рассказывал. Но не струсил, когда башкирцев били: именно он молодого на кол принял, когда тот сбежать хотел.
  Коней больше не гнали, ехали шагом. Останавливались лишь для того, чтобы помочиться да воды из почти очистившейся речки хлебнуть. При этом Анисим не перечил, помогая калечному напарнику спуститься с коня и снова забраться в седло.
  Переночевали, уже перевалив через гору, с которой и стекал тот ручей. Да ещё и костёр не разводили, чтобы дымом преследователей не привлечь. Оттуда свернули к полудню и ехали, пока не вышли к дороге, по которой их и пригнали в Сатку. Анисим сходил на дорогу, присмотрелся, нет ли на ней кого, после чего свистнул, подзывая хромого, чтобы переехать шлях.
  Потом был долгий, на целый день, переход наискосок, вдоль очередной речушки, через первый из двух больших хребтов. На второй, всё же найдя лесную тропу, влезли ещё через день. С его голой вершины хорошо просматривалась широкая долина, в самом низу которой и текла нужная им река. Там, где она вытекает из болота, и назначена была встреча с остальными ватажниками.
  Когда Овдоким с Анисимом добрались до места, там уже были Никодим с Левонтием и тот каторжник, что убежал с завода с солдатской фузеёй, Иван.
  - Не дошёл мой товарищ, - посетовал он. - Змея укусила. Так на моих руках и помер.
  - А ещё двое?
  - Не знаем, не видели, - нахмурился Никодим. - Может, заплутали. А может, погоня догнала.
  - Значит, поутру уходить отсюда надо.
  - Отдохнул бы, а то еле в седле держишься, - пожалел хромого Анисим.
  - Лучше с коня свалиться, чем на погосте на вечный отдых лечь. Думаешь, если споймали их, то они не расскажут, где у нас встреча назначена? Никому из нас после той крови, что мы в Сатке пролили, живыми погоне попадаться нельзя. Для вас, ноздри рваные, плаха заготовлена. Нас с Анисимом петля ждёт.
  И вправду утром, когда уже собирали небогатые пожитки, откуда-то с перевала долетело эхо ружейного выстрела. Кто стрелял, по кому стрелял, было неясно. Одно знали ватажники: у отставших товарищей ружей не было.
  
  19
  Не успела опуститься на берег аппарель 'Танкиста', как по ней взлетел долговязый, возвышающийся над одетыми в парики иностранцами не менее чем на голову, царь. В камзоле, с непокрытой головой, топорщащимися кошачьими усами. Только и глянул на положенные по пушкам деревянные мостки. Чтобы пробежать по ним к капитану судёнышка. А тот сам сделал навстречу три строевых шага и вскинул руку к чёрно-белой капитанской фуражке.
  - Ваше величество, самоходная баржа проекта 306 бортовой номер 001 завершила переход от грузовой пристани Саткинского завода в Москву. За время плавания чрезвычайных происшествий не случилось, экипаж и сопровождающие груз лица здоровы. Докладывал капитан судна Беллинсгаузен.
  - Вольно, - оглянувшись на человека в пятнистой форме из XXI века с полковничьими погонами, скомандовал царь.
  - Вольно, - отрепетировал Лазарев.
  - Дай я тебя обниму, капитан! - облапал Петра Петровича расчувствовавшийся великан. - А как велика твоя команда?
  - Помощник, рулевой и два матроса, - показал рукой на одетых в матросские форменки 'Беллинсгаузен'. - А эти четверо - охранники: идти пришлось по очень беспокойным землям, вот и приказали их взять.
  - Посмотри, Франц! - обернулся Пётр к франту в парике. - Вот такие будут русские матросы! Бравые, молодцеватые. Как мне сказал полковник фон Штирлиц, всего за пятнадцать дней с Урал-камня до Москвы дошли. Доселе такое невидано: столько времени лучшие купцы только до Нижнего Новгорода плывут. А эти мо́лодцы вдвое больший путь одолели, да ещё и против течения. Что так кисло смотришь?
  - Питер, ты не видел настоящих морских кораблей, - с сильным акцентом произнёс Лефорт и повернулся к много старшему товарищу. - Верно говорю, генерал?
  Тот согласно закивал, тряся густыми усами и позвякивая при энергичных кивках шпагой.
  - Знаю, Франц. Знаю! Нет у нас ещё морского флота. Но я тебе клянусь: будет! А ещё у нас в Росси говорят: дорога ложка к обеду. Ведь капитан Беллинсгаузен на своём неказистом кораблике привёз то, что нам сейчас так нужно - пушки. Пятьдесят пушек. И это - только начало. К концу лета их не пятьдесят, их двести пятьдесят доставят. Как сказал полковник, лучших в мире пушек.
  При упоминании полковника по лицу Лефорта пробежала лёгкая тень.
  'Знать, не очень он любит нашего здешнего резидента, - мелькнуло в голове Петра Петровича. - Как бы заодно с ним и мне в немилость этого царского фаворита не впасть'.
  - Алексашка! Где моя шпага?
  Откуда-то из-за царской спины высунулась хитрая физиономия Меншикова, держащего в руках шпагу в ножнах.
  - Вот, капитан, тебе моя награда.
  Лазарев торжественно принял царское оружие, чуть выдвинул его лезвие из ножен и прикоснулся губами к холодной стали.
  - Благодарю, государь. Буду хранить ваш подарок как самую дорогую награду.
  - Не хранить его надобно, а биться им во славу России.
  - Прошу прощения, ваше величество, - вмешался резидент. - К великому сожалению, капитану действительно придётся либо хранить ваш подарок, либо надевать его в качестве парадного оружия. В корабельной тесноте сражение со шпагой в руках причинит больше неудобства её владельцу, чем его противнику. Потому у нас морские офицеры носят в походе лишь кортик.
  - И нас моряки на палубе дерутся преимущественно абордажными саблями, - важно кивнул пожилой, к которому обратились по званию, генерал. - Но в качестве парадного оружия я бы тоже с честью носил твою шпагу, Питер.
  - Парадное, так парадное! - махнул рукой царь. - Пойдём, покажешь мне, как устроен твой корабль.
  Он не побрезговал даже спуститься в тесное машинное отделение, где ещё не остыли так славно потрудившиеся дизеля.
  Пушки уехали в Кремль уже на следующий день, а пруток и ящики с инструментом ждали заказчика ещё два дня. Правда, уже на складе на берегу. Видел его Лазарев мельком: невысок, но крепок. Лицо довольно жёсткое, в половину головы лысина. И только услышав, как к нему обращаются, понял капитан, что довелось ему наблюдать основателя династии Демидовых, самого Никиту Демидовича. Вот уж кому подошло бы определение 'Мощный старик', так это ему, а не комедийному персонажу Ильфа и Петрова. А уж выплясывая от этой печки, стало вполне понятно, что приблизительно решил замутить с этим металлургом и оружейником резидент, заказавший редкий сорт стали, свёрла определённых диаметров и протяжки для формирования нарезов в стволе. Опять прогрессорствует!
  Плашкоут всё это время по приказу царя стоял подле Кремлёвской набережной на обозрение москвичей. Ох, уж намаялась команда и охрана отгонять всех любопытствующих, норовящих на лодочках не только подплыть поближе, но и на борт взобраться.
  Помимо отдыха экипажа, была в этой стоянке ещё одна польза. Познавательная. Матросы и сопровождающие их морпехи смогли собственными глазами посмотреть на Москву конца XVII века или, как ещё называют эту эпоху, 'раннепетровских времён'. Как выразился рулевой, 'жалкое, душераздирающее зрелище'. Впрочем, чего ожидать от города, практически не ушедшего от средневекового состояние: грязь, антисанитария, убогий уровень жизни населения.
  Но самое угнетающее впечатление оставило то, что простые люди шарахались от своих потомков, истово крестясь и бормоча молитвы. Видимо, наслушавшись воплей кликуш о 'пришествии Антихриста' в образе царя Петра и 'подручных сатаны', коими обзывали всю 'чудь белоглазую'. И насколько контрастно на этом фоне смотрелась боярская роскошь: высокие бобровые шапки, не снимаемые даже в майскую жару, дорогое шитьё на верхней одежде из драгоценных тканей, золотые и серебряные украшения, главной ценностью которых был вес, причудливо украшенные посохи, являющиеся частью местного боярского 'дресс-кода'.
  Зато ребятам удалось посетить работающий храм Василия Блаженного. И лишь то, что они, как и все, крестились по православному обряду, целовали иконы и ставили свечи, заставило недоброжелателей начать шептаться о том, что никакие они не 'слуги сатаны'.
  Совершенно не понравился местный 'общепит'. Блюда примитивные, тяжёлые для желудка, однообразные.
  - А водка паршивая и разбавленная, - признался в нарушении запрета на употребление алкоголя один из матросов.
  Зато понравился горячий сбитень, о котором так много все читали в художественной литературе, но никогда раньше не пробовали. Самое же мрачное впечатление оставил сумрак в любом помещении, который не могли побороть ни мутные крошечные окошки, ни малочисленные свечи, ни воняющие пережжённым маслом редкие масляные вечно коптящие фонари.
  Тяжёлое впечатление оставила и закопанная по самую голову женщина-преступница. Оказалось, убила мужа, ежедневно избивавшего её. Преступление серьёзное, но такое наказание все посчитали дикостью.
  Да что говорить про рассказы подчинённых? Все эти прелести 'города контрастов' Лазарев видел и сам. И не только по дороге в дом резидента, куда его позвали на какой-то 'междусобойчик', напомнив, чтобы он обязательно нацепил перевязь с царским подарком.
  Предчувствия капитана не обманули: в доме присутствовал и Пётр I. В единственном доме Москвы, где имелось в наличие электрическое освещение. Вот уж воистину есть вещи, наличие которых мы не замечаем, пока они не исчезнут.
  Царь ревниво скользнул взглядом по перевязи со шпагой и, похоже, остался доволен. Чёрт бы подрал все эти условности в отношениях с власть имущими! Скользнул взглядом и продолжил разговор, уже шедший с полковником.
  - Значит, говоришь, в день летнего солнцестояния? Когда оно в этом году?
  - 12 июня по действующему сейчас календарю.
  - А обратно?
  - Считай, Пётр Алексеевич: два дня там. Потом ты, скорее всего, захочешь ознакомиться с делами в Уфе. Ты же никогда там не был.
  - Про этот самый каменный уголь не забудь, мин херц, - вмешался Меншиков, вертящий в руках какую-то безделушку.
  - Это далеко?
  Полковник пожал плечами.
  - Пётр Петрович, какое время потребуется, чтобы подняться от Уфы вверх по Белой до её поворота на север?
  'Беллинсгаузен' прикинул в уме.
  - Если идти только в светлое время, то два-три дня, не меньше. А ночью я по Белой идти не рискну: больно уж коварная река, Игорь Олегович. Простите, Максим Максимович, - поправился он тут же.
  - Никогда Штирлиц не был так близок к провалу, - улыбнулся полковник. - Я вас понял, капитан. Будем считать, что три дня туда, три дня обратно.
  - Обратно быстрее, - поправил капитан. - Течение будет не мешать, а помогать.
  - Всё равно будем считать три дня. И день-два там: с тамошними башкирами ведь тоже надо будет поговорить. Не морщись, государь. Для тебя это пустяк, а несоблюдение восточных традиций может очень делу навредить.
  В этот момент в кармане кителя Лазарева пискнул вызов 'ходи-болтайки'. Он вопросительно глянул на полковника, и тот разрешающе кивнул.
  - Товарищ капитан, у нас нападение на отпущенных в увольнение. У Кондратьева лёгкое ножевое ранение, Мухамедшин получил пулю в бронежилет.
  
  20
  В последний момент Иуда отшатнулся, и кончик сабли с хрустом рассёк его грудь. В глазах сразу же потемнело, вместе с ужасной болью накатила слабость, и подкосились ноги.
  Комнату, в которой он в себя пришёл, Иуда сразу узнал: в лекарне он. Стены белёные, окна светлые, чистота невиданная. Даже сперва померещилось, что в рай попал. Да только в раю грудь не должна болеть, а сам он быть туго спелёнат повязками. А в уголке на стульчике его Феодорушка в белом халате дремлет. Увидела, что муж пошевелился, засуетилась, за лекарем побежала.
  Лекарь из чудинов, пока про лечение разговаривает, важный становится. А когда вне лекарни, весёлый, шутит часто. И его Иуда помнит по саткинской жизни.
  Пошевелил рукой, а в ней боль отдалась. Скосил глаза и увидел, что в неё на внутренней стороне сгиба локтя какая-то прозрачная трубочка вставлена. Ох, и любит чудь белоглазая всяческие хитрости применять. Что в лечении, что железоделательном мастерстве. Да во всём, куда ни глянешь. Те же сапоги, в которой работники ходят, на кожаные смахивают, да не кожа это. А перья, которыми иуде писать приходилось? А проволочные хитроумные загогулинки, которыми можно бумажные листы скреплять вместе? Да хотя бы лампочки взять, в которые не требуется ни воск, ни масло заливать.
  Мысли путаются от слабости. Что там лекарь Артём Сергеевич говорит? Крови много потерял, два ребра перерублены. Но теперь всё будет хорошо, надо только потерпеть, когда его, Иуду, будут в задницу колоть и через трубочку, вставленную в руку, лекарство капать.
  Улыбается, очень по-доброму разговаривает. Феодорушка объяснила: Иуду за героя считают за то, что он попытался душегубов и насильников остановить, себя не пожалел.
  - Сказали мне, что всё время, пока ты лечишься, будут тебе всё твоё жалование полностью выплачивать. И мне столько денег выдали, что я не знаю, куда теперь их девать. Слово какое-то мудрёное... Вспомнила! Ком-пен-сация. За рану твою.
  - Одежонку себе нарядную купи. И детишкам каких-нибудь сладостей.
  Прослезилась Феодора от такой заботы о стрельцовых детках. И такое сказала, что у Иуды снова голова закружилась:
  - Непраздная я. От тебя непраздная...
  Приходили потом, через несколько дней, Кузьма с Цыганом. Жомов аж светится от счастья.
  - Не поверишь, Иуда, а я летал! Аки птица небесная летал!
  - Крылья сделал?
  - Сделал! Сделал, на горку малую забрался и полетел. Недалеко улетел, саженей на́ сто, но ведь летал. Полетел бы дальше, да анжинер мой, Василий Викторович не позволил. Говорит, сперва надо научиться этими крыльями управлять. Научусь - взберусь на лысую гору, что над прудом, и смогу на вёрсты улететь.
  - Ты, главное, когда вниз опускаться будешь, о дерево не стукнись, - подсмеивается над ним Цыган.
  И без того Цыган тёмен ликом и волосом был, а теперь и в ладони окалина въелась. А бороду его косматую пришлось коротко остричь: от жара раскалённого железа обгорает.
  - Не люблю, когда палёной шерстью пахнет.
  - Не стукнусь. Сперва парить научусь, а потом с Василием Викторовичем новые крылья строить зачнём. По размеру больше, чтобы этот... мотор на них поставить. От тогда можно будет хоть час, хоть два над горами да лесами летать. И не одному, а вдвоём с кем-нибудь. У них же, у чудинов, оказывается, такие крылья давно придумали. И не по одному-двум на них летают, а сто человек на тысячи вёрст перевозить с их помощью могут. Представляешь, Иуда? Сто человек - и прямиком до самой Москвы. Или из Москвы сюда.
  - По Москве соскучился?
  - Не-е-ет! - протянул Жомов. - Кто я в той Москве был? И кем стану, ежели назад вернусь? Простой кузнец боярский, кнутом драный, али вор. А тут сам анжинер ко мне со всем уважением относится, большим человеком считает. Да что там анжинер? Помнишь, царь приезжал? А ему Василий Викторович про меня как про лучшего кузнеца говорил. Здесь теперь мой дом. Доведётся, и жонку себе, как ты, заведу.
  Овдокима товарищи недобрым словом помянули. Он ведь не только новых ватажников собрал, чтобы идти грабить старателей. Он и каторжников на бунт подбил. Много люда погибло через это. И те четверо башкирцев близ кухни, и полторы дюжины отдавших душу или покалеченных стражников да заводских работников. Да самих каторжников, пока бунт усмиряли, дюжину на тот свет отправили. А четверых зачинщиков на площади перед их лагерем вздёрнули на виселицах-глаголицах.
  - Самого-то его не споймали? - нахмурился Иуда.
  - Утёк, - расстроенно махнул рукой Цыган. - Двоих его пеших ватажников на горе-Уренге перехватили да отдали родственникам тех башкирцев, коих они близ кухни побили, а остальные утекли, в чащах лесных укрылись. Да только супротив них теперь вся округа башкирская ополчилась. Особливо за то, что они бабёнку башкирскую ссильничали да зверски убили: живот от промежности до самой грудины вспороли. Так что им таперя с башкирцами лучше не встречаться.
  - Тебя-то он за что порубал? - поинтересовался Кузьма.
  - Отмстил за то, что я с ним не пошёл. Иудой назвал. Знает же, что меня не в честь Искариота так окрестили, а по имени одного из ветхозаветных праотцов, того, что Иосифа спас от смерти, продав египтянам. Вот и его душу хотел спасти, отговаривал от разбойного промысла.
  Про дела заводского посёлка тоже поговорили. О том, что неучаствовавших в бунте каторжников угнали на рудник, который спешно огораживают колючей проволокой. О том, что из Уфы вернулись загруженные пшеницей корабли, и теперь их будут снова грузить железными и чугунными изделиями.
  - Я слышал, что и золото с приисков на них повезут, - понизив голос, сообщил Кузьма.
  - Не говори про это чёртово золото, - нахмурился Иуда. - Столько зла от него!
  Про начало строительства новых домов и бараков-'общежитий' для новых переселенцев, что ждут в ближайшие недели из Верхотурья.
  - Сказывают, много баб-холопок зимой купили. И те, кто из них замуж тут выйдет, 'вольную' получат. А если это будут каторжанки или сосланные домашние тех, кто в царскую немилость попал, тем наказание скостят. Как думаешь, может и нам с Цыганом по твоему примеру семьями обзавестись.
  Иуда блаженно улыбнулся, вспомнив слова Феодоры про то, что она ждёт ребёнка, кивнул:
  - Так лучше. С Москвы вместе держались, и семьями вместе держаться станем. И дети наши пусть дружат.
  - Дети? - удивился Цыган.
  Пришлось рассказывать про известие Феодорушки.
  Жаль, скоро выгнали от него бывших ватажников: слаб, мол, ещё Иуда для таких долгих разговоров. Но обещали Кузьма с Цыганом, что ещё приходить к другу будут. Может, не всегда вместе, но будут.
  
  21
  Вскочили все четверо в повозку 'фон Штирлица', лёгкую и мягкую на ходу. Зря, что ли, полковник, когда её заказывал, самолично каретника учил, как корпус кареты на рессоры из упругой стали подвешивать, как втулки чугунные в колёса заделывать и шину стальную на их ободах крепить. На загляденье удобной карета получилась. Царь себе такую же для городских и ближних загородных разъездов заказал. Вот будет он на такой по Москве носиться, и бояре потянутся за ним.
  Помчались сразу в Тайный Приказ, куда морпехи скрученных на месте преступников передали через подоспевших на стрельбу стрельцов: шуточное ли дело - людишек, которых сам государь отметил милостью, убить пытались? И ещё не менее шуточное то, что двое из них, уцелевшие во время нападения, четверых застрелили, а троих скрутили. Оружных!
  Одного из пойманных, сильно побитого стрелками, уже на дыбу вздёргивали.
  - Подожди, государь, - остановил царя полковник, когда тот, разъярённый, приказал начинать пытку. - Покалечат его, а он может всего и не успеть рассказать. Который из них за главаря?
  Это он уже у дьяка приказного спросил. Тот назвал. Не снимая уже подвешенного, притащили указанного. По приказам Исаева, заголили его выше пояса и прикрутили верёвками к спинке тяжёлого стула, на котором обычно сидит тот, кто показания записывает.
  Один укол, и через несколько минут главарь банды начал петь так, что дьяк едва успевал строчить.
  - Немец, говоришь, денег дал? - взревел Пётр, услышав откровения находящегося под воздействием 'сыворотки правды'. - Какой немец? Звали его как?
  - Не знаю, батюшка. Вот те крест, не знаю. Токмо видел я его прежде близ английского посольства. С полгода назад видел. Велел он нам хотя бы одного живьём ему привести и все вещи их ему отдать. За отдельные деньги. А остальных можно было убить, а какое серебро или даже золото у них в кошелях найдём, всё наше. Особо напирал на то, чтобы ему отдали вещи, которые будут при тех, на кого напасть велено.
  - Если не знаешь его, то как собирался добычу ему передавать?
  - Так он меня сам должен завтра в кружале у Ферапонта найти. Тогда и должон был и деньги за работу отдать, и указать, куда спойманного человека привести да вещи чудинские.
  - Опиши этого английского немца! - приказал резидент.
  И снова перо дьяка в руках замелькало.
  - Вот видишь, государь: и скоро, и без дыбы, и рассказал столько, сколько на ней не рассказал бы. А теперь он нам поможет и своего заказчика опознать.
  Подвешенный только шипел от злобы на главаря.
  - Да что его опознавать? Я и без него уже знаю, кто он! С этим можете продолжать, - вскочил Пётр, ткнув пальцем в того, что на дыбе, и поспешил на свежий воздух.
  Сам 'английский немец' пропал в Москве. Ушёл куда-то по делам, да пропал. Видимо, лихие люди где-нибудь в тихом месте кистенём по голове стукнули, позарившись на тугой кошель да красивые вещи. А тело в Москву-реку сбросили. Но неприятности английского посольства на том не закончились. Отчего-то царю-батюшке в голову взбрело запретить торговлю в Московии некоторым английским купцам, а половину оставшегося посольства повелел он выставить вон из русской столицы.
  Раненому матросу руку забинтовали и уложили на перевязь. А морпех со сломанными рёбрами долго ещё пугал товарищей огромным синяком на груди, оставшимся от удара пули в пластину бронежилета. Но от замены кем-то другим через канал с XXI веком, имеющийся у полковника Исаева, отказался наотрез. Так что временно экипаж 'Танкиста' уменьшился на полчеловека. Как и численность крошечного отряда морских пехотинцев на нём.
  Вниз по Москве-реке и Оке бежали быстро, несмотря на то, что плашкоут теперь тянул за собой баржу с дюжиной преображенцев и двумя десятками лошадей (Пётр, Алексашка, Лефорт и полковник 'фон Штирлиц' плыли на 'Танкисте', палубу которого в пути украшал царски шатёр и три самораскладывающиеся китайские палатки). Хоть и пришлось останавливаться в каждом крупном городе. В Коломне день простояли, пока царь свои дела решал, в Рязани два дня. Делали большую остановку в Нижнем Новгороде, потом в Чебоксарах и Казани.
  Хроноаборигены от 'плавучего чемодана', коим выглядел плашкоут, спешили укрыться, приткнувшись к берегу. Не раз изготавливали ружья к стрельбе, да, узнав развевающийся на мачте царский штандарт, отказывались от этой идеи. Пропускали и встречные и попутные, крестясь и кланяясь, кто царю, кто радиомачте, сделанной в виде креста.
  В шатёр пробросили проводку и подвесили на крюке электрическую лампочку. Так что теперь Пётр мог даже ночью читать либо писать бумаги. А читать он любил. И Лазареву зачастую приходилось растолковывать ему морские термины или пояснять чертежи различных парусных кораблей в книжке, 'подброшенной' царю Исаевым.
  В этом походе Лефорт, очень ревниво и предвзято относившийся к 'фон Штирлицу' и 'допетрил', что имеет дело с людьми, реально не от мира сего. Потому что в один момент, уже облазив кораблик от моторного отделения до крыши надстройки, где стоял зачехлённый крупнокалиберный пулемёт, прямо спросил царя:
  - Питер, эти люди из будущего?
  Царь расхохотался, обнял за плечи любимца и посмотрел на полковника.
  - Рассказывай, Максим Максимович, как наши потомки оценивают Франца.
  - Очень неплохо, - кивнул Исаев. - Верен тебе, умён, много сделал для того, чтобы сформировать из тебя, государь, настоящего правителя. Думающего не о личной выгоде и спокойствии, а об интересах страны. Не без недостатков, среди которых благоволение иностранцам, не всегда действующих во благо России. Но пусть в меня первым кинет камень тот, кто сам без греха.
  - Вот видишь, Франц! Помнят тебя даже через три сотни лет после нашей с тобой кончины.
  - Так я не ошибся? Но разве такое возможно? - соляным столбом замер Лефорт.
  - А чего нет-то, Франц? Были мы с мин херцем в том будущем. Своими глазами всё видели. Если б Господь не назвал гордыню смертным грехом, я бы точно возгордился тем, какой могучей стране мы фундамент заложили.
  - Этим как раз гордиться не грех, - улыбнулся 'фон Штирлиц'. - Это справедливая гордость. Великие дела вас ждут. Ну, а теперь и меня с вами.
  - Только учти, Франц: не сметь никому про это говорить! Молчи, как молчим я, Алексашка, Никита Зотов. Слишком много у России недоброжелателей, которые захотят завладеть секретами наших потомков. Да и внутренних врагов, не желающих жить по-новому, хватает. Вот поборем их, отвоюем выходы в Чёрное и Балтийское море, прорубим окно в Европу...
  - Но для чего эти выходы к морям, пока у тебя, Питер, нет морских кораблей. С них надо начинать.
  - Начнём, Франц. Вернёмся из поездки к башкирцам, отправлю тебя в Голландию и Англию покупать корабли и приглашать к нам корабелов. Следующей весной - уже решено - закладываем верфи в Архангельске и Воронеже. Из Архангельска будут наши купцы плавать хоть в Голландию, хоть в Швецию, хоть в Англию с Францией и Гишпанией. Корабли с воронежской верфи помогут нам в скорой войне с турком: будем выбивать его из Азова и Керчи.
  - Может быть, нужно было уже сейчас эти корабли покупать и верфи строить, а не откладывать на следующий год и плыть к каким-то никому не известным башкирам?
  - А кто тебе, Франц, будет турецких данников, крымских татар, по степям приазовским гонять? Одними казаками не обойтись. Царь Иван Васильевич их вождей принял, и те башкирцы верными Москве почти сто лет оставались. А я к ним сам приеду, честь окажу. Они про это пра-пра-пра-правнукам рассказывать будут!
  - Ты мудреешь, Питер, - похвалил Лефорт.
  - Многое мне, Франц, открылось, когда я там, в будущем, побывал, про историю времён, в которые мы живём, узнал. Потому, прошу тебя, не считай Максима Максимовича своим соперником. Соратник он мой, как и ты. Очень ценный соратник. Потому обнимитесь и поцелуйтесь с ним в знак примирения.
  
  22
  Московия поражала и пугала своими гигантскими размерами. Джонатан Бёрнс уже проехал и проплыл расстояние, в полтора раза превышающее путь от Брайтона до самой северной оконечности Шотландии, но едва-едва сумел добраться до Соли Камской, небольшого городка, от которого только начинался путь в Сибирь. Ту самую, которую в Европе называют Тартарией в память о прежних владельцах этих необъятных, но почти необжитых просторов.
  Несмотря на то, что написание книги о таинственном народе 'чудь белоглазая', недавно вновь объявившемся за Рифейскими горами, было всего лишь поводом этого путешествия, бывшему дипломату пришлось действительно встречаться по дороге с туземцами. Узкоглазыми, широколицыми, плосконосыми. Русские именуют их зырянами, хотя они сами себя называют 'коми'. Что это значит, два переводчика, услугами которых приходилось пользоваться Джонатану, так и не смогли объяснить.
  Да, переводчиков требовалось сразу два. Кто-нибудь из московитов, понимающих по-зырянски, переводил с языка этих людей на русский и обратно. Переводом же с английского на русский или наоборот занимался дьяк Посольского Приказа. Так московиты называли своё Министерство иностранных дел. А дьяк - это что-то вроде клерка, только обязательно имеющего низшее духовное звание. Понятное дело, познания английского языка у этого клерка из страны, так слабо связанной с Англией в частности и Европой вообще, оставляли желать лучшего. Потому всё, что говорили дикие туземцы, Бёрнс понимал, как выражаются русские, 'с пятого на десятое'.
  Но суть разнообразных легенд о тех, кто обитал в горах до прихода сюда зырян, в общем-то, совпадала с канвой уже слышанного ранее. И очень походило на мифы Северной Европы о гномах.
  Мифы и легенды - это одно, а реальность совсем другое. Именно описание мест, через которые проезжал или проплывал Бёрнс, было главным. Тем, ради чего его отправила в эту ужасную страну британская разведка.
  Да, да! Гаага, где действительно пришлось поработать 'шотландцу', в конце XVII века являлась тем, чем стала в веке ХХ Швейцария - раем для разведчиков всех европейских стран. И именно этой, совсем неафишируемой деятельностью занимался молодой британский аристократ в Голландии. И вот после цивилизованной европейской страны он оказался в дикой глуши, где на сотни миль не встретишь ни единого города. Не считать же за такие несколько десятков груд брёвен, по какому-то недоразумению называемых домами, обнесённых деревянным же частоколом! Это всё равно, что считать такими ранние европейские рыцарские замки типа 'мотт и бейли'. В сравнении с ними Соль Камская с её парой каменных церквей и несколькими каменными же складами товаров выглядела настоящей столицей.
  Впрочем, столицей этой огромной страны, называемой Пермь Великая и входящей в Московию, являлась не она, а находящийся милях в шестидесяти к северу от неё городок с варварским названием Че́рдынь. Именно из Чердыни когда-то шла дорога в Сибирь, пока почти сто лет назад туда не проложили новую, более короткую дорогу через Рифейские горы. И, по совершенно непонятному поводу объявили её единственной разрешённой для любого человека, желающего попасть в Сибирь или вернуться из неё.
  Бёрнс кропотливо зарисовывал виды городов, которые ему приходилось проезжать, записывал данные о численности их населения, роде занятий местных жителей, расстояниях до соседних городков. Даже давал краткие характеристики местным чиновникам, если удавалось с кем-нибудь из них встретиться и побеседовать. Ведь, пустившись в плавание вверх по очень полноводное реке Кама, он стал едва ли не первым иностранцем, проникнувшим так далеко вглубь России. И уж наверняка - первым англичанином.
  Впрочем, существовали смутные известия о том, что кто-то из его предшественников поддерживал связи с местными солепромышленниками, богатейшими людьми России Строгановыми. Но Джонатан никогда не сталкивался с их подробными описаниями этих мест. Ведь если Москва является официальной столицей России, Нижний Новгород с его крупнейшей в мире Макарьевской ярмаркой - торговой столицей, то Соль Камская, без сомнения, соляная столица. Ведь именно здесь добывается бо́льшая часть соли, продаваемой в Московии.
  Да, благополучие этого города держится на трёх 'китах': бесчисленных соляных варницах, в которых выпаривают соль, мехах, добываемых охотниками в его окрестностях, и... дороге в Сибирь, начинающейся от центральной площади города. Ведь здесь, в начальном её пункте хранилось множество товаров, отправляемых по ней. Их перевозили местные жители: летом на колёсных повозках, именуемых телегами, а зимой - на повозках иного типа, с полозьями, скользящими по снегу.
  По рассказам местных жителей, снег, который в Лондоне и даже в Шотландии выпадает лишь изредка, здесь лежит почти полгода, и его слой достигает полутора ярдов. А холод в середине зимы стоит такой, что плевок замерзает, не успев упасть на снег. Возможно, поэтому местные жители предпочитают одеваться не в шерстяные ткани, как англичане, а в меховую одежду. Но это всё не точно, поскольку Джонатан добрался в эти места только в начале лета.
  Остановка в Соли Камской была вынужденно длительной. Ведь для того, чтобы его пропустили на дорогу, требовалось не только нанять экипаж (всё ту же грузовую повозку-телегу), но и получить письменное разрешение главного таможенного чиновника. А с этим-то и вышла заминка из-за того, что он занимался оформлением партии каких-то грузов, отправляемых в Сибирь.
  Можно было бы, конечно нанять верховых лошадей, но имущество, которое взял с собой 'бывший дипломат', имело немалый вес и объёмы. Так что без подводы не обойтись. Тем не менее, через несколько дней удалось уладить и эти проблемы.
  Именно здесь, в Соли Камской Бёрнс нашёл материальные подтверждения высокоразвитой цивилизации, исчезнувшей в древние времена. Точнее, узнал о них его переводчик и сообщил бывшему дипломату. И когда Джонатану удалось уговорить одного из местных купцов показать найденные им или его людьми предметы, он обомлел от неожиданности. Это были серебряные блюда, чаши, кубки, кувшины, выполненные с величайшим мастерством. Зачастую золочёные. Их украшали чеканные рисунки, изображавшие сцены жизни неизвестного народа. В основном, охота на животных, среди которых легко узнавались лани, олени, кабаны, дикие быки и даже львы. Охотники пользовались причудливо изогнутыми восточными луками, копьями, дротиками и прямыми мечами. Пирующие мужчины и женщины с вполне европейскими лицами, лишь со слегка заметными признаками восточных кровей. Дикие и домашние животные, а также фантастические звери. Монеты с изображениями бородатых правителей в коронах. Бёрнс даже был вынужден на два дня отложить выезд, чтобы зарисовать всё увиденное им у этого человека 'чудское' серебро.
  Часть этих рисунков, вместе с письмом о том, что он нашёл следы древнего народа, он отправил в посольство с просьбой переслать его в Лондон. Одни эти рисунки обещали сделать его величайшим открывателем доселе неизвестной цивилизации, обитавшей на самом дальнем краю Европы. А тот факт, что все подобные находки оказались либо откопаны из земли, либо вымыты реками из береговых склонов, говорили об их несомненной древности: ведь для того, чтобы земля поглотила их и погребла на значительную глубину, требовалось, чтобы прошло очень много веков. Возможно, не меньше, чем прошло со времени расцвета Римской империи.
  Что же он найдёт там, за Рифейскими горами, где, как гласят легенды, тоже жил сей древний народ?
  Подгоняемый этими мыслями, Бёрнс стремился поскорее оказаться в Сибири. И единственное, что отвлекало его от предвкушения всё новых и новых открытий, это исполнение обязанности точно описывать путь.
  В общем-то, дорога 'за край света' его удивила своей совершенно нетипичной для русских ухоженностью. Проложенная сразу так, чтобы движение по ней происходило одновременно в две стороны, она добросовестно поддерживалась в приличном состоянии: мосты отремонтированы, образовавшиеся ямки присыпаны свежим грунтом. В начавшихся на второй день пути, после деревни с названием Сурмог, болотах бревенчатые настилы в исправности, подгнившие брёвна заменены новыми.
  Поскольку попадавшиеся в дороге деревеньки и сёла ничего интересного не представляли, кроме отметок о расстояния между ними, Бёрнс рисовал виды открывающихся вдали гор. Потом и они остались за спиной, а спустя несколько дней их повозка въехала в первый сибирский город с названием Верхотурье. И первое, что сделал путешественник после того, как получил отметку в подорожных документах и устроился на постой, это отправил своего переводчика расспрашивать про находки серебряных изделий древнего народа. И тот вернулся с вестью о том, что здесь подобных находок едва ли не больше чем в Перми Великой.
  И ещё одно известие, заставившее биться сердце путешественника намного чаще, принёс он. Оказывается, чудины, регулярно приезжающие сюда за людьми, желающими поселиться в выделенных царём землях, тоже скупают такие изделия. Как память о своих предках, некогда живших в этих краях.
  Если бы прижимистый в вопросе финансирования разведки британский парламент выделил на поездку Бёрнса хотя бы вдвое больше средств, он непременно купил бы хоть одно из виденных им серебряных блюд исчезнувшего, но неожиданно объявившегося снова народа!
  
  23
  Как доложили в Уфе, башкиры, узнав о тои, что их 'совещание вождей' собирается посетить сам государь, очень возбудились. В хорошем смысле этого слова: польстило им то, что царь не просто не брезгует встретиться с ними, а ради этого решил специально приехать. Потому, по согласованию с уфимским воеводой, изменили многими веками сложившийся порядок проведения всебашкирского йыйына, 'поставив телегу впереди лошади'. Сначала приветствие царя, народное празднество, а уж потом - обсуждение важных вопросов. Событие-то исключительное, потому и сделали исключение в установившейся традиции.
  Через Белую от Уфимской крепости переправились несколькими гребными посудинами и плашоутом, облюбованным Петром. Ясное дело, все палатки и царский шатёр с палубы убрали, чтобы поместить 'паспортные' 20 человек 'десанта'. В его состав вошли, помимо прибывших из Москвы, и воевода Василий Фёдорович Стрешнев с толмачом и близкими 'сынами боярскими'.
  На песчаном пляже левого берега Белой уже стояла огромная толпа, в которой выделялись яркими красными кафтанами местные стрельцы и одетые в тёмно-зелёные мундиры преображенцы. И те, и другие стояли в оцепления разношёрстной оравы башкицев, конных и пеших, вырядившихся в нарядные халаты и лисьи малахаи.
  Многочисленность объяснялась просто: собрание всех представителей племён, формально считавшихся равноправными, не могло выделить из своей среды кого-либо без 'обиды' других для встречи столь высокого визитёра, потому явились все. Ну, и батыров от каждого племени 'для почётного караула' взяли. Как и старост, по два от племени. Вот и набралось несколько сот человек.
  Цветистые восточные речи и вручение подарков по настоянию царя перенесли на потом, так что достаточно оперативно все сели на коней и поехали к Чесноковке. Причём, половина 'группы встречающих' постоянно тусовалась близ государя, ненавязчиво оспаривая друг у друга право хотя бы сто метров проехать рядом с ним. Как и молодцы-егеты, кто именно будет возглавлять процессию. А уж в огромном палаточном (точнее, юртовом) лагере, началось.
  Говорили, подводили роскошных жеребцов, вручали кривые сабли, национальные костюмы (в первый из них Пётр нарядился, и его длинные руки смешно торчали из рукавов халата), бочонки с традиционным башкирским мёдом. Отдаривался царь дорогими саблями, богато отделанными саадаками, пистолетами, сёдлами, отделанными каменьями уздечками. Наконец, каждое из племён, представленное двумя старостами, вручило подарки и получило ответные, и всех повели к мега-дастархану. Проще говоря, выложенными огромным кругом кошмам, ломившимся от яств.
  Перед началом пиршества три муллы прочли намаз, а вслед за ними уфимский батюшка краткую молитву для русских. И приступили: башкиры привычно уселись на землю, поджав под себя пятки, для царя и самых знатных гостей принесли складные невысокие табуретки. А в центре огромного круга началось представление: батыры состязались в борьбе, башкирские девушки пели песни, играли на национальной флейте-курае музыканты. Ни один не остался без царской награды: женский пол получил по отрезу ткани, музыканты и победители борцовских схваток по серебряной монете-ефимку. Выигравшему же борцовское состязание царь лично вручил огромный серебряный кубок, украшенный каменьями.
  Вина не было, пили кумыс, который неожиданно понравился царю. И если бы не осторожное предупреждение, что неумеренное потребление этого непривычного напитка может не очень хорошо сказаться на царском кишечнике, то выпил бы он его намного больше. А когда все насытились, устроили скачки, победитель которых получил в подарок арабского скакуна с богато отделанной упряжью.
  Во время всех этих награждений, дарений и отдарков Пётр, которого заранее подучили некоторым башкирским словам и выражениям, ублажал 'хозяев приёма', вставляя их в речь. Одним словом, делал всё, чтобы расположить башкир к себе. Но ночевать уплыл в Уфу.
  Наутро на том же месте, но уже без пиршества и состязаний, проводили 'деловую часть программы'. Начавшуюся с обращения царя, на голове которого красовался всё тот же вчерашний лисий малахай. Полковник помнил, как Пётр терпеливо ходил в старом русском наряде всё время пребывания в Лавре, так что даже не удивился. Алексашка, тот и вовсе вырядился башкирским егетом: халат, шаровары, сапожки башкирские, сабля кривая на боку. Батыр Данилыч, одним словом!
  - Почти сто сорок лет назад ваши пращуры добровольно присягнули Москве. А царь Иван Васильевич за это даровал башкирскому народу великие вольности. Я про то хорошо помню. Почти сто сорок лет и Москва, и башкиры старались соблюдать то, что прописано в грамотах, хранящихся у вас с тех пор. Не всегда получалось, и всякое случалось между нами. Но ведь в любой семье случаются распри, а она при этом не перестаёт быть семьёй, и родственники не перестают быть родственниками.
  Выслушав перевод, башкирские старосты одобрительно зашумели.
  - В тех грамотах, что вы храните как реликвии, прописано, что Москва будет защищать вас, если на башкир нападут враги, а башкиры придут на помощь Москве, когда она их призовёт. И вот такое время приходит. Жизнь сильно поменялась со времён царя Ивана Васильевича. Русские люди покорили Сибирь до самых дальних восточных морей. Но Сибирь огромна, а людей в ней очень мало, и нам сегодня нужен выход совсем к другим морям: на Закате и на Полудне. Без выхода к ним никак у нас не получится торговать с остальным миром. Значит, придётся воевать. Значит, я призову отважных башкирских батыров доказать свою верность и проявить свою удаль.
  И снова одобрительно зашумели старейшины. Особенно те, что помоложе. Война - это же добыча, война - это геройство, про которое слагают песни. Даже выкрики послышались в духе 'да хоть сейчас!'
  - Нет, уважаемые. Сейчас не надо. Сейчас мы ещё не готовы к этой войне. Нам нужно два-три года, чтобы быть к ней готовыми. Но начинать готовиться надо сейчас. Ковать оружие, искать союзников. За тем самым я и приехал к вам: заручиться вашей поддержкой. Хочу с вашей помощью через два-три года отнять у турок, мешающих нам выходить в Чёрное море, крепость Азов.
  Шум уже был более сдержанным.
  - Я знаю, что турки ваши единоверцы. Но, открыв путь к морю, приобретёте выгоды и вы. Для желающих припасть к мусульманским святыням дорога станет ближе, а я, пользуясь своей властью, запрещу насильно крестить башкир. Но и вы православных людей не обижайте, - пригрозил он пальцем, после чего продолжил. - Царство наше - государство православное, потому в русских городах поставить мечети я не могу разрешить. Но у вас - ставьте. И возражать не буду, если вы отберёте с десяток самых грамотных своих священников и начнёте обучать своих священнослужителей у себя в духовном училище. Да хотя бы в Уфе! Чтобы те ваших будущих батыров воспитывали в любви не только к Башкирии, но и к России.
  А тут гул одобрения поднялся такой, что царю пришлось прервать речь и горло промочить.
  - Времена поменялись. Да, я помню, что царь Иван Васильевич обещал вам, что никто не будет посягать на ваши земли. И я подтверждаю его обещанию: насильно ваши земли никто отнимать не будет. Но вот просить вас буду о том, чтобы вы за справедливую оплату продавали русским людишкам те или иные земли. Уже сейчас хочу попросить вас подумать о том, чтобы продать им земли на ручье Бабай, что в реку Большой Юшатырь впадает, по реке Сим в местах, именуемых Миньяр да Аша, в верховьях реки Юрюзань да при впадении в неё речки Катав. Очень те земли нужны государству Российскому для борьбы с сильными европейскими врагами. Хочу, чтобы там заводы железоделательные поставили да уголь каменный из земли копать почали. Вам с того тоже польза большая будет: железа хорошего и дешёвого у вас много станет. Вон, в Айлинской да Шайтан-Кудейской волостях уже знают, как хороши саткинские казаны да сабли из саткинской стали, как дёшевы там гвозди, лопаты да добрые кованые топоры.
  И снова пауза, чтобы старосты айлинцев и шайтан-кудейцев, принявшиеся согласно кивать, обменялись мнением с соседями.
  - Для того потребуются и сухопутные дороги проложить, и по вашим рекам плавание беспрепятственное устроить. А где дороги, там и кони, которых вы продавать сможете, там и еда для людишек, по ним путешествующих. Так что, надеюсь, не откажете вы мне ради вашей же выгоды. И ещё одно. Поскольку я столь много внимания уделяю Уралу, так богатому природными богатствами, потребны мне от вас и помощники. Отберите от каждой волости по двух-трёх толковых вьюношей, чтобы они тут, в Уфе, обучились и вашей, и русской грамоте. И воеводе помощь будет с вами на родном вам наречии общаться, и его распоряжения в каждой волости смогут читать. Самых же толковых из них года через три к себе приближу: нужны мне люди, которые в магометанских обычаях сведомы. На Руси ведь не только православные, но и магометане живут, и надобно сделать так, чтобы они себя на равных с русскими людьми чувствовали.
  'Ох, прознают в Москве про то, о чём ты тут вещал, ох, не поздоровится тебе, Пётр свет Алексеич!', - подумал 'фон Штирлиц'. Хотя... Раз уж задумал царь ломать заскорузлую церковную иерархию, то кто ему указ в отношениях с иноверцами? Что ни говори, великое дело делает: избавляет Россию от предпосылок для башкирских бунтов, потрясавших эту территорию на протяжении всего XVIII века.
  Упомянул он и про то, что впоследствии называлось Оренбургской экспедицией.
  - Прорублю окошки в южные земли да Европу, придёт пора и торговый град ставить на ваших южных границах, по Яик-реке. Чтобы привлечь бухарских да хивинских купцов, с которыми вы сможете торговать в том городе. И вас от набегов беспокойных южных соседей защитить. Надо будет крепкую границу с ними ставить: крепостцы, форты да частоколы ставить. Поможете?
  Ай, да Пётр! Ай, да сукин сын! Все карты выложил, но под тем соусом, что не приказывает подданным, а помощи просит. Обласкал, почёт и уважение оказал, после чего и поступиться некоторыми принципами призвал. Впрочем, чего тут царя нахваливать, если Исаев сам ему подсказал, и как вести себя со столь специфичным народом, и что у него 'выцыганить' можно в обмен на эту милость.
  
  24
  Бежали от выстрела с перевала быстро. И ни о каком возвращении к дороге, ведущей прямо на прииски, речи не шло: ноги бы от погони подобру-поздорову унести. Потому Овдоким и велел уходить вниз по речке Ай, а не лезть в гору, ближе к приискам.
  В горы повернули, только когда река от них стала отворачивать. Нашли ручеёк, втекающий в неё справа, и уже по нему полезли наверх. Там хоть вершины лесом заросшие, не усмотришь людей издали.
  Заночевали уже по другую сторону хребта, чтобы огнём себя не выдать. Но едва солнышко поднялось из-за горизонта, пошли вдоль склона подальше от дороги. И лишь найдя текущий вниз ручеёк, покатились вдоль него. Пока не уткнулись в очень большое болото, по которому лошади отказались идти. Обходили его целый день, выйдя к подножию высокой горы, хорошо заметной отовсюду.
  - Где же твои прииски? - начал ворчать Никодим. - Где твоя речка золотая?
  - А чего ты меня спрашиваешь? - проворчал в ответ главарь.
  - Так ты же нам говорил, что дорогу знаешь, карту смотрел.
  - Смотрел. И дорогу ту видел. Да только согнали нас с той дороги. Кажись, совсем немного осталось. А может, то она и есть, - ткнул он пальцем в речушку, весело скачущую по перекатам под горой. - Вёрст пять вниз неё пройдём и встанем. А завтра на гору слазим, чтобы осмотреться.
  - Может, здесь встанем, чтобы далеко не бегать? - предложил Анисим.
  - Думаешь, погоня до такого же не додумается? Нет, браты, нам убежище надо найти такое, чтобы неприметное было. Тут, я вижу, людей ещё не бывало, потому и схоронимся близ речки, но в сторонке от горки.
  Место нашли в распадке, обойдя правее новое болото, начинавшееся верстах в двух от верхнего. А утром Иван, ходивший набрать воды для варева, вернулся взволнованный. Присел рядом с главарём, точащим о камень ножик, и разжал ладонь:
  - Вот. В песке на дне речки нашёл, пока воду черпал. На солнышке блестели.
  На огромной ладошке лежали две крошечные, с муравьиную голову, золотистые крупинки.
  - Неужто это та самая золотая речка Мыяс и есть?
  Ватажники, прознав про находку, тут же засобирались к реке.
  - Куда? - шикнул на них Овдоким. - Пальцами песок перебирать собрались? И много так золота наберёте?
  - Знаешь как, так подскажи, - недовольно буркнул Никодим.
  - Да расспросил людей знающих, как это делается. Лопаты для того нужны, лотки, в которых песок промывается, вёдра, чтобы воду для промывки таскать. А главное - жильё, чтобы от непогоды укрыться. А у вас что? Ножички, сабелька да топорик плохонький.
  - Топорик есть, значит, и всё остальное вытесать можно, - объявил Иван.
  - Вот и теши, ежели можешь. Анисим тебе в подмогу. А вы, Никодим да Левонтий, со мной поедете.
  - Куда ещё?
  - На гору, как я давеча говорил. Окрест надо осмотреться.
  Всю дорогу Никодим, которого обуяла жадность, недовольно ворчал, что одни золото лопатами гребут, а другие ноги оттаптывают. И не только конские, но и свои: как лес у вершины стал редеть, лошадей привязали к молодым берёзкам, а дальше пошли пешими.
  - Простор-то какой, - вырвалось у Левонтия, когда он, вслед за Овдокимом, взобрался на самый верх.
  Простор! На север и западнее было видно всё до самого хребта, с которого они спустились вчера. Да и за ним синел предыдущий, на котором стреляли третьего дня. Болото, что обходили, оказалось не только длинным, но и широким, с большими прогалинами чистой воды. Ещё правее жёлто-зелёным пятном виднелось второе. Дальше направо - одни горы, заросшие лесом, и низкие, и повыше.
  - Вон там нас сюда гнали, - определился он. - Я вон ту гору запомнил: от неё мы отвернули, когда в Сатку шли.
  К полудню - ещё одна недалёкая гора с округлой вершиной, даже более высокая, чем та, на которой стояли ватажники. А к западу...
  - Прииски!
  - Чего разорался? - буркнул Никодим. - Где?
  - Да вон, смотри: песка сколько насыпали. И дымок поднимается. Знать, там люди наше золото моют.
  Самое приятное, что на пути в ту сторону ни гор высоких, ни болот не было видно.
  Убежище обустраивали две седьмицы. Ножами да палками рыхлили каменистую землю, выгребали её из получающейся ямы корявой лопатой, вырубленной Иваном из поваленной берёзы. Сам он с Анисимом занимались рубкой жердей, чтобы потом обшить её края. Крепкий Никодим таскал камни от речки, что пойдут на печку, Левонтий складывал в кучу, прикрытую от дождя корой, глину из ямы. Овдоким привычно кашеварил на всю ватагу. Дичину для еды добывал тот же Левонтий, привычный жить в лесу под Нижним Новгородом. Силки ставил, из самодельного лука живность бил. А когда полуземлянку с наклонной крышей покрыли заготовленной корой и завалили землёй, главарь объявил:
  - Два дня отдыхам, а потом ты, Иван, к людям на прииски идёшь.
  - А я-то почему?
  - А кого ещё послать? Энтих со рваными ноздрями? - махнул Овдоким в сторону Никодима с Левонтием.
  И пошло дело, запланированное ещё в Москве. За два летних месяца вырезали четыре крошечных старательских артели в три-четыре человека, да пару одиночек. И потеряли Анисима, которому раскроил череп лопатой здоровенный мужик. Зато обзавелись наборами старательских инструментов, которыми трое уцелевших ватажников (не считая Овдокима, которому ворочать песок было несподручно) перелопачивали русло безвестной речушки рядом с их убежищем. Мало им было награбленного, уже превышавшего три фунта на каждого. И речи главаря, принявшегося твердить про то, что пора бы остановиться, слушать не хотели.
  Дожадничали! Овдокима старатели уже запомнили. Точнее, сообразили, что ежели там, где он появился, пропадают их товарищи, значит, с ним дело нечисто. Вот и послали в следующий раз втираться в доверие не его, а Ивана. Да что-то там пошло не так: Иван с Левонтием еле отмахались сабельками от пустившихся по их следам приисковых стражников, на их глазах застреливших Никодима. Отнятое золото было у него, потому, подстрелив Левонтия и порубив плечо Ивану, догонять их не стали.
  Молодой каторжник с рваными ноздрями преставился через два дня, а Иван, чем-то обмазав и замотав руку, даже смог выкопать ямку, в которой того и закопали.
  - Ты-то хоть понимаешь, что нам теперь надо или сидеть тут тихо-тихо, или вовсе уходить из этих мест? - спросил Овдоким, вываливая перед единственным уцелевшим товарищем то, что прятали от остальных два нижегородских душегуба.
  Они-то думали, что главарь про их ухоронки, куда они складывали укрытое от остальных, ничего не ведает.
  - Выдюжишь путь до Верхотурья?
  - Выдюжу, - скрипнув зубами, подтвердил Иван.
  Дорогу до тех мест, где их золотой ручей впадает в речку Мыяс, они разведали ещё в начале лета, потому добрались до неё удачно. А потом вдоль неё отправились на север, помня, в какое время дня по пути из Верхотурья, идут конвои с будущими старателями и заводскими работниками. Когда по дороге, а когда - сходя с неё, чтобы избежать с ними встречи. Иван кое-как обеспечивал калеку водой и дровами, Овдоким кашеварил.
  Обходя стороной завод близ чёрной горы, встали на привал на лесной полянке. Пока Овдоким возился с варевом, Иван поправлял на своём коне сбрую. Потом отчего-то замер, и вдруг, птицей взлетел в седло, подхватил суму, в которой главарь ватаги вёз свою долю золотой добычи, и, пригибаясь к конской шее, пустился вскачь. Овдоким уже собрался высыпать на его голову все известные проклятия, как сбоку от удирающего ватажника в дерево впилась стрела. А ещё через минуту хромого обступили четверо башкирцев, направив на него пики.
  - Аксак, аксак! - с восторгом воскликнул самый старший из них и что-то залепетал по-своему.
  Не успел Овдоким оглянуться, как на него навалились втроём, выбили нож и опутали кожаными ремнями. А потом долго, с явным удовольствием пинали сапогами. Когда же старший что-то сказал, закинули почти бесчувственное тело хромого поперёк лошади и куда-то повезли. И лишь на третий день Овдокиму стало ясно, что везут его туда, откуда он убежал: в сторону Сатки.
  
  25
  От Нижнего Новгорода в Москву возвращались верхами. Может, на самоходной барже капитана Лазарева было бы и быстрее, да только топлива у него оставалось - только-только подняться к Саткинской пристани с грузом хлеба для завода. Ведь от Уфы до Нижнего кораблик тоже шёл гружёный: тащил две баржи. Одну с царской охраной, а вторую с саткинскими пушками-единорогами. Ну, и с золотом, кожаные мешки с которым везли в запертой каморке на самом плашкоуте. Много золота, целых полтонны! Именно такой была доля Московского царства из добытого на речке Ташкутарганке за вычетом расходов 'чуди белоглазой'. И всего-то за два тёплых месяца, май да июнь: нашли добытчики богатую самородками жилу. Не тот двухпудовый монстр, что всё ещё ждёт кого-то в песке в будущем посёлке Ленинск (только будет ли он теперь так называться?), но тоже неплохие 'камешки'.
  Успели доставить золото в Уфу, потому что сначала Петру пришлось задержаться на башкирском йыйыне, где башкиры долго обсуждали да рядились с ним за уступки, которые он с них потребовал. Потом было плаванье в верховье реки Белой, где на ручье Бабай всё же нашли выходы угля. Неделю потратили, разослав непривычных к ковырянию в земле башкир и стрельцов из охраны, но нашли. Теперь образцы угля ехали вместе с государем в столицу, чтобы стать одними из первых экспонатов 'куншткамеры', личного естественно-научного музея. А поскольку идея такого музея, подсказанная Исаевым, молодому царю понравилась, прямо в Уфе он и написал указ, предписывающий слать в Москву найденные на Урале необычные каменья да руды.
  Сильное впечатление произвела поездка в Башкирию не только на Петра, но и на Лефорта. И даже не столько встречами с непривычными ему народами и российскими просторами, а нетронутыми богатствами этих земель. Чего только стоили бескрайние леса, начинающиеся прямо на окраине Уфы и тянущиеся на восток до самого океана. Если бы в Голландии, из которой рождённый в Женеве иноземец прибыл в Россию, была хоть десятая доля российских лесов, то она бы весь мир древесиной завалила.
  - Питер, то, что я увидел, только подтверждает моё мнение, что твоей стране нужен флот. Огромный флот. И не только морской, но и способный ходить по внутренним рекам. Без него её не освоить. Жаль только, что половину года по ним нельзя плавать.
  - Зато зимой реки превращаются в дороги, - хохотнул царь. - Лучшие, чем те, которыми мы летом пользуемся, Франц.
  - О, да! - вздохнул фаворит, уже успевший отбить седалище о седло.
  Но это было лучше, чем трястись в карете по тем колдобинам, коими они ехали во главе медленно тянущегося золотого конвоя.
  - Максим Максимович мне показал чертежи кораблей, способных, как и тот, на котором мы путешествовали в Башкирию, ходить по рекам против течения.
  - Но их устройство, как я понял, очень сложное, и обслуживать их тоже сложно.
  - Ничуть, - вмешался в разговор 'фон Штирлиц'. - Чтобы доверить человеку судовую машину, надо действительно его долго учить. Но на первых порах можно обойтись и мускульным приводом. Поставить вместо десятков вёсел по одному гребному колесу с каждой стороны, наподобие тех, что стоят на водяных мельницах. Гребцы, вместо вёсел, будут тянуть длинные рейки с ручками, а те через привод крутить колёса. Та же гребная галера, только без вёсел. А нефть или уголь начнём добывать, заставим огонь и пар крутить гребные колёса.
  - Пар? - удивился Лефорт.
  Пришлось рисовать простейшую паровую турбину, изобретённую ещё в Египте Героном.
  - И машина, работающая на пару́, намного проще в устройстве и обслуживании, чем та, что приводила в движение корабль, на котором мы путешествовали. В ней надо следить только за тем, чтобы в топке горел огонь, котёл был полон воды, а все механизмы смазаны. Если государь дозволит, то следующей весной мы построим такой пароход в Уфе, чтобы облегчить доставку железа из этого города хотя бы до Нижнего Новгорода.
  - Государь дозволит, - загорелись азартом глаза Петра. - Но почему не до самой Москвы?
  - Тебе, Пётр Алексеевич, мало было тех проклятий и обвинений в связях с дьяволом, которые обрушили на тебя церковники за 'железный самодвижущийся сундук'? А что будет, когда они увидят 'самодвижущуюся чёртову мельницу', из трубы которой валит дым? Нет уж, пока только до Нижнего, и не дальше. Ну, может, до Ярославля...
  Отношения с церковью стали 'любимой мозолью' Петра после того, как вопреки его воле патриархом стал Адриан. А тут они ещё и прознали про обещание царя открыть в Уфе мусульманское духовное училище. И понеслось! Уже осенью 1691 года по Москве разъезжала процессия 'всея Яузы и всего Кокуя патриарха' Никиты Зотова, 'великого господина святейшего кира' недавно созданного 'Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора'. К великому огорчению царицы Натальи Кирилловны и патриарха.
  То ли от отчаяния, то ли обратив внимание на то, что Исаев из всех иноземных соратников царя единственный придерживается православного обряда, они решили подействовать на Петра через него. Ведь паписта Гордона и лютеранина Лефорта Адриан на дух не переносил. Потому и вызвали его в Измайлово, приехав туда, пока молодой царь куролесил с соратниками в Кокуе.
  Если сорокалетняя полноватая и достаточно рослая для своего времени вдовствующая царица в ходе приёма не произвела на полковника впечатления женщины великого ума, то взгляд исподлобья патриарха, невысокого сурового мужчины с густой рыжеватой бородой, расчёсанной надвое, и пышными усами, разумом просто светился. Да и вообще он молчал, лишь время от времени кивая, пока Наталья Кирилловна жаловалась на сумасбродства сына, к коим она причисляла не только частые посещения Кокуя, попойки с иноземцами и увлечение Анной Монс, но и 'потешные' забавы.
  - Хоть бы ты, Максим Максимович, Петрушу вразумил, остепенил!
  - Молод он ещё, государыня. Удаль молодецкая через верх хлещет, берегов не находя. В зрелость войдёт - образумится. Тем более, великие дела он задумал, а опоры в ближних найти не может, вот и льнёт к дальним.
  - А искал ли он её у ближних? Я ли не старалась ему помочь, уму-разуму научить? А он - как тот волк, всё в лес кокуйский смотрит...
  Молчал, Молчал Адриан, слушая материнские всхлипывания, да отправил её прочь. А после прямо задал вопрос:
  - Про тебя, полковник, сказывают, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Правду ли люди бают?
  - Правду, Святой Владыка. Имя моё заморское для того, чтобы царёвы соратники на меня косо не смотрели, раз он к иноземцам бо́льшую приязнь испытывает, чем к русским людям.
  - Правду, значит... Так, видно, оно и есть: ни на иноземца ты не похож, ни на русского человека. То, что ты не бесовское отродие, ведаю: крестишься по-православному, на церковные службы ходишь. Правда, про то, чтобы исповедовался, не слышал.
  - Тому причина есть, Ваше Святейшество. Лгать на исповеди - грех страшный, а правду говорить - великому делу навредить. Воистину великому: Святую Русь величайшей из всех держав сделать. Вернее, помочь государю Петру Алексеевичу нести ношу, кою он на себя взвалил.
  - За Святую Русь, говоришь, радеешь? А как тогда получилось, что по твоему настоянию царь посулил магометанам открыть их духовное училище?
  - Радею. Только не всегда прямой путь - самый быстрый и безопасный. Порой, чтобы шею не сломать или не утонуть бесславно, надо овраг или трясину обойти, а порой и отступить на несколько шагов назад. Так и в этом случае с магометанами: поступившись в малом, выиграем в большом. Сейчас их духовники учатся в Турции да Аравии, а то и вовсе оттуда приезжают. И приучают магометанские народы к тому, что турки, именующие себя 'защитниками ислама', им ближе, чем Россия, в состав которой они входят. Нам с турками лет двести воевать. И что же, пусть российские мусульмане считают нашу страну враждебной своей вере? Лучше уж иметь две-три сотни 'ручных' имамов, чем несколько народов, способных ударить нам в спину в самый тяжёлый момент.
  Адриан задумался над тем, что впервые взглянул на вопрос со столь необычного ракурса.
  - Значит, говоришь, нам с турками лет двести воевать?
  - Да, Ваше Святейшество. И не только с ними. Вот отвоюем у турка выход в Чёрное море, прогоним басурман от Азова да Керчи, повернётся государь к морю Варяжскому или, иными словами, Балтийскому. А там враги, паписты да лютеране, посерьёзнее, чем турки. И чтобы с ними драться, многое у нас поменять надобно. Флот построить, войско обучить на иноземный манер, пушки да ружья новые завести. А чтобы это сделать - заводы надобно строить. Значит, крестьян, что себя прокормить не могут, в заводские работники загнать. Царь молодой это лучше иных, убелённых сединами, понимает. А ему мешают, даже самые ближние мешают. Поскольку единомышленников среди своих не находит, ищет их меж чужаков. Бесится, головы рубит, срамно позорит несогласных.
  - Вот именно: своих позорит, а чужих привечает.
  - А куда ему деваться? Не поломает он нашу косность, не поможем ему, так и сгинем. Сперва он сгинет, потом и вся Россия, на которую недруги со всех сторон навалятся.
  - Помочь ему? В чём помочь-то? В разврате да пьянстве, что он вершит? Или в бесовских начинаниях, вроде твоего железного самодвижущегося по воде сундука?
  - Не бесовской тот корабль, крест он несёт. Все ж видели. Умом человеческим да руками он создан. Движется силой огня, а не колдовством. Народ мой...
  - Который твой надо? Сказочная чудь белоглазая, али китежградцы, про коих Никитка Зотов поведал? Токмо и то, и другое - ложь. Народишко простой верит, да меня не обманешь.
  - Ложь, - вздохнув, согласился Исаев. - Не ради торжества Лукавого придуманная, а ради сохранения покоя в народе. Русские мы. Такие же, как и вы, русские. Только пришли из грядущего, на триста тридцать лет отстоящего от вас.
  Патриарх судорожно наложил на себя крестное знамение, и полковник перекрестился вслед ему.
  - Не кознями диавола, промыслом Божьим открылся нам путь сквозь века. Там, в нашем прошлом, царь Пётр Алексеевич сделал Русь великой, за что получил у потомков прозвище Великий. Токмо дров нарубил столько, что никому мало не покажется. Вот и присланы мы, чтобы предостеречь его от ошибок и помочь добиться того же или даже большего, но меньшей кровью.
  - Пётр Великий, значит. Похож по замашкам. Великие дела без суровости не вершатся. Лишь бы перебесился поскорее. Ради такого ни его, ни тебя благословить не грех. Как звать-то тебя на самом деле, чудь белоглазая?
  - Игорем крещён.
  - Коли крещён, то тем паче благословить тебя надобно. А Пётр ко мне придёт, гордыню смирив, и его благословлю!
  
  26
  Верхотурский воевода всё тянул с выдачей разрешения на отъезд к югу, в земли, где чудь белоглазая заводы строит. Что на север, что на восток, что на запад, откуда приехал, хоть сегодня выезжай. А на юг - ни в какую. Уже больше месяца лета прошло, а он всё какого-то указания из Москвы ждал. Пришлось Бёрнсу, которого все постоянные обитатели городка уже знали, соглашаться с предложением пришлого вогула, обещавшего показать места, где река чудское серебро вымывает.
  За время, пока 'шотландец' провёл в Верхотурье, он уже довольно сносно говорил по-русски, а его переводчик, толмач, как называют таких людей московиты, стал почти свободно разговаривать по-английски. Но обоим приходилось привлекать посторонних людей, чтобы понять речь туземных народов, вогулов и остяков.
  Легенды их действительно изобиловали упоминаниям о некоем древнем народе, жившем в здешних краях, 'старых людях', ушедших под землю. Называли их по-разному, но во всех этих рассказах прослеживалось сходство с европейскими мифами о гномах. И когда вогул пообещал показать не только место 'появления' серебра, но и старые чудские копи, Джонатан без долгих раздумий согласился. Правда, пришлось собрать 'ватагу', чтобы можно было отправиться в очень долгий путь, месяц ходьбы, как заверил смуглый и узкоглазый туземец. И запастись оружием для себя и переводчика.
  Представление об оружии у сибирских московитов оказалось очень своеобразным. Над шпагой Бёрнса они просто посмеялись, назвав её палочкой для выковыривания остатков пищи из зубов. И посоветовали купить широкую тяжёлую чуть изогнутую саблю с длиной лезвия около локтя. Её называли 'тесак'. Против ружья и пистолетов не возражали, заявив, что супротив крупного зверя может пригодиться. Сами же они, помимо разнообразных ножей и 'тесаков' обязательно имели копьё с длинным толстым наконечником, ограниченным перекладиной. Именовалось это рогатиной. Или топор с длинной ручкой, годный как для сражения, так и для рубки дров. Такие при себе имели луки. Как и вогул, из прочего оружия которого Бёрнс увидел только нож. Но, как оказалось, именно он больше всех добывал дичи, которым питались в походе.
  Пришлось оставить и европейский наряд, переодевшись в одежду из шкур и сапоги местного покроя. А также в лохматую шапку вместо щегольской треуголки. Одним словом, бывшего британского дипломата теперь было не отличить от полудиких сибиряков, лица и фигуры многих из которых явно носили следы родства с узкоглазыми и кривоногими туземцами.
  Бёрнса много раз пугали дикими зверями, обитающими в здешних бескрайних лесах, но намного страшнее их оказались тучи летающих кровососущих насекомых. С одним из их видов он уже был знаком по жизни в Верхотурье. Жалили они чувствительно, но были медлительными, и при определённой сноровке отбиться от их атак не представлялось ничем сложным. Правда, количество 'комаров' резко увеличилось, когда отряд из восьми человек углубился в нетронутый лес, именуемый 'тайга'. Вечером от них спасал дым от костра. Но не полностью, и утром Джонатан проснулся изрядно покусанный.
  Намного хуже стало через несколько дней, когда приблизились к заболоченной местности. После пробуждения англичанин даже не смог открыть глаза, настолько опухло его искусанное ещё более мелкими, размером всего лишь с голову 'комара', летающими кровососами. От этих укусов зудел каждый открытый кусочек кожи. А спутникам пришлось успокаивать иностранца, в панике решившего, что он ослеп. Чем именно его мазал вогул, Бёрнс не знал, но к середине дня его опухшие веки, наконец, увидели свет.
  Чтобы иноземец смог передвигаться, пришлось простоять на месте ещё один день, и если бы не растирание отжатым соком неизвестных трав, то вампиры наверняка съели бы Джонатана без остатка. И это не преувеличение! Каждый из них - а в воздухе постоянно висели мириады - не просто прокусывал кожу, он выгрызал её кусочек. Мельчайший, но если учесть количество покушавший на плоть англичанина, за несколько дней от него действительно остались бы лишь кости. Московиты называли этих страшных насекомых неприятным словом 'гнус'. Если бы он знал, какие муки ему придётся перенести, он бы ни за что не покинул уже кажущееся уютным и цивилизованным Верхотурье.
  То ли Джонатан привык, то ли помог сок растений, показанных вогулом, но атаки гнуса стали как бы слабее. Даже когда приходилось идти по колено в воде по бескрайним болотам и ночевать на крошечных болотных островках. Впрочем, иногда перемежающихся сухими и даже каменистыми участками. В одном из выходов таки скал вогул и показал глубокую нору, уходившую вглубь сплошного камня.
  - Это и есть старая чудская копь, - пояснил один из спутников, знающих язык туземца.
  - А что в ней добывали?
  Из перевода пространного объяснения Бёрнс понял, что проводник и сам этого не знает. Может быть медь, а может, серебро.
  Британец изготовил факел и проник вглубь норы в сопровождении одного из московитов, держащих наготове тесак. Оказалось, делал он это не зря: дно рукотворной пещеры было усыпано осколками костей животных. Но, к счастью, её хозяин покинул убежище ещё несколько лет назад.
  А в том, что пещера была рукотворной, сомнений не оставалось после первого же взгляда на её стены, сохранившие следы обработки инструментами. Мало того, под ногами изредка попадались полуистлевшие деревянные рукояти и даже обломки инструментов. К удивлению, бронзовых и даже каменных. Тянулся забой в глубину ярдов на пятнадцать, и ближе к концу на стенах сохранилось немало руды, образцы которой Бёрнс собрал в свою сумку. Туда же пошли обломки древних инструментов. Сам он не был специалистом в горном деле, и надеялся что знающие люди объяснят ему, что же добывали здесь 'старые люди'.
  Как испуганно ни оглядывался вокруг туземец, возле старинного рудника стояли до тех пор, пока Джонатан не закончил зарисовывать вход в него и по памяти рисовать увиденное внутри.
  Наконец, долгий и мучительный путь, в ходе которого они потеряли одного из сопровождающих, погибшего в схватке с медведем, подошёл к концу: они вышли на берег нужной реки. Пройдя ещё несколько миль, вогул остановился, указывая на песчаный откос, истекающий крошечными струйками воды, и о чём-то восторженно заговорил.
  - Этот берег осыпается, и открывает серебро 'старых людей'. Если покопаться в куче, осыпавшейся вниз, то наверняка что-то найдётся.
  Так и сделали после того, как разбили лагерь. Московиты осторожно расковыривали обвал своими копьями-рогатинами и тесаками, а рыхлый песок сталкивали в воду. Проработали почти до темноты, пока тесак Бёрнса не звякнул обо что-то металлическое.
  О, чудо! Это оказался серебряный поднос с позолотой и искусной чеканкой, изображающей древних воинов, разящих стрелами разбегающихся врагов из маленькой башенки, прикреплённой к спине слона. Тщательно отмыв блюдо в воде, британец при свете костра любовался мастерством 'старых людей'. Недоумение вызывал лишь слон, о которых выпускник Оксфорда знал, что они обитают лишь в Индии и Африке. И это разрушало его стройную теорию о древней высокоразвитой цивилизации в этих диких краях. Неужели эти многочисленные находки делали не местные мастера, а кто-то массово завозил их с далёкого юга и буквально засевал здешние безлюдные и холодные края? Но для чего? Одно предположение противоречило другому.
  Вогул, которого спросили, нёс вообще что-то несусветное про гигантского подземного оленя, копающего ходы огромными зубами и умирающего, попав на солнечный свет. И сторонился найденного блюда.
  За два последующего дня удалось откопать кубок, украшенный изображениями фантастических птиц, и пару пригоршней серебряных монет с диковинными надписями, многие из которых Бёрнс уже видел ранее. Забрав себе по два образца каждого вида, британец всё остальное раздал спутникам в счёт оплаты их услуг. Это было намного больше обещанного, и они остались очень довольны. Но пора было возвращаться, чтобы до начала холодов поспеть в Верхотурье.
  На второй день обратного пути они встали на ночёвку на песчаной приречной косе. Противоположный крутой берег активно подмывался течением, о чём говорили наклонившиеся над рекой деревья на самом краю обрыва. Наутро они уже собирали лагерь, когда сильный шум и плеск привлекли внимание Джонатана. Похоже, обрыв, не выдержав напора воды, обрушился в неё. Но самое поразительное, поверх кучи стремительно вымываемого обрушившегося песка из обрыва выпала гигантская мохнатая туша... самого настоящего слона! С огромными изогнутыми кверху бивнями, мощным хоботом и небольшим, почти скрытым длинной бурой шерстью хвостиком.
  - Индрик-зверь! - заголосили московиты.
  Вогул тоже что-то в страхе голосил. И британец, попросив перевести его слова, услышал повторение слов про подземного оленя, роющего норы зубами. Бёрнс же, понимая, что образовавшийся песчаный островок вот-вот исчезнет, и слоновья туша скроется под водой, торопливо зарисовывал открывшееся его взору чудо. Чудо, объяснявшее загадочное изображение на найденном блюде. Значит, всё-таки это изображение местных мастеров, которые отчеканили совершенно реальное животное, приручённое и используемое в войнах. Только поверят ли в это чопорные британские учёные, для которых открытие столь высокоразвитой древней цивилизации в этих диких краях - неслыханный нонсенс!
  Вогульский проводник умер ещё через пять дней. Рухнувшее дерево накрыло его своими ветвями, переломавшими при этом ключицу, руку и ногу туземца. Да так страшно, что наружу торчали кости. Он что-то рассказывал о проклятии 'подземного оленя, роющего норы зубами', но, прежде чем впал в забытьё, успел рассказать, как пройти к вогульской крепости. Туда просил после смерти и принести его тело. Как ни пытались ему помочь, раны проводника быстро загноились, и он, промучившись день, отдал Господу душу. Но дорогу в крепость по его описанию нашли.
  Крепость - очень громко сказано. Небольшой форт с деревянными стенами, внутри которого стояло несколько домов, в которых жило около полусотни туземцев вех возрастов, от младенцев до беззубых стариков. После рассказа толмача о том, что именно Бёрнс настоял на том, чтобы донести тело их сородича, англичанину стали демонстрировать просто невиданные им знаки уважения и почёта. Вплоть до того, что, улёгшись спать, он обнаружил рядом с собой под грудой меховых одеял обнажённую девушку лет четырнадцати, дочь князя данной крепости с непроизносимым названием. Испуганно выскочившему наружу Джонатану один из московитов пояснил, что никто не собирается вязать его узами брака и навсегда оставить жить на краю света. Оказывается, туземцы так добиваются вливания в их народец свежей крови. Но гостить придётся до тех пор, пока хозяева не убедятся в том, что девушка забеременела. Так что в Верхотурье они, провожаемые новым проводником, вернулись только по свежевыпавшему снегу.
  Зато, пока жили в вогульской крепости и приходили в себя от мучительного пути, 'шотландец' немного научился понимать язык туземцев. И даже записать новые легенды про мохнатых слонов, 'живущих под землёй'. Правда, у разных соседних народов их называли кто оленем, кто медведем, кто лосем, а кто даже рыбой. А когда вождь узнал, что его дочь, наконец, ждёт ребёнка, на радостях подарил 'временному зятю' гигантский изогнутый слоновий бивень, весящий не менее ста двадцати фунтов. Их вогулы находят достаточно часто, и вырезают из слоновьей кости очаровательных божков и рукояти для ножей. Так что бивень он унёс в качестве подарка с собой. Не сам, конечно, при помощи сопровождающих его московитов.
  Верхотурский воевода Циклер, наконец, получил распоряжения относительно бывшего британского дипломата и его переводчика-дьяка. Но пускаться в путь в нынешние владения чуди белоглазой было уже поздно: начиналась зима. Это пугало, ведь сибирские московиты не единожды упоминали суровость северной зимы, когда от холода лопаются стволы деревьев. К тому же, лето, проведённое в нечеловеческих условиях, настолько вымотало Джонатана, что он чувствовал потребность в длительном отдыхе. Поэтому, посоветовавшись с персональным переводчиком, после двухнедельного отдыха он со всеми собранными материалами книги отправился в Москву, чтобы весной вернуться в Лондон. Да и денег оставалось столько, что должно едва хватить на этот путь.
  
  27
  Весь 1692 год Исаев занимался тем, чему его учили в академии. А именно планированием и подготовкой операции по захвату Азова и Керчи.
  - Макс, ты занимаешься бесполезным трудом, - возмутился Гордон, когда узнал об этом. - Война - не математическая задача, чтобы почитать её возможный успех или неуспех. Во время неё складывается слишком много случайных условий, которые невозможно учесть. Например, умение солдат стрелять и владеть штыком, героизм бойцов, моральный дух войск. Даже состояние конских подков и повозок, подвозящих припасы.
  - Совершенно верно, Патрик. Поэтому многие параметры усредняются и рассчитываются с некоторым запасом. Но лучше планировать заранее, сколько необходимо везти с собой продуктов, пороха, ядер, перевязочных средств, шанцевого инструмента. Чтобы не получилось так, что надо копать апроши, а у нас не хватает лопат. Или вдруг закончились ядра, а раненых нечем перевязывать. Ещё хуже, если полк совершил марш по безводной степи, а колодец на месте его запланированной стоянки способен напоить лишь роту.
  - Но это же колоссальный труд - учесть все подобные мелочи. Не проще ли передоверить заботу обо всём нижестоящим командирам?
  - Проще. Но вспомни, что случилось во время такого же похода на Крым Василия Голицына. Небоевые потери составили тысячи человек, которых вам, возможно, и не хватило для победы. А ведь таких потерь могло и не быть.
  - Небоевые потери? Хм... То есть те, которые войска понесли, ещё не вступив в бой? Кажется, ты прав.
  - Так вот, спланировав операцию, возможно снизить не только небоевые, но и боевые потери. Например, заранее рассчитав план действий по осаде и подготовке к штурму, расстановку войск. Вот этим я и занимаюсь. И не только здесь, в своём кабинете. В течение всего лета сотни людей занимаются составлением карт: наносят на бумагу расстояния между деревнями, реками, колодцами, описывают дороги, по которым нам придётся идти в следующем году, оценивают возможности накормить в пути лошадей. И к осени, когда вернётся из Архангельска государь, я уже буду знать все наши потребности для будущей войны. Включая число барж и боевых кораблей, которые ему нужно будет построить в Воронеже. И даже количества леса для их постройки. Не выдумывать эти числа, мучаясь сомнениями, хватит их или не хватит, а знать точно.
  - Вот что значит немецкая пунктуальность! - отпустил сомнительную похвалу генерал. - Но посмотрим, посмотрим, насколько будет точен твой план.
  - Ровно до первого выстрела, - засмеялся 'фон Штирлиц'. - Но я более чем уверен, что он существенно облегчит нашу задачу.
  Пётр, грезящий флотом, действительно ещё по последнему снегу укатил в Архангельск, где весной должны были быть заложены первые русские корабли, предназначенные для плавания по морям в Европу. Почти одновременно с ним в Голландию и Англию отбыл Франц Лефорт. С заданием купить уже готовых кораблей в этих странах. И в середине лета он на них должен прибыть в Архангельск.
  Снова подтолкнули историю на пару лет! Сложно это даётся, ведь молод пока ещё царь, не набрался ни знаний, ни опыта жизненного. Трудно его пока подвигнуть к принятию решений, для которых он ещё не созрел, 'пионерские костры в заднице горят', как выразился один из царских телохранителей, 'Карл Мюнхгаузен' (настоящее имя - Кирилл Матюхин). Особенно эти 'пионерские костры' заметны по деятельности 'Всешутейшего Собора', который, правда, в новых реалиях не столь активен, как в реальной истории. По той причине, что после разговора Исаева с патриароме царь неожиданно для себя обнаружил в том союзника своих преобразований. Союзника далеко не во всех вопросах, но что касается противостояния с косным боярством - чаще его Адриан поддерживает, чем противится.
  А ещё Пётр усиленно учился. И не только фортификации у Гордона. Получив от 'чуди' ряд адаптированных для XVII века учебников по корабельному делу, активно изучал теорию корабельной остойчивости, азы сопромата и материаловедения. Даже физику и химию (Исаеву удалось убедить его в том, что любимая Петром механика зиждется именно на этих науках). Жажда новых знаний теперь нередко преодолевала типичное для молодёжи стремление 'нагуляться вволю'.
  Осуждать Петра в том, что больше занимается развлечениями, чем важными государственными делами, не совсем справедливо. Да, ещё не вполне он уловил основные правила функционирования государственного аппарата, но всему, что касается усилению военной и промышленной мощи, старается уделять должное внимание. Вон, то же внедрение 'секретных гаубиц'-единорогов подхватил с величайшим энтузиазмом. Уже все 'потешные' полки ими вооружены, а сам он в хвост и гриву гоняет полковых бомбардиров тренировками обращения с ними. Тем более, благодаря регулярным поставкам селитры из XXI века теперь Московское царство не испытывает дефицита в порохе. А повсеместное применение недорогих железных осей и чугунных втулок для колёсных ступиц позволило устанавливать единороги на лёгкие лафеты и превратило полевую артиллерию в достаточно мобильный род войск.
  После начала выпуска револьверов заводом Никиты Демидова (пока ещё Антуфьева) все офицеры 'потешных' полков щеголяют кобурами с длинноствольными гибридами 'смит-вессонов' и 'наганов'. От первых - конструкция пускового механизма, а от вторых - система предотвращения прорыва пороховых газов. Теперь юный Акинфий Демидович с помощью приставленного к нему 'засланца-иноземца' налаживает массовое производство револьверных карабинов для егерских рот, вводимых в 'потешных' полках и полку Гордона.
  Что это за зверь такой? По сути, тот же револьвер, но со значительно удлинённым стволом и прикладом. Оружие сие позволяет, как и 'берданка' измайловцев, вести прицельный огонь на дальности в 400 шагов (патрон слабее), многократно увеличив скорострельность.
  Для егерей, действующих рассыпным строем, пришлось ввести новую камуфляжную форму, которая уже перестала восприниматься как 'наказание неверным стрельцам' (после полного одобрения царём результатов обучения измайловцев). Наоборот, пятнистая форма теперь - признак особой доблести. А чтобы отличить принадлежность егерей тому или иному полку, носят они на рукавах шеврон в виде щита цвета своего полка. Да ещё и с золотыми литерами. Например, 'ЕВ ПП' - 'Его Величества Преображенский полк'. Или 'ЕВ ГП' - 'Его Величества Гордонов полк'.
  Что касается генерала-шотландца, то Исаев нашёл со старым служакой общий язык после очередной 'показухи', устроенной в расположении Измайловского полка. Очень уж Гордону понравились действия 'выдрессированных' инструкторами из будущего измайловцев, быстро и слаженно захвативших полноразмерный макет 'потешной' (тренировочной) крепостцы, метко отстрелявшись перед этим по многочисленным мишеням, изображавшим турецких солдат.
  Быстро уловил царь и выгоду стандартизации артиллерии. И хотя на вооружении прочих стрелецких полков продолжали оставаться разнобойные пушчонки (не говоря уже о крепостных орудиях), по мере подвоза новых стволов из Сатки и с наконец-то заработавших Пышменского и Карабашкого заводов их тоже стали менять на пушки 'нового строя'.
  Русское индивидуальное стрелковое оружие вызвало переполох у иностранных агентов. Из-за пропажи револьверов слетело несколько голов раздолбаев, но Исаев и сам не беспокоился о том, что Европа может вооружиться чем-то подобным, и Петра на этот счёт успокаивал: ну, нет у 'заклятых друзей' технических и технологических возможностей наладить даже кустарное производство чего-либо подобного. В особенности - стандартизированных патронов с тянутой гильзой и капсюлем. Ну, не сделала тут химия даже хоть сколь-нибудь значительных шагов. Всё, что ни делается, делается 'методом антинаучного тыка'. И знаниями в ней царь уже способен заткнуть за пояс любого европейского профессора.
  С годами не только он будет. Полковник и в этом вопросе развил бурную деятельность: получил благословение патриарха, переговорил с братьями Лихудами, возглавляющими Еллино-греческую (в будущем -Славяно-греко-латинскую) Академию и обратился к измайловцам с призывом направлять в неё на учёбу детишек от девяти лет. Не за бесплатно. Помимо пожертвований Академии каждому из учеников выплачивал 'стипендию' из расчёта 5 копеек в день. Набралось в первый год ни много, ни мало, три десятка ребятишек.
  Сребролюбие братьев-греков, конечно, не очень понравилось, но ничего иного в российском образовании пока не существовало. И патриарх благословил сие дело именно из-за того, что надеялся в будущем получить дополнительное количество богословов. А уж о том, чтобы грамоте обучались и девочки, и речи не могло идти. Пока не могло, как было известно Исаеву. Пробьёт, пробьёт он у царя со временем даже создание Института благородных девиц. Но уже после 'Великого посольства': рано ещё поднимать вопрос о женской грамотности, не готово ещё патриархальное общество к таким революционным переменам в отношении к женскому полу.
  Кстати, о женском поле.
  Очередной 'наезд' Петра как раз и касался требования к 'фон Штирлицу' жениться.
  - Мало того, что на тебя люди смотрят косо из-за того, что ты чураешься их обчества, так ещё и в холостяках ходишь. Вот возьму и обвенчаю тебя насильно!
  - Не боишься грех на душу взять?
  - Да какой же то грех? Что в Писании сказано? Плодитесь и размножайтесь.
  Понятно, с чего такой разговор: очень уж хочется Петру 'привязать' Исаева к здешним реалиям.
  - И вправду, мин херц. А чего бы нам полковника не обженить?
  - А ещё в Писании сказано, что браки заключаются на небесах, а не чьим-то повелением. Даже если то повеление Помазанника Божьего.
  - Вот ведь хитёр! Выкрутился! - громко захохотал царь. - Но ты, Максим Максимович, всё же подумай. Хорошенько подумай над тем, кого под венец поведёшь. Два года тебе на раздумья даю. А не уложишься в срок - не обессудь: сам тебе невесту выберу.
  Да уж! Не было бабе забот - купила баба порося.
  
  28
  Тёмные пронзительные глаза человека с огромными залысинами насквозь буравили Шестака.
  - У чудинов, говоришь, такое видел? А в котором месте?
  - Мы же с тобой, Никита Демидович, договаривались о том, чтобы ты про мою прошлую жизнь не спрашивал. Али мало я тебе за такой пустяк золотишка отмерял?
  - Золотишко твоё, не спорю, очень сильно мне подмогло. Вон, сколько холопов на завод пригнал, благодаря ему. Да только и ты меня пойми: много теперь людишек, что на чудь белоглазую ссылаются, на работы просючись. А как до дела дойдёт, так взадпятки́.
  - Я тебя подводил? Полтора года одно дело делаем, одне прибытки тебе от меня.
  - За то и ценю тебя, за то и прислушиваюсь к тебе. Вот только к чему мне людишкам работу облегчать?
  - К тому, Никита Демидович, что без этих железных реек одна лошадь у тебя пятьдесят пудов руды может к домне притащить, а с ними - все сто.
  - А железа я на них и на колёса этих самых вагонеток сколько потрачу, не считал?
  - Не считал, - признался Иван Савельевич. - Только ведь можно и те, и другие не железными, а чугунными отлить. Всяко дешевше выйдут. И телеги ремонтировать не надобно: что им, железным, сделается? Чудины ж не дураки, раз такое придумали.
  - Чудины-то не дураки, - вспомнил что-то своё Антуфьев. - Да только кто мне такую чугунную дорогу построит? К ним прикажешь на поклон идти?
  - Зачем к ним? Я сам могу такое сделать. С помощью людишек, конечно. Я же говорю: много чего у них подсмотрел, пока... В общем, у них подсмотрел. Ты только разрешение дай.
  Мутный, конечно, он человечек, этот Ивашка Шестак. Хоть и ноздри не рваные, лоб не клеймёный, а по следам на запястьях видно, что кандалы носил. Потому и ходит в одёжке с рукавами, прикрывающими эти следы. И бороду стал коротко стричь, как договорился с Никитой Демидовичем назначить его главным артельщиком при постройке первой тагильской домны.
  Не хотел Антуфьев делать то корыто для продувки чугуна воздухом. Просто денег не хватало. Хотел горнами для отжига обойтись, да тут, откуда ни возьмись, Шестак ему на это золото предложил. А прибыль с быстрого получения железа из чугуна пополам делить. Засомневался, было, заводчик, откуда у оборванца могло золото быть, а тот и вывалил перед хозяином фунт золотого песка из кожаного мешочка.
  - Чтобы ты не сомневался, Никита Демидович. А согласия дашь, целых десять фунтов на такое дело найду.
  Тогда они и договорились, что прошлое Ивана - для всех тайна. Наверняка ведь золото ворованное с чудских приисков, да очень уж оно нужно оказалось, чтобы завод побыстрее запустить. И прибыль от воздуходувного метода переработки чугуна в железо оказалась очень уж высокой за счёт того, что на это не надо древесный уголь жечь. Почитай, Шестак те десять фунтов золота уже вернул. Только в серебре. А всё ходит как простой мужик. Справный, но мужик.
  Хотел, было, туляк назначить компаньона управляющим заводом, когда узнал, что тот грамоте обучен, да наотрез он отказался.
  - Артельщиком буду, а вот от обузы управляющего ослобони. И на Невьянский завод со всей артелью переберусь, как только его ставить начнёшь.
  И причину скрывать не стал.
  - Управляющий всегда на виду, к нему разные люди приезжают. А мне ни к чему с теми чудинами дела иметь.
  Ни к чему, так ни к чему. Значит, пусть после постройки своей железной дороги от рудника на горе Высокой до рудного склада при домне едет в Невьянск. Пока там, ни шатко, ни валко, плотину строят. Вот и пособит плотинному мастеру, подсказав увиденное у чудинов.
  Планы у Никиты огромадные, да вот для их воплощения деньжат не хватает. Даже с трёх работающих заводов: Тульского железоделательного, оружейного и Тагильского. С первого - так вообще крохи идут. Их Антуфьев и не трогает: сыну Акинфию пришлось изрядно потратиться, нанимая мастеров для исполнения царёва заказа на многозарядные пистоли и ружья. И не только на это: инструмент у чудинов оплачивать надо, сталь для этого оружия тоже. Им же. И хоть казна на то оружие не скупится, но и расширять производство надо. А всю прибыль приходится отправлять на постройку пристани со складами в устье реки Чусовой и в Нижнем Новгороде, да баржи для перевозки изделий Тагилького завода.
  Потому до следующего года, когда заработает уже и Невьянский завод, никаких больших планов. Чтобы снова в долг не брать. Оно ведь как: берёшь чужие и на время, а отдаёшь свои и навсегда. А там, через два года, ещё и царю одолженное вертать надо будет. Одна радость: к тому времени два завода за Уралом работать уже будут. Или подкопить деньжата из Тулы и царёв долг отдать? А там уж и вольно вздохнуть можно будет.
  Наверно, так и придётся сделать. Всё одно после запуска Невьянского завода в Тулу ехать. Глядишь, к тому времени и государь из похода на турок вернётся. Значит ему новые пушки да ружья понадобятся: как ни старайся, а война, где и пушки разбивают, и ружья теряют. Вот под горячую руку и можно будет новый заказ от казны получить.
  От этих мыслей оторвал приезд гонца письмом от сына. Точнее, от управляющего с оружейного завода. Хвалит чудин Акинфия. По его словам, знатный из парня мастер-оружейник вырастет.
  - Не куролесит ли он там по молодости? - обеспокоился Антуфьев-старший.
  - Да что ты, батюшка?! - махнул рукой верный человек. - Не до того ему. И ружья делает, и с управляющим на оба завода поспевает. Устаёт так, что к ночи с ног валится. Чудин-то его наукам разным учит. Грамоте обучил, а теперь и за науки принялся. И младших твоих сынов грамоте учит.
  - А что за науки? Не сведал про то?
  - Пытался, Никита Демидович. Как не пытаться? Да только не понял я ничего. Но сколь слушал, понял только то, что это всё со свойствами металлов да их обработкой связано. И так Акинфий тем учением проникся, что управляющий его еле сдерживает, чтобы тот не попробовал отлить сталь для стволов новых ружей. Рано, говорит, о том думать, ещё многое выучить надобно.
  - Пусть и дальше учится. У чудинов много чему по работе с металлом научиться можно. А через три года Акинфию сюда, за Урал ехать.
  - Так молод же он ещё?
  - Пусть учится! Ему моё дело продолжать. А что там вообще делается на Руси?
  - Государь как в конце лета уехал в Воронеж, так и не вертался. На речке Воронеже корабли строит, к походу на Азов готовится. Я с Москвы уезжал, так из неё последние обозы уходили. А войска ещё раньше ушли. Многие не пешим ходом, по рекам поплыли. Говорят, водой до Царицына, а там сухим путём к Дону.
  И ещё чудное по пути видел. Те баржи, струги да дощаники, на которых войско да обоз к Волге пошли, не сами собой плыли. Их особые корабли при помощи дыма на привязи тащили, - перекрестился гонец.
  - Это как 'с помощью дыма'?
  - То всё опять чудинские проделки. В Нижнем Новгороде сказали, уже второй год чудины какую-то машину на кораблики ставят. Дымит, пыхтит, колёсами по воде шлёпает и идёт сама, без парусов и вёсел. Как по течению, так и супротив оного. Страх божий! Но купчины новгородские только попервой пужались. А потом, как чудины у них перевозки своими пароходами - па́ром, значит, оне ходят - стали отбивать, сами принялись покупать эти чудищи.
  - Отбивать?
  - Отбивать, батюшка! Ведь бурлаки против течения баржу тянут самое большее на двадцать вёрст в день, а энтот пароход - и пятьдесят, и семьдесят, ежели день длинный. Ни роздыха ему не надо, ни кормить его: полешек в печь закинул, воду в бак залил, и он дальше идёт. А по течению - и того больше.
  - Дорого? - стал прикидывать заводчик.
  - Ой, дорого, батюшка! Тысяча рублёв маленький кораблик, что большую баржу или два струга тащит.
  А Никита уже считал в уме. Рубль в день на бурлацкую артель потратить. А раз пароход втрое быстрее ходит, то надобно три таких артели нанимать. Судоходство за год дней сто пятьдесят. Расходы на бурлаков, коих один пароход заменяет, четыреста пятьдесят рублей в год. Вычтем оплату людишек, им управляющих, да дрова, да смазку (знал уже истину, что не помажешь - не поедешь), мелкий ремонт и прочее. Вот и получится: за три года окупится чудинское чудо-юдо. До Москвы, не до Москвы, а до Нижнего Новгорода от устья Чусовой товары зауральские втрое быстрее доходить станут.
  Придётся, всё-таки к тем чудинам на поклон ехать, договариваться, чтобы хотя бы один пароход на пробу купить.
  
  29
  Ссора между Исаевым и царём, на взгляд посторонних, возникла на пустом месте. Вернувшийся из Архангельска царь светился восторгом от того, что в 'торговых воротах царства' наконец-то появились первые русские корабли. И не только те, что привёл из Голландии и Англии Лефорт, но построенные прямо там, на Соломбальской верфи.
  - Теперь велю валить лес и везти его к реке Воронежу, чтобы уже осенью начать строить на ней корабли для Азовского похода.
  - Нельзя этого делать, государь, - покачал головой полковник.
  - Нельзя флот строить? - мгновенно помрачнел Пётр.
  - Нельзя строить из сырого леса. Лес для постройки должен вылежаться не меньше года, высохнуть, а уж потом станет годен для кораблей. Иначе сгниют те корабли лет через пять.
  - И чёрт с ними! Новые построю. Войну с турком я откладывать не буду ради какого-то сырого леса. Мне виктория нужна! Громкая виктория, такая, чтобы обо мне в Европе заговорили.
  - Питер, Макс прав, - вступился за соперника по влиянию на царя Франц. - Из сырого леса получатся дурные корабли. И если ты мечтаешь о флоте для Чёрного моря, то год или два нужно выждать.
  - Уже не год, а два?! - взревел Пётр. - Не позволю ни два года, ни даже год тянуть! По-моему будет! А вы оба вон! Вон, изменники! Прочь с глаз моих!
  После консультации с куратором проекта пришлось поступить так, как он рекомендовал: написать прошение об отпуске по состоянию здоровья на полгода и ехать в Воронеж.
  Одним словом, к приезду царя на берегах Воронежа дымились печи 'сушильных изб', тарахтел двигатель генератора и ухала пилорама, распускающая уже просушенные брёвна на брусья и толстые доски. Чуть в стороне от этого шума ширикали продольными пилами сырой лес присланные на строительство мужики. Их изделия тоже шли в 'сушильные избы', но насколько же разной была скорость 'роспуска' у предков и потомков.
  - Вон с той кучи можешь начинать строить свои корабли, - указал рукой 'фон Штирлиц'. - А остальное не смей трогать пока не позволю.
  - Царю указываешь? - возмутился государь, да только гнев его был наигранным.
  - И буду указывать, ежели царю его хотение голос разума заглушает.
  Да уж, работа на Архангельских верфях явно пошла на пользу физическому развитию Петра. Обнял так, что у иного бы кости затрещали.
  - За то, что против моей воли пошёл, наказать тебя надобно. А вот за то, что сделал, как лучше, хвалю!
  И завертелось! Всю осень, зиму и весну верфь стучала топорами, жужжала электродрелями и звенела двигателями электрорубанков. А Пётр разрывался между постройкой судёнышек и руганью с поставщиками, привозившими явный брак. Совсем как в известной Исаеву истории. И головы летели, и новые каторжники шагали за Урал. Правда, первых было значительно меньше, а вторых больше, чем 'в прошлый раз': каторжников в Сибири нужно очень много.
  Как 'прежде' часть кораблей строили 'кумпанства'. Строили наспех, как бог на душу положит, и царь в бессильной злобе рычал, глядя на тех уродцев, что выходили из-под топоров некоторых горе-корабелов. Но посудин для перевозки войск нужно было много и 'вчера', потому приходилось мириться плодами работы, по сути, бракоделов. Большинство из этих лоханей станет непригодно через два-три сезона: какие рассохнутся, какие сгниют. Главное - задачу свою выполнят, часть войск и припасов до Азова доставят. А там...
  - А там новые построим! Ты, Максимович, со своими сушильными избами дюже нам помог. Есть у меня надежда на то, что теперь не только в Белом, но и в Чёрном море русский флот утвердится.
  По ранней весне пришли десять тысяч конных башкирцев. Как и обещали царю на своём йыйыне под Уфой. Чёрные, узкоглазые, в лисьих малахаях и с луками за спиной. Перепугали некоторых русаков, принявших их за поднявшееся из преисподней Батыево воинство. Только вид царя, простоволосого, в рабочей одёжке, обнимающегося с башкирскими старшинами, немного успокоил кораблестроителей. Башкирцев свели с донскими казаками и переправили на правый берег Дона: очищать от крымчаков причерноморские степи, брать малые татарские крепостцы и городки.
  - С чудинами не сва́ритесь? - побеспокоился государь, прибыв в лагерь уральского народа.
  - Мирно живём, - заверили старшины, прибывшие на войну. - Среди них тоже башкиры есть. Они к нам с уважением, и мы к ним с уважением. Деньги за места, которые ты просил им уступить, справедливые заплатили. Товары железные поставляют шибко хорошие, уголь, опять же, нам продают, а у нас мясо и молоко покупают.
  В подтверждение собственных слов один из башкир показал пригоршню штампованных фабричным способом наконечников стрел.
  - Наконечники в один вес, стрелы с ними метко летят, а бронебойные ещё и хорошо закалённые, любой куяк пробивают.
  Хмыкнул, услышав столь неблагозвучное слово Алексашка, но царь знал, что так после батыевых времён многие степняки панцири называют.
  - Из нашей, из башкирской руды делают! - гордо объявил другой старшина. - По нашим, по башкирским красавице Агидели, Караидели, Симу, Аю и Юрюзани на Москву везут.
  - Так что, Максим Максимович, и другие заводы теперь заработали?
  - Заработали, государь. Усть-Катавский и Ашинский домны задули и первое железо ещё осенью выплавили. На Косотурском ждут, когда в половодье пруд заполнится, и тоже можно будет домну задувать.
  - Так чего же из Москвы пишут, что за зиму мало пушек от вас пришло?
  - А зачем их сначала на Москву везти, а потом сюда, к Воронежу? Проще Волгой до Царицына, а там по волоку к Дону перевезти. И полевые, и корабельные доставят в срок.
  Доставили не в Воронеж. Доставили к устью реки Карповки, что впадает в Дон на месте будущего города Калач-на-Дону. Тут и сделали остановку в пути, чтобы погрузить на суда армейские припасы и вооружить 'единорогами' два из трёх 48-пушечных кораблей, построенных в Воронеже. И не только припасы: тут грузились на баржи и струги измайловцы, пришедшие из Царицына, куда сплавлялись по Волге.
  - А это что за страхолюдище такое? - возмутился царь, обративший внимание на стоящую близ берега на якорях плоскую металлическую калошу.
  'Вундервафля', - чуть не ляпнул Исаев, тоже впервые увидевший поделку, на которую кураторы возложили надежды как на основное ударное средство для взятия крепостей в этом походе.
  Неказистая посудина, тем не менее, по нынешним временам действительно 'катила' на чудо-оружие. Основа - 200-тонная речная баржа-площадка с толщиной бортов 5 мм. Правда, учитывая то, что лоханке предстоит входить в зону действия вражеской артиллерии, их усилили дополнительными листами такой же толщины. А для лучшей управляемости по дну пустили две пустотелые балки, выполняющие роль килей. Для повышения плавучести заполненные пенопластовой крошкой. Корму переделали, поставив два полноценных рулевых пера и три ярославских дизеля с приводом каждого на свой винт.
  Естественно, пришлось установить надстройку, сваренную, как подозревал полковник, из корпусов списанных бронетранспортёров. По крайней мере, состыкованные друг с другом боками две характерные бтр-ные 'морды' с закрывающимися бронезаслонками 'окошками', возвышающиеся на полтора метра над фальшбортом, и пулемётные башенки сохранили. Это всё в задней четверти корпуса плоскодонки. Фальшборт, скорее всего, из стенок железнодорожных контейнеров, высота около 120 см. Половину груди и всё, что ниже, прикрывает.
  Передняя аппарель в поднятом состоянии тоже доходит до такой же высоты. За ней примерно половина палубы предназначена для груза и десанта. На третьей четверти - орудия главного калибра. А конкретно - стоящие ближе к бортам на постаментах так, чтобы стволы возвышались над фальшбортом сантиметров на тридцать, две башни от танков Т-55.
  Ясное дело, машинное отделение, топливные баки, снарядные погреба, камбуз, гальюн, каюты экипажа и прочие служебные помещения тоже имеются. Но спрятаны в отсеках баржи, бронированной надстройке и башенных постаментах. И прав Пётр: выглядит всё довольно страхолюдно. Тем не менее, по заверениям конструкторов-самодельщиков из будущего (явно студенты прикалывались), должно быть весьма и весьма эффективным. Да и знакомство с характеристиками 'Лаптя' (именно это название начертано псевдо-славянским шрифтом на выкрашенной 'шаровой' краской надстройке) позволяет на это надеяться.
  Все доработки и переделки позволили сохранить грузоподъёмность баржи в пределах 120 тонн. Грубо говоря, весь запас ядер армии, идущей на Азов, можно перевезти. При этом осадка по носу будет около метра, а по корме - чуть больше 110 сантиметров. Это в грузу. Без груза - 30 см по носу и 80 см по корме. Расчётная максимальная скорость с тремя двигателями суммарной мощностью 720 сил - 9 узлов или 16,5 км/час. В сравнении с парусными и гребными судами, построенными в Воронеже - как Мерседес против 'Москвича'. Манёвренность, конечно, так себе, но её можно улучшить реверсной работой крайних двигателей. Мореходность слабовата: гарантируют, что выдержит шторм в 5 баллов, но Исаев не рискнул бы это проверять.
  Ели бы у Исаева спросили, как классифицировать 'Лапоть', он обозвал бы его монитором. Первым в истории российского флота монитором. Две танковых 100-мм пушки по огневой мощи и дальнобойности вообще несравнимы со всем, что имеется у армии и флота Петра I. К этому следует добавить пару КПВТ в башенках на крыше надстройки и два спаренных с пушками СГМТ в танковых башнях. Даже пулемёты способны смести всё живое с палуб любого корабля задолго до того, как этот корабль приблизится на дальность выстрела ядром из своих 'плевательниц'. Не говоря уже о танковых орудиях Д-10Т2С, стреляющих на 14 километров. А уж во что превратятся под пулемётным огнём лодки, если у кого-то хватит мозгов попытаться взять кораблик на абордаж, и думать не хочется.
  В общем, закончив все дела на месте будущего города Калач-на-Дону, двинулись дальше, пустив вперёд для устрашения противника 'Лапоть'. А что? В качестве психической атаки неплохая замена пьяным матросам верхом на зебрах!
  
  30
  К сожалению, в стране, поглощённой войной с Францией и борьбой с якобитами, к книге о найденной в дикой Московии древней цивилизации отнеслись очень прохладно. Нет, её издали, продавали, но умами населения владели внутренние проблемы и давняя вражда с французами. Тем не менее, Генеральный секретарь Северного департамента сэр Джон Тренчард очень высоко оценил описания пути из Москвы в Верхотурье и обратно, которые Джонатан сделал во время своего путешествия. Настолько, что приказал казначею компенсировать все затраты, понесённые во время его пребывания в России. Единственное, чем остался недоволен виконт, это тем, что молодому человеку так и не удалось добраться до 'вотчины' чудинов.
  - Пересказ историй об их технических чудесах - это прекрасно. Но нам хотелось бы ознакомиться с подробностями от человека, видевшего это всё собственными глазами.
  - Меня тоже не устроило то, что я не сумел побывать на их заводах, сэр. Но для этого существовало одно важное препятствие.
  - Да, я знаю, мой мальчик, насколько бывает скупо правительство, когда речь заходит о финансировании разведки. Но эти чудины могут оказаться опасными для королевства. Не сами по себе, а тем, что усиливают Россию. Пока взор молодого русского царя обращён к Чёрному морю, это нас не касается, но ведь он, опираясь на поддержку загадочных пришельцев из преисподней, может возомнить о себе лишнего. Например, что Московия может вмешиваться в европейские дела. Их представитель, некий Франц Лефорт, уже приезжал закупать торговые корабли в Англии и Голландии, а это очень... неприятно нашим купцам.
  - Да, сэр Джон, я плыл с ним в Англию на одном корабле, и он рассказал мне об этом. Кстати, именно с его помощью и с помощью якобита Патрика Гордона, русского генерала, я смог встретиться с единственным знакомым мне чудином. Но зато считающимся кем-то вроде посла этого народа при русском царе.
  - Я прочёл о той встрече в вашем отчёте. К сожалению, он попал ко мне уже после отъезда Лефорта, иначе я непременно переговорил бы с этим голландцем женевского происхождения. Ведь он, как я понимаю, знаком с этим... э... м... полковником фон Штирлицем?
  - О, да, сэр! И намного лучше меня, сэр. Господин полковник вообще малообщителен, если это не касается дел службы. Но за то время, пока он командует полком, очень преуспел в обучении своих подчинённых. Если отбросить мнения его явных недоброжелателей, то Измайловский полк, которым командует фон Штирлиц, считается лучшим в Московии как по вооружению, так и по уровню подготовки. Я об этом писал, сэр.
  - Да, я припоминаю. А каково ваше личное мнение о нём?
  - Я не ведаю о его полководческих талантах, но по нему сразу видно, что это очень опытный вояка. Умён, образован. Я бы даже заподозрил, что он окончил один из лучших европейских университетов. Скорее всего, немецких, поскольку по-немецки он говорит свободно, а английский язык у него не очень хорош.
  - Интересно. Я поручу отыскать о нём подробную информацию.
  - Вряд ли это удастся, сэр Джон. Что-то мне подсказывает, что фон Штирлиц - не настоящее его имя.
  К сожалению, вопрос финансирования новой поездки Джонатана в Московию затянулся. У сэра Джона возникли серьёзные неприятности из-за предполагаемых, но недоказанных крупных заговоров якобитов в Ланкашире и Чешире. После этого в обществе отказывались верить Тренчарду во всём, и лишь книга его подчинённого с потрясающе подробными описаниями и рисунками хоть как-то переломили ситуацию. Ведь Джонатан, публикуя её, заручился свидетельствами ювелиров о том, что привезённые им из Сибири блюдо, кубок и монеты являются древностями, а не изготовлены недавно. Тем более, о неожиданном появлении в России народа чудь белоглазая уже рассказывали вернувшиеся из Архангельска английские купцы.
  На этом фоне 'Бёрнс' (ради того, чтобы не компрометировать и без того переживающий кризис доверия Северный департамент, пришлось публиковаться и действовать под псевдонимом) даже пару раз выступил с лекциями о 'русских гномах' и своих находках перед публикой. Большой прибыли эти лекции не принесли, но после них немного поднялись продажи книги.
  Обиднее всего было то, что многие учёные относились к его находкам и описаниям очень скептически. И если бы не серебро, которое можно было подержать в руках, и не огромный слоновий бивень, привезённый из Верхотурья, их невозможно было бы ни в чём убедить. Они просто не верили в то, что в дикой России могла когда-то существовать какая-нибудь цивилизация. Ведь о ней не писали ни древние греки, ни древние римляне. Но ведь зачем-то ходили воевать на север, через земли кочевников-скифов, и персы, и их победитель Александр Македонский? А легендарный Китай, куда до Марко Поло не смог проникнуть ни один грек или римлянин? Учёные мужи согласно кивали, выслушивая аргументы Джонатана, но оставались в убеждении, что Московия и древняя цивилизация - понятия несовместимые.
  И тут крошечном зале поднялась ОНА. 'Бёрнс', увлечённый рассказом, даже не обратил внимания на то, что среди его слушателей затесалась молодая женщина, одетая несколько необычно для англичанок. Да и в её речи звучал немного непривычный акцент, происходящий явно не с Острова.
  - Почему вы, сэр, утверждаете, что невозможно существование цивилизаций, неописанных древними авторами? А то, с чем столкнулся Кортес в Мексике? А столица инков, завоёванная Писарро?
  - Мисс из Америки?
  - Миссис. Миссис Чапмэн, сэр. Да, я недавно прибыла из Нового Света.
  - Вот именно! Вы же должны знать, когда была открыта Америка, и когда жили древние римляне и греки. Они же не могли попасть туда.
  - А разве они могли попасть в Сибирь? Тем не менее, в их трудах есть упоминания о легендарных народах. Путь эти народы и называются не так, как они сами себя называют. Например, есть упоминания о походе Александра Македонского на север, в края, где царит вечная ночь. А мистер Бёрнс в своей книге описывает те края именно как царство холода, где ночью не восходит солнце. Да и в Святом Писании есть упоминания о народах гог и магог. Но и это не всё. Мистер Бёрнс предъявил рисунок одного из виденных им блюд с изображением лучника на колеснице. Именно с такими столкнулся Александр Великий, воюя с персами. И это ещё не всё. Фараоны ещё в незапамятные времена были вынуждены покориться нашествию лучников на колесницах, пришедших откуда-то с севера, которые, захватив Египет, основали свою династию.
  - Откуда вы можете знать то, о чём неизвестно мне, всю жизнь изучавшему древнюю историю?
  - В Новый Свет попадают самые разные люди. В том числе, очень грамотные, но в силу обстоятельств оказавшиеся в неволе. На плантации моего покойного мужа оказался такой человек, который много рассказывал мне о древней истории Египта.
  Миссис Чапмэн уселась на своё место, и её тут же подхватил под руку, успокаивая, юноша лет восемнадцати. Разве мог Джонатан, когда мэтры и обычные обыватели закончили выказываться по поводу его 'фантазий', не подойти к ней? И с первых же мгновений разговора понял, что он пропал, утонул в этих зелёных глазах, сгорел в пламени ярко-рыжих волос, выбивающихся прядями из-под чепца, обжарился на углях чёрных бровей и ресниц.
  Спутник, вызвавший поначалу приступ небольшой ревности 'Бёрнса', оказался кузеном Анны по материнской линии, сопровождавшим её повсюду в Лондоне. А сама она - вдовой богатого плантатора из американской колонии, вынужденной продать имущество мужа (местные нравы не позволяют женщине владеть плантацией) и пожелавшей вернуться в метрополию. Кузены пока жили в гостинице, но подыскивали достойное их состояния жильё.
  - Я благодарен вам, миссис Чапмэн, за поддержку. И поражён вашими знаниями истории загадочного Египта. Ведь письменность египтян, иероглифы, до сих пор не расшифрованы.
  - Я знаю. Иосиф, наш раб, был египетским христианином-коптом, а у коптов сохранилась своя письменность, с книгами на которой он был знаком. И описания древней египетской истории в них он и прочёл в молодости. Джон, ты не помнишь, как назывались эти древние колесничие-лучники? - спросила женщина кузена, и тот мотнул головой. - Гис... Гик... Гиксосы! И, если мне не изменяет память, они захватили Египет за тысячу с лишним лет до Рождества Христова, придя именно откуда-то от подножья Рифейских гор. Если вы знакомы с самим послом чуди, то почему бы вам не спросить об этом у него? А вдруг у них сохранились воспоминания и об этом?
  - В моё следующее путешествие в Московию я непременно это сделаю. Тем более, в моих планах - всё-таки добраться до тех мест, где живёт множество чуди.
  - Как бы я хотела оказаться там вместе с вами!
  В глазах Джонатана вспыхнуло пламя предвкушения путешествия с такой спутницей, но он вспомнил ужас туч сибирских кровососов и испуганно замотал головой.
  - Нет! Только не это!
  Глаза Анны мгновенно превратились в зелёные льдинки. Боже, что же он наделал!
  
  31
  В Черкасске, где был назначен общий сбор войск, 'Лапоть' вызвал переполох. И если бы не царский штандарт, развевающийся на невысокой радиомачте посудины, неизвестно, как бы встретили это чудо плавучее пришедшие в городок московские полки и казаки Мазепы. Того самого, светловолосого усатого хитрована с высоким лбом, карими глазами и крючковатым носом.
  Петру Мазепа нравился грамотностью (не каждый даже современный политик может похвастаться тем, что читал 'Государя' Макиавелли) и умом, но, помня прочитанное о временах своего царствования, относился к гетману достаточно сдержанно.
  - Знаю, что предаст, - неожиданно мудро рассудил молодой царь. - Но предаст только тогда, когда почует силу за другим. А посему пущай гетманствует до поры.
  Мазепа прибыл на встречу с царём с единственной целью: получить указания по боевым действиям на западе, по Днепру, совместно с недавно назначенным белгородским воеводой Борисом Петровичем Шереметевым. И Исаев, когда составлял план войны, решил ничего не менять на этом направлении в сравнении с известными ему событиями Первого Азовского похода. Разве что, войска Шереметева немного усилились артиллерией за счёт передачи им пушек, заменяемых в московских полках новейшими 'единорогами'.
  Как и в известной истории, боевые действия против турок начались с высадки пехоты на левом берегу Дона вне зоны досягаемости крепостной артиллерии. И лишь после того, как дивизии Гордона, Лефорта и Головина отрезали Азов с суши быстро возведёнными полевыми укреплениями, приступили к дальнейшим действиям. По планам это значился захват двух башен-каланчей по берегам главного русла Дона, между которыми была натянута цепь.
  Для 'Лаптя' с его осадкой цепь никакой помехи не представляла, но другим посудинам, особенно крупным, являлась непреодолимой преградой. Хуже того, на круглых каменных каланчах, окружённых звездчатыми бастионами, стояло по нескольку пушек, контролирующих подходы к укреплениям и простреливающих реку на довольно значительном расстоянии. При этом северное, правобережное укрепление, расположенное на возвышении, могло обстреливать равнинные пространства почти на половину расстояния до Казачьего ерика. С неё-то, северной каланчи, и начали.
  Ради того, чтобы видеть с 'Лаптя' каланчу, сапёрам пришлось очистить почти стометровую полосу прибрежных деревьев. А после этого в действие вступили 100-мм пушки монитора, буквально в течение минуты обрушившие башни осколочно-фугасными снарядами. Пётр, наблюдавший в бинокль за действием орудий от танка Т-55, был в восторге от поднявшихся на её месте клубов пыли и дыма (видимо, загорелись деревянные перекрытия).
  Измайловский полк, вырывший апроши-траншеи по южному берегу Казачьего ерика уже приготовился к штурму укрепления, но Исаев не подал команды на атаку до тех пор, пока 'Лапоть', переместившись в излучину у входа в Широкий ерик, не уничтожил вторую каланчу. Прекрасно обученных солдат следовало беречь! И лишь после этого две егерские роты измайловцев, двигаясь рассыпным строем, одновременно устремились на штурм северного и южного бастионов. Через полчаса, увидев взвившиеся в воздух красные ракеты сначала над одним, а потом над другим укреплением, 'фон Штирлиц' доложил царю:
  - Ключ к Азову взят.
  - Всего двумя ротами? Дай я тебя обниму, генерал!
  Осада, тем временем, шла своим чередом. Дальнобойные 'единороги', установленные за пределами досягаемости огня турецкой артиллерии, регулярно швыряли 'бомбические снаряды' в город, вызывая в нём пожары и поражая осколками защитников. Дивизии Лефорта и Гордона рыли ходы сообщения, всё ближе подступая к валам. Измайловский полк, наконец, соединился и влился в отряд князя Долгорукова, построивший полевые укрепления на месте будущего села Задонье прямо напротив крепости на правом берегу основного русла Дона. И полковая артиллерия сразу же включилась в обстрел цитадели. Как и свежепостроенные корабли, вставшие на якоря в видимости крепостных стен.
  15 июня, через месяц после начала осады, состоялась крупная вылазка татарской конницы, пытавшейся вдоль речки Узяк обойти осаждающие русские войска и ударить им в тыл. Но, встреченная картечью и частым огнём револьверных ружей егерей Лефорта, была рассеяна, а потом добита ударом калмыков под водительством сына Аюки-хана Чакдор-Джаба.
  Каменная крепость под сосредоточенным огнём русской артиллерии представляла собой более руины, чем неприступную твердыню. Тем более, почти все пушки турок были выведены из строя орудиями 'Лаптя', а апроши уже почти приблизились к валам бастионов. Но Хасан Арслан-бей упорно отказывался сдаваться, надеясь на подход помощи.
  А помощь действительно шла. 20 июня посыльный от дозоров, патрулирующих побережье, принёс весть о замеченных в Азовском море многочисленных парусах. Едва прознав об этом, Пётр отозвал монитор стоявший у наведённого при стрелке Дона и рукава Каланча плавучего моста, и 'Лапоть' среди бела дня продефилировал вниз по течению мимо крепости, не способной даже обстрелять его из орудий. К устью Кагальника, где Пётр взошёл на борт посудины: не стоило даже надеяться на то, что царь откажется от участия в предстоящем морском бое.
  Боя, как такового, и не было. Было избиение. Ведь корпуса турецких галер и даже более крупных кораблей не держали даже пули КПВТ, не говоря уже о 100-мм осколочно-фугасных снарядах, буквально разрывавших 'кучи дров' единственным попаданием. При этом турки ни разу не сумели приблизиться к монитору на дальность выстрела собственных пушек. Подоспевшим к месту побоища чуть позже трём русским галерам досталась только работа по высадке призовых партий на спустившие флаги посудины, и вылавливанию из воды немногочисленных спасшихся с потопленных кораблей.
  На следующее утро при помощи стрелы в крепость передали известие о морской виктории и очередное предложение о сдаче. А в полдень на бастион под барабанный бой вышла делегация с белым флагом в руках.
  - Каков же наглец! - взбеленился царь, которому поведали об ответе Арслан-бея.
  Турецкий военачальник требовал перемирия на неделю с условием, если русские выпустят из крепости раненых с сопровождением, а вместо них пропустят в Азов уцелевшие корабли с припасами. В ответ загрохотала вся имеющаяся у осаждающих артиллерия. Массированный обстрел продолжился и на следующее утро. А в полдень к крепостным валам из всех многочисленных апрошей хлынули толпы солдат.
  - На конюшне тебя выпороть надо! - лютовал Пётр, глядя на полулежащего с лубком на ноге Меншикова. - Кто тебе позволил меня бросить и, как простой солдат, на штурм идти?!
  - Зато, мин херц, я самого Арслан-бея на шпагу взял, - оскалился сквозь боль бледный Алексашка.
  - Да плевать мне на того бея! Ты хоть понимаешь, что теперь на всю жизнь хромым останешься?! Вон, лекарь чудинский говорит, что полдюйма в сторону, и пуля турецкая тебе бы не только кость, но и вену распорола бы. Кровью бы истёк.
  - Так не истёк же. И кость срастётся. Зато мы с тобой, мин херц, крепость взяли. Свою первую иноземную крепость под русский флаг привели.
  - Обалдуй! - фыркнул царь, настроение которого не сильно испортило даже ранение любимчика. - Запрещаю тебе впредь под вражьи пули самому лезть.
  - Ага, - по-кошачьи улыбнулся будущий Светлейший. - До следующего раза точно сам не полезу. Как там? Много наших полегло?
  - Много, - нахмурился Пётр. - Всего за время осады и штурма почти полторы тысячи душ убитыми да пять тысяч ранеными. С тобой, дубоголовым!
  Он притворно замахнулся на Алексашку рукой и продолжил:
  - Турок да татар оружных, почитай, семь тыщь набили, не считая утопших, да две тысячи полонённых, да неоружные с жёнками и детьми. Жаль, изменника Яшку Янсена живьём взять не удалось.
  - Видел, мин херц. Его, суку, ручной гранатой посекло в доме Арслан-бея. Ох, славное оружие нам фон Штирлиц подарил! Кабы не те гранаты, так наших пало бы куда больше. Да и ружья чудинские, ох, славные. Дорогие, заразы, но палят часто да метко. Будь такие у турок, ой, лихо бы нам пришлось! Правильно ты сделал, мин херц, дав ему генеральский чин.
  - Правильно или не правильно, узнаю после того, как он крепость Лютик возьмёт да в Керчь сходит.
  
  32
  Первым на тонкий звенящий звук отреагировал пёс Полкан, дремавший в тени от собственной будки. Сначала ухо поднял, а потом и всю лобастую голову волчьей расцветки. Может, и впрямь у Полкана кто-то из предков был волком. Вон, как похож на лесную напасть, отличие только в хвосте: не поленом он у него висит, а колечком кверху загнут.
  - Летит, летит! Тятя летит! Слышишь, мамка?
  На крылечко, прижимая к груди полугодовалую спящую дочку, вышла женщина лет тридцати и, приставив козырьком ладошку ко лбу, принялась искать в небе крошечную чёрточку, издающую знакомый звук. Вон она, мелькнула на фоне сверху серого, а снизу зелёного хребта Зюраткуль, облетая круго́м громадный заводской пруд и постепенно снижаясь.
  Женщина машинально перекрестилась, провожая взглядом сверкающую металлом небесную букашку, и, уловив порыв сына, окликнула его.
  - Ты куда?
  - К Фроське Цыгановой. Вместе на еродром побежим. Тятю встречать.
  - Под лошадь не попади! И чтоб на железную дорогу не лазили!
  Сама же, с улыбкой глянув на сверкнувшие пятки огольца, улыбнулась и пошла в избу: муж издалека вернулся, покормить надо будет с дороги.
  Слова-то какие ей теперь известны: еродром, железная дорога, тепловоз, самолёт. Мало того, что известны, она и написать их уже может. Могла ли об этом помыслить ещё три года назад вдовая крепостная крестьянка с-под Рязани Пелагея Семёнова? Век бы ей вековать, перебиваясь с чёрного хлеба на лебеду, спину горбатить на барина, да единственного выжившего сынишку из трёх рождённых в одиночку выращивать. Если б, конечно, барин её за какого-нибудь отставного безногого солдата не отдал. Но то ли барину не повезло в долги влезть, то ли ей подфартило, а продали её с сынишкой. Кому продали, куда продали? Про то холоп обычно узнаёт только когда на новое место придёт. Или приедет, как с Пелагеей и её сыном Харитоном получилось. Как бы то ни было, а ноженек бить им почти не пришлось. Только до Спасска Рязанского, где их посадили на баржу, плывущую чуть ли не с самой Москвы.
  Люда невольного на барже оказалось немало. Когда до Нижнего Новгорода добрались, набралось под сотню душ. По большей части, такие же, как и она, вдовые горемыки с детишками. Хотя были и молодые мужики с семьями, и девки незамужние, и девчушки, которым до того, как в пору войдут, года два оставалось. В общем, как заметила Пелагея, женского полу чуть ли не втрое больше, чем мужского. Даже если мальцов за мужиков считать.
  Куда везут, к кому везут, не шибко разговорчивая стража с пищалями не говорила, односложно отмахиваясь:
  - На месте узнаете.
  Правда, холопишек не обижали, с девками молодыми рук не распускали, а когда те в уборную на корме баржи ходили, в щёлки не подглядывали. Может, потому что мужики все были сурьёзные, от тридцати пяти годов и старше: это ж молодёжь охальничает, а таким не к лицу. И кормили неплохо: прямо на барже кухня имелась. Так, что Харитошка, у которого каждое рёбрышко можно было пересчитать, даже перестал на Кощея походить. Полотнища, опять же, от дождя и солнца над людьми раскинули. Правда, в сильный ветер, чтобы их не сорвало, убирали.
  Своим ходом до Нижнего Новгорода доплыли и дали два дня роздыха на суше, в больших парусиновых палатках, поставленных прямо на берегу, но за забором. Чтобы, значит, не утёк кто. А потом снова на баржу. Да только её прицепили к чудному кораблику, звонко шлёпающему по воде огромными колёсами, навроде мельничных, прикреплёнными по бокам. И постоянно дымящему высокой чёрной трубой, будто там, как и на кухне, тоже печь всегда топилась.
  У Васильсурска позади их баржи ещё одну подцепили. И тоже с людишками. Хоть стража и не шибко дозволяла перекрикиваться, а вызнали, что там такие же купленные холопы едут. Кто с Пензы, кто с Саранска.
  До Казани самоходный кораблик, прозванный пароходом, ходко баржи дотянул. Там долго не стояли. Только мужиков да парней заставили свежих харчей наносить, и снова в путь.
  Вверх по Каме, а потом и по другой большой реке, впадающей в неё по правую сторону от хода баржи, пароход медленнее шёл. Но бежал, шлёпая колёсами по воде без парусов и вёсел. Только дрова, сложенные на носу передней баржи, каждый вечер на него передавали. Один раз, правда, полтора дня стояли, а с него слышался звон металла по металлу да громкая ругань людей, им управляющих. Но потом сначала труба задымила, а через час-другой и сам кораблик, громко свистнув, замолотил колёсами.
  По местам плыли привольным и ровным. Из людей по берегам, если не считать одного места, только конные пастухи, охраняющие огромные стада коров, овец и лошадей. Пока по левую руку не встала огромная гора, круто обрывающаяся к реке белыми скалами. А за ней - довольно большой город с пристанью на впадающей в большую реку речушке.
  Там опять два дня отдыхали. Потом Пелагею с Харитоном и ещё пятнадцать человек посадили в большой железный сундук, прикрытый сверху парусиной. Без стражников. И сундук этот, задрожав мелкой дрожью и негромко рыча, отплыл от берега. Не только без парусов и вёсел, но и без ставших уже привычными шлёпающих колёс. А когда выплыл на реку, к ним вышел человек, называвшийся капитаном, и рассказал всё как есть. Мол, купили их всех те, кого называют чудью белоглазой, и везут работать на своих заводах посреди Уральских гор. Что бояться чудинов не надобно.
  - Я и сам из них, - улыбнулся капитан. - И вся команда у меня такая же. Как видите, клыков, рогов и хвостов у нас нет, с чертями мы не знаемся. Вон, даже на надстройке крест несём.
  И верно, был там наверху крест. Не восьмиконечный, конечно, так ведь и не на всех церквах он восьмиконечный.
  - Хоть охраны и не взяли, но бежать не советую: тут окрест на сотни вёрст живут одни башкиры-магометане, и если им встречается русский человек без подорожной от воеводы или от нас, они его к воеводе ведут. Им за это деньги платят. Да и незачем вам бежать.
  И такое начал рассказывать. Что никто их теперь никому не продаст, каждый будет волен выбрать себе работу по нраву, а через год и совсем все вольными станут. А те, кто в совершеннолетие не вошёл, и вовсе с того дня, как на место прибудут. Вот и выходит, что Харитон пелагеин сразу же холопом перестанет быть.
  За любую работу деньги платить станут, одёжку и обувку по погоде просто так дадут, хотя за год понемножку и будут её стоимость вычитать. А там уж, кто сколько заработает, тот так и станет жить. И поселят всех. Семейных отдельно, тех, кто без пары, отдельно. Сперва в казённом жилье, а кто хочет, как отстроится, может в своё, построенное собственными руками или купленное, перейти. Бабам да девкам, кои замуж выйдут, сразу воля и все долги прощаются.
  И сумнительно было, и верить хотелось.
  Долго тот сундук железный по рекам шёл. Дней десять. Пелагея, для которой все эти дни на воде уже давно воедино слились, и со счёта сбилась. Но с каждым днём места, где они плыли, красившее и красившее становились, а людей, ежели не считать команды таких же железных сундуков, идущих вниз по реке, попадалось всё меньше и меньше. Пока совсем уж измельчавшая и сузившаяся река не вошла в ущелье промеж стоящих по её краям бело-рыжих скал с растущими по вершинам соснами. В тот же день и приплыли на место, дальше которого ни один чудской корабль идти не мог. Тут их всех усадили в большую карету с окнами и на высоких чёрных колёсах, и повезли в объезд высокой горы, заросшей густым лесом.
  Чего-чего, а леса тут было даже больше, чем в Рязанщине. Состоящего всего из пяти видов деревьев: сосны, ели, берёзы, осины да ольхи. Ну, может ещё какие и есть, да только ни дубов, ни тополей, ни ясеней Пелагея так и не увидела.
  Самое радостное, что не соврал им капитан. Всё так и оказалось, как он говорил. Даже ещё лучше. Одёжку и обувку, хоть и непривычную, выдали. Добрую обувку, не лапти и не онучи, в которых все знакомые Пелагеи ходили. В отдельной комнате в большом двухуровневом рубленом доме их с сыном поселили. На первые дни, пока на работы не расспределили, велели ходить в общую едальню, называемую по-здешнему столовой. А когда за первую неделю работы медяки выдали, так и вовсе стало можно купить не только крупу, но и мясо или рыбу из местного пруда. Мелкую ещё, но свежую. Сына же, коему едва пять годков исполнилось, и вовсе три раза в день кормили казёнными харчами в большой избе, где специальные люди за детьми присматривают, пока их родители на работе.
  Работа оказалась тоже не с зари до зари. Восемь часов, если не считать времени на обед. И не очень сложная, хоть для крестьянки непривычная: порядок навести среди бухающих, шумящих и жужжащих механических устройств, именуемых станками. Следить за тем, чтобы вода для мастеров, работающих на этих станках, не кончалась в металлических ёмкостях-баках. Тряпьё для протирки рук разносить и два раза в день полотенца в комнатах-рукомойнях менять.
  Страшно сперва было от этого шума, буханья, звона и летящих в разные стороны искр, а потом привыкла. И с людьми сходиться начала. Сперва словом-другим перекинулась с непраздной женщиной, выдававшей Пелагее полотенца и уже попадавшейся ей рядом с избой, именуемой детский сад. А там Степанида её с Харитоном и в гости пригласила, с мужем и его друзьями познакомила: оказалось, Харитошка и её дочь Фрося уже сдружились.
  Мужем Степаниды оказался красивый мужик цыганистого вида. Мало того, ещё и с прозвищем Цыган. Одного из друзей Цыгана, лысоватого благообразного мужчину с именем Иуда, Пелагея уже видела в заводской конторе, куда брали только самых грамотных. Он, в отличие от второго, угловатого Кузьмы, был уже не просто женат на бывшей каторжанке из стрельцов, но и имел от неё двух детишек. Не считая тех, что у неё осталось от первого мужа.
  Как они все нахваливали Кузьму, выбившегося из простых кузнецов в какие-то непонятные конструктора!
  - Не поверишь, Пелагеюшка, - заливался соловьём Иуда. - Это же первый человек на свете, что научился по небу летать, аки птица. Даже мы с Цыганом над ним ещё в Москве посмеивались, когда он нам говорил, что хочет человеку крылья дать. А он ведь сумел! И сам поднялся в небеса, словно ангел Божий, и других в небо возит. Меня тоже разок свозил. Ох, и страху я натерпелся!
  Немолодой уже Кузьма скромно улыбался, краснел и молчал. Лишь время от времени отнекиваясь: мол, не совсем сам те крылья построил, вовсе не как птица, и, наверное, не самый первый в мире, раз чудин, помогавший ему их строить, знал и то, как управлять летающей машиной. А Пелагея взяла да и попросила:
  - И я могу также летать?
  Вот так всё и получилось. Сперва пришла на набережную пруда, чтобы посмотреть на крылья человека, умеющего парить. Потом увидела, как тот летает, а потом...
  Вон оно то 'потом', в люльке агукает, пока Пелагея мужу на стол собирает.
  
  33
  Что ни говори, а любит молодой царь водку пьянствовать. После взятия Азова - пьянка, после сдачи турками крепости Лютик, контролирующей выход в море чрез рукав Дона с названием Мёртвый Донец, снова празднование виктории. Если на первую генерал Исаев не явился на совершенно законных основаниях (руководил осадой Лютика), то геройствовать на второй отправил своего заместителя: он моложе, у него печень крепче. А сам остался заниматься делами полка и только что занятой фортеции.
  Заняться было чем: нужно срочно организовать восстановление разрушенных при осаде укреплений, решить вопросы с гражданским населением, отказавшимся уходить вместе с разоружившимися турецкими военными. Ну, и подбить 'сальдо с бульдо'. В смысле, статистику: потери, трофеи...
  В сравнении с прочими полками, измайловцы легко отделались: всего 28 убитых и 73 раненых. Причём, не менее полусотни однозначно ещё до конца лета вернётся в строй. Пушек не потеряли ни одной, в отличие от 'берданок'. И если те, с которыми переусердствовали солдаты в рукопашных схватках, ещё можно восстановить, переставив поломанные приклады и треснувшие ложа, то пять штук однозначно уйдут на списание: у двух раздуло ствол из-за попадания внутрь канала земли или каменной крошки, у одного погнулся ствол (в качестве ломика его использовали, что ли?), два 'поймали' пули, осколки гранат или камни.
  Оставшийся запас патронов - по двести на каждую винтовку. И по шестьдесят снарядов на пушку. Нормально, воевать можно.
  А то, что воевать скоро придётся, нет никаких сомнений. С Петром уже был разговор о том, что Измайловский полк и два полка ополчения отправятся морем захватывать и удерживать Керчь. Но об этом с царём надо поговорить более предметно: инициатива инициативой, а регулярный подвоз продуктов и боеприпасов необходим, как воздух. Для этого Исаев и отправился через два дня после царёвой 'ассамблеи' (читай, пьянки) в Азов.
  Как оказалось, попал на военное совещание.
  - Рассказывай, герой Лютика, что дальше делать собираешься, - дал ему слово Пётр.
  - Чтобы определиться с моими планами, необходимо выяснить, каковы, государь, твои планы на всю кампанию. Удовлетворишься ты тем, что Россия вышла к Азовскому морю, или нам нужен выход и к Чёрному.
  - А разве это не одно и то же? - усмехнулся Долгорукий.
  - Немного не одно, князь. Пролив подле Керчи узкий, и корабли, по нему идущие, легко не пустить, построив в самых узких местах - чуть к востоку или к югу от города - добрую крепость с сильной артиллерией. Ну, и держать в керченском порту несколько крупных кораблей. Саму Керчь я возьму, порт сожгу, а тот форт, что турки громко называют крепостью, разрушу. Но только если мы собираемся на сём войну с турками закончить.
  - Разрушить? А не построить эту сильную крепость самим?
  'Фон Штирлиц' покачал головой.
  - Ничего этонам одна эта крепость не даст, князь. Ежели мы хотим крепко встать даже по берегам Азовского моря, нужно строить крепости и на них.
  Он развернул на столе большую карту Крыма и его окрестностей.
  - Вот тут, на месте, именуемым Таганий Рог, и вот тут, при впадении реки Кальмиус - по стародавнему Калка - в море. Да, да, князь! Той самой, про которую в 'Слове о полку Игореве' писано.
  - Надо строить, - зашумели бояре. - Ради одной памяти о русских князьях, павших от татаровей поганых, надо!
  - Память памятью, - продолжил генерал. - А место там для крепости и порта действительно удобное. Есть ещё хорошее место при впадении речки Берды в море. Там уже запорожцы свою крепостцу сто лет назад ставили. Эти три крепости и порта и сделают Азовское море нашим. Но не Керчь, которую удержать от турок с татарами будет сложно.
  - Да что ж там сложного? Войска туда побольше, оружия получше, - находясь под впечатлением победы, возразил царь.
  - А как ты, государь, это войско будешь припасами снабжать, когда на зиму море Азовское замёрзнет? Нет, твоё величество. Одна Керчь нам не нужна, проще отдать её снова туркам.
  Возмущались долго, пока не вступился Гордон.
  - Ты всё верно обдумал, Макс. Без всего этого полуострова, Кертшенского, строить крепость нет смысла. Зачем облегчать туркам задачу запереть нас в Азовском море?
  - Захватить, чтобы отдать? - взвился Пётр.
  - Не только для этого, Питер. Мы покажем султану, что мы смогли один раз взять этот ключевой город, и если он будет препятствовать проходу наших кораблей в Чёрное море, сможем взять его и второй раз. Когда-нибудь эта война закончится, и нам нужно будет договариваться с турками о послевоенном мире. Вот тогда и можно будет потребовать от них свободного прохода наших кораблей через пролив. Или...
  - Что 'или'? - продолжал сердиться царь.
  - Или брать себе Кертш вместе со всем полуостровом. И со всеми берегами Азовского моря. Чем сильнее наши позиции, тем легче турки согласятся на наши требования.
  - Мы не сможем этого сделать до конца летней кампании!
  - Не сможем. Значит, будем воевать и в следующем году. А если понадобится, то и ещё через год.
  Тощенькие усишки Петра нервно дёргались, а пальцы постукивали по столу с картой. Молодость требовала быстрой победы, чтобы быстрее, быстрее, быстрее двигаться к реализации дальнейших задумок. Историю своего царствования в другом мире он знал, и явно ликовал из-за того, что взял Азов на три года раньше и всего за один, а не за два похода. Значит, можно закрыть эту страницу и заниматься чем-то другим. А тут... А тут старики хотят отвлечь его затяжной войной.
  С другой стороны, и обещают они столько, сколько в другом мире не добился. Добилась лишь его внучка спустя восемьдесят лет. Внучка оказалась умнее, сильнее и удачливее его?
  - Вот, смотри, Питер. Весь Крым нам не захватить. У нас просто не хватит сил, чтобы разгромить татарскую конницу и взять все татарские города. Но если взять вот этот город, - Гордон наклонился к карте, чтобы прочесть название. - Енитши. Тогда можно вот по этому длинному мысу с двух сторон ударить по крепости Арабат. Тогда наша граница с турками и татарами будет проходить вот здесь, в самом узком месте полуострова. И Кертши уже ничто не станет угрожать, мы всегда сможем доставлять в неё припасы. А наши корабли смогут беспрепятственно проходить в Чёрное море, не спрашивая об этом турок.
  Исаев, который хотел предложить то же самое, молчал и внимательно глядел ни лицо царя, отражавшее бурю эмоций, бушевавших в его голове.
  Генералы, как русские, так и иноземцы, придвинулись к карте, и негромко переговариваясь, пытались сложить собственное мнение. Судя по кратким репликам, мнение, в основном, складывалось положительно.
  - Где деньги на всё это взять, господа генералы? - громко хлопнул ладонью по столу Пётр. - Кто людишек воевать обучит? Кто обживать новые земли станет?
  - Разреши, государь? - обернулся к Петру 'фон Штирлиц'. - Деньги есть. Золотодобыча на Урал-камне ещё лет десять только прирастать будет. Сталь да чугун уральские по всей Европе пошли. Серебро нерчинское добывать стали. Хватит денег на два-три года войны. Оружьем войско обеспечим. Не всё новым, ополчение старыми пушками да ружьями повоюют. А вот три-четыре стрелецких полка за зиму Антуфьев да чудины вооружат 'единорогами', револьверными ружьями и дальнобойными однозарядными. Обучить новой тактике эти полки могут мои офицеры. Кто обживать станет? Для начала можно объявить о создании Азовского казачества. Земли за службу отечеству выделять в новых пределах боярам, сынам боярским да дворянам имущим. С условием, чтобы за три года деревеньки на тех землях построили, ежели хотят, чтобы им земли остались. Гулящих людей привечать в новых владениях, солдат, списанных по ранению, селить в солдатские городки. И в Европе клич кинуть, чтобы люди ехали на наши приволья. Пообещай им пять лет без податей, так они тебе горы свернут. Тут же землица такая, что палку в неё воткни, и на следующую весну она зацветёт. Разве не так царь Иван Васильевич Слободскую Окраину заселял?
  Царь недовольно засопел, обдумывая сказанное. А помолчав пару минут, принялся раздавать указания.
  - Франц, тебе в Европу ехать. Прямо сей час. И не спорь! Заодно и руку свою раненую подлечишь. Но чтобы к следующей весне и сам был в Москве, и людишки из Германии, Голландии, Польши и даже Англии начали прибывать. А ты, Максим Максимович, раз пообещал - те полки, которые с тобой на Керчь пойдут, чтобы обучил новому бою! И крепость начнёшь строить рядом с городом. Пока земляную, а войну закончим, тогда и каменную возведём. Ты, Питер, у нас лучше всех в фортификации разумеешь, вот тебе три крепости по берегам Азовского моря и строить. Самую южную путь запорожцы ставят, раз у них там место разведанное, среднюю ополченцы курские, белгородские или танбовские, а северную донские казаки. Мазепе я отпишу, чтобы малоросских крестьян тоже присылал к этим крепостям. А сам я по осени в Воронеже новые корабли строить буду: Керчь надобно и с моря крепко боронить!
  
  34
  Встречались, как обычно, у Иуды. У него и дом просторнее, и огород к пруду выходит, можно на бережку посидеть, если погода позволяет.
  В общем-то, летом она тут ничуть не реже позволяет просто посидеть на травке, чем под уже начавшей забываться Москвой. Зато глянешь по сторонам - красотища! Один вид на хребет Зюраткуль с белой - не от снегов, от камней - вершиной чего стоит.
  - Я всегда удивлялся: а чего это горы назвали озером? - улыбнулся хозяин. - Ведь 'куль' у башкирцев 'озеро'. А потом на карту глянул и увидел, что по ту сторону озеро находится.
  - Есть такое, - кивнул Жомов. - Видел я его сверху. Хочешь, покажу, когда опять полечу.
  - Что-ты, что ты! - испуганно замах руками счетовод. - Я как прошлый раз вспомню, так сердце останавливается. Вон, на крышу лазил конёк поправить, так чуть живенький назад слез! Боюсь я высоты.
  Цыган захохотал.
  - Ты у нас, Иудушка, всего боишься, ежели тебя послушать. Высоты боишься, воды боишься, грома боишься. На бабу-то свою залезать не боишься? Тоже ить высоко!
  - Не, этого не боюсь! - довольно улыбнулся тот и с нежностью посмотрел на спускающуюся из избы жёнку с закусками.
  - Ну, да. Двоих детишек ей заделал, теперь третьим брюхатая ходит. Ну, и от стрельца у неё двое. Не тесно вам в избе?
  - Ещё не тесно. Но тут я посчитал, и получается что годика на три надо будет остановиться. Одной коровы маловато становится на эту ораву. Значит, вторую покупать надо. А это расходы: хлев расширять. Там и лошадка потребуется - сено с покоса возить.
  - Покос раза в четыре увеличивать. И людям за сенокос вчетверо больше платить.
  - Вот-вот. Сам-то я и до того, как меня Овдоким сабелькой приголубил, не шибко мог здоровьишком похвастаться, а с тех пор и вовсе покос не тяну. Ну, не привык я к такой работе, городской я. Тут на огороде-то кое-как управляюсь. И ведь его расширять надобно, а недосуг. Вот и подумали мы с Феодорушкой моей, что придётся нам новую избу на новом месте ставить. А это тоже деньги немалые.
  - Жаль. Место тут у тебя красивое, - вздохнул Кузьма.
  - Не хуже найду. А хочешь, Кузьма, этот тебе продам? Всё просторнее твоего. Ты ж таперя, тоже и семейный, и детишки у тебя есть. Тесно, небось?
  - Пока как-то обходимся. Но глянул я пару раз сверху на свой домишко. И впрямь меньше, чем у других. Я ж, когда его ставил, только про мастерскую думал, чтобы просторнее была. А вот о том, как внутрях, и не задумывался: нашто мне, бобылю, шибко много места? Теперь маненько жалеть начинаю.
  Мимо к пруду с визгами пронеслась орава мальцов. Купаться. Все приёмные, а глянули мужики на них с нежностью, как на своих.
  - Летал-то куда, Кузьма?
  - Не поверите, братья, на ту самую золотую речку Мыяс. Вернее, на речушку, в неё впадающую, где самое главное золото и моют. И столько назад золота привёз, что вы все ахнете! Самородок там нашли в два пуда весом!
  - Да не бреши! - даже приподнялся с тряпки, брошенной под седалище, счетовод.
  - Вот вам крест, братья! - осенил себя знамением летун. - Сам в самолёт грузил.
  - И какой он, тот самородок? - загорелись глаза Цыгана.
  - Неказистый на вид. Будто его корова пожевала: весь во вмятинах. Такая вот булыга, - показал он руками. - Но тяжёлая - спасу нет. Я же говорю - два пуда с лишком. И с ним ещё на полпуда самородков поменьше было. Но их чудины себе забрали, а этот царю Петру Лексеичу послали. У них, говорят, такой уже есть, а государь-батюшка пущай в какую-то куншткамеру свой положит.
  - Да-а-а, - протянул Иуда. - Свезло так свезло кому-то. - Может, и нам всё-таки надо было, как годик отработали, туда, на прииски махнуть?
  - Каторжанину свезло. Так ему сразу вольную дали, да премию в тыщу рублёв выписали. А вот про перебраться я тебе так скажу, Иуда. Тот самый каторжанин, как его ослобонили, тут же с тех приисков собрался уходить. Как бы не к нам в Сатку али на другой какой завод. Знать, счастье-то не в золоте, а в воле. Да и не лежит у меня душа душегубствовать.
  - Да я ж не про душегубство, как Овдоким предлагал. Ты ж знаешь, что я крови боюсь.
  - Вот, ещё и крови боится! - захохотал Цыган.
  - Да помолчи, цыганская твоя душа! - отмахнулся от него бывший ватажник. - Я про то, как все нормальные люди, честно золото мыть.
  - Ох, нелёгкое это дело, Иуда, - покачал головой лётчик. - Посмотрел я на работёнку тех старателей. Целый день по колено в воде лопатой песок кидать. И хорошо, ежели только в такую тёплую погоду, как сейчас. А весной? А осенью? Когда вода ледяная. Пусть в сапогах непромокаемых ентих... Резиновых. Так ведь и в них холодно от воды. Долго ты со своим здоровьишком в ней протянешь? Спору нет, тем, кто на богатую жилу наткнулся, может подфартить, и заработает он неплохо. А не подфартит? Али кто-нибудь, навроде нашего Овдокима попадётся? Он ведь там наследил, кровью наследил. Как пришлось к слову, что вместе с ним с самой Москвы сюда добирался, так меня чуть не побили. Рады тому, как с ним башкирцы обошлись.
  Иуда при воспоминании изорванного, истерзанного тела бывшего атамана, волочившегося за башкирской лошадёнкой, принялся креститься и бормотать какую-то молитву.
  - Так ведь и это не всё. Снег выпал, и полгода в избушке сидеть и баклуши бить. Ну, или лес валить на чудкские нужды. Приработок, конечно. Да только цены, опять же, в тамошних лавках - уму непостижимые. Нет, братья, не по мне такое. От добра добра не ищут. Верно один из чудинов говорит: хорошо там, где нас нет.
  А мы же все при деле. Ты, Иуда, в больших людях ходишь, сами чудины с тобой считаются. Цыган теперь тоже главный на своём прокатном стане. Вон, ружейные стволы катает. Чудины говорят, царь-батюшка у турки Азов отнял, и старые ружья на новые будет менять.
  - Про себя-то чего не помянул? - смутился плешивый. - Паришь, аки птица в небесах. Один самолёт построил, второй построил, побольше. Теперь, сказывают, третий строишь.
  - Ты же знаешь, что не один строю. Один бы я, без чудинских расчётов, ни за что не построил даже самый первый. Да и знают они, что можно строить, а что нельзя, что сломается али не так работать будет. Я только что-то на бумажке начеркаю, как этой мой анжинер тут как тут. Карандашиком здесь подправил, там дорисовал. А то и вовсе картинку принёс. Хочешь, спрашивает, такую новую птицу себе соорудить? Как не хотеть, ежели, как он говорит, этот новый самолёт не одного человека, меня не считая, станет возить, а целых четверых да немножко груза?
  - Слышал, ты уже и учеников набрал? - подал голос Цыган.
  - Набрал, - кивнул Кузьма. - Пущай учатся. Не одному же мне летать. Анжинер-то говорит, что такие самолёты им на каждый завод нужны будут, чтобы промеж собой сноситься. Вот, пока 'Аист' строится, и буду молодых парней на этом... 'Кукурузнике' учить. Ох, хорошая машина получится! На четыреста вёрст летать будет, а за час сто пятьдесят вёрст одолевать. И то - не по дороге, а напрямки. Сколько наши заводские кораблики до Уфы бегут? Неделю? А я смогу за день туда и обратно обернуться. И ещё груз какой-нибудь важный отвезти.
  - Ну, завёлся, - засмеялся Цыган.
  - Тя-ать! А чего Харитошка водой брызгается? - подбежала к нему хнычущая девочка.
  - Так и ты в него брызгай. И вообще, пора вам всем из пруда вылезать. Вон, губёнки уже посинели. Беги к остальным, пущай в избу идут, согреются.
  - Ну, тя-а-атя! Можно ещё вот столечко? - показала пальцами мгновенно переставшая хныкать Фрося.
  - Не больше, - засмеялся черноглазый.
  - Балуешь её, - неодобрительно покачал головой Иуда.
  - Любимица, - развёл руками Цыган. - Выращу, замуж отдам, другая любимица подрастёт. Тебе ли не знать? Слушай, а у тебя там, в конторе, чего слышно? Ружейных стволов много царь заказал?
  - Ой, много. И не только стволов. Сказывают чудины, на Косотурском заводе, что в нонешнем годе запустили, целую ружейную фабрику устроят. Мы туда станем стволы да заготовки разные возить, а они всяческие мелкие детали дня ружей точить, шпаги да сабли ковать, позолотой их украшать. А ещё рельсов много надобно будет. Железную дорогу от рудника не только на Юрюзанский, Катавский, Миньярский и Ашинский заводы тянуть, но и до самой Уфы. И в Косотур, ясное дело. Там же завод тоже на бакальской руде работает. А то что же получается? Руду до Сатки вагонами везут, а потом на телеги перегружают. Дорого это. И железо с чугуном из Косотура на наши пристани возить телегами дорого.
  - Ого! До самой Уфы! Это ж сколько рельсов для того надо накатать?
  - Много, Цыганушка. Ой, много. Так ведь и Уфой дело не ограничится, хоть и шибко ускорит доставку нашего, уральского железа. Я слышал, - приглушил голос Иуда. - Лет через десять и до Казани, и до Нижнего Новгорода, и до самой Москвы железную дорогу проложат. Не зря же те заводы на Юрюзани да Симе половину всего своего выпуска железа на рельсы пустят. Ну, не через десять, так через пятнадцать лет точно можно будет до самой Москвы на поезде доехать.
  - Да ну? - не поверил Жомов. А через реки как? Ты же видел, какие Волга, Кама да Ока широченные? Деревянный мостик через них не бросишь. И даже каменный строить замучаешься.
  - Не знаю, Кузьма, что они про мосты думают. Я что слышал, то и рассказывают. Хотят они, чудины, тут, на Урале, столько заводов наставить, чтобы весь мир уральским железом завалить. А для того надо и готовый металл быстро отвозить, и людей для его заселения быстро сюда везти. Пущай стараются. Нам-то ведь от того только лучше. Мне, тебе, Цыгану, детишкам нашим на десятки лет работы хватит.
  
  35
  Хоть известие о том, что молодой русский царь отправился воевать на юг Московии с турками, и оживило жизнь Северного департамента, но к военным возможностям России относились скептически. Тем не менее, 'Бёрнса', к его великому неудовольствию, снова вызвали к Государственному секретарю сэру Джону Тренчарду.
  - Вы слышали об этом?
  - Простите, сэр Джон, но наши газеты ничего о том не пишут, и мне не от кого было услышать такие вести.
  - Так вот, сообщаю вам. По поступившим к нам сведениям, помимо сорока тысяч регулярных войск, Пётр привлёк и неизвестное количество иррегуляров: запорожские и донские казаки, две орды дикарей - калмыков и башкир. Как нам известно, два года назад царь ездил к последним и во время поездки подтвердил обещания вольностей, данных им царём Иваном после завоевания Казани. Как вы оцениваете перспективы этого похода?
  - Мне кажется, сэр, больших успехов от московитов ждать не следует. Практически вся их армия, за исключением трёх-четырёх полков, очень слабо вооружена. И, за исключением одного полка, Измайловского, плохо обучена.
  - Вы уверены? До нас дошли известия о том, что в последние один-два года в их войска стали поступать какие-то новые пушки, отличающиеся высокой дальнобойностью и манёвренностью. А помимо дальнобойных ружей, о которых мы с вами уже вспоминали, и другие, многозарядные. Правда, их пока ещё немного. К сожалению, наши агенты до их пор не добыли ни одного такого ружья, и мы даже не имеем возможности оценить их характеристики.
  - Увы, сэр. Это произошло уже после моего отъезда из Москвы. Хотя... я что-то слышал о новых пушках, которые производят на Урале чудины. Как вам известно, до их уральской вотчины я так и не сумел добраться.
  Госсекретарь поморщился, услышав имя народа, к которому, как он знал, пылал страстью агент. А Джонатан замер, понимая, что заинтересованность главы Северного департамента может предоставить ему шанс вернуться к незаконченному исследованию.
  - Возможно. Но ружья делают всё же не они, а некий промышленник из Тулы Анту... Анту-фи-ев. Чёрт ногу сломит в этих русских именах! Но связывают его именно с чудинами. Якобы именно они подсказали этому... мистеру Анту место для строительство железоделательного завода за Уралом. И, нужно прямо сказать, железо он сумел получить из местной руды превосходное. Не лучше, чем на чудском заводе на реке Сат-ка, но очень качественное. Скажу больше. Членов Кабинета очень обеспокоили данные факты. Но речь сейчас не об этом, а о походе царя на юг. Как утверждают агенты, за прошедшую зиму московиты сумели построить на одной из речных верфях у себя на юге целых три 48-пушечных корабля и восемь галер. Не считая неизвестного количества мелких транспортных посудин.
  - В это сложно поверить, сэр Джон. Русские никогда не строили больших кораблей, они просто не умеют этого делать.
  - Мне тоже в это не верится. Но известно, что за образец они взяли именно британский корабль, купленный вашим знакомцем Францем Лефортом. А помощь в строительстве им оказывали завербованные им английские и голландские мастера.
  - Скопировать корабль они вполне могут. Но три?! Если только...
  - Что, опять эти загадочные чудины? - поднял бровь Государственный секретарь.
  - Ещё раз прошу прощения, сэр, но я не только видел их лично, а ещё и беседовал с одной из их высокопоставленных особ в его доме. И те чудеса, которые он мне показал, указывают на то, что они способны на очень многое.
  - Да, я читал ваш отчёт о встрече с этим... фон Штирлицем, напомнил тот.
  - Что же касается чудского кораблестроения, то уже на обратном пути из Сибири я слышал в Москве, что в русскую столицу прибывал чудской железный корабль. Тогда я не поверил в эту байку, но ваши слова о постройке всего лишь за одну зиму целых трёх многопушечных кораблей по английскому образцу заставили придать мне значение этому слуху.
  - Но ведь железо не плавает.
  - Отнюдь, сэр. Если опустить в воду железный сосуд, то он поплывёт.
  - Всё любопытнее и любопытнее. Знаете, Джонатан, дождавшись итогов этого похода царя, я подумаю над тем, следует ли нам продолжать разрабатывать тему этой загадочной чуди белоглазой.
  Казалось, надо бы радоваться тому, что у столь высокопоставленного государственного чиновника появилась заинтересованность в продолжении начатого Джонатаном дела. Но как же быть с Анной? Брать с собой её нельзя: он просто помнил все пережитые им ужасы, и не мог позволить, чтобы женщина, в которую он влюбился без памяти, испытала то же самое. К счастью, ему удалось объяснить ей свою столь бурную реакцию на её просьбу и заработать прощение. А потом и стать в её глазах настоящим героем: защитить миссис Чапмэн от грабителей. Совместно с её кузеном, правда.
  Всё случилось, как бывает обычно в таких случаях: не самый благополучный район, узенькая улочка, куда их троих (включая бессменного сопровождающего, кузена Анны) занесли какие-то черти, трое грабителей очень неопрятного вида, но с большими ножами, впереди, а двое сзади.
  Откуда в руках Анны оказался небольшой пистолет, Джонатан так и не понял. Но женщина тут же скомандовала:
  - Я прикрою, занимайтесь своими.
  Серьёзного боя грабители не дали. Буквально пара взмахов шпагами, пара царапин на их телах позволили бандитам понять, что несостоявшиеся жертвы прекрасно владеют оружием. Направленный же пистолет охладил пыл и задних, не ожидавших, что им воспользуется дама. И когда все грабители пустились наутёк, Анна из последних сил буквально повисла на руке 'Бёрнса'. И сквозь платье он почувствовал - о, боги! - касание её груди.
  - Вы мой спаситель!
  Пожалуй, если бы не обтирающий платком кончик шпаги Джон, стоящий рядом, Джонатан осмелился бы её обнять. Или даже поцеловать, настолько сильный прилив чувств он испытал к предмету своего обожания.
  Именно с того дня вчерашний дипломат и его друзья по Северному департаменту стали желанными гостями в только-только купленном доме Анны Чапмэн и её кузена. Эта женщина потрясающей красоты и ума, пусть и не очень знатного происхождения, всего лишь дочь испанского потомственного идальго, принявшего британское подданство в колониях, и полу-ирландки полу-англичанки (вот откуда эти зелёные глаза и почти красные волосы!), сразила своим обаянием не только Джонатана. Её колониальный акцент все его друзья считали очаровательным. От отца она унаследовала и прекрасное знание испанского, немного владела французским. А знание истории Древнего Египта, столь поразившее 'Бёрнса', восхищало буквально всех.
  Её кузен, ещё только осваивающий английский язык в мере, достаточной для непринуждённого общения, больше молчал, находя себе собеседников среди владеющих испанским. Зато как он владел шпагой!
  - Вы можете стать великим дуэлянтом, - сделал Джону комплимент кто-то из гостей дома.
  - Чтобы оказаться повешенным за нарушение законов? - усмехнулся тот. - Я считаю, что моя шпага должна служить защите моей сестры. В том числе и тех, кто захочет нарушить её траур по недавно умершему мужу.
  А это предупреждение Джонатану, уже строившему планы на возможный брак.
  - Кстати, а почему ваши друзья называют вас по другой фамилии? - заинтересовалась как-то Анна.
  - Увы, но положение в обществе моего отца не позволяет компрометировать его имя тем, что его отпрыск пописывает книжки, - пришлось выкручиваться 'Бёрнсу'. - Поэтому в них я использую девичью фамилию моей бабушки.
  Она откровенно благоволила Джонатану. Ещё какой-то год пребывания в Англии, и можно было бы вести разговор о женитьбе. Но... Но обстоятельства складываются так, что этот вопрос, возможно, придётся отложить ещё на год, а то и на два. Если, конечно, Генеральный секретарь решит, что уральские чудины заслуживают внимания Северного департамента.
  
  36
  Облазив 'Лапоть' от аппарели до кормы (естественно, посетив и танковые башни, и рулевую рубку, и машинное отделение), Гордон задал тот вопрос, который от него уже ждал Игорь Олегович.
  - Кто построил это всё?
  - Мой народ, - улыбнулся Исаев. - Тот самый, который вы называете 'чудь белоглазая'. Вам понравилось, Патрик?
  - Понравилось? Я увидел невозможное!
  - Значит, невозможное возможно.
  - Если бы мне дали десяток таких кораблей, два десятка таких пушек, то я покорил бы весь мир!
  - Вряд ли, - покачал головой 'фон Штирлиц'. - Этот, с позволения сказать, корабль предназначен для боевых действий на реках и небольших морях, вроде Азовского. И даже на Чёрном море он не сможет выдержать серьёзного шторма. Пушки? Да, пушки на нём хороши. И как противокорабельные, и против каменных стен. Вражеской пехоте они тоже способны доставить огромные неприятности, но слишком тяжелы для перемещения и могут быть легко захвачены противником.
  - Но их можно защитить теми... теми... многозарядными ружьями, делающими сотни выстрелов в минуту.
  - Они называются 'пулемёт' и действительно эффективны против пехоты и особенно конницы. Но и у них очень ограничен запас выстрелов. И не только это. Станок для больших пулемётов потребуется практически такой же, как у лёгкой пушки. Из-за того, что у них очень сильная отдача. А маленькие быстро перегреваются. Кроме того, для умения пользоваться всем этим оружием требуются очень хорошо обученные солдаты, которых у вас нет. Да и не нужно нам завоевание всего мира. Нам пока бы турок одолеть.
  - А эти мортиры? - ткнул пальцем генерал в два миномёта, стоящие на палубе. - Как мне сказали, дальность их стрельбы больше, чем у любой из наших пушек. А они настолько лёгкие, что их могут перенести два или три человека.
  - Для того чтобы уметь их наводить, тоже требуется очень, очень хорошее знание математики. Такое, какое здесь получают в лучших университетах мира.
  - Ты хочешь сказать, что солдат, управляющийся с такой мортирой, закончил университет?
  - Нет, генерал. Не университет. Мы ушли далеко вперёд не только в технике, но и в науке. И этот солдат, хоть и не закончил университета, но знает математику лучше университетского профессора из какой-нибудь Сорбонны. Когда в России хотя бы не солдаты, хотя бы офицеры будут обладать таким уровнем знаний, тогда и можно будет говорить о том, чтобы вооружить русскую армию подобными орудиями. А ещё - после того, как российская промышленность будет в состоянии производить их десятками, а вот такие снаряды к ним - тысячами. Наши правители готовы помогать России в этом, но не делать всё за вас.
  - Я тоже говорю Питеру о том, что необходимо учить солдат грамоте.
  - Вы же понимаете, Патрик, что от него зависит далеко не всё. Боярская дума не согласится с тем, чтобы холопы были грамотнее своих господ. Но ведь и вы, и другие командиры могут их учить, не спрашивая на то разрешения думы. Как делаю я со своими измайловцами и их детьми.
  - И каковы успехи?
  - Читать, считать до 100, писать - хоть и с ошибками - может каждый. Младшие командиры - ещё и умножать и делить. Скоро то же самое смогут делать и солдаты. И вот тогда самых способных можно будет учить управляться с такими, как вы выразились, мортирами.
  - Но как таким сложностям можно научить человека, который ещё вчера не знал грамоты?
  - Очень просто, Патрик. При помощи вот таких табличек, - вынул 'Максим Максимович' из кармана два листочка с отпечатанными таблицами умножения. - Одна больше подходит для обучения, а вторая купцам, которым нужно быстро получить результат. Вот, смотрите: на пересечении колонки и линии готовый результат умножения. Мы сейчас готовим такую же таблицу для них с готовыми ответами перемножения цифр не до десяти, а до ста. И их продажа пойдёт на пополнение полковой кассы.
  - Не боишься, что кто-нибудь украдёт идею и начнёт на ней обогащаться сам?
  - Не боюсь, - засмеялся Исаев. - Это сделано не для моего обогащения или пополнения полковой казны. Это сделано для того, чтобы купцы исподволь тоже учились грамоте, математике. И чем больше будет в стране грамотных людей, тем лучше.
  - Даже среди простолюдинов?
  - Тем более среди простолюдинов. Мы уже давно установили, что число гениев и недоумков среди рождающихся на свет не зависит от того, родились они вельможами или простолюдинами. Просто у вельмож есть возможность выучиться, чтобы проявить себя. А вы представляете, как продвинется наука в стране, если каждый из гениев получит шанс проявить себя? Вон, на Саткинском заводе появился простой кузнец, мечтавший построить себе крылья. Пробовал это сделать в Москве, но не получилось. А там мы ему помогли, и он построил уже два механических аппарата, на которых летает по воздуху. И даже катает на них желающих. И строит сейчас третий, чтобы можно было сразу четверых человек перевозить на 400 вёрст за какие-то три часа, а не 10-12 дней.
  - Но это невозможно!
  - А разве не вы говорили то же самое про этот корабль? Но он существует. Как существует и летающие механизмы того самого кузнеца. Смотрите, генерал, вон тот самый мыс Таганий Рог, на котором я предлагал строить крепость.
  - Неплохой холм для крепости, - одобрительно кивнул Гордон.
  Четыре дня ушло на изучение местности, рисование эскиза крепости и порта, а также разметку будущих сооружений на местности. Сначала колышками, а потом, когда прибыли их-под Азова стрельцы, уже канавками. И дальше в путь.
  На месте будущего Мариуполя Гордону тоже понравилось, и крепость он распланировал там, где в реальности Исаева располагался завод Азовсталь, на левом берегу Кальмиуса. Крепость в Бердянске решили возводить у речушки Куцая Бердянка, чтобы она могла прикрывать порт, защищённый от волн длинной косой. Но когда ещё сюда доберутся запорожцы, которые начнут насыпать бастионы? Так что ограничились лишь эскизом.
  - Ну, что, Патрик? Будете смотреть те места, которые предлагал государю взять на штык? Или вас в Азов отправить?
  - Про какие места ты говоришь, Макс?
  - Крепости Еничи и Арабат и Арабатская стрелка, по коей вы хотели в Крым войти.
  У старого генерала даже глаза от азарта загорелись.
  - А взять их сходу не сможем?
  Исаев покачал головой.
  - Можем, но не будем. Крепость там слабенькая. Да кому её удерживать от татар? - и махнул рукой. - Что там говорить? Увидите, если не против.
  Вышли от будущего Бердянского порта близ полудня, а следующим утром были уже возле горла Генического пролива.
  Крепость-башня на Арабатской стрелке, через пролив от татарского городка, молчала. Чего палить, ежели всё одно пушки не дострелят до странной низкобортной посудины, маячащей верстах в трёх посреди лимана? А вот генерал-майор не отказал себе в удовольствии продемонстрировать более старшему по чину генералу действие 120-мм миномётов. Серия из десяти выстрелов каждым стволом, и башня не только лишилась крыши обитой железом, но и что-то вспыхнуло внутри. Так, провожаемые столбом дыма, и двинулись в почти сто двадцати километровый путь вдоль узкой полоски земли без единого источника пресной воды.
  - Видите, Патрик, с чем придётся столкнуться солдатам, пока они весь сей путь одолеют? Очень много воды придётся везти с собой.
  На якорь встали к вечеру, чтобы следующим утром подробнее рассмотреть крепость Арабат. Куда более мощную, чем Еничи. С пятью бастионами-валами, рвом перед ними и каменными стенами. Твердыню прекрасно разбирающийся в фортификации Гордон оценил высоко:
  - Взять её будет нелегко, но возможно. Видишь, во рвах воды нет? Потери только будут велики.
  Чтобы турки не остались обиженными, истратили на них вдвое больше боеприпасов, чем в Еничи, вызвали несколько пожаров, и пошли к почти мысу Казантип. Его круглая возвышенность так и просилась для постройки ещё одной крепости. Только от кого и что она будет защищать? Да и взять её в осаду проще простого, перекрыв узкий перешеек, ведущий к холму, вдающемуся в море. Там, близ восточного побережья Казантипского залива и заночевали.
  А едва рассвело, двинулись в Керченский пролив.
  - Смотрите, Патрик. Вот первое место, пригодное для постройки крепости, - указал 'фон Штирлиц' на узость, где в его истории возвели Еникале. - Но это для защиты города и пролива от кораблей, идущих из Азовского моря. А вон тот мыс, напротив Тузлинской косы, защитит Керчь от кораблей, идущих из Чёрного моря.
  - Посмотреть нужно. И, как ты говоришь, 'шороху навести'.
  Морское сражение у Керчи разбили на две части. Вначале расстреляли из 100-мм пушек корабль, вышедший проверить, что за странная посудина осмелилась сунуться в воды, контролируемые Османской империей, и беспрепятственно вошли в Керченский канал между полуостровом и косой Тузла. К этому времени остававшиеся в порту три турецких военных корабля, распустив паруса, двинулись в погоню. За то время, пока они галсами приблизились к 'Лаптю' километра на три, Гордон успел внимательно рассмотреть и одобрить выбранное Исаевым место для строительства крепости.
  С такого расстояния 'турки' оказались башенным орудиям Т-55 'на один зуб'. И, потопив их, вошли уже в саму бухту: у причалов стояло немало 'купцов', да и небольшой каменной крепости, расположенной рядом с портом, требовалось 'передать приветы'. На это всё ушло чуть больше получаса, после чего 'Лапоть', борясь со встречным течением в проливе, двинулся в обратный путь к будущему Таганрогу.
  
  37
  Новости о победах московитов стали известны Джонатану от... Анны Чапмэн.
  - На ваших друзей из Северного департамента это отчего-то произвело очень сильное впечатление. Подумаешь - три каких-то незначительных крепости где-то у чёрта на рогах!
  - Понимаете, дорогая Анна, - она не оскорбилась на то, что 'Бёрнс' назвал её дорогой! - Крепость на острове реки Днепр действительно незначительна как по размерам, так и по ценности. Но те две, что перекрывали русским выход в Азовское море, серьёзно усиливают позиции России в тех местах. Теперь московиты получили возможность беспрепятственно торговать на огромном побережье. Кроме того, крепость Азов нельзя назвать незначительной. Это достаточно крупная и современная фортеция, взять которую очень непросто. Да и соседнюю с ней, хоть она и существенно меньше, тоже. Поэтому сии победы молодого русского царя очень неожиданны для Британии. Ведь мы считали его войска слабыми и плохо обученными. Вам известны какие-либо иные подробности?
  - Конечно! Ваших друзей это настолько потрясло, что они наперебой рассказывали мне всё, что донесли вернувшиеся из Московии купцы.
  Анна замолчала, и озорной взгляд зелёных глаз явно требовал поощрения. 'Шотландцу' пришлось пустить в ход всё своё обаяние, наговорив любимой массу комплиментов, чтобы она продолжила рассказ.
  - Говорят, что накануне штурма крепости состоялся большой морской бой со спешившим в Азов подкреплением. И все турецкие корабли были либо потоплены либо пленены одним-единственным русским кораблём. Вы представляете? Купцы говорят, что тот корабль был железным!
  Джонатана как обухом по голове ударили. Железные корабли не может строить никто. Никто, кроме загадочной чуди белоглазой! Если об этом знает Генеральный секретарь Северного департамента - а ему, конечно же, доложили - значит, с мечтами о женитьбе следует распрощаться.
  - Меньшая крепость сдалась в результате атаки того самого чудинского генерала, встречу с которым вы описали в своей книге. Причём, его войска понесли при этом штурме очень незначительные потери: что-то около полутора дюжин убитыми.
  - Но фон Штирлиц не генерал, а полковник.
  - Я не разбираюсь в этих тонкостях, - легкомысленно махнула рукой Анна. - Но его упоминают именно как генерала. Может быть, ему присвоили новое звание?
  - Возможно, - механически ответил 'Бёрнс', напряжённо размышляя о своём.
  Значит, с фон Штирлицем обязательно нужно будет встретиться снова во время предстоящей поездки. Ведь в тайну железного корабля можно проникнуть лишь с его помощью. А в том, что поездка состоится, Джонатан уже не сомневался.
  - Да вы меня совсем не слушаете! - возмутилась миссис Чапмэн и пылко схватила своими прелестными ручками ладонь 'дипломата'.
  Её лицо оказалось так близко к губам Джонатана, что он, покраснев, с трудом удержался от желания поцеловать её.
  - Конечно же, слушаю! Простите, Анна, но всё сообщённое вами настолько важно́ и серьёзно, что заставляет меня задуматься о нашем с вами... о моём будущем.
  - Что? О нашем с вами будущем?
  Она судорожно прижала ладошки к щекам. Господи, неужели он своей обмолвкой оскорбил её? А, была не была!
  - Понимаете, Анна, я... не вижу своего будущего без вас. И лишь ваш траур по умершему мужу сдерживает меня от того, чтобы сделать вам предложение.
  Женщина порывисто встала и, не отнимая ладоней от лица, сделала шаг к окну.
  - Но в свете сообщённых вами новостей я могу исчезнуть из Британии на год или на два.
  - Я буду ждать вас, - глухо раздался голос любимой, стоящей к Джонатану спиной. - Уйдите, я не хочу, чтобы вы видели мои слёзы.
  А в Северном департаменте всё случилось именно так, как он и предполагал: известие о железном корабле чудин, в одиночку расправившемся с целой турецкой эскадрой, взволновало сэра Тренчарда. И хотя Оманская империя не входила в зону ответственности департамента, Госсекретарь прекрасно осознавал: даже если слухи верны хотя бы наполовину, такая посудина, появись она в северных морях, может представлять опасность для победителей 'Непобедимой армады'. Особенно - когда Британия ведёт затяжную войну со своей давней соперницей, Францией, поддержавшей бунтовщиков-якобитов. Тем более, известный якобит Патрик Гордон является близким советником царя Петра.
  В отношении самого 'Бёрнса' сэр Тренчард был холоден, припоминая его ошибку в прогнозе результатов похода царя. Но искать другого человека, который бы продолжил 'раскапывать' 'чудскую проблему', совершенно не было времени: в прошлом году британское посольство в Москве и так понесло серьёзные потери из-за бездарно проведённой попытки захватить чудских моряков с такого же железного корабля.
  Нет, наверное, всё-таки не такого, поскольку сотрудники посольства докладывали об отсутствии на нём вооружения, способного бороться с другими кораблями. Максимум, что они увидели, это, судя по размерам, крепостное ружьё, установленное на надстройке и скрытое от взглядов посторонних чехлом. А такое оружие не способно топить серьёзные корабли. Значит, речь идёт явно о более крупной посудине.
  - Вы должны отправиться на юг России, где не только встретитесь с генералом фон Штирлицем (значит, старый знакомый 'шотландца' всё-таки получил следующий чин!), но и отыскать этот самый железный корабль и прислать нам его подробнейшее описание. Попытайтесь выяснить у него планы этой самой чуди белоглазой относительно поставок Московии новейшего оружия, а также развития российской промышленности, перевооружения армии и создания флота. Делайте, что хотите, но вы должны проникнуть в те места, где базируется промышленность чудинов, оценить её потенциал и то, насколько она может угрожать интересам Британии.
  - Прошу прощения, сэр Джон, но, как показал опыт моего предыдущего путешествия по России, данное путешествие будет весьма протяжённым по времени и затратным по средствам.
  - Средства найдутся. На крайний случай, если парламент откажется финансировать вашу поездку, я обращусь непосредственного к Его Величеству, чтобы обратить его внимание на потенциальную опасность чуди для Короны.
  Увы, парламентарии так и не прости сэру Тренчарду той истории с мнимыми заговорами якобитов, высмеивая теперь уже 'мнимую русскую угрозу'. Не помогли даже новые известия с Востока, пришедшие уже из Стамбула. О том, что невиданный железный корабль под русским флагом не только разгромил стоявшие в порту города Керчь военные корабли и гражданские суда, но и подверг жестокой бомбардировки сразу три турецких и татарских крепости в Крыму: Еничи, Арабат и Керчь. При этом никаких иных действий, кроме обстрела укреплений не предпринимал.
  Из Москвы же доносили, что молодой русский царь принял решение о строительстве сразу трёх новых портов, защищённых крепостями, на западном берегу Азовского моря. И для защиты этого строительства оставляет войска, ходившие в поход, на вновь завоёванных землях.
  Совершенно неожиданно для Джонатана эти новости (а точнее - шаги парламента по шельмованию Госсекретаря Северного департамента) пробудили интерес публике к его книге. Даже отец, вначале воспринимавший его исследования как, в общем-то, безобидную блажь, не просто с интересом прочёл историю путешествия сына в неведомую Сибирь и описания его находок.
  - У меня к тебе только один вопрос, - начал разговор батюшка. - Ты действительно уверен в своих выводах?
  Но было бы сказано про один вопрос. Проговорили они часа четыре.
  - В таком случае, даже если у Северного департамента не найдётся средств на твоё новое путешествие, я готов пожертвовать на это средства семьи. Но с одним условием: доходы от новой книги пойдут на компенсацию моих затрат.
  - Я не хотел бы этого, отец. Даже если я поеду за свой счёт, Северный департамент непременно будет настаивать на том, чтобы я отчитался и перед ним. Так пускай оплатит мои затраты хотя бы на выполнение его заданий. другой разговор, что дополнительные средства, и мои личные, и твои, помогут мне в приобретении мной доказательств моей теории.
  Естественно, после того памятного разговора от Анны у Джонатана не было никаких секретов. С ней он делился абсолютно всем, начиная с личных планов, кончая трудностями во взаимоотношениях с Северным департаментом. Если бы не траур, они бы давно объявили о своей помолвке (отец, кстати, тоже был не против такой невесты, которой познакомился во время очередной лекции, где миссис Чапмэн снова упомянула о возможном родстве древних лучников-колесничих гиксосов с чудью с Рифейских гор).
  То ли Анна переговорила с кузеном Джоном, то ли тот сам понял всю серьёзность их отношений, но тот перестал присутствовать почти при всех их встречах. Включая самый счастливый в жизни Джонатана день накануне его отъезда, о котором он, будучи джентльменом, никогда никому не расскажет.
  
  38
  - Что у тебя стряслось, если ты запросил внеочередной сеанс связи?
  Голос куратора звучал встревоженно.
  - Ничего чрезвычайного, товарищ полковник. Но вы просили немедленно информировать, если появятся значимые новости из Лондона. Сегодня пришла радиограмма: Граф срочно выехал в Россию по мою душу.
  - Ты уверен, что по твою?
  - Тренчарда серьёзно обеспокоили новости с Азовского моря. Настолько, что он вышел на Вильгельма и выпросил у него деньги на поездку Графа. Вы же в курсе, что после его прокола с мнимым заговором якобитов у парламента к нему нет никакого доверия. А тут ещё и идея фикс Графа по поводу чуди: Тренчард не дурак, и победы на Азовском море связал именно с нами. Как докладывает Аня, Графа послали найти меня, выведать все технические характеристики нашей калоши - в смысле, 'Лаптя' - разузнать о том, какое новейшее оружие и в каких количествах мы собираемся поставлять в русскую армию, а также обрать как можно более полную информацию о наших заводах.
  - Тебе всё известно так подробно?
  - Анечка умница, провела операцию по внедрению, как по нотам. И у Графа, который её боготворит, от неё нет секретов.
  - Медовая ловушка?
  - А почему бы и нет? - пожал плечами Исаев, словно куратор мог его видеть. - Аня такой же человек, как и все, со всеми естественными потребностями, включая сексуальные.
  - А она не переборщила с этим, учитывая пуританские нравы в Англии?
  - Пуританские, конечно, тем не менее, как ни крупный вельможа, так имеет любовницу. А то и не одну.
  - Но как она будет действовать после отъезда Графа?
  - Он её вывел на массу сотрудников обоих департаментов, Северного и Южного, а также на целый ряд парламентариев и чиновников. Так что она и в его отсутствие будет иметь доступ к нужной нам информации. Да и Ваня без дела не сидел: он уже подрядился учить фехтованию нескольких вельмож. Всё-таки призёр чемпионата России по фехтованию на шпагах, техника у него такая, что здесь все обзавидуются.
  - Хорошо. Что будем делать, когда Граф доберётся до тебя?
  - Тезисы по его дезинформации я набросаю. Аня, в свою очередь, рекомендует продолжить разыгрывание карты древней цивилизации. Её посетила идея связать древнегреческих гиксосов с обитателями Аркаима. Мы можем к моменту попадания Графа на Урал организовать раскопки, чтобы он своими глазами увидел остатки колесницы?
  - Это не Аркаим. В Аркаиме при раскопках колесниц не находили. Это соседняя с Аркаимом Синташта. Но, в принципе, возможно. Тем более, часть синташтинского городища может оказаться менее разрушенным, чем при раскопках 1960-х. Да и в Аркаиме можно вскрыть именно ту часть городища, что ещё не была обследована. Что сам собираешься делать в ближайшее время?
  - Как и обещал царю, брать Керчь. И удерживать её до подхода следующим летом основных сил русской армии.
  - Удержишь?
  - Должен, товарищ генерал...
  Сомнения были. Как без них? Это ведь не день простоять, да ночь продержаться... Главное на юге что? Правильно, вода. И не солёная морская, которой в море - хоть залейся, а пресная, питьевая. А в Керчи с ней туговато. Не то что в самом городе, в черте которого в пролив впадает целая речка Мелек-Чесме, а на возвышенностях, которые придётся использовать для организации артпозиций, чтобы прикрыть подступы к городку. И не просто артпозиции, а прикрытые пехотой. К тому же Исаеву известна местная, крымская формула: вода + жара + нечистоты = холера. А уж нечистотами речку татары, никуда не ушедшие из средневековья, обеспечат.
  Высадку Измайловского полка произвели на месте постройки в другом мире Еникальской крепости. Под прикрытием артиллерии и миномётов 'Лаптя', для начала повторившего террор в порту. Туда турки успели подтянуть пару боевых кораблей - шхуну и галеру, да подошло несколько разнокалиберных 'купцов'. Команда шхуны, уже зная о том, как расправился 'фон Штирлиц' с турецкими кораблями в предыдущий заход в пролив, рванула на берег, как только в проливе показался 'железный сундук' московитов. А галера попыталась уйти. Ей сбили мачту, поработав крупнокалиберными пулемётами, которая, упав, лишила возможности пользоваться вёслами правого борта. Команда попрыгала за борт, пытаясь доплыть до берега самостоятельно, а дрейфующую галеру с брошенными гребцами, прикованными к 'рабочему месту', позже взяла на абордаж русская галера.
  Форт, прикрывающий портовую часть, снова забросали минами и проломили в нём стену 100-мм снарядами. В общем, к тому времени, когда в город вошла первая егерская рота измайловцев, в городе и форте царила паника.
  Это не значит, что никто не сопротивлялся. Какой-то турецкий офицер даже сумел открыть по нападающим огонь из уцелевших пушек, и два или три ядра упали в море неподалёку от 'Лаптя'. Пытался стрелять он и по атакующим рассыпным сроем егерям, но те быстро выбивали появляющихся на стене защитников порта, пользуясь преимуществом 'берданок' в дальнобойности и точности. А когда удалось взорвать входные ворота, ворвались внутрь полуразрушенной крепостцы.
  Первый батальон полка рассыпался по городу, методично зачищая его от тех защитников, кто не успел сбежать вглубь полуострова. И уже примерно через час после начала штурма Керчь была в руках русских.
  Потери в ходе десантной операции оказались минимальны. Двадцать два убитыми и сорок семь с ранами разной тяжести. Причём, двое с переломами конечностей пострадали непосредственно при высадке на берег.
  Второй и третий батальоны полка, а также вспомогательные подразделения высаживались уже непосредственно в порту. Для чего пришлось отводить часть купеческих посудин от причалов и ставить на якоря в заливе. Ничего, товары на них целее будут!
  Разгуляться в городе Исаев победителям не позволил, тут же выдвинув второй и третий батальоны, кроме егерских рот, за околицу и приказав ставить рогатки от конницы на направлениях, пригодных для её удара. Артиллеристов же, совместно с пехотой первого батальона нагрузил поистине титаническим трудом по доставке пушек на гору Митридат. Именно на ней будут располагаться артиллерийские позиции, прикрывающие город с суши. Егерей второго и третьего батальона отрядил патрулировать город и заниматься конфискацией у населения огнестрельного оружия и 'транспортных средств' - повозки, ишаков, лошадей для доставки на позиции 'огненных припасов' и материалов для будущих позиций. Ну, и квартирмейстерские вопросы порешать. Егерскую роту первого батальона, прекрасно проявившую себя при взятии города и фортеции, оставил охранять порт.
  Высокопоставленных пленных захватить толком не удалось. Те, что находились в городе, преимущественно успели сбежать на конях, а тот то ли баши, то ли бей, что организовал оборону крепостцы, попался под горячую руку егерей. Тем не менее, пленные были, и их, погрузив на освободившиеся от перевозки войск суда, отправил в Таганрог.
  Первым делом, как только завершилась суета с раздачей приказов командирам подразделений, пришлось заниматься, проблемой воды. Помня о риске холеры, недавно испечённый генерал-майор, направил главмеда брать анализы воды в речке Мелек-Чесме. Весьма неутешительные, как оказалось. Помимо холерных вибрионов, в ней нашлась масса самой разнообразной менее зловредной заразы. Поэтому был издан приказ, запрещающий солдатам пить некипячёную воду, а полевые кухни, помимо горячей пищи, получили указание постоянно наполнять добытые в городе бочки кипятком. Туда же, в бочки с питьевой водой, для гарантии стали добавлять в пропорции один к десяти экспроприированное в городе и на 'торгашах' вино. И хотя солдаты принялись бухтеть по поводу 'перевода добра на говно', польза от этого была двойная: во-первых, хоть какая-то доля уцелевших после кипячения микробов погибнет, а во-вторых, подкислённая вода лучше утоляет жажду, чем 'пустая'.
  Долго разъяснять бойцам необходимость скорейшего строительства оборонительных укреплений не пришлось. Все и без того понимали, что если не через день, то через два-три турки и татары попытаются сбросить их в пролив.
  Труднее всего приходилось первому батальону, которому предстояло создать линию обороны на каменистых склонах горы Митридат. Поэтому Исаев одобрил возведение этакой стены, частично скрывающей стрелков от противника. Но категорически запретил использовать для её сооружения развалины древнегреческих построек. Измайловцы разбухтелись на 'шибко умного' генерала, старающегося осложнить солдатский труд, но, приученные к дисциплине подчинились. И принялись возить камни из города, разбирая недостроенные дома.
  По поводу двух-трёх дней на подготовку к попытке контрудара по Керчи Исаев погорячился. Во-первых, о захвате города в Феодосии-Кафе узнали только на следующий день. Повинуясь восточному менталитету, турецкие военачальники этот день раскачивались, осмысливая произошедшее, и лишь на следующий начали рассылать приказы подчинённым готовиться к походу. Ещё три дня собирали 'ударную группу' из своих солдат и ожидали подхода татарской конницы их ближайших селений. На пятый день вернулась посланная в разведку быстроходная шебека, подтвердившая, что русские таки занимают позиции на горе Митридат. На шестой 'распределили портфели', и лишь на седьмой выступили.
  К этому времени, помимо измайловцев, оборону занял и ещё один перевезённый из Таганрога полк ополченцев, даже успевший помочь полку Исаева подготовиться к отражению атаки. И плыл морем третий.
  
  39
  Москва встретила 'Бёрнса' триумфальной аркой. Ну, не совсем его, конечно, но царь находился в пути, поэтому, шутки ради, встречавший его посольский чин поменял 'виновника торжества' на неофициального посланца Северного департамента.
  - Царь ещё в Туле, осматривает оружейные заводы, поэтому, Джонатан, пользуйтесь возможностью ощутить себя триумфатором.
  Да уж! Московиты подошли к делу с размахом. При въезде из Замоскворечья на Каменный мост возвышались большие триумфальные ворота, над фронтоном которых распростёр крылья двуглавый орёл под тремя коронами среди знамён, прапоров, протазанов, копий и алебард. Фронтон сооружения опирался на две колоссальных фигуры, Геркулеса и Марса. Под ними стояли пирамиды, перевитые зелёными ветвями с надписями в честь победителей. Пространство между пирамидами и перилами моста было занято двумя картинами на полотне: на первой изображено морское сражение, а на второй - бой с татарами и приступ Азова.
  Ну, да. Иным путём из Замоскворечья в центр города не проехать, потому все идут и едут именно под аркой. Тем путём, которым проследуют Преображенский, Семёновский и Гордонов полки, сопровождающие Петра в столицу.
  - А Измайловский? - задал вопрос 'шотландец', памятуя о цели своего путешествия.
  - Пока вы были в пути, пришло известие и о нём. Его командир, недавно получивший чин генерал-майора, вновь отличился. Силами полка он с моря захватил турецкий город Керчь на берегу одноимённого пролива и обирается оборонять его от турок и татар.
  - То есть, господина фон Штирлица в Москве нет, и не будет?
  - Скорее всего, да. Если, конечно, царь не призовёт своего героя для награждения или нового назначения.
  А вот этой военной удачи от русских и вовсе никто не ожидал. Ни сами московиты, только о том и говорящие, ни турки, лишившиеся контроля над проливом, соединяющим Азовское и Чёрное моря, ни чиновники Северного департамента, пытавшиеся анализировать дальнейший ход боевых действий на Юге России. Ни даже сам Джонатан, лучше всех осознающий потенциал сотрудничества Московии и чудью белоглазой.
  Колокола зазвонили, призывая москвичей на встречу победителей, 8 сентября. А в полдень, когда колонны 'потешных' полков втянулись в Земляной город, с кремлёвских стен холостыми выстрелами загрохотали пушки. Царь в сопровождении боярина Шеина, Гордона, Лефорта, других соратников, включая едущего на коне Алексашки, возглавили пешее прохождение под триумфальной аркой Преображенского полка.
  О том, что Меншиков был тяжело ранен при штурме Азова, и у него до сих пор толком не срослась кость ноги, мало кто знал, потому многие знатные москвичи бухтели:
  - Где такое видано? Царь пешим идёт, а его денщик верхами едет...
  Колонны 'потешных' полков втягивались в Спасские ворота Кремля, проходили мимо государева двора, волоча за собой знамёна побеждённых турецких частей, выходили через разные. Преображенцы, семёновцы и Лефортов полк, к примеру, через Никольские, от которых двигались в сторону Преображенского.
  - А остальные полки где? - начали суетиться бабы. - Почему, кроме Гордонова полка, никаких стрельцов не вернулось? Побили, что ли всех?
  - Дура баба, - тут же взъелся какой-то ярыжка-дьячок. - Государь их на Азове-море оставил. Крепости строить да в следующем годе дальше турок да татар воевать.
  Значит, молодой царь решил не ограничиваться завоеванием устья Дона? Об этом стоило подумать и Джонатану. А для верности попытаться расспросить обитателей Немецкой слободы.
  Франц Лефорт всё ещё носил раненую руку на перевязи, хотя, как удалось узнать сотрудникам британского посольства, полученная им рана уже зажила. Но чего не сделаешь ради того, чтобы твой героизм бросался в глаза каждому? Ведь швейцарец, как было всем известно, получил её именно при личном участии в штурме турецкой крепости Азов. Как и фаворит русского царя Александр Меншиков. Но у того, по слухам, турецкой пулей была раздроблена кость ноги, и он всё ещё не мог самостоятельно ходить А когда сможет, будет сильно хромать из-за того, что раненая нога сделалась короче целой. Поэтому Пётр теперь появляется в доме Лефорта только в сопровождении молчаливых охранников-чудинов, лишь издали наблюдающих за происходящим.
  Но Джонатан даже не успел поприветствовать хозяина дома, как его поймал Гордон.
  - Здравствуй, мой мальчик! - обнял он молодого человека, как старого знакомого. - Ты решил снова приехать в Россию?
  - Да, Патрик. Я же так и не закончил своего исследования по 'русским гномам'.
  - О, да! Я читал присланную тобой книгу. Твоё имя непременно войдёт в мировую науку! Ты сумел доказать, что и в России существовала великая древняя цивилизация, неизвестная нынешнему миру. Дошедшие до нашего времени произведения её мастеров просто великолепны, если судить по твоим рисункам. И, как я понял из них, она была весьма воинственна?
  - Скорее всего, да. К сожалению, за исключением монет, до нас не дошло никаких письменных свидетельств о ней. Либо эти свидетельства ещё не расшифрованы нашими учёными. Вы знаете, Патрик, мне довелось встретить в Британии потрясающую женщину, - 'Бёрнс' сделал секундную паузу, чтобы восхищённо закатить глаза, и этим воспользовался генерал.
  - Так ты женился?!
  - Увы, - тяжко вздохнул 'шотландец'. - Ещё нет. У Анны ещё не закончился траур по первому мужу. Но она привезла из колоний свидетельства своего бывшего раба, читавшего в молодости писания христиан-коптов по истории Древнего Египта. Так вот, она высказала предположение, что фараоны были побеждены воинами-колесничими, пришедшими как раз из тех краёв, которые я намереваюсь посетить. И она высказала предположение о том, что речь идёт именно о чуди либо их потомках. Как вы оцениваете их участие в только что закончившемся походе? Они охранили свою воинственность?
  - Ты спрашиваешь о генерале фон Штирлице и тех чудинах, которых он назначил командирами рот и батальонов своего полка? Если судить по ним, то ничуть не утратили. Они воюют не так, как мы, но обученные ими солдаты - просто звери! Даже в сравнении с бешеными турками. И знаешь, чем лично он меня поразил? Он умеет планировать войну, чего больше никто в мире не делает! И благодаря этому наш поход был очень чётко организован, а наши войска понесли весьма незначительные потери при взятии двух крепостей и одного турецкого города. Ты уже слышал, что фон Штирлиц взял Керчь?
  - Конечно, Патрик. Но до Англии дошло известие о взятии трёх крепостей.
  Гордон отмахнулся.
  - Третья крепость очень невелика, и её брали запорожские казаки совместно с ополчением далеко от нас. Но Азов - это крепость европейского уровня, которую мы покорили. И если бы мы были готовы к продолжению войны, поверь мне, лишь крепостями в устье Дона дело бы не ограничилось. В поиска мест для строительства русских крепостей я плавал фон Штирлицем на его чудесном чудинском корабле, и мы за один поход смогли серьёзно повредить целых три татарских и турецких крепости. А также потопить несколько турецких кораблей близ Керчи.
  - То есть, слухи о необычном железном корабле, участвовавшем в морском сражении близ устья Дона, вовсе не слухи?
  - Какие слухи, мой мальчик? Я вот этими руками и вот этими глазами изучил его от самого глубокого трюма до крыши его надстройки. И сам видел, как канониры фон Штрирлица каждым выстрелом топили по турецкому кораблю!
  - Каждым выстрелом? Он настолько опасен?
  - Как обычная пушка может быть опасна старинному щиту! Его единственный недостаток в том, что он, по словам фон Штирлица, плохо приспособлен для плавания в открытом море. Как же его называл Макс? Вспомнил: речной монитор!
  - Никогда не слышал о таком типе кораблей.
  - Не только ты, молодой человек. Я тоже. Это бронированная посудина с низкими бортами, плоским дном и очень малой осадкой, несущая очень мощные пушки для защиты от кораблей противника и мортиры, предназначенные для разрушения береговых крепостей.
  - Бронированная? Вы хотите сказать, что она несёт броню?
  - Совершенно верно, Джонатан. По словам Макса, её борта, возвышающиеся над водой на какой-то ярд с небольшим, сделаны из железа и усилены дополнительными стальными листами до общей толщины в полдюйма! Полдюйма толщины имеет броня рубки капитана и рулевого. А вращающиеся башни, в которых и стоят пушки этого корабля, толщиной не менее четырёх дюймов. Ты представляешь? На нём нет погонных и бортовых орудий, и для того, чтобы выстрелить в нужном направлении, достаточно развернуть в нужную сторону одну из двух башен с пушкой.
  У Джонатана даже стало легче на душе: пусть невиданный железный корабль и бронирован, но всего две пушки - это смешно против британских фрегатов, несущих несколько десятков орудий по каждому борту. Пусть даже всё на железном корабле забронировано, но, судя по весу железа, он должен быть жутко тихоходным, и взять его на абордаж, учитывая очень низкую палубу, не составит большого труда. Стоит лишь порвать книппелями его рангоут, и делай с железной лоханью всё, что захочешь. Но взглянуть на чудо, сделанное из железа, всё равно следует. Хотя бы для того, чтобы успокоить Госсекретаря Северного департамента.
  - О, а вот и наш всемирно известный исследователь! - высвободив руку из перевязи, шагал к 'Бёрнсу' изготовившийся к дружеским объятиям хозяин дома, которому Джонатан также отправлял один экземпляр своей книги.
  
  40
  Все десять дней до подхода объединённого турецко-татарского войска Игорь Исаев вертелся, как белка в колесе. Слишком много нужно было сделать, чтобы подготовить небольшой городишко к обороне с самого уязвимого направления - с суши. Но, в основном, успели.
  Орудийная батарея с дальнобойными казнозарядными пушками на горе Митридат, с которой прекрасно просматривались окрестности и пролив, устроена. Под каждое орудие оборудован неглубокий ровик. На полторы сотни метров от неё отнесено укрепление в виде каменно-саманной стены, прикрывающей стрелков, которые будут защищать батарею от атак пехоты. Долина реки Мелек-Чесме перегорожена наклонёнными в сторону врага кольями, часть которых привезли на судах из-под Азова, а часть срублена или изготовлена из других подручных средств на месте. Пространство перед кольями засыпано 'чесноком' - четырёхконечными шипами, предназначенными, чтобы ранить ноги лошадей и пехотинцев. Их прислали 'через будущее' с Саткинского завода. Полтора десятка тонн. На тех участках, куда кольев не хватило, противника ожидают другие сюрпризы, к встрече с которыми он не ожидает.
  В полутора сотнях метров за рядом кольев тоже тянется каменно-саманная стена, укрывающая стрелков. Для её постройки пришлось разобрать все недостроенные и брошенные дома города. Но и этого не хватило, и часть пришлось строить в виде баррикады из телег, брёвен, обломков утопленных и сожжённых в порту кораблей. Несколько опорных пунктов, обороняемых измайловскими егерями, организовано на возвышенностях к северу от города.
  Вообще измайловцы с их дальнобойным и точным оружием - главная сила Исаева. Полк Курского и полк Тамбовского ополчения для этого просто не годятся из-за крайне слабого оружия. Лишь пятая часть их вооружена кремнёвыми крайне примитивными ружьями. Примерно вдвое больше - раритетными фитильными. Что те, что другие требуют минуты полторы на перезарядку и способны выпустить 'на кого бог пошлёт' пулю на расстояние метров в сто. Остальные - вообще ишь холодным оружием: пиками, саблями, тесаками.
  Пики тут же отобрали, использовав их древки в качестве 'противоконничных укреплений', как колья. А обезоруженных ополченцев сейчас ударными темпами учат обращаться с патронными ружьями калибра .410, стволы к которым начали производить на Саткинском заводе. И первая партия готовых ружей с до предела упрощённой, без каких-либо украшательств, конструкцией по просьбе Исаева была переброшена в Керчь. Опять же, 'через будущее'. Как и крупная партия пластиковых патронов к ним, снаряжённых пулями Фостера. Именно они будут защищать артбатарею. Те, же кто вооружён 'острыми железками', останутся резервом на случай прорыва противником линии обороны.
  Впрочем, такое маловероятно, если исходить из планов 'фон Штирлица'. Все атаки должны захлебнуться на рубеже кольев. Если вообще дело дойдёт до атаки.
  Как он и предполагал, турецко-татарское войско разбило лагерь примерно посредине между будущим железнодорожным вокзалом и аэропортом. Этому делу никто не мешал. Просто в некотором отдалении от лагеря один за другим грянули два разрыва миномётных мин. Пристрелочные выстрелы, по которым миномётчики, не особо потревожив нападающих, быстро вычислили параметры наводки 'самоваров' по столь огромной площадной цели. Но поскольку взрывы прозвучали на значительном удалении, да ещё и с огромным недолётом, татарский конный авангард, начавший размечать будущий лагерь, не отреагировал на них.
  А враг всё прибывал и прибывал. По приблизительным прикидкам Исаева, против имеющихся у него семи тысяч человек выступило не менее двадцати пяти тысяч.
  Нужно отдать должное туркам: едва часть из них принялась сооружать артпозиции сотнях в семи-восьми от 'оборонительной стены', другая тут же приступила к рытью траншей. Видимо, в качестве защиты от ответного артогня русских. Несколько небольших групп конницы разъехалась в стороны, стараясь выяснить, по каким позициям проходит оборона города.
  Молодой генерал предвидел это, и выслал взвод егерей в район горы Пирамидальной: любой военный прекрасно понимает, насколько выгодно координировать действия войск, находясь на господствующей над полем боя возвышенностью. И вскоре после того, как одна из конных групп отъехала от лагеря на юг, со стороны Пирамидальной затрещали выстрелы 'берданок'. Не прошло и получаса, как стали появляться пороховые дымки по берегу Мелек-Чесме. И там, и тут конная разведка наткнулась на пикеты русских.
  До позднего вечера продолжалось оборудование лагеря, и Исаев не ждал начала штурма. Но часовые всю ночь дежурили вдоль стены, перекликаясь друг с другом. Судя по огням костров, не спала и часть турок с татарами. Но всё же к утру костры стали гореть намного слабее. Значит, дежурившие откровенно дремали, лишь время от времени выполняя обязанности по поддержанию огня.
  - Пора, - объявил Игорь Олегович командиру миномётчиков.
  Вряд ли в лагере были слышны негромкие хлопки миномётных выстрелов. Зато разрывы 120-мм 'подарков' устроили турками и татарам весьма неприятную побудку. Следом за двумя пробными выстрелами, миномётчики открыли беглый огонь, и сразу же стали вспыхивать палатки и содержимое юрт, а в отблесках костров и начинающегося пожара заметались люди.
  Двадцать минут обстрела и примерно по сотне выпущенных мин на каждый ствол. Что наделало в лагере оружие ХХ века, до рассвета остаётся лишь гадать. Вряд ли миномётный огонь сумел уничтожить многим больше тысячи врагов, но вой падающих в темноте мин, грохот взрывов, визг разящих всё живое осколков вызвали небывалую панику, и лагерь уже был пуст. А на подъёме в гору Митридата под грузом новых ящиков с минами уже пыхтели носильщики.
  Турецким и татарским командирам как-то удалось остановить бегущих километрах в двух от бывшего лагеря. Едва поднялось солнце, оно осветило перекатывающиеся там бурлящие человеческие волны.
  - Может, добавим? - предложил командир миномётчиков старший лейтенант Озимов.
  - Зачем сразу раскрывать все карты? - усмехнулся Исаев. - Да и другим надо дать возможность поработать. Вон, видишь: турки даже успели пушки на позицию установить. Вот пусть наши пушкари и выведут их из строя.
  'Бомбические' (а по-простому - околочно-фугасные) снаряды ровняли позиции турецкой артиллерии тоже минут двадцать.
  Особенность артиллерии XVII века в том, что её почти невозможно гарантированно уничтожить. Лафеты, обычно сделанные из дерева, разносятся в щепки прекрасно. А вот со стволами обычно почти ничего не происходит даже при попадании в них чугунного ядра. Но и на руках вынести стволы фактически невозможно.
  - Будем считать, что артиллерии турки лишились, - констатировал генерал, осмотрев работу пушкарей.
  - Зато теперь противник знает местонахождение нашей батареи, - капнул дёгтя Озимов. - И попытается выбить нас отсюда.
  - Флаг в руки, барабан на шею, - хмыкнул 'фон Штирлиц'.
  Но значительно раньше, чем противнику удалось собрать хоть какой-то более или менее приличный отряд для штурма гряды, закрывающей город с юга, внимание командующего обороной привлекли паруса в десятке километров к югу.
  - 'Лапоть', твоя добыча показалась, - связавшись с посудиной по радио, сообщил Исаев. - Работай, Николай Вадимович.
  Сотни две то ли турок, то ли татар поодиночке дотопало до лагеря и принялось возиться с поваленными взрывами и всё ещё стоящими палатками. Их не тревожили. Какой смыл переводить боеприпасы на одиночных врагов?
  Тем временем хаотичное бурление в скопище врагов стало приобретать более или менее осмысленный характер. Тем более, группе всадников удалось настичь и сбить в косяк разбежавшихся по округе коней. И на глазах у русского командования противник снова обрёл конницы. А ближе к горному массиву выстраивался отряд пехоты численностью под две тысячи человек.
  - Солидно, - покачал головой старший лейтенант. - Может, всё-таки вдарить?
  - Чтобы весь мир в труху? - усмехнулся Игорь Олегович. - Не торопись, Сергей. Пусть они с новой для себя непоняткой столкнутся.
  Наконец янычары (судя по вооружению) начали двигаться в сторону горного массива, растягиваясь колонной. В какой-то момент их передовые отряды стали скрываться в складках местности. Там что-то прогрохотало, и движение чуть замедлилось.
  - Есть накрытий передового отряда, - ожила 'ходи-болтайка'. - Это жесть какая-то! Просто в фарш.
  - Что там было? - не выдержал Озимов.
  - Первая из многих МОН-90. Сейчас турки рассыплются, и 'озимые' начнут рваться.
  Обоим выходцам из XXI века было прекрасно известно это жаргонное обозначение мин серии ОЗМ. И действительно: с той стороны стали раздаваться приглушённые расстоянием хлопки взрывов выпрыгивающих мин.
  - Метров двадцать до конца минного поля не дошли, - доложил сапёр. - Так назад рванули, что только пятки сверкают.
  - Много полегло?
  - Сотни две с половиной, не больше. Похоже, испугались неизвестной опасности.
  Ну, что же. Это хорошо, что боятся.
  Однако радость была недолгой. Отряд перестроился и спустя полчаса снова направился по тропе в горы.
  - Прошли минное поле. Тем, кто побежал, командиры головы рубят. Мы отходим к следующему рубежу с 'монками'.
  - Егеря мины не зацепят?
  - Мы их поставили так, что не должны. Лишь бы провод случайной пулей не перебило.
  Треск выстрелов известил о начале работы егерей, чьей задачей было заставить янычар сконцентрироваться перед следующим ударом управляемыми минами. А минут через пять рвануло сразу в нескольких местах.
  - Есть плотное накрытие. Бегут, кто жив остался!
  Бежали до самого нового лагеря, который уже начали разбивать, используя принесённые с места старого палатки. Вернулась примерно половина. Впрочем, наверняка часть попавших под воздействие мин только ранена, и либо доковыляет позже, либо будет ждать помощи, лёжа там, где их ранило.
  Загремело и со стороны моря. 'Лапоть' не стал подпускать к себе стаю разномастных кораблей, а открыл огонь с дистанции трёх километров. Чтобы не тратить боеприпасы на промахи. Один выстрел осколочно-фугасным - один корабль. И вскоре противников не осталось.
  К этому времени, наконец, собралась толпа конных татар, которые с визгом и гиканьем понеслись в сторону невысокой стены, преграждающей им путь к городу. До тех пор, пока передовые конники не врезались в пространство, густо засыпанное 'чесноком'.
  Вовсе не все и даже далеко не половина лошадей поранила ноги этим варварским, но довольно эффективным средством. Но обезумевшие от боли кони смешали строй, а добравшимся до кольев пришлось прорубаться сквозь колья под обстрелом со стороны стены. Довольно частой и совсем не бесполезной стрельбы. Потери конницы тоже оказались выше психологического предела, на который рассчитывали татары, и они отступили, потеряв на 'чесноке' ещё десятка три лошадей.
  - А вот теперь можно и вдарить из всех стволов.
  Лицо генерала Исаева приобрело жёсткое выражение.
  Не прошло и пяти минут, как загрохотала вся гора Митридат. И новый, ещё не разбитый лагерь турецко-татарского воинства окутался клубами пыли и дыма, в которых вспыхивали всё новые и новые разрывы. Люди бежали от него, куда глаза глядят. Даже к оборонительным сооружениям вокруг города, где их обстреливали защитники.
  Разгром был полным. Но самое приятное, что разогнать двадцатипятитысячное войско с минимальными потерями: всего девять убитых и шестнадцать раненых. Убитых же турок и татар хоронили три дня, значительно расширив яму на месте взлетевшего на воздух порохового склада артиллерии. Три тысячи вражеских трупов зарыли там. Но втрое больше оказалось раненых, часть из которых, едва перевязав, прогнали прочь, чтобы не кормить лишние рты. Около полутора сотен совершенно здоровых пленных после захоронения товарищей отправили копать рвы перед оборонительным обводом города. А в Москву с первым же подошедшим из Таганрога кораблём отправилась депеша об успешно отбитой турецкой попытке вернуть Керчь.
  
  41
  Москва днём звенела колоколами, а по ночам вспыхивала 'потешными огнями' фейерверков, по большей части, взлетавшими в Немецкой слободе. Можно было подумать, что немцы радуются победе русского оружия даже больше самих русских. Может, полыхали бы те огни и в других частях города, да только не было нужных мастеров среди русских людей, да наша прижимистость не позволяла пускать деньги - и немалые! - в буквальном смысле на ветер.
  Доставив баржи с уральскими пушками до московской пристани и сдав груз ярыжкам из Пушкарского приказа, прознал Никита Антуфьев, что царь-батюшка отъехал в Троицу, чтобы отстоять молебен в честь своих побед. Потому и ринулся, не жалея лошадей, в родную Тулу. Больно уж душа болела как за домочадцев, так и за дело всей жизни.
  На удивление, больших бед ни в домашних делах, ни в работе оружейной фабрики не отыскал. Детишки подросли, старшенький Акинфий, на которого по малолетству свалилась такая обуза как целых два завода окреп, посерьёзнел. Да и чудин Богдан Израилевич умел так глубоко засунуть в дела свой крючковатый еврейский нос, что никто у него лишнюю копейку не потратит.
  Странный всё-таки это народ, чудь белоглазая. Вроде все едины, а присмотришься - углядишь среди них и татар башкирцами, и мордву с евреями, и вовсе уж неведомые восточные народы. И по облику, и по именам. На странном русском языке все хорошо говорят, а кои ещё и иными наречиями владеют. В том числе - европейскими.
  - Ты меня, Никита Демидович, не проверяй, - осерчал управляющий, когда Антуфеев решил проверить качество сборки данных на склад револьверных ружей. - Я там, у нас, десять лет в военной приёмке проработал, мне брак не подсунешь!
  Что за такая военная приёмка, в которой Богдан Израилевич работал, леший его разберёт, но ружья и впрямь оказались сделанными на совесть. Вот с партией их и собрался Антуфеев, отдохнув недельку, ехать к царю. И сына с собой взял как знакомца Петра Алексеевича, заезжавшего в Тулу по пути из только-только взятой крепости Азов.
  - А, Демидовы пожаловали! - обрадовался гостям царь.
  - Ошибаешься, царь-батюшка, - низко поклонился Никита Демидович. - Антуфеевы мы.
  - Нет, Демидовы! Повелеваю я за ваши заслуги перед царством нашим отныне именоваться вам и вашим предкам новой фамилией.
  Ишь ты! За особые заслуги. Неужто государь так высоко ценит их с сынком дела?
  - Пушки твои, Демидович, на Пушкарском дворе испытали. Добрые пушки! Сказывают, ружья сынка своего, оружейника великого, несмотря на возраст юный, привёз?
  - Привёз, батюшка. Взглянуть желаешь?
  - Видел я его ружья и револьверные пистоли. Стрелял из них. И преображенцы мои с семёновцами хвалят за добрый бой. Вернётся из Керчи генерал фон Штирлиц, который мне тебя подсказал, и всех стрельцов начёт учить новому бою. К тому времени надобно тебе, Никита Демидович, хотя бы на полк таких ружей мне поставить. Возьмётся за работу твой Акинфий-мастер? Или у тебя на него какие иные планы?
  Не хотелось государю хорошее настроение портить, но врать Никита тоже не хотел.
  - Хочу, батюшка, на годок его с собой на Урал взять. Мне там Невьянский завод достраивать, вот и думал поучить.
  - Успеешь поучить! Чай, не последний твой завод, как чудины сказывают.
  - Чудины?
  - А ты не знал? Больно уж они тебе благоволят. Да только ты сам с ними знаться не хочешь. Али обидели они тебя чем?
  Замялся Демидов.
  - Так я же с ними, государь, в соперниках теперь. Я железо с чугуном лью, и они тоже. Я пушки да ружья делаю, и они их делают...
  - Вон ты чего удумал! - засмеялся царь. - Не в соперниках ты с ними, а в соратниках. Общее дело делаете - Россию поднимаете. Потому - как на Урал вернёшься, поезжай к ним на самый их заглавный завод, Саткинский. Скрывать они от тебя ничего не станут. А может, и вовсе чего подскажут доброго, чего ещё у них самих нет. И мне, и им, и тебе надобно Русь железом наполнить так, чтобы любой мужик в хозяйстве железные инструменты имел, чтоб железным плугом, а не деревянной сохой землицу пахал. Чтоб весь мир знал, что такое уральское железо. И они того хотят. Вместе с тобой.
  Вон оно чего Пётр Алексеевич удумал! И если правду про чудинов говорит, то надобно к ним съездить. За погляд ведь деньги не берут.
  - А Акинфия твоего я тебе ещё год не позволю с ружейной фабрики трогать. Мне его ружья вот как нужны, - провёл ладонью по горлу царь. - Да и чудин-управляющий его за этот год многому успеет научить.
  - Я тут, царь-батюшка, намыслил тебе долг за ссуженное мне на постройку Тагильского завода вернуть...
  - Так рано же ещё?
  - Не люблю, государь, в должниках ходить...
  - И не думай, Демидыч! Лучше возьми меня в кумпаньоны. Согласен на мою долю в четверть твоего Тагильского завода?
  Сказывают, у царя третий сын, Павел, к его возвращению из похода родился. Может, потому он так весел? Средненький-то, Александр, шибко уж болел в прошлом годе, еле выходили чудинские доктора. А этот, вроде как, здоровенький. Ой, кабы не сглазить! Много ли младенцу надо, чтобы он заболел да помер? После Никита через левое плечо сплюнет, чтобы при царе не плеваться.
  - Тогда, батюшка, ты не против будешь, ежели я причитающиеся тебе деньги потрачу на чудской пароход? Больно уж долго баржам с железом плыть от устья Чусовой до Камского устья, а потом тянуть их вверх бурлаками.
  Глянул царь на заводчика с хитринкой.
  - А насколько дороже такая доставка встанет?
  - Не дороже, государь, а дешевле! За два года ентот пароход окупится. Зато пушки да железо втрое быстрее доставлять в Нижний Новгород али Москву станет.
  - Молодец, Демидыч! Считаешь и прибыль кумпании, и государственную выгоду. Знать, не вгонишь ты меня в убытки. Думал уже, какой следующий завод ставит станешь?
  - Думал. Как не думать? Только не железоделательный завод хочу строить, а попробовать медь плавить да катать. Меди нам тоже много надо. Те же пушки медные легче чугунных получатся. Да и, как я слышал, чудь та самая хочет, чтобы и патроны к их новым ружьям тут, у нас делали. А на них-то медь и потребна. Как и на всяческие трубки для тех самых пароходов. Людишки мои, рудознатцы, уже побегали по верховьям речки Тагил и нашли в тех местах несколько мест, где та медная руда залегает. Вот и думаю на речке заводик близ них поставить. А сколь ту руду ещё вогулы в былые времена имали, завод хочу назвать Вогульским.
  - Вогульский так вогульский! - махнул рукой Пётр Алексеевич. - Слышал я, что тамошние медные руды золотом да серебром богаты. Оные России тоже нужны.
  - Не знаю, государь, - насторожился Демидов. - Не плавил я ещё те руды. А коли будут в них серебро да злато, всё в казну отдам.
  - Всё не надо. По правилам, Боярской Думой утверждённым, четверть себе за труды оставь, а прочее в казну сдавай. Металлы драгоценные ещё из меди извлечь надобно, а это, как говорят чудины, дополнительные расходы. Дружи с ними, Демидыч! Дружи, и многому они тебя научат. Как сына твоего. Скажи мне, Акинфий-мастер, учил тебя твой чудин, как из расплавленной меди серебро да золото извлечь?
  - Учил, государь-батюшка, - обрёл дар речи сын Никиты. - Процесс тот рафинированием называется, и основан он на разной температуре плавления металлов, входящих в расплав...
  Царь замахал руками, требуя остановиться.
  - Вижу, вижу, что знаешь. Вот отца своего и научишь, когда тот свой Вогульский завод поставит.
  Вот, значит, как получается? Он, Никита Антуфьев, на одном чутье сложное железоделательное дело постигал, а сынок его и о том, к чему он только приступить мостится, уже как по писанному шпарит. Ежели и в остальном, что касается их семейного дела, также обстоит, значит, в надёжные руки заводы попадут, когда он, Никита, к апостолу Петру отправится. А уж ежели и младших сынов наукам обучить, то и вовсе не пропадут его, отныне Демидова, труды.
  
  42
  Дорога к Воронежу только тем и заполнилась, что грязью да лужами, по которым тянулись телеги с припасами для войск, оставшихся на юге. Ближе к самому городку, стоящему на высоком правом берегу одноимённой реки, добавились тяжёлые арбы для перевозки брёвен на судостроительные верфи.
  Верфи, конечно, ни в какое сравнение не идут с лондонскими. И людей мало, и заложенных кораблей. Да и сами корабли не столь впечатляют, как троящиеся в Британии многодечные океанские линкоры. Большей частью - низкие, приземистые галеры да разновидности русских речных судов, более подходящих для перевозки грузов, чем для морского боя. За исключением одного, стапель которого был огорожен дощатым забором и охранялся парой постоянно курирующих по его периметру солдат с ружьями.
  Ясное дело, всю дорогу 'Бёрнс' уже по привычке описывал путь, записывая как расстояние между населёнными пунктами, так и давая краткое описание всех поселений. А особо значимые, вроде того же самого Воронежа, ещё и зарисовывая. Зарисовал он и местную верфь. Но огороженную часть верфи с возвышающимися над забором бортами строящегося там корабля, ему зарисовать не позволили, пригрозив оружием.
  Там, за этим забором, что-то басовито гудело явно неприродным звуком. Время от времени незаконченные конструкции освещались яркими синеватыми неровными всполохами. Но самое непривычное - регулярно слышался металлический лязг, который невозможен при постройке деревянного корабля. Проходя мимо забора, Джонатан слышал душераздирающие визги, жужжание, рёв, словно там сражались друг другом стаи неведомых африканских хищников. Но заглянуть за забор мог только с большого удаления, поднявшись на склон прибрежного холма.
  В общем-то, ничего необычного он не увидел. Какие-то люди наращивали очередной слой досок на уже поднятый до верхней палубы и окрашенный красноватой краской борт. Вспышки возникали со стороны другого, обращённого к реке борта и внутри корпуса.
  Корабль, судя по расположению орудийных портов, должен быть трёхдечным. И несущим только по бортам 90 пушек. А это уже серьёзно! Это очень сильный линейный корабль европейского класса. Благо, строится он для боевых действий против турок, а не против европейцев. И быть ему навечно запертым в Чёрном море.
  В общем-то, в район верфи 'шотландец' попал под предлогом поиска места на посудине, на которой он отправится вниз по Дону до недавно захваченной русскими крепости Азов. Подорожная ему выписана до самой Керчи, а потом и за Урал, но в Азове Джонатан решил сделать остановку, чтобы, во-первых, из первых уст узнать подробности взятия крепости, а во-вторых, дождаться там Патрика Гордона, отправляющегося руководить строительством крепостей по берегам Азовского моря.
  Разговоры с командой русского речного судна, называемого расшивой, везущего припасы гарнизону Азова, никаких особых подробностей о строящемся за забором корабле не принесли.
  - Чудины опять что-то чудят, - пренебрежительно махнул рукой один из матросов. - Сказывают, турок перепугать до смерти хотят. Да чем уж их ещё пугать после чудинского плавающего железного сундука?
  Значит, действительно тот странный корабль, о котором рассказывал Гордон, железный.
  - Он так страшен?
  - От смеха боязно помереть, глядючи на него. Сундук - он и есть сундук. Али корыто, чтобы свиней кормить.
  Каменной части крепости Азов досталось от обстрелов русскими пушками очень сильно. Сейчас прорехи в стенах и башнях заделывали, используя камень от разрушенных башен, между которыми когда-то поперёк реки была натянута цепь. Пленные турки засыпали вырытые на подступах к бастионам многочисленные апроши. Видимо, чтобы обезопасить крепость на случай, если возле неё высадится турецкий десант и попытается вернуть прежним хозяевам.
  Найти свободный дом в городе, вокруг которого стояло множество русских войск, оказалось невозможно. Единственное - удалось за немалые деньги уговорить хозяина-татарина потесниться и пустить Джонатана в небольшую комнатку, где до этого жили его дети. К сожалению, Ахмет почти не говорил по-русски (а уж про английский, голландский и немецкий и вовсе не могло идти и речи), и расспросить его о подробностях обороны крепости не удалось. А вот точку зрения завоевателей на события тех дней бывший дипломат выяснил легко и в мельчайших подробностях. Пытались его арестовать как турецкого шпиона, но отпускали, ознакомившись с бумагой из Посольского приказа, где 'Бёрнса' хорошо знали по предыдущему путешествию. Раньше этими трениями с местными властями занимался дьячок-переводчик, но на этот раз Джонатан, очень неплохо изучивший русский язык, от услуг соглядатая отказался.
  Помимо забот по описанию увиденного для Северного департамента, теперь у него появилось ещё одно занятие - письма Анне Чапмэн, которой он писал во время каждой более или менее крупной остановки по пути на юг. На ответы он надеяться не мог из-за того, что они всё равно не успеют его нагнать, поэтому не задавал в своих посланиях никаких вопросов. Просто описывал путь, делился впечатлениями и непременно упоминал, как он страдает от разлуки с любимой.
  - Старею, старею! - проворчал генерал Гордон, обнявшись с встретившим его в Азове соотечественником. - Меня, боевого генерала опередил по пути из Москвы путешественник. Правда, великий путешественник. Вон там, мой мальчик, стояли войска, которыми я руководил при осаде этой крепости! Тебе уже рассказали о тех славных днях?
  - Да, Патрик. И о вашей роли в этой славной виктории.
  - Виктории... Знаешь, чьей славе я сейчас завидую? Славе твоего знакомого, генерала фон Штирлица. Пока я ездил в Москву и обратно, он всё-таки исполнил обещание, данное государю - взял турецкий город Керчь и обезопасил русским кораблям выход в Чёрное море.
  - Да, мой генерал, я слышал об этом ещё в Москве.
  - Но ты наверняка не слышал, что он не просто взял этот город, но и незначительными силами отстоял его. Разбив в четверо превосходящую его силы объединённую армию турок и татар и потеряв при этом лишь три десятка своих солдат убитыми и ранеными. Вот это - слава достойная Ганнибала, разгромившего меньшими силами римские легионы под Каннами!
  - Даже так? Я и без того собирался встретиться с генералом, чтобы получить от него рекомендательное письмо к уральским чудинам. Но теперь, Патрик, я буду просить вас содействовать моей скорейшей встрече с фон Штирлицем. Вы ведь тоже движетесь в том же направлении?
  - О, да. Но гораздо ближе. Всего лишь к будущим крепостям на берегу Азовского моря. Но поскольку полки в Керчи, подчинённые Максу, снабжаются через строящуюся крепость Таганрог, у меня будет возможность помочь тебе увидеться с ним. А сейчас прости меня: завтра в Азов прибывает воевода Шеин, которому царь поручил командование всеми находящемися здесь войсками, и мне нужно раздать поручения по его встрече.
  Гордон сдержал слово, и ещё через неделю Джонатан плыл на русской галере, которая сопровождала целый караван грузовых судов, из строящейся крепости Таганрог в сторону Керченского пролива.
  
  43
  - Ствол заломить, раз! Гильзу вынуть, два! Гильзу в сумку, три! Патрон достать, четыре! Патрон в ствол, пять! Ствол закрыть, шесть! Курок взвести, семь! Целься, восемь! Пли, девять! Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь! Девять! Раз, два, три...
  Британский агент с широко округлившимися глазами глядел, как тренируется взвод вчерашних ополченцев, а ныне - костяка будущего Керченского стрелкового полка.
  - То есть, за минуту они смогут произвести... пять-шесть залпов? - поражённо спросил он 'фон Штирлица'.
  - После того, как натренируются в достаточной мере.
  - Пока их противник всё это время заряжает своё оружие... Это... Это... Поразительно!
  Хорошо подумав, куратор решил почти ничего не скрывать от шпиона. Нет никакого смысла: после первого же боя невиданная скорострельность патронных ружей стрелков-керченцев станет прекрасно известна в Европе. И то, что для её обеспечения они пользуются заранее снаряжёнными патронами - тоже. А образцы патронов или использованных гильз наверняка попадут к туркам уже в ближайшие недели. Всё равно повторить те же латунные гильзы никто не сможет: этот сплав научатся делать лет через девяносто. А если ещё и приврать про некое известное только чудинам 'лёгкое золото'...
  Керченский стрелковый полк... Исаеву пришлось применить власть, чтобы добиться от командиров ополчения разрешить добровольцам (охотникам, как принято говорить в этом времени) перейти в него. А таковых набралось два батальона. Ведь кто такие, те самые ополченцы? Подмастерья, дворянские холопы, мелкие торговцы или их подручные, отпрыски дворян, 'городовые казаки' и прочий подобный элемент. Кто-то семейный, но значительная доля - холостая молодёжь. Вот она-то в первую очередь и клюнула на заманчивое предложение генерала, на их глазах разгромившего двадцатипятитысячное турецко-татарское войско, фактически не понеся потерь.
  А предложил им генерал, ни много, ни мало, стать солдатами одного из самых лучших подразделений русской армии. Может, даже лучшего, чем любимцы царя Петра, преображенцы и семёновцы. Как можно молодым провинциальным дворянчикам, которым не светит даже сколь-нибудь серьёзная доля наследства, упустить такой шанс? Холопам была обещана 'вольная' после окончания службы в полку, романтика героических подвигов вместо постылого чана с краской для ткани или зуботычин от мастера-столяра подействовала на других. Вот теперь они и вырабатывают до автоматизма приёмы обращения с новыми, никогда ими невиданными скорострельными чудскими ружьями.
  Положа руку на сердце, новые ружья Исаеву не очень понравились. Калибр .410 практически соответствовал мушкетному. Как и прицельная дальность стрельбы. Разве что, за счёт лучшей обтюрации пули в стволе процентов на 15 побольше. Опробовав оружие, он уже передал в Сатку просьбу следующую партию оружие изготовить со сверловкой 'Парадокс'. Хотя бы для егерской роты нового полка. Но скорострельность действительно делала будущих стрелков-керченцев грозной силой.
  Пришлось повозиться с дворянчиками, не желавшими становиться в единый строй со вчерашними крепостными. Пришлось организовать для них этакую 'школу сержантов'. Хочешь быть командиром? Будь во всём лучше своих подчинённых. Потому инструктора-измайловцы и гоняют сейчас молодых дворян вдвое интенсивнее рядовых стрелков. А командование от взвода до батальона приняли на себя 'чудины', сдавшие, наконец, командование в соответствующих подразделениях Измайловского полка хроноаборигенам.
  Разумеется, ничего этого Исаев не разъяснял 'Бёрнсу', прибывшему в город по уже штормящему зимнему Азовскому морю. Этого соглядатая очень хотелось поскорее сплавить от себя (да он и сам хотел поскорее добраться до 'логова' чуди), но не было никакой гарантии, что на обратном пути он не вмёрзнет в лёд где-нибудь в Таганрогском заливе. Так что придётся терпеть 'лишние глаза' до весны.
  К прибытию 'англичанина' фортификационные работы на подступах к городу уже были завершены. Каменно-саманная стена высотой по грудь человека охватывала Керчь с запада и севера. По отрогам горного массива, прикрывающего русский плацдарм в Крыму с юга, настроены лёгкие укрепления для пикетов, обороняющих артбатарею на горе Митридат. Полным ходом шла разметка мощной крепости в районе мыса Ак-Бурун. Там же, где в прошлом (для мира Исаева) располагалась Керченская крепость. Её план Игорь Олегович переслал для согласования Гордону, и тот утвердил его. Но, осмотрев окрестности города с горы Митридат, 'объект Граф', как назвали его агенты в Лондоне, и не увидев никаких реальных строительных работ на местности, тот не тал проявлять излишнего любопытства.
  А вот в посещении 'Лаптя' ему пришлось отказать, хотя было видно, что 'Бёрнса' просто сжигает желание полазить по этому кораблику.
  - У каждой страны могут быть военные секреты, - отрезал генерал.
  Правда, не смог запретить шпиону смотреть на посудину из окошек снятого им домика. Как потом сообщили проникшие туда люди, 'шотландец' сделал массу зарисовок монитора в самых разнообразных ракурсах. И стоящего у восстановленного деревянного пирса, и болтающегося на якорях в бухте, и на ходу. Даже с опущенной грузовой аппарелью умудрился где-то его увидеть.
  Стоит признаться, самому Исаеву он не очень сильно докучал. Было, конечно, несколько встреч, в ходе которых англичанин рассказал о своих приключениях, не вошедших в изданную им книгу, рассказах о подкинутой Аней 'Чапмэн' версии про гиксосах-аркаимцах, а также попыток выведать подробности о 'чудской цивилизации'.
  - Удивительно, как точно угадала ваша лондонская знакомая, - подначил соглядатая 'фон Штирлиц'. - Наш народ действительно имеет ко всему этому самое непосредственное отношение. Около четырёх тысяч лет назад наши предки, жившие на Урале, изобрели колесницы, при помощи которых их потомки огнём и мечом прокатились по тогдашней Ойкумене, дойдя и до Египта. А ещё - покорив Индию и принеся в неё предания о Заратустре. Предания об 'осенних крепостях'-вритрах, располагавшихся в Зауралье, были описаны в индийских священных книгах, Ведах.
  - Не может быть! Я слышал о том, что индийскую цивилизацию создали арии, пришедшие... Пришедшие...
  - Пришедшие с севера, - улыбнувшись, кивнул 'Максим Максимович'. - И мы уже нашли те города-крепости, где когда-то жили наши предки. Если у вас во время вашего путешествия на Урал найдётся время, вы сможете посетить места некоторых из их руин. В некотором смысле руин.
  - Что вы имеете в виду? Руин или не руин?
  - Я уже говорил вам, что наша цивилизация во многом близка русской. В том числе - и в способах постройки городов и крепостей. Те древние крепости, как и древние русские крепости, строились из дерева. Согласитесь, деревянные дома строить намного легче, а для жизни в суровом климате они более приспособлены. Поэтому до настоящего времени те крепости не сохранились. Сохранились лишь валы на месте их постройки да многочисленные остатки инструментов, бытовые предметы, обломки оружия, найдя которые можно очень точно воспроизвести все особенности этой древней цивилизации. При взгляде сверху эти остатки 'осенних крепостей' древних ариев выглядят примерно вот так, - выложил генерал перед 'шотландцем' свежий, этого года аэрофостонимок аркаимского городища. - Мы отыскали более двадцати мест, где стояли города наших предков. Вот в этом, к примеру, жило до четырёх тысяч человек - заметьте, примерно четыре тысячи лет назад - а в каждом из семи десятков жилищ находилась печь для плавки металла.
  Сомневаться в том, что англичанин, едва позволит погода, помчится на начавшиеся несколько месяцев назад раскопки Аркаима и Синташты, уже не следует. Помчится! А там, в Синташте, ему и покажут то самое захоронение с древнейшей из найденных колесниц.
  - Но куда потом подевались ваши предки? Ушли в Индию?
  - Вы неверно формулируете вопрос. Чтобы понять происходившее в древности, необходимо ещё и знать, откуда они взялись до этого. Там, на юге Урала, жила лишь часть нашего народа, вынужденного покинуть свою древнюю родину. Вы слышали пересказанный Платоном миф о гибели Атлантиды?
  - Так вы - потомки атлантов? - поражённо раскрыл рот англичанин.
  - Не совсем. Наш народ, который вошёл во всемирную историю под именами гипербореев и древних ариев, тоже пострадал от катаклизма, уничтожившего Атлантиду, - вдохновенно продолжил Исаев пересказывать благодарному слушателю байки 'альтернативных историков'. - И вынужден был спасаться от постигших его на севере нынешней России бедствий. Вернётесь на родину, можете проверить мои слова: очень многие названия северных русских рек имеют осмысленный перевод лишь в одном языке - языке арийских Вед, написанных на пра-языке почти всех европейцев, санскрите. Лишь одна часть моего народа ушла на юг Урала. Часть оказалась на Балтике, где дожила до летописных времён под именем балтов и балтийских славян, населявших побережье Балтийского моря вплоть до Дании. Часть перебралась на юг, и осела на Балканах под именем пеласгов, создав древнейшую в Греции цивилизацию с центром в городе Микены. Часть переселилась на остров Крит и основала в Кноссе свою цивилизацию. Часть обосновалась в Перми Великой, и именно там родился великий пророк Заратустра, принёсший в будущую Персию первую религию, поклоняющуюся не многочисленным богам, а божеству единому. Часть ушла за Алтай и принесла свет цивилизации в тогда ещё дикарский Китай. А часть так и осталась жить на территории нынешней России, став, впоследствии, основой русского народа. Это ещё один ответ на вопрос, почему мы, вернувшись в этот мир, выбрали именно Россию.
  - Но московиты никогда и никому не были известны как цивилизованный народ.
  - Вы хотите сказать - европейцам не били известны. Вот вам маленький пример из имён русских и арийских богов: Вишну - это русский Вышень, Кришна - русский Крышень, и у того, и у другого народов известна богиня Мара. А имена верховных божеств славян, греков и римлян? Дий-Деус-Зевс. Естественно, полных соответствий быть не может, потому что, смешиваясь с другими народами, потомки гипербореев меняли произношение, правила словообразования, перенимая их имена некоторых божеств, со временем отдалились от первоосновы. А будущие русские, не претендуя на главенство среди отдалившихся от них родственников, продолжали себе скромно жить в глухих лесах. Как и другие, сильно изменившиеся и смешавшиеся с местными племенами потомки части нашего народа, в местах обитания которых вам удалось побывать во время вашего предыдущего путешествия. И столкнуться с остатками чудского искусства.
  Мдя... Покойный Михаил Задорнов обзавидовался бы такому полёту фантазии! Зато 'Бёрнсу' дня на три обеспечена занятость написанием дневника, писем Ане 'Чапмэн', отчёта в Северный департамент и собственных размышлений-черновиков относительно услышанного. Тем более, фотографию Аркаима сверху он 'забыл' вернуть.
  
  44
  Не успел! Как ни гнал лошадей из Воронежа, всё равно не успел. И теперь царица Наталья Кирилловна, мать, лежала на одре тихая, смиренная, хотя, сказывают, всё надеялась дождаться, когда её Петруша доскачет к ней из дальней дали. Всего-то на день не успел.
  - Жаловалась, что в груди жжёт, словно гвоздь раскалённый в сердце воткнули, - вздохнул дядя Лев Кириллович, когда Пётр отошёл от покойной.
  - Почему чудинского лекаря не призвали? - резко обернулся к Нарышкину царь.
  - Не хотела она его. Боялась, порчу наведёт.
  - Почему не настояли?
  - Дык, приходил один... Травок каких-то заварил, да только не стала она их пить: горькие...
  - Травок... Алексашке Меншикову, почитай, ногу заново по косточке чудины собрали, а ведь наши коновалы туда же: травки, травки, а потом и отре́зать её собрались. И мать в гроб своими травками да молебнами загнали, - зло рубанул рукой.
  - Ты что ж, племянник, супротив молитвы?
  - На бога надейся, да сам не плошай. Слышал такую присказку, дядя? Может, бог вам и давал возможность маманю спасти, позвав лекаря-чудина, да вы её... проворонили!
  Новый отчаянный взмах руки.
  Лев Кириллович вздохнул, понимая, что спорить с царём, сражённым горем, себе дороже.
  После похорон - в дом к любимой сестре, тоже Наталье. Ядрёная девица выросла, красавица. Да всё родственнички нос воротят от претендентов в её мужья. Дождутся того, что ей либо в монастырь идти, как, вон, сестрице Софье, либо в старых девах век вековать: двадцать годков уже сестрице.
  Ох, Софья, Софья! Допустили её к похоронам. Как не допустить? И её ведь мать. Но прощать?! Нет, не простит её Пётр. Не простит за то, что ему пережить пришлось, за замысел её кровавый. Пущай и далее в келье Новодевичьего сидит.
  Расхворавшийся после трудной дороги Алексашка, пуще прежнего опиравшийся на трость на похоронах, тоже с ним приехал. Только в разговоры горюющих брата и сестры не лезет, в сторонке держится. А разговоры... Разговоры своё дело сделали. Кажись, оба чуть повеселели. Ласкова Наташа, в отличие от Софьи.
  - А что, Наташа, не отдать ли мне тебя замуж? Хочешь мужней женой стать?
  - Да чьей же? - грустно отмахнулась сестра.
  Умная она, хоть и добрая. Вон, в софьины времена театр полюбила, сказывают, даже сама пробует что-то для театра пописывать. Языкам обучена, не под стать многим дочкам боярским, у коих всех интересов - как варенье из яблок сварить, да капусту заквасить.
  - Есть у меня на примете человек. Умён, под стать тебе, недурён собой, да и герой отменный.
  - Алексашку, что ли сватаешь? - звонко расхохоталась царевна.
  - Молод я ещё для женитьбы, Наталья Алексеевна, - почти нагло оценив взглядом царскую сестру, хитро прищурился Меншиков. - Боюсь не справлюсь с мудрёным делом женой управлять. Да и родовитостью не вышел.
  Тяжкий вздох - намёк: пора бы тебе, мин херц, бывшего продавца пирожков с зайчатиной из простолюдинов в благородные произвести.
  Судя по насмешливому взгляду Петра, тот намёк понял.
  - Не вздыши! - махнул он рукой. - Будет мой указ: всякий, дослужившийся до офицерского чина получает дворянское звание. Нет, Наташа, не Алексашку, не Никиту Моисеича.
  - И то верно, государь, что ты меня тоже женихом, хоть куда, не считаешь, - пьяненько проскрипел 'всея Яузы и всего Кокуя патриарх'. - Староват я для молоденькой. Хоть для сестры твоей, хоть для какой ещё девицы. Мне бы, коли удумаю жениться, бабёнку постарше да поразбитней.
  - Герой, говоришь? - хитро прищурилась Наталья. - Гордон женат, Шеин женат, а за Лефорта я сама не пойду. Лютеранин он, и веру на нашу менять не намерен.
  - Есть у меня один должник, которого я обещал женить на девице по своему выбору. Ежели желаешь, могу приказать ему прибыть на смотрины.
  - Не приедет, мин херц, - быстро сообразил Алексашка, кого имеет в виду царь. - Зима, на море лёд. А по весне сам знаешь, что нас ждёт. После победы, ежели что...
  - Рассказал бы, Петруша, что нас ждёт, - сразу как-то расслабилась сестра, услышав, что вопрос о сватовстве откладывается минимум до осени.
  - Турка воевать продолжим. Азов мы взяли, крепости на Азовском море строим, Керчь наша. Вот Патрик и предложил план отнять у турок и татар часть Крыма, чтобы они больше не мешали нашим купцам в Чёрное море плавать. И ногайцев с татарами из приазовских степей прогнать, чтобы больше нам набегами не грозили. А то ведь стыдно вспомнить: дань крымскому хану платим! Позорище!
  - А сил на это у тебя хватит? - преданно заглянула в глаза брата царевна.
  - Стараюсь, - развёл длинные руки царь. - Корабли строю, чтобы на море с турками воевать и людей в Крым везти. Армию новыми пушками и ружьями вооружаю, солдат обучаю. Девять дней по мамане отведём, и снова в Воронеж поскачу к войне готовиться.
  - А возьми меня с собой на войну.
  - Да в своём ли ты уме, Наташа? Это тебе не на богомолье в Троицу съездить. И даже не до Нижнего скататься. Только до Воронежа поболее пятисот вёрст будет. А там, по весне, ещё столько же от Таганьего Рога до Крыма безводными степями, да со стычками с недругами. Не во дворце и даже не в избе жить, а в палатке в солдатском лагере. Мало того, что от татар да ногайцев тебя оборонять, так ещё и твоих девок дворовых от солдатиков?
  - А я бы к коим из них от тебя, мин херц, в личную охрану переметнулся! - плотоядно облизнулся Меншиков.
  - Цыц, охальник! - подбодрённый шуткой, улыбнулся царь. - Про дворовых царевны говоришь. Это тебе не крестьянок на сеновале валять.
  - С разными дело имел. И с благородными, и с простыми. И скажу тебе, мин херц, никакой разницы там не заметил.
  - Цыц, я сказал! - заметив смущение сестры, не привыкшей к таким фривольным разговорам, опять нахмурил брови Пётр. - Вот видишь, Наташа, какие разговоры тебе придётся каждый день слушать? На войне человек быстро оскотиневается, берега перестаёт видеть. Хотя твоё желание увидать будущего жениха не могу не назвать похвальным.
  - Жаль, - просто ответила царевна, потупив взор.
  - С женихом Натальи Алексевны дело долгое, да вот прослышал я, что не одна она заневестилась. Сказывают, у Алексея Бровкина красавица сестра, в самом оку девка, белугой ревёт, замуж просится, а её тятенька свах взашей гонит, - 'сдал' товарища Алексашка, всё время разговора не сводивший глаз с нового царёва денщика.
  - Говори, Алёшка: правда то, али навет?
  Бровкин побледнел.
  - Правда, государь. Сестра Александра на выданьи, да жениха подходящего нет. Батя Иван Артемьич до того сделался гордый - и на купцов средней руки глядеть теперь не хочет. Завёл кобелей злющих, люди пугаются - мимо двора ходят. И со свахами верно.
  - Ну, меня-то он взашей не выгонит! - подмигнул царь Бровкину. - Осталось только жениха сыскать. А то, вон, поручик Меншиков нос от женитьбы воротит, кир Аникита тоже. Может, и сам бы женился, да не турка я безбожный, чтобы сразу двух баб иметь.
  - А чего его искать, - продолжал скалиться Алексашка. - Твой отец, Алёшка, ведь у боярина Волкова холопом был? А он - жених для Саньки завидный, не купец средней руки какой-нибудь.
  Ещё больше Бровкин с лица спал. Вспомнил, как защищал тятеньку, которого Волков по мордасам тощими гусями лупил. И теперь, ежели царь решит, с ним родниться?
  - Вот и ладно, - загорелись государевы глаза в предвкушении нового развлечения. - Девять дней отведём, и можно будет ехать свататься. Не пропадут без меня в Воронеже лишнюю неделю. Зато по осени с войны вернусь - не на одной, а на двух свадьбах погуляю.
  - Не давала я ещё на свадьбу согласия, - вдруг выдохнула Наталья, умоляюще глядя на брата.
  - Придётся дать, Наташа. Заради интересов державы придётся.
  
  45
  Первая зима русской Керчи прошла в беспокойствах. Турки войском на приступ не лезли, а вот татары по окрестностям озорничали. То на фуражиров нападут, то ночью дальний пикет в степи вырежут, то к строящейся крепости наведаются. Да и в городе, случалось, пьяненьких солдат резали. Потери уже превысили, то, что московиты при обороне города понесли. Хотел фон Штирлиц к 'Бёрнсу' охрану приставить, да татары ведали, что он иностранный подданный, и с русскими его не путали: город маленький, все про всех всё знают.
  Про то, что весной русские продолжат войну, генерал не рассказывал, да как же такое может упустить человек, понимающий, о чём простые солдаты меж собой говорят? Язык Джонатан неплохо освоил ещё в своё первое путешествие, а теперь у него и вовсе не осталось проблем в понимании русской речи. И хотелось бы ему собственными глазами увидеть то, как люди, обученные чудинами, станут отнимать у татар и турок часть Крыма, но...
  После откровений генерала у 'путешественника', как высказался один из чудинов-инструкторов, 'из ушей дым пошёл' от предвкушения посещения их исторической прародины. Задержится здесь - не успеет к концу лета попасть туда, где раскапывают древние арийские города. Той части ушедшего под землю народа, которую Джонатан отождествлял с эльфами - высокими, светловолосыми, голубоглазыми, как описал их фон Штирлиц. 'Пра-европеоидами без монголоидных признаков'. А кто тогда гномы? Предки широкоплечие и бородатых персов? Или кто-то ещё? Может, станет ясно позже, когда он ближе ознакомится с чудскими древностями.
  Конечно, в Северном департаменте будут недовольны тем, что он уедет, так и не дождавшись войны. Увиденное агентом лично всегда достовернее того, что несколько раз пересказывалось, прежде чем попасть в отчёты. Но войны случаются каждый год, а чудь закончит свои раскопки, и всё, новых ради него никто не начнёт.
  Тем более, основные секреты русских, доступные здесь, в Керчи, он уже вызнал. Следует сказать, что до глубины души поразившие Джонатана. Даже самые их простые ружья, которыми вооружают сформированный фон Штирлицем неполный Керченский полк, способны поразить противника пулей, летящей на двести пятьдесят ярдов. Откуда их получил генерал, если за зиму ни один корабль не приходил с севера, огромная загадка. Но 'шотландец' сам видел, как уверенно попадают вчерашние ополченцы в соломенные чучела, установленные на таком расстоянии. В трёх случаях из пяти. Делая эти пять выстрелов меньше, чем за минуту, как и говорил генерал. Не дай Всевышний британским солдатам встретиться на поле боя с такими 'ополченцами'!
  Большое внимание русские уделяют не столько линейному бою, сколько действиям рассыпным строем. Самые грозные их подразделения, именуемые егерскими ротами, занимаются тем, что из специальных дальнобойных ружей (бьющих на четыреста и больше ярдов) уничтожают командиров противника, оставляя его солдат без 'головы' ещё при выдвижении к месту боя.
  Пятнистые мешковатые мундиры московитов удивительно неприметны на большом расстоянии. Это не ярко-красные британские, из-за которых пехоту Его Величества прозвали 'раками', заметные за несколько миль. А залёгшие в траве русские (у них, оказывается, учатся вести стрельбу даже лёжа!) полностью сливаются с местностью. И невозможно отыскать такую засаду до тех пор, пока она не начнёт стрелять. Самым же отъявленным головорезам не только разрешают, но и предписывают перед боем пачкать лицо грязными полосами.
  Пушки. Сами русские не скрывают, что те из них, что несут на стволе изображение единорога, способны послать чугунное ядро или бомбу на расстояние в три сухопутных мили. А те, что стоят на горе Митридат, и которые 'Бёрнс' видел лишь зачехлёнными, и вовсе на все четыре.
  Но больше всего его поразил мифический железный корабль. Мало того, что байки про то, что он изготовлен целиком из железа, оказались правдой. Мало того что удивительно длинноствольные пушки на нём защищены сферическими броневыми колпаками. Самое поразительное - непонятный способ его движения. Ведь Джонатан из кратких обмолвок русских представлял себе действительно неказистую конструкцию огромными мачтами, несущими множество парусов. Без них железную тяжесть просто невозможно двигать по воде. Не вёслами же? Оказалось, что на 'Лапте', как называется этот уродец, нет никаких парусов. Вообще! И никаких вёсел тоже. Но корабль ходит и без них. Как? Для всех это тоже загадка. Для всех, кроме, наверное, только чудинов.
  Удивительно и другое. Этот, с позволения, корабль имеет столь малую осадку, что способен едва ли не выползать на берег. А торчащий вперёд вместо бушприта плоский фальшборт опускаться вниз, превращаясь в мостик для схода на берег десанта. И счастье Британии в том, что этот корабль у московитов всего один, и он никогда не попадёт к её берегам.
  Конечно. Это отнюдь не все секреты московитов. Часть из секретов им удалось скрыть даже от взора столь искусного агента, как Джонатан. Но и перечисленного достаточно для того, чтобы умные головы в Северном департаменте крепко задумались. 'Или посчитали меня болтуном и фантазёром', - мелькнуло в голове 'путешественника', и он тут же прогнал эту мысль.
  О том, что местная - не очень-то и холодная, в отличие от Сибири - зима закончилась, 'Бёрнс' узнал по приходу очередного русского каравана судов в сопровождении трёх галер. Помимо припасов, суда привезли и войсковые пополнения. Немного, всего две роты, но это подтверждало слухи о том, что нынешним летом русские не будут сидеть в городе, а намереваются воевать. Ведь среди сгружаемого на берег имущества Джонатан собственными глазами видел пушки-'единороги' на очень лёгком, в сравнении с британским, лафете.
  С галерами пришла и почта. И не только для командующего русскими войсками в Керчи. Фон Штирлиц вручил 'шотландцу' пакет и для него, отправленный из посольства. Как и предполагал 'Бёрнс', вскрывая опечатанный сургучом плотный конверт, в Северном департаменте прознали о планах царя продолжить войну и настаивали на том, чтобы он задержался на полуострове минимум до возобновления боевых действий. Дабы иметь информацию о тех силах, которые способны выставить русские против Крымского ханства.
  Внутри весьма крупного пакета нашёлся и конвертик поменьше, всё ещё охранивший запах женских духов. Скорее, даже записка, чем письмо от Анны.
  'Мой милый Джонатан!
  Твои друзья из Северного департамента сообщили мне, что у них есть возможность переслать тебе моё послание, чем я спешу воспользоваться. Я очень благодарна тебе за столь интересные письма, и мне их будет не доставать, пока не восстановится навигация на этом ужасном северном море, покрывающемся льдом. Единственной моей отдушины, связывающей меня с тобой. С нетерпением жду твоего возвращения, чтобы исполнить нашу с тобой общую мечту.
  Твоя Анна'.
  Этих кратких строк хватило, чтобы Джонатан вознёсся на седьмое небо от счастья. Она его помнит! Она его ждёт! Она по-прежнему согласна 'исполнить общую мечту' - стать его женой!
  Объёмистая стопка листов писем любимой, писавшихся во время пребывания в Керчи, стала ответом на эту записку. Конверт с десятком листов (с указанием миссис Чапмэн, кому из сотрудников Северного департамента его передать) описания русских секретов даже затерялся в этом ворохе бумаги. Оставалось лишь, передав даже не письмо, а целую посылку, как-то залегендировать необходимость задержаться в Крыму хотя бы на месяц-другой. Но фон Штирлиц сам начал этот разговор.
  - Вам, как бывшему дипломату, могут быть интересны те события, что произойдут здесь в ближайшие недели.
  - О каких событиях вы говорите? - сделал недоумённый вид 'шотландец'.
  - Увы, я не могу вам поведать о них заранее, но, как мне кажется, они привлекут внимание всей Европы. И у вас появится возможность стать их свидетелем.
  - Но... Мне же нужно успеть этим летом попасть на раскопки, как вы их называете, древних городов.
  - Я позабочусь о том, чтобы вы успели. Вас ведь интересует не столько нудный процесс кропотливого снятия древней пыли с находок при помощи скребка и кисти, сколько конечные результаты. А они будут только к самому концу лета. И вас ждёт самое необычное в вашей жизни путешествие к древним городищам. Я бы сказал, невероятное путешествие, часть из которого вы совершите по воздуху.
  - Что? Как такое возможно?
  - А вы никогда не задумывались над тем, что если по воздуху летают птицы, то также могут летать и люди?
  - Но ведь не летают! Бог не дал людям крылья.
  - Зато Бог дал людям разум, который вполне способен помочь им построить эти крылья, - пожал плечами генерал с таким видом, будто говорит о совершенно обыденных вещах.
  А если это правда? Господи, сколько ещё невероятных чудес скрывают эти люди?
  Кстати, свои слова о том, что фон Штирлиц способен заставить светиться фонарь при помощи лимона и пары проволочек, он подтвердил. Здесь, в Керчи.
  
  46
  Весна 1694 года началась с того, что в поход выступил сам Аюка-хан 'с малым войском'. Целью его стали 'малые ногаи', кочевавшие к востоку от Азовского моря. Одновременно с ним черкесы решили 'под шумок' оттяпать себе татарский город Гази-керман, располагавшийся на самом востоке крымско-татарских владений, там, где сходятся русские, черкесские и ханские земли. Хорошо поработали московские послы, подзудившие их на это! Убедили, что городок останется отрезанным русским войсками и калмыками, поэтому будет 'ничей'. И туркам станет не до того, чтобы наказать соседей за нападение на их союзника.
  'Большое войско' сына Аюки, Чакдор-Джаба, как и год назад, пришло под Азов, чтобы совместно с донскими казаками осадить и захватить так и оставшийся в прошлом году за турками небольшой городок Болы-сарай на Кальмиусе. Небольшой-то небольшой, а за зиму доставил немало хлопот строителям будущего Мариуполя.
  Башкирам за зиму тоже прибыло подкрепление, и теперь у царя в распоряжении было около тринадцати тысяч башкирских конников-егетов. Отношения с калмыками уже более полувека у башкир были... не очень тёплыми. Потому развели две орды кочевников, соединив их с конными донцами, запорожцами Мазепы и русской пехотой воеводы Бориса Шереметева, чтобы они от Сечи шли на юг к городу Еничи, будущему Геническу.
  Сам же царь со стрельцами и ополчением, набранным в русских городах, по высокой воде спустился по Дону в Азовское море и собрал шестидесятитысячное войско в районе строящейся крепости Бердянск. Пока калмыки будут гонять по степи ногайцев, основная его часть двинется степями к Еничи. Основная, под командованием Патрика Гордона. Малая, порядка двадцати тысяч, передохнув на берегу после плавания, погрузится на дощаники и струги и снова морем на юг. В распоряжение генерала фон Штирлица и 'командующего Крымским фронтом' Автонома Головина.
  Исаева вызванного в Бердянск, царь встретил радушно. Особенно - после того, как он отчитался о сделанном за зиму. Как считал сам Игорь Олегович, маловато было сделано. Ну, временная оборонительная линия вокруг Керчи сформирована. Ну, разметка будущей Керченской крепости на местности произведена и начато рытьё рвов вокруг неё. Ну, сформирован 'недополк недонового строя' из числа бывших ополченцев. Зато два старых ополченческих можно смело сводить в один: мало в них людей осталось, только-только на один полноценный хватит. Но весть о том, что кроме измайловцев, теперь под началом 'чудина' есть ещё одно подразделение, вооружённое скорострельным оружием и обученное исаевскими инструкторами, привела Петра в восторг.
  - Теперь за то, что нам удастся взять нужную часть Крыма, я спокоен!
  - Не спеши, государь. Завоевать - полдела. Главное дело - отстоять завоёванное.
  - Опасаешься чего-то?
  - Опасаюсь. Опасаюсь, что турки судёнышек к Тамани или Анабе подгонят, погрузят там войска и ударят нам в тыл, пока мы будем к Кафе двигаться. Потому и хочу просить у тебя корабли. В первую очередь - построенную нашими мастерами в Воронеже 'Твердыню' да пару многопушечных кораблей твоей постройки.
  Пётр задумался. Очень уж ему понравилась стальная, но обшитая снаружи досками 'Твердыня', вооружённая мощными 'единорогами'. Такой борт точно чугунным ядром не пробьёшь. И мачту, сваренную из железных труб, не повалишь. При всём этом, ничуть не более тяжёлый, чем обычные, корабль линейного класса, за счёт улучшенных обводов оказался более скоростным, на уровне фрегата.
  - Хоть все забирай!
  - Все не буду, Пётр Алексеевич. Часть из них, прежде всего, галеры, тебе самому понадобятся. Тебе ещё крепость Еничи с моря разрушать и сам город брать. Да и Арабат - крепкий орешек. Генерал Гордон не даст соврать.
  - О, да! - важно кивнул тот. - А ты, Макс, разве не выделишь для этого свой чудо-корабль с презрительным русским именем, но чудесными мортирами.
  - Выделю 'Лапоть', Патрик, - засмеялся Исаев. - Но и галеры хотя бы с одним многопушечным кораблём там нелишними будут. А мы с Автономом Михайловичем остальными турецкий флот в Кафе и Сураже запрём. После того, как обезопасим Керчь от нападения со стороны Тамани и Анабы.
  Переброска войск в Керчь затянулась почти на месяц. За это время несколько раз турецкие каракки появлялись в проливе. Им навстречу высылали парусники воронежской постройки, отгоняя в открытое море.
  Неспокойно стало и на суше. Татарские разъезды каждый день крутились в окрестностях города, осматривая подступы к временной оборонительной линии. То ли вели разведку для следующей попытки вернуть город, то ли проверяли данные татарско-турецкой агентуры о том, что русские что-то затевают, стягивая в Керчь свои войска и флот. Сначала они пробовали обстреливать русские посты из луков, но, получив пару раз в ответ 'свинцовых таблеток от наглости' и потеряв десятка два товарищей, быстро избавились от этой дурной привычки.
  Особенно Исаеву не нравилось то, что со временем внимание вражеской разведки сместилось в район строящейся крепости. Там работали два ополченческих 'недо-полка', малочисленные и плохо вооружённые. Высланные в разведку егеря привели пару 'языков', которые подтвердили его предположение о том, что татары готовят пакость именно там. Пришлось срочно грузить на галеры обе егерские роты измайловцев и ночью, чтобы не видели соглядатаи, перебрасывать их на Ак-Бурун. А поскольку к утру галеры уже вернулись в бухту, отправка подкрепления ополченцам, занятым земляными работами, прошла незамеченной. В итоге, когда на третий день после того, как это было сделано, до полутора тысяч конных татар с визгом и гиканьем попытались атаковать 'военных строителей', их ещё на подходе встретили огнём залёгшие на подъёме к будущей крепости егеря.
  В принципе, коннице требовалось минуты три-четыре, чтобы одолеть пологий подъём. И минуты полторы с того момента, когда они оказались в зоне поражения 'берданок'. Но хорошо обученные егеря успевали за минуту выпустить десять пуль. А приказ у них был бить не всадников, а коней, в которых промахнуться сложнее: пеший татарин - не воин. Вот и получилось, что за эту минуту добрая половина атакующих либо кувыркалась в траве, упав со сражённой лошади, либо пыталась удержаться на беснующемся от боли коне, получившем ранение.
  Возникшее замешательство и последовавшее за этим бегство тоже дорого обошлось джигитам. Егеря продолжали палить с максимальной скорострельностью, понимая, что если им не остановить самых упорных, то их начнут рубить прямо на земле. Самых умных, успевших развернуть скакунов и броситься наутёк, оказалось едва ли четверть от пошедших в атаку. Десятка два всё-таки добралось до залёгших цепей, но их быстро перестреляли из револьверов те, на кого они наткнулись. А остальные продолжали отстреливать спешенных, пытающихся удрать.
  Итог боя - двое погибших и восемь раненых егерей, полтора десятка целых коней и два десятка раненых, тридцать четыре пленных татарина в разной степени состояния здоровья и никак не меньше трёх сотен убитых пулями либо сломавших шеи при падении с убитого коня. Так неточно из-за того, что глупо было бы пешим строем преследовать конного противника. Ну, и множество брошенных и оброненных сабель, пистолетов, снятых с павших лошадей уздечек и сёдел.
  - Ты, Макс, становишься символом выигранных малой кровью баталий, - похвалил Исаева Лефорт, назначенный царём генерал-адмиралом и командующим всем пришедшим в Керчь флотом.
  - Разве же это баталия, Франц? - пожал плечами 'фон Штирлиц'. - Так, небольшая стычка. Баталии у нас ещё впереди, и малой кровью в них не обойтись.
  - В вашем времени именно так воюют?
  - Стараются так воевать. Потому что невыгодно терять много людей?
  - У вас считают потери с точки зрения выгоды?
  - А почему бы и нет? Ты просто посчитай, сколько стоит вырастить парня до того момента, пока он сможет держать в руках оружие. А потом выучить хорошо обращаться с этим оружием. И ведь каждый из погибших в будущем мог бы родить детей, поднять собственное хозяйство, принести пользу государству.
  - Никогда не задумывался о войне с такой точки зрения.
  - Увы, Франц, у вас ещё о многом не задумываются. А мы прошли настолько кровопролитные войны, что потом некому было восстанавливать целые страны. В последней из таких войн Европа потеряла около семидесяти миллионов человек.
  - Сколько? - поразился Лефорт.
  - Около семидесяти миллионов. Из них примерно двадцать пять миллионов солдат, а остальные - гражданское население. А за двадцать лет до этого в подобной всемирной бойне погибло восемнадцать с половиной миллионов. Твоя родная Швейцария в них обеих не участвовала, а вот Россия...
  - Я думал, что в будущем человечество сможет обходиться без войн...
  - А откуда же у нас такое оружие? К сожалению, Франц, ваши потомки оказались не настолько разумны, как тебе хотелось бы, - грустно улыбнулся Исаев.
  
  47
  Над псевдонимом для себя капитан корабля 'Твердыня' Антон Васильевич Ляпушкин долго не думал. Получив предложение отправиться в XVII век, чтобы возглавить боевой корабль будущего российского Черноморского флота от людей, не замеченных в приверженности к глупым розыгрышам, старпом одного из современных российских парусников воспринял как авантюру и взял себе фамилию мульт-авантюриста. Помните? 'Есть ли у вас план, мистер Фикс?' Так и появился на воронежской верфи капитан Антон Фикс, с первых же дней с головой окунувшийся в постройку своей будущей 'ласточки'.
  Выглядела 'ласточка', правда, несколько тяжеловато, не сравнить с 'польской' серией современных российских учебных парусников, на одном из которых Ляпушкин и плавал старпомом. Но 'свой' корабль - всегда самый лучший. Тем более, этот должен был стать реально лучшим в тогдашней России. Может, со временем что-то построят ещё более совершенное где-нибудь на Балтике, но на ЧФ 'Твердыня' наверняка останется флагманом. А капитан Антон 'Фикс' войдёт в историю государства Российского первым капитаном первого флагмана российского флота.
  Ощущение тяжеловатости возникало из-за функции трёхпалубного линейного корабля, которая предназначалось 'Твердыне', трёхмачтовой громадине (в здешних представлениях), вооружённой девяносто двумя пушками. Теми самыми историческими чугунными бандурами, от залпа которых корабли окутывались клубами непроницаемого серого дыма. Хотя сам Антон прекрасно знал, что по расчётам проектировщиков линкор способен развивать под парусами до 12 узлов хода (на машинах, правда, лишь половину). А значит, 'уделает' даже не самый тихоходный фрегат.
  А что ему, собственно, терять, соглашаясь на столь фантастическое предложение? Дети выросли и начали самостоятельную жизнь. Капитаном парусника, если судить по возрасту их нынешних командиров, ему 'светит' лишь года за два до пенсии. Жене, простому детскому врачу районной поликлиники, тоже предложили 'работу вместе с мужем'. Нет, не судовым врачом, конечно, а единственным детским доктором в Керчи, в больнице, организованной 'нашим человеком в их тылу', носящим громкий псевдоним 'фон Штирлиц' и фамилию Исаев. Кстати, в Российской армии значащимся как полковник, а тут уже дослужившимся до генерала. Зато возможность навсегда поселиться в любимом Крыму и время от времени исполнять детскую мечту об участии в настоящих морских сражениях.
  Корабль у него не просто крепкий, а совершенно справедливо носящий имя 'Твердыня': стальной корпус из шестимиллиметровых листов, сваренных на стальных же шпангоутах и лишь сверху обшитых досками. Увы, приходится маскироваться от хроноаборигенов. Все три мачты и бушприт тоже стальные: ни ветром не согнёт, ни ядром не перебьёт. Оборудование удалось поставить современное. Нет, всяческие джи-пи-эс и 'Глонасс'-навигаторы здесь не работают, а вот радар и сонары с гирокомпасом установили. Ну, и ручные штурманские приборы по точности не идут ни в какое сравнение со здешними. Команда... Да, команда малоопытная. Лишь несколько офицеров имеют практику хождения под парусами в качестве курсантов, а матросы - практически все новички в военном флоте. Но и это не проблема, зная методики обучения курсантов на российских учебных парусниках. За год обтешутся, а через два года станут полноценными морскими волками. Зато все, за исключением артиллеристов, успели походить под парусом на малых речных посудинках: век такой, век парусов.
  Невелика у 'Твердыни' осадка, чуть больше четырёх метров, а пришлось выходить в Азовское море по большой воде: ну, нету здесь дноуглубительных земснарядов, чтобы поддерживать судоходную глубину устья Дона. Зато пассажирами линкора были такие персоны, что ахнешь. Мало того, что свежеиспечённый генерал-адмирал Российского флота Франц Лефорт и главнокомандующий армией генерал-аншеф Шеин, так ещё и сам царь Великия, Малыя, Белыя и прочая, прочая, прочая. Вместе со своим ближайшим окружением. Включая отчего-то хромоного, опирающегося на тросточку Александра Даниловича Меншиков.
  Царя, облазившего корабль буквально от машинного отделения (и ничему в нём не удивившегося!) и до клотика, высадили вместе со свитой в Бердянске. Едва начавшем строиться. За то там приняли на борт здешнего резидента, того самого 'штандартенфюрера'. В смысле, Исаева-Штирлица. Тогда с ним, в общем-то, и познакомились, а он заверил Ляпушкина в том, что его супругу Екатерину Ивановну с удовольствием примут в керченской больнице. И успокоил на счёт необходимости соблюдения конспирации перед Лефортом: этот голландец швейцарского происхождения, оказывается, в курсе нашего иновремённого происхождения. Для всех прочих, как и сказано в инструкциях, мы - вздумавшая вернуться 'из подземного мира' мифическая чудь белоглазая.
  Первый месяц пребывания в Керчи прошёл в обычных судовых заботах: тут подкрасить, там подколотить, здесь подкрутить и смазать. А на берегу - в обживании выделенного нам с Катей домика при городской больнице. Нужно сказать, уже получившей репутацию обители чудотворцев. Что немудрено при здешнем-то уровне медицины. И супруга мгновенно вписалась во врачебный коллектив, тут же получив от татар-родителей вылеченных ребятишек прозвище Айя-Катерина. Святая Катерина, мляха! Ни больше, ни меньше!
  Сами же татары уже потонули в массе русских солдат, наводнивших город. История здесь пошла сильно иначе, чем знал по школьной программе капитан. Ведь тут Пётр не только на три года раньше взял крепость Азов, но и захватил Керчь. Точнее, Исаев-Штирлиц захватил. И, судя по всему, не обирался останавливаться. Для этого сюда стягивались войска и корабли, построенные в Воронеже.
  Боевой выход в сопровождении пары фрегатов за это время случился лишь один, когда наблюдатели заметили небольшую, всего в шесть вымпелов, турецкую эскадру на входе в пролив. Вышли, догнали, бортовым залпом с дистанции в милю потопили одну каракку, остальным изрядно попортили борта и рангоут, но удаляться от берегов не стали, и вернулись в порт. Рисовать на грот-мачте первую звёздочку.
  - Это что? - удивился Лефорт, глядя на матроса с баночкой краски.
  - Традиция, - приврал 'мистер Фикс'. - Отмечать каждый побеждённый вражеский корабль. Чтобы сразу было видно, прославился он чем-то или нет.
  А почему лётчикам, танкистам и артиллеристам можно, а морякам - нет? Вот и введём такую традицию. 'Наши' поймут! Как тут же понял капитан 'Лаптя' Пётр Павлович 'Беллинсгаузен'-Лазарев, недавно переведённый командиром этого... чудовища вместо неожиданно заболевшего и эвакуированного в связи с этим прежнего кэпа. Понял и немедленно отправил заниматься художественной мазнёй вахтенного. А тот столько намалевал, что Ляпушкин от зависти позеленел. Образно говоря, конечно, позеленел. Как говорится, какие наши годы? Догоним со временем! Тем более, 'Лапоть' отправляют, кажется, к Геническу, где ему поддерживать штурм города, а не корабли топить. В отличие от 'Твердыни'.
  По местным правилам Ляпушкин, как капитан первого ранга (это после каплея в прежней жизни!), по-сухопутному полковник, тоже был обязан присутствовать на совещании у Исаева, проводившемся ещё бо́льшим начальником, воеводой Головиным. Так что только тут оказался посвящён в планы кампании на сей год.
  Впечатляет, однако! Взять и оттяпать у турок и татар весь Керченский полуостров. Не так, как при Екатерине Великой, когда её солдаты весь Крым к рукам прибрали, но тоже... смело! Но вполне осуществимо, если учесть, что основные силы турок сейчас задействованы против австрийцев и поляков. А татарам придётся действовать даже не на два, а на три фронта: против Головина на Керченском полуострове, основных русских сил в Северном Причерноморье и калмыков в Восточном Приазовье.
  - Вчера пришла депеша о том, что донские казаки взяли город Болы-сарай. Значит, поддерживающие их калмыки Чакдор-Джаба освободились, и теперь начнут теснить ногайцев навстречу воеводе Шереметеву, запорожцам и башкирам. В это время главные силы генерал-аншефа Шеина предотвратят подход подкреплений от хана. То есть, ногайцы окажутся в клещах, а после их разгрома наши, соединившись, двинутся на юг. Войска Шереметева - в направлении Перекопа. Их задача - предотвратить удар татар в спину войск, штурмующих город Еничи и переправляющихся на Арабатскую стрелку. Чакдор Джаб, передвигаясь в авангарде, обкладывает крепость Арабат и дожидается главные силы. А мы в это время сковываем турок в районе Кафы.
  - Ты, генерал, говорил государю, что опасаешься за Керчь, - напомнил докладывающему 'фон Штирлицу' Головин.
  - А вот этим придётся заняться нашему генерал-адмиралу, - кивнул тот в сторону Лефорта. - И его подчинённых.
  
  48
  Оказаться на войне и не посмотреть на неё собственными глазами - недостойно джентльмена, дипломата и... тайного агента Северного департамента, имеющего прямое предписание собирать о ней сведения. Благо, есть к кому обратиться, чтобы он составил протекцию: Лефорт, ныне ставший главнокомандующим всеми российскими военно-морскими силами, хорошо помнит Джонатана и, кажется, испытывает к нему симпатию.
  - К сожалению, я не могу тебя взять с собой на флагманский корабль, - немного поразмыслив, объявил Франц. - На нём и так слишком много лиц, не имеющих никакого отношения к команде. Но на плавание на борту 'Предистанции', построенной лично царём, можешь рассчитывать.
  'Шотландцу', конечно, хотелось попасть не на парусник типично европейского типа, а убого выглядящую 'чудскую' посудину, но почему-то 'Лапоть', всю зиму оберегавший Керчь от турецких кораблей, остался в порту, а в поход, обещавший быть недолгим, вышли вся парусная эскадра. Вышла, растянулась вдоль пролива, и поползла по течению куда-то на юг.
  Да, да! Здесь, в проливе, соединяющем Азовское и Чёрное моря, постоянное течение, будто это огромная солёная река.
  Татарские рыбачьи лодки с парусами, которые обычно сновали по проливу, немедленно стали разбегаться с пути эскадры в разные стороны. Включая южную, о которых капитал 'Гото Предистанции' совершенно откровенно высказался, что это наверняка турецкие соглядатаи, и если бы ему позволили, то он расстрелял бы их из пушек в первую очередь. Впрочем, кто эти лодки разберёт, вышли они из Керчи или пришли из порта Анаба, расположенного несколько южнее на восточном побережье пролива?
  Ветер был неудачным, и корабли, свернув от юго-восточной оконечности Керченского полуострова на восток-юго-восток, шли под парусами почти параллельно восточному берегу моря до самого вечера, и на закате встали на якоря. Так простояли до утра, и с восходом солнца легли на новый курс, почти на юг, где на горизонте появились паруса.
  - Говорил, же, что это были лазутчики, - с досадой махнул капитан. - Вон, турки из Анабы убегают.
  Впрочем, сбегали лишь три или четыре посудины. Остальные, включая пять военный кораблей, только-только пытались выбраться из залива, маневрируя против дневного бриза, теперь игравшего на руку русским.
  Линейного боя по всем правилам не получилось. Шедший первым флагман русского флота, сблизившись с двухмачтовым небольшим 'турком' на дистанцию в полмили окутался облаком порохового дыма, дав залп всем левым бортом. Несмотря на достаточно слабую подготовку артиллеристов (о чём Джонатана знал от самих русских морских офицеров), попаданий было немало. В воду сразу рухнула фок-мачта, а паруса турецкого корабля теперь зияли рваными дырами. Где-то на палубе разгорался огонь от вспыхнувших пороховых зарядов. Однако добивать повреждённого противника 'Твердыня' не стала, продолжая двигаться вперёд. Этим занялись артиллеристы 'Предистанции', сблизившись с 'подранком' на треть мили.
  Когда развеялся дым бортового залпа, пороховые дымы, стали возникать и на палубе турецкого корабля, фальшборт (да и просто борт) которого щерился обломками разбитого ядрами дерева. Лишь один из выпущенных противником снарядов угодил в корпус 'Божьего Проведения', как переводится на русский язык название корабля, на котором плыл 'Бёрнс'. И после этого стала заметна разница в мощности орудий русских и турок: ядра 'единорогов', как московиты именовали свои пушки, свободно дырявили борта турецких посудин, а турецкое ядро только застряло в толстой обшивке 'Предистанции'.
  'Твердыня', тем временем, сблизилась со вторым из турецких кораблей, и её залп оказался не менее эффективным, чем предыдущий. Но на этот раз, снизив ход, флагман сам добил жертву, а 'Предистанция' и следующий за ней ещё один 48-пушечный корабль, добив 'своего' подранка, вступили в перестрелку с подоспевшей к месту боя 20-пушечной шебекой. Но разница в классе кораблей и численное превосходство не замедлили сказаться, и уже через пять минут изрешечённая шебека тонула.
  Очень скоро турки осознали, что сбежать им не удастся, ведь вторую линию русских составляли скоростные галеры, легко настигавшие тех, кто успел вырваться из ловушки порта. С большинства торговых у грузовых судов, либо просто стоявших на рейде, либо готовившихся выйти в море, к берегу уже летели лодки со спасающимися командами. А крупные русские корабли, развернувшись в море, возвращались к порту, чтобы добить и эти суда. Но уже - спокойно стоя на якорях.
  Не прошло и двух часов, как рейд Анабы представлял собой похлёбку с плавающими на поверхности всевозможными деревянными обломками того, что ещё сегодня утром было кораблями и судами. Причём, русские не щадили даже 'купцов', число которых явно превышало обычную численность для столь небольшого портового городка.
  Секрет этого явления открыл марсовый, сообщивший, что на окраине городка, близ устья здешней речушки, выше по течению разливающейся огромным камышовым болотом, находится военный лагерь.
  Об этом посредством флагов немедленно передали на флагман, и Лефорт немедленно остановил уже начавшуюся высадку десанта, направлявшегося на берег, чтобы захватить местную крепость, отчего-то не произведшую ни единого выстрела по русским кораблям. Сия крепость, возвышающаяся на глинистом холме у основания мыса, вполне могла бы защитить уничтоженные суда, но в её бойницах даже не наблюдалось орудийных стволов. Что это? Ловушка или свойственная восточным народам лень?
  И тут русские удивили Джонатана в очередной раз. Прозвучали громкие команды, по одной пушке каждой орудийной палубы 'Предистанции' произвели по выстрелу в сторону замеченного лагеря. А потом корабль и вовсе открыл стрельбу бортовыми залпами. Стрельба велась бомбическими снарядами на дальность в целых три сухопутные мили - орудийные станки позволяли это - и место, где находился лагерь, быстро заволокло клубами пыли и дыма. Ведь палили по нему все крупные русские корабли, за исключением флагмана. Артиллеристы 'Твердыни' в это время методично разносили каменный замок чугунными ядрами.
  Одолжив на время у капитана подзорную трубу, 'шотландец' сквозь регулярно окутывающие корабль дымные клубы попытался разглядеть, куда палит артиллерия, но это ему не удалось. Зато хорошо было видно, как жители Анабы и, возможно, сбежавшие с уничтоженных судов моряки, убегают на юго-запад, в сторону возвышающихся над долиной холмов.
  Десант начали высаживать лишь через полчаса обстрела. И к тому времени, когда первые лодки уже пристали к берегу, сквозь развеявшуюся пыль и пороховой дым стало видно, что к холмам убегают не только горожане, но и те, кто стоял в военном лагере. Так что сопротивления высадившимся в порту морякам почти никто не оказывал.
  Матросы, отягощённые трофеями и, видимо, награбленным в брошенных домах, вернулись только к вечеру, когда оставшиеся на кораблях команды уже закончили латать полученные во время боя повреждения. Последними вернулись те, кто закладывал пороховые заряды под стены крепости или, как ещё её именовали, замка. Оказалось, она находилась в изрядно запущенном состоянии и вообще не имела гарнизона. Тем не менее, Лефорт посчитал, что крепость может оказаться опасной при последующем появлении в здешних водах русских кораблей, и приказал её взорвать.
  От грохота заложенного под стены пороха у Джонотана заложило уши. И когда рассеялись пыль и дым, он увидел, что стены замка, обращённые к морю, рассыпались в прах, а уцелевшие - торчат, как обломки сгнившего зуба.
  По возвращении в Керчь генерал-адмиралу российского флота Францу Лефорту будет чем гордиться: первый рейд его кораблей в Чёрное море прошёл успешно. Потоплено шесть турецких боевых кораблей, хоть и не больших, и тринадцать грузовых и торговых судов, уничтожена береговая крепость, захвачен и разграблен татарский портовый город. Помимо этого уничтожен военный лагерь тысяч на пять человек, в котором погибло неизвестное количество вражеских воинов, а остальные в панике разбежались по окрестностям. И всё это - при минимуме собственных потерь: всего семнадцать убитых и сорок восемь раненых. Если, конечно, ничто или никто не помешает вернуться в Керчь без новых столкновений.
Оценка: 8.38*13  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"