# Атлантическая ярость

Иннес Хэммонд

Хэммонд Иннес


Атлантическая ярость


Что касается воздействия ментального или морального шока на обычный разум, то это вполне законный предмет для изучения и описания.


Джозеф Конрад


ЧАСТЬ I


Прелюдия к катастрофе


ГЛАВА ПЕРВАЯ


РЕШЕНИЕ ОБ ЭВАКУАЦИИ


(12 октября — I3)


Решение вывести подразделение из Лерга было принято в начале октября. То, что это было фатальное решение, теперь очевидно. Это было сделано слишком поздно в том же году, и на начальных этапах операция проводилась со слишком небольшим чувством срочности. Удалось бы избежать катастрофических последствий этого решения, если бы вовлеченные личности были другими, я не могу сказать. Безусловно, личность сыграла свою роль в том, что произошло. Так всегда бывает. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы; их воспитания, их тренировок, их основных характеров. Более того, в данном конкретном случае серия неудач, неважных по отдельности, но в совокупности опасных в сочетании с колоссальными силами, развернутыми против нас, неизбежно привела к катастрофе…


Это был вступительный абзац заявления, которое я нашел среди бумаг моего брата. Это было написано его собственной рукой, когда его разум был еще ясен. Заявление, задуманное как опровержение выдвинутых против него обвинений, так и не было завершено. Вместе с его заметками и всеми другими документами это лежит передо мной сейчас при свете лампы, когда я приступаю к написанию этого отчета о катастрофе. И тот факт, что я пишу об этом в одиночестве моей зимней изоляции здесь, на Лэрге, с теми же яростными ветрами, бьющимися в дверь, с той же сырой, насыщенной солью атмосферой, затемняющей ночь снаружи, и Сгейр Мор, стоящий подобно зубчатой стене на фоне Атлантики, я надеюсь, внесет в это ясность, которая иначе невозможна; это, а также тот факт, что я тоже был вовлечен в это.


Не напрямую, как мой брат; и не с его грузом ответственности. В то время Лэрг был военным учреждением, а я художник, а не солдат. Но для нас обоих в этом было фатальное очарование. Это было у нас в крови, и, оглядываясь назад на то, что наши пути пересеклись спустя столько лет и при таких обстоятельствах, кажется, что в этом было что-то неизбежное, как будто сам Лэрг был неотъемлемой частью нашей жизни.


В записях моего брата, конечно, нет упоминания о его личных причинах, по которым он хотел вывести армию из Лэрга, нет и намека на то, какой ужас заставил его вернуться на остров. И тот факт, что он столько лет прослужил в армии, мешал ему писать. Например, он не дает отчета о своих интервью со Стэндингом. Он просто констатирует факты и оставляет все как есть, так что нет никаких указаний на его отношения со своим командиром. К счастью, у меня есть мои собственные заметки, с которыми я могу работать. За последние несколько месяцев я взял интервью у большинства людей, причастных к катастрофе. В результате я смог значительно расширить свои личные знания о том, что произошло. У меня также был доступ к показаниям, взятым в Комиссии по расследованию, а также к стенограммам, охватывающим первые два дня несостоявшегося Военного трибунала. Конечно, все еще есть пробелы. Так много людей было убито. Если бы я мог поговорить, например, с полковником Стандингом …


Однако картина в моем сознании настолько полная, насколько это вообще возможно. И в этой картине доминирует, конечно, Лэрг. Лэрг — неприступный и таинственный, возвышающийся из Атлантики, как последние пики затопленной земли, его косматые высоты теряются в облаках, его массивные утесы отзываются на снежный вихрь миллионов морских птиц. Лэрг затмевает людей, корабли; он доминирует во всей истории.


До того октября я никогда даже не видел Лэрга. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился там и что я был наполовину влюблен в это место с детства. Но Лэрг - это не то место, которое вы можете посетить по своему желанию. Он расположен более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебридских островов, небольшой островной группы, состоящей из самого Лэрга, который вместе с Эйлинн нан Шоай и Сгейр Мор составляет главный остров; голого скалистого островка Валле; и Фладдея с сопутствующими островами Хоэ и Рудха. Восемьдесят морских миль - не такое уж большое расстояние, но это Северная Атлантика, и семь островов группы Лаэрг представляют собой одинокую группу, расположенную на границе великих впадин, которые простираются к Исландии и Баренцеву морю. Не только плохие морские условия на протяжении большей части года, но и острова, отвесно возвышающиеся над волнами на высоту почти 1400 футов, создают свой особый тип погоды.


Как ни странно, не мой отец заставил меня страстно желать попасть в Лэрг. Он редко говорил об острове. Молодым человеком он ушел в море, а затем женился на девушке из Глазго и стал фермером на Арднамурчане после того, как потерял самообладание во время тайфуна. Это дедушка Росс забил нам головы разговорами о наших островных предках.


Этот скрюченный старик с грубым лицом и огромными руками оказал огромное влияние на наши жизни. Он переехал к нам жить после эвакуации островитян в 1930 году. Он был единственным человеком, проголосовавшим против этого, когда парламент острова принимал свое решение, и до самой своей смерти в 1936 году он возмущался жизнью на материке. Дело было не только в том, что он бесконечно говорил о Лэрге; за эти шесть лет он научил моего брата Иэна и меня всему, что знал о том, как жить в мире скал и высоких высот, где овцы и птицы были сырьем для существования.


Однажды, давным-давно, я пытался попасть туда, скрываясь на траулере, стоявшем на якоре в бухте под нашей фермой. Но в ту поездку они и на сотню миль не приблизились к Лэргу, а потом началась война, и я присоединился к Иэну, работая на фабрике в Глазго, производящей гильзы. Год на флоте и десять лет в море, бродяжничая, в основном, на старых кораблях Liberty, а затем я занялся тем, чем всегда хотел заниматься — я начал учиться на художника. Это было во время зимы, проведенной на островах Эгейского моря, когда я внезапно понял, что больше всего меня привлекает тема Лэрга. Он никогда не был раскрашен, не так, как описывал его мой дедушка. Я сразу же собрал вещи и вернулся в Англию, но к тому времени Лэрг стал станцией слежения за новым ракетным полигоном на Харрисе. Это был закрытый остров, запрещенный для неуполномоченных гражданских лиц, и ни Армия, ни Служба охраны природы, которые арендовали его у Национального фонда Шотландии, не дали бы мне разрешения посетить его.


Так продолжалось до октября следующего года, когда человек по имени Лейн пришел в мою студию, и я был захвачен странной историей моего брата и событиями, которые привели к катастрофе. Но сначала я должен рассказать о предыстории решения армии эвакуировать Лэрг, поскольку без этого решения катастрофа никогда бы не произошла.


Будущее станции слежения обсуждалось на конференции, состоявшейся в кабинете постоянного заместителя секретаря в Военном министерстве, и решение о ее закрытии было подтверждено директором Королевской артиллерии на встрече в его кабинете четыре дня спустя. В моей реконструкции Конференции я в долгу перед откровенностью, с которой DRA описал ее мне. Что касается деталей последующей встречи, я также имел преимущество в переговорах с его бригадным генеральным штабом и с бригадным генералом Маттисоном, бригадным генералом королевской артиллерии, шотландское командование. Последний, кроме того, смог вспомнить для меня в значительных деталях свой разговор с Брэддоком в ночном поезде, идущем на север. Эти два старших офицера оба давали показания в Военном суде, и мои беседы с ними были дополнением к этим показаниям.


Итак, сначала Конференция. Это состоялось 7 октября, и в дополнение к Постоянному заместителю министра по военным вопросам, присутствовали директор по финансам, директор Королевской артиллерии и, во время важной дискуссии о судьбе Лэрга, член Совета по вооружениям. Целью конференции был обзор расходов королевской артиллерии на текущий финансовый год. Это была одна из серии конференций Военного министерства, вызванных отказом премьер-министра представить Палате Представителей дополнения к первоначальным оценкам.


В повестке дня на тот день было одиннадцать пунктов, и все они касались Королевской артиллерии. Лэрг был шестым в списке. Об этом заговорили около половины четвертого, и, как я понимаю, финансовый директор имел наготове все расчеты затрат, зачитывая их ровным монотонным голосом, который был едва слышен за ревом уличного движения на Уайтхолле. Это был длинный список, и когда он закончил, то положил его обратно в портфель и повернулся к DRA. "Я думаю, вы согласитесь, - сказал он, - что стоимость содержания подразделения на Лэрге совершенно непропорциональна вкладу, который оно вносит в наши испытания управляемого оружия’. Затем он продолжил, как я понимаю, чтобы подчеркнуть то, что он хотел сказать. ‘Когда заканчивается ваш сезон стрельбы?’


‘Где-то в августе", - ответил DRA.


‘И это начнется в мае’.


‘В мае — да. Но мы начинаем наращивание в апреле.’


‘Другими словами, станция бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. И в течение этих семи месяцев для этого требуется командир отделения, обычно капитан, офицер медицинской службы и два санитара, повара, водители, сменное снаряжение, даже военные моряки, в общей сложности от тридцати до сорока человек. Два LCT Mark VIII участвуют в перевозке грузов и ...’


‘Танкодесантные средства не функционируют зимой’.


‘Совершенно верно. Но они, тем не менее, привержены этой операции и просто отозваны в штаб эскадрильи в Портсмуте для переоснащения. Их заменяет траулер RASC. Возможно, не так дорого, но все же довольно дорого. Кроме того, периодически требуется вертолет для доставки почты.’


На протяжении всего этого поединка DRA объяснял мне, что он очень сильно защищался. Он знал, что операция не может быть оправдана только из-за стоимости. ‘Это из-за мужчин’, - сказал он. ‘Они чувствуют себя отрезанными, если не получают обычной почты. В любом случае, мы уже решили обойтись без траулера этой зимой и полагаться на армейские вертолеты для доставки почты и помощи персоналу. Эксперимент, рекомендованный полковником Стандингом, комендантом полигона. Нам еще предстоит выяснить, как это будет работать. Условия для полетов на вертолете не так уж хороши, особенно после конца октября.’


‘Это всего лишь вопрос деталей", - сказал финансовый директор. ‘Я очень тщательно изучал все это. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, единственное техническое обслуживание, необходимое для действительно жизненно важного оборудования, радара, заключается в том, что его следует запускать раз в день, в основном для прогрева. Работа одного человека в течение нескольких часов каждый день. Чтобы удержать его там, вам, очевидно, потребуется более тридцати человек ...’


‘Я не раз докладывал об этом военному министру’, - вмешался ДРА. Установка станции слежения обошлась дорого. Обслуживать нужно не только радар. Есть лагерь, транспортные средства, лодки; если оставить Лэрг на семь месяцев в году, это приведет к быстрому ухудшению состояния из-за штормов и соли в атмосфере. Кроме того, зимой в Shelter Bay используют траулеры — норвежцы, бельгийцы, французы, испанцы, а также шотландцы. От наших установок мало бы что осталось, если бы там некому было их охранять.’


В этот момент вмешался постоянный заместитель госсекретаря. ‘Я не думаю, что нам нужно спрашивать о количестве задействованных людей или необходимости обслуживания станции в течение года в нынешних обстоятельствах. Предположительно, все это было рассмотрено в то время и согласовано как неизбежное. Что мы должны решить сейчас, так это стал ли Laerg излишним в связи с этим новым оборудованием, которое нам предложили. Я полагаю, у вас был отчет об этом. Я подумал, что результаты испытаний были очень впечатляющими.’


DRA ничего не сказал. Он смотрел в окно на безоблачную синеву неба. С того места, где он сидел, он посмотрел поверх бледных каменных очертаний Конной стражи на деревья в парке Сент-Джеймс. Они все еще были в летней листве. Это была мягкая осень, и так прекрасны были желтые мазки кисти ранних заморозков, что только глаз художника различил бы предупреждающее дыхание зимы на этом зеленом полотне. ДРА не был художником. Он объяснил мне, что его хобби было наблюдение за птицами, и он жалел, что не смог найти время, чтобы посетить Лэрг во время сезона гнездования. В комнате было жарко и душно, полно дыма, а солнце отбрасывало косые золотые полосы света на стол.


‘Прежде чем мы окончательно примем решение, возможно, нам следует услышать, что об этом скажет Совет по вооружениям’. Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и попросил прислать полковника, который проводил испытания. Последовавшее обсуждение носило технический характер, и поскольку оборудование, о котором шла речь, было секретным, DRA не обсуждал это со мной. Однако он сказал, что это американское оборудование и что он указал, что его установка будет дорогостоящей. На это Постоянный заместитель госсекретаря ответил: "Но поскольку они сами используют полигон, они предлагают его нам на долгосрочной кредитной основе’. Это, как сказали мне в DRA, было решающим фактором.


Вопрос был улажен, и то, что произошло позже, проистекало из того момента, поскольку Постоянный заместитель госсекретаря находился под значительным давлением. ‘Я хотел бы иметь возможность доложить премьер-министру, - сказал он, - что вы выведете своих людей и оборудование с острова, а станцию закроете, скажем, к концу месяца. Было бы это возможно?’


‘Полагаю, да. Это зависит от погоды.’


‘Естественно. Но сейчас нас ждет прекрасный период. Я слышал прогноз сегодня утром.’


‘Лэрг находится более чем в шестистах милях к северу отсюда, и сезон подходит к концу’.


‘Тем больше причин поторопиться’.


DRA не был расположен спорить. Он занимал свое место менее шести месяцев, и в любом случае ему было интересно, как поступить со следующим пунктом повестки дня, который был гораздо важнее для артиллерии, чем Лэрг. ‘Я не сомневаюсь, что мы справимся", - сказал он и сделал пометку в своем блокноте, чтобы проинструктировать свой бригадный генеральный штаб.


BGS, отвечая на вопрос председателя Военного трибунала о принятии DRA этого ограничения по времени, указал, что некоторое такое ограничение было необходимо в операции такого рода. Если бы эвакуация не была завершена до начала зимних штормов, было бы мало шансов вывезти людей и оборудование этой зимой. Даже частичный сбой в ее завершении потребовал бы технического обслуживания станции, вероятно, до весны, со всеми сопутствующими проблемами снабжения, усугубляемыми тем фактом, что не хватало бы основных запасов. "Без ограничения по времени, - сказал он, ‘ операции не хватило бы необходимой атмосферы срочности’.


К сожалению, в тот день не удалось рассмотреть все пункты повестки дня, и конференция была возобновлена снова в десять утра следующего дня. В результате бригадный генеральный штаб получил его инструкции относительно Лэрга в виде наспех надиктованной записки, в которой перечислялось около полудюжины других пунктов, требующих его немедленного внимания.


BGS был заядлым яхтсменом, и хотя он никогда не выставлял счета на Гебридских островах, он был способен лучше, чем большинство людей в военном министерстве, оценить трудности, которые могли возникнуть при эвакуации с использованием десантных судов, действующих через открытый пляж. С приближением выходных он решил отложить этот вопрос до понедельника, когда бригадный генерал Маттисон должен был прибыть в Лондон. Он отметил это в своем дневнике утром 11 октября, окончательное решение должно быть принято после обсуждения с DRA. Тем временем он телеграфировал Мэттисону в шотландское командование, приказав ему подготовить план операций для немедленного вывода всех запасов, оборудования и персонала.


Установив, что между первоначальным согласием DRA с принципом эвакуации и окончательным решением действовать дальше прошла задержка в четыре жизненно важных дня, я, возможно, должен добавить, что только исключительные обстоятельства могли бы привести к более быстрым действиям, и в данном случае исключительных обстоятельств не возникло. Давление на данном этапе исходило от постоянного заместителя госсекретаря, а не от погоды; должно было пройти целых две недели, прежде чем это причудливое метеорологическое варево начнет бродить в морских районах Бейли, Гебридских островов и Фарерских островов. В любом случае, предстояло проделать большую предварительную работу. В частности, необходимо было получить согласие RASC на использование десантного корабля и разработать сам план. Это последнее шотландское командование DRA привезло с собой в Лондон, так что, как только все было согласовано, потребовался только исполнительный приказ, чтобы начать движение.


Прочитав план и обсудив его с Маттисоном, BGS отвел его на встречу с генералом. Тогда было сразу после полудня, и в Лондоне снова стояла прекрасная погода, с ясного неба светило солнце. Описывая мне эту встречу, Маттисон ясно дал понять, что, хотя ДРА в то время находилась под значительным давлением и, очевидно, была полна решимости продолжить эвакуацию, он, тем не менее, приложил некоторые усилия, чтобы развеять любые опасения, которые могли возникнуть у его подчиненных. ‘Я полагаю, вы беспокоитесь о погоде", - было его вступительное замечание. "Естественно, я сам поднял этот вопрос. На постоянного заместителя госсекретаря это не произвело впечатления. Светило солнце, и в его комнате было чертовски жарко. Он посмотрел в сторону окон. ‘Солнце все еще светит. Вы слушали прогноз судоходства этим утром?’ Это для BGS. И когда он признал, что не делал этого, генерал сказал: ‘Ну, я сделал. Придал этому особое значение. Я знаю вас, любителей парусного спорта. Британские острова покрывает система высокого давления, а ближайшая впадина находится в Немецкой бухте. Что касается предложенной нам альтернативы, ответственность лежит на Совете по вооружениям. Я сделал это совершенно ясным. Если это не сработает ...’


‘О, я ожидаю, что это сработает, сэр", - сказали в BGS.


‘Ну, тогда что тебя беспокоит?’


‘Кроме погоды — Саймон Стэндинг’.


‘Стоишь? Он один из наших лучших инструкторов.’


‘В этом-то и проблема. Он мастер в области баллистики, но это его первое самостоятельное командование, и если что-то пойдет не так...’


‘Есть ли у вас какие-либо основания предполагать, что что-то пойдет не так?’


‘Конечно, нет. Все, что я говорю, это то, что эта операция не требует качеств, которые делают блестящим инструктора по артиллерийскому делу. Это требует человека действия.’


‘Прекрасно. Это даст ему некоторый практический опыт. Разве не поэтому вы рекомендовали его на эту работу? Практический опыт необходим, если он хочет продолжать получать повышение по службе на его нынешнем уровне. Сколько ему лет?’


‘ Тридцать семь, тридцать восемь.’


‘Это делает его едва ли не самым молодым И.Г. в звании полного полковника. И он амбициозен. С ним все будет в порядке. Кажется, я припоминаю, что его заместителем стал Хартли. Встретил его в Ларкхилле. Превосходен в управлении и хороший тактик. Как раз тот человек, который нужен Саймону.’


‘К сожалению, он в больнице — желтуха’.


‘Я понимаю. Ну, предположительно, есть адъютант.’


‘Молодой парень по имени Фергюсон. Он не очень опытен.’


‘И ты не в восторге от него?’


‘Я не могу этого сказать. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, он только что получил звание капитана и заполняет вакансию.’


‘Тогда что с ним не так?’


‘Что ж...’ Я не думаю, что BGS хотели вдаваться в это, но это было важно для того, что он говорил. ‘В его послужном списке указано, что он добровольно пошел в десантники и не закончил курс’.


‘Испугался его прыжков?’


‘Что-то вроде этого. Его отправили в BAOR.’


‘Тогда все в порядке. Переходи к AG6. Пусть они временно отправят туда кого-нибудь, просто чтобы подержать Саймона за руку — пожилого человека с практическим опытом, AGG должен быть в состоянии найти кого-нибудь взамен на несколько недель. Что-нибудь еще у тебя на уме?’


‘Только время выбрано. Операция планировалась на основе завершения к концу месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласились с идеей Стэндинга сократить размеры зимовья и поддерживать связь с помощью вертолета. В результате одна из хижин уже разобрана. Тем не менее, я должен подчеркнуть, что поддержание столь жесткого графика планирования полностью зависит от сохранения нынешней хорошей погоды.’


‘Конечно. Это понятно. Корпус обслуживания уже ясно дал понять, что они не будут рисковать своим десантным кораблем. И справедливо.’ Он повернулся к Маттисону. Это тебя удовлетворяет?’


Мэттисон колебался. Он был хорошо осведомлен об опасностях.


‘Он сказал мне, что дважды пытался навестить Лэрга, но каждый раз возвращался из-за плохой погоды. Он занимал свой нынешний пост почти два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если условия ухудшатся и операция затянется. Но это было всего лишь второе интервью, которое он имел с DRA с момента назначения генерала. Несомненно, он чувствовал, что сейчас не время озвучивать свои опасения. У меня сложилось впечатление, что он решил сыграть на удачу. В любом случае, все, что он, по-видимому, сказал, было: "Капитан Пинни, нынешний командир отряда, довольно опытен; как и шкипер одного из десантных судов — другой был заменен в середине сезона. Тем не менее, я думаю, что все должно пройти довольно гладко ’. Однако, чтобы оправдать себя, он добавил: "Но Лэрг может стать сущим дьяволом, если все взорвется, а на севере наступит зима’.


DRA кивнул. ‘Что ж, тогда это решает дело. Помолимся о хорошей погоде и продолжим работу, а? Передайте им, чтобы они немедленно приступали к операции.’


И вот решение было окончательно согласовано. Маттисон отправил необходимый сигнал, и BGS позвонила по поводу временного прикрепления офицера для оказания помощи Стэндингу.


Ему сразу же предложили звание майора Джорджа Брэддока.


Причиной, указанной AGG для рекомендации этого конкретного офицера, было то, что он хотел быть направлен на Гебридские острова. Брэддок не только дважды писал с Кипра, где он командовал батареей, но и за несколько дней до этого он добивался личной беседы с АГГ, чтобы продвинуть этот вопрос. Тогда он только что прибыл в Лондон в отпуск.


Для BGS это казалось идеальным решением проблемы. Брэддоку было около сорока, его звание соответствовало, как и его послужной список. У него был MC и два упоминания в депешах, присужденных во время последней войны, а также отличный послужной список во время малайской смуты. Более того, он был в Англии и сразу же стал доступен. Его обнаружение заняло немного времени.


Его жена, которая с двумя детьми жила в Хартфорде, очевидно, была разлучена с ним в течение ряда лет и не знала, где он был. Все, что она могла сказать, это то, что он любил рыбалку и обычно ездил в Уэльс на каникулы. В конечном итоге его отследили до загородного клуба недалеко от Брекона. К тому времени была поздняя ночь, и Брэддок добрался до Лондона только на следующий день.


Это был вторник, и, насколько я могу судить, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Я полагаю, что почти для каждой катастрофы требуется что—то, что ее запускает - так сказать, катализатор. Решение, которое требует действий, затрагивает мужчин, а мужчины не могут избежать своей собственной природы ... своих основных характеров. Когда я писал это, я полагаю, мой брат думал об этом канадском бизнесмене из Ванкувера. Лейн, конечно, не был вовлечен в операцию. Он изучал прошлое Брэддока и в этой степени оказывал давление на события и был, в некотором смысле, катализатором. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до этого, а затем отправился на Ближний Восток по делам его фирмы. Теперь, когда с делами было покончено, и он мог свободно сосредоточиться на своих личных делах. Пока Брэддок ехал в военное министерство, Лейн брал интервью у одного из немногих людей, которые могли помочь ему в его расследованиях.


BGS увидели Брэддока сразу после четырех. В своих показаниях бригадир просто сказал, что интервью усилило благоприятное впечатление, уже созданное его послужным списком. Он был удовлетворен тем, что майор Брэддок был подходящим человеком для этой работы. У него не спросили никаких подробностей, только подтверждение того, что он предупредил Брэддока о погодных условиях. В результате Суд не знал, что бригадный генерал был озадачен, даже немного встревожен, ответами Брэддока на некоторые довольно сложные вопросы.


В разговоре, который у меня был с ним позже, бригадный генерал признался, что ему было любопытно узнать, почему Брэддок подал заявку на назначение в учреждение управляемого оружия, особенно потому, что его послужной список показал, что он был одним из немногих выживших с замка Дуарт, затонувшего в этих водах во время войны. ‘Я должен был подумать, что твои воспоминания об этом районе ...’


‘Это не имеет к этому никакого отношения, сэр. Просто это — ну, я думаю, это потому, что я провел часть своего детства в Канаде. Мне нравится холодный климат. Чем дальше на север, тем лучше. И я люблю что-нибудь, во что можно вцепиться зубами. С Малайей какое-то время все было в порядке. Но Кипр...’


И затем с напором, который бригадный генерал счел приводящим в замешательство: ‘Есть ли какая-то особая причина, по которой меня направляют сейчас на Гебридские острова, кроме как для решения проблемы эвакуации Лэрга?’


‘Нет, конечно, нет. Почему это должно быть?’


Тогда Брэддок, казалось, расслабился. ‘Я просто поинтересовался. Я имею в виду, когда вы подаете заявку на должность, а затем внезапно получаете ее ...’


Морщинистое, жесткое, как кожа, лицо расплылось в очаровательной улыбке. ‘Ну, это заставляет задуматься, что за этим стоит’.


‘За этим ничего не стоит", - сказал ему бригадир. ‘Я просто имел в виду то, что случилось с вами там, в 1944 году". Он сказал мне, что тогда ему хотелось узнать этого человека получше, инстинктивно чувствуя, что за этим кроется нечто большее, чем он признавал. ‘Сколько из вас было на том плоту в самом начале?’ Он наблюдал за жестким, непроницаемым лицом, видел нервную дрожь в уголке рта и широко раскрытые глаза, застывшие в плоском, пустом взгляде. ‘Нет, я так и думал. Это то, что ты предпочел бы забыть. Вы когда-нибудь посещали Гебридские острова с тех пор?’


‘Нет’.


‘Тогда почему ты хочешь, чтобы тебя отправили туда сейчас?’


Но Брэддок либо не смог, либо не захотел ответить на этот вопрос. ‘Просто это ... ну, как я уже сказал — это как бы взывает ко мне. Я не могу точно объяснить.’ И он улыбнулся той обаятельной улыбкой. ‘Я полагаю, это немного похоже на Канаду’.


Бригадный генерал колебался. Но это не имело к нему никакого отношения, и он оставил все как есть, снова уставившись на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии — роль в борьбе с танками — М.К. за храбрость при Кане после удержания моста с одним орудием против неоднократных атак танков — командование войском два месяца спустя - произведен в капитаны непосредственно перед броском к Рейну - временное звание майора в конце войны… ‘Теперь об этой операции. Ты вообще ходишь под парусом?’


‘Я сделал немного’.


‘Хорошо. Тогда у вас будет некоторое представление о том, что погода значит для LCT, особенно с учетом вашего предыдущего опыта ...’


Он встал из-за своего стола и повернулся к окну. ‘Однако, это не то, почему я хотел увидеть тебя лично’. Небо было голубым, и солнце било в каменный выступ плотно закрытого окна. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга?’ Он повернулся, когда Брэддок покачал головой. ‘Нет, я не думал, что ваши пути пересекутся. Не могу представить двух более совершенно разных людей — что может быть хорошо, а может и нет. Полковник Стандинг - комендант и диспетчер полигона. Он на несколько лет моложе тебя, и это его первая самостоятельная команда. Вот что я хочу вам прояснить, и это строго между нами. Стэндинг там в первую очередь потому, что он эксперт по баллистике и всему подобному. На самом деле, он один из лучших наших специалистов в области управляемого оружия. Но для такой работы, как эта ...’


Тогда он колебался. ‘Ну, его мир - это цифры. Он не совсем боевик, если вы понимаете, что я имею в виду.’ И он быстро продолжил: ‘Официально, конечно, это его шоу, и вы подчиняетесь ему как исполняющий обязанности второго командира. Неофициально я хочу, чтобы ты руководил операцией.’ Столкнувшись с пустым взглядом этих черных глаз, он, вероятно, почувствовал, что все это было чертовски неловко, потому что позже он признался мне, что, по его мнению, Брэддок должен был быть как минимум наполовину полковником. У него был опыт, и в нем было что-то неопределимое, эта атмосфера уверенности, указывающая на прирожденного лидера. Возможно, он даже задавался вопросом, что пошло не так, но в то время все, что он сказал, было: ‘Просто оставь Саймона на виду и продолжай работу. Если вы помните, что он довольно блестящий специалист в своей области и ... ну, проявите немного такта.’


‘Я понимаю, сэр’.


‘Я надеюсь, что ты это сделаешь’. Бригадный генерал тогда колебался, инстинктивно чувствуя, что столкновение темпераментов неизбежно. С тех пор, как Брэддок вошел в свой офис, он осознавал силу личности этого человека и что—то еще - напряженность, почти чувство срочности. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Времени было слишком мало. В ночном поезде для тебя зарезервировано спальное место. Ты отправишься в путешествие с командой BRA, шотландское командование. Он расскажет вам все подробности.’ И, пробормотав ‘Удачи’, он уволил его.


Позже он признал, что Брэддоку следовало дать возможность обсудить операцию. Но на протяжении всего интервью он чувствовал себя неуютно. Большие руки, темные усы, морщинистое, обветренное лицо с густыми бровями, нависающими над черными пристальными глазами — каким-то образом, по его словам, этот человек, казалось, заполнял кабинет, почти слишком большой для него. Это чувство было настолько сильным, что он был рад, когда за ним закрылась дверь.


Поезд отошел из Хьюстона в девять тридцать пять, и через десять минут после отправления Брэддок навестил бригадира Маттисона в его спальном вагоне. Я подозреваю, что Маттисон был одним из тех офицеров, которые присоединились к Королевской артиллерии для верховой езды, еще в те дни, когда орудия были запряжены лошадьми. Я не думаю, что у него было много мозгов, но он определенно не был дураком, и он был так же хорош с людьми, как и с лошадьми. Он никогда не забывал лица. ‘Встречал тебя где-то раньше, не так ли?" - сказал он и был удивлен, обнаружив, что эта увертюра отвергнута почти яростно. ‘Я думаю, это было очень давно. Итак, где это было?’


‘Я думаю, вы совершили ошибку, сэр’.


Но Маттисон был совершенно уверен, что это не так. ‘Во время войны’. Он увидел, как напряглось лицо Брэддока, и тогда у него получилось — высокий, крепко сбитый юноша в окровавленной боевой форме возвращается с единственным пистолетом, поврежденным прямым попаданием. ‘Нормандия. Осень сорок четвертого. Ты держал мост.’ Грубое лицо, возвышающееся над ним, расслабилось, расплылось в той же очаровательной, довольно усталой на вид улыбке. ‘Теперь я вспомнил, сэр. Ты был главным бивуаком в том лесу. Ты дал нам пищу — тем немногим из нас, кто остался. И палатку тоже. Мы были готовы практически ва-банк.’


Тогда они говорили о войне, сидя на койке Маттисона и допивая бутылку скотча, которую он привез с собой на юг. Была почти полночь, и бутылка опустела к тому времени, как они перешли к обсуждению Лэрга. Маттисон достал свой портфель и передал Брэддоку план операций. ‘График немного напряженный, но это не моя вина. Около десяти контейнеров LCT должны сделать свое дело. Прочтите это сегодня вечером. Любые моменты мы сможем обсудить утром. Меня встретит машина, и я отвезу тебя в аэропорт Ренфрю.’


Брэддок, быстро пролистав План, сразу же выразил обеспокоенность по поводу графика. ‘У меня есть некоторый опыт тамошней погоды...’


‘На открытом плоту. Так мне сказали в BGS. Но на этот раз вы имеете дело не с плотом. Эти LCT могут выдержать довольно многое.’


‘Это открытый пляж. Если ветер будет юго-восточным ...’


‘Ты знаешь это место, не так ли?’


Он увидел, как напряглось лицо Брэддока. ‘Я посмотрел это на карте", - быстро сказал он, и Маттисон удивился, как у него оказалась карта, когда магазины закрыты. ‘Если погода будет против нас ...’


‘Это погода, с которой тебя отправили туда разбираться. Погода и тот парень, который стоит.’ Он прекрасно понимал, что график был слишком плотным, и он хотел увести Брэддока от этой темы. ‘Когда-нибудь встречал Саймона Стандинга? Ты что-нибудь знаешь о нем?’ И когда другой покачал головой, он продолжил: ‘Даю вам небольшой совет. затем. Не ссорься с ним. Военное министерство считает его замечательным. Но я могу сказать вам, что он странная рыба, и у него нет чувства юмора.’ Он был очень откровенен в отношении слов, которые он использовал. ‘Чертов маленький педант, если ты спросишь меня."Я представляю, как он тогда улыбнулся, сверкнув зубами, которые были слишком белыми и ровными, чтобы принадлежать ему. ‘Я не должен был так говорить о вашем командире, не так ли? Но мы вместе видели войну. Эти типы арифмометров этого не сделали. Наверное, стошнило бы, если бы они это сделали. Я имею в виду настоящую войну — кровь и вонь гниющих кишок, рев тысячи орудий, извергающих адский огонь с рассветного неба. Они кнопочные воины; никто иные, как чертовы электрики.’


Тогда он смотрел на свой стакан, воспоминания о давно закончившейся войне сливались с будущим. ‘В любом случае, я выхожу. Через несколько месяцев я буду управлять конезаводом недалеко от Мельбурна. Австралия, ты знаешь. Как только я выйду туда, они смогут нажимать на все эти чертовы маленькие кнопочки, какие им заблагорассудится.’ Это алкоголь заставил его заговорить, и поскольку он знал об этом, он сказал: ‘Ну, теперь я иду спать’.


Именно тогда Брэддок удивил его, задав серию вопросов, которые, казалось, имели очень мало отношения к операции. Во-первых, он хотел знать, могут ли люди на Лэрге свободно передвигаться по острову или их обязанности ограничивают их территорию заливом Шелтер. Когда им сказали, что в свободное от службы время они могут ходить, куда им заблагорассудится, и что многие из них стали увлеченными наблюдателями за птицами, Брэддок спросил, сообщали ли они о каких-либо интересных находках? ‘Я имею в виду следы… ну, старые жилища, пещеры, подобные вещи со следами человеческого обитания?’


Маттисон задавался вопросом, к чему он клонит. "Вы изучаете первобытных людей или думаете о связи между Гебридскими островами и Гренландией?" Я полагаю, что связь была. Викинги посадили овец на Эйлинн нан Шоай — Шоай или Соай - это старое слово, обозначающее овец, вы знаете. Они вполне могли быть на пути на запад, к поселению в Гренландии.’


‘Да, я читал об этом, но … Ну, я просто подумал, что, возможно, было сообщено что-то свежее.’ И Брэддок уставился на него с приводящей в замешательство прямотой, ожидая ответа.


‘Нет, конечно, нет", - ответил бригадный генерал. ‘Парни - просто любители’.


‘А как насчет гражданских лиц — натуралистов и так далее? Разрешено ли им находиться на острове?’


Мэттисон признался, что был обеспокоен настойчивостью соперника. Но все, что он сказал, было: ‘Да. Обычно там собирается группа орнитологов, несколько натуралистов. Некоторые из них - студенты. Они приезжают летом под эгидой охраны природы. Неприятность, но вполне безобидная.’


‘И они ничего не сообщили — ничего, представляющего исключительный интерес?’


‘Если и так, нам об этом не сказали’. И он добавил: ‘В любом случае, у вас не будет времени потакать своему интересу. Твоя задача - вытащить наших парней, и это будет работа на полную ставку, поверь мне. Ты поймешь, когда у тебя будет время изучить план операции.’ И он пожелал Брэддоку спокойной ночи, задаваясь вопросом, когда поезд умчался в ночь, что Стэндинг сделает с его новым заместителем.


Два тренера назад Брэддок начал просматривать План операции, сидя на кровати, а страницы танцевали под раскачивание и грохот поезда. И почти в тысяче миль отсюда другой человек в другом спальном вагоне просматривал записи, которые он сделал во время своего первого интервью с неканадским выжившим в замке Дуарт.Эд Лейн ехал в поезде в Париж, направляясь в Лондон со списком из пяти возможных имен.


Ночной поезд на Глазго отправлялся в шесть тридцать утра. Штабная машина ждала бригадира Маттисона на Центральном вокзале, и пока Брэддок отвозил его в аэропорт Ренфрю, он обсудил с ним детали плана операции. В своих показаниях он ясно дал понять, что позволил майору Брэддоку максимально широкое толкование приказов об эвакуации. Что, на самом деле, произошло, так это то, что у Брэддока не только был список запросов, но, казалось, он был готов утверждать, что вся концепция Плана была ошибочной. Конечно, больше всего его беспокоил выбор времени. "Я согласен, что это не дает вам большого пространства для маневра", - сказал Маттисон. ‘Но это не моя вина. Это правительство подталкивает операцию.’ И он добавил: "Я большой сторонник разумного планирования, и парни, которые справились с этим, очень хороши в этом. Если они говорят, что это можно сделать, тогда вы можете поверить мне, что это возможно.’


Но от Брэддока было не так-то просто отделаться. ‘Отправляемся таким-то рейсом в такое-то число, прибываем в Лэрг примерно через двенадцать часов, время загрузки шесть часов, отправляемся в сумерках, возвращаемся на базу на рассвете. Все очень мило и аккуратно, если вы сидите на заднице в офисе. Но здесь нет учета погоды или любой из ста одной вещи, которая может пойти не так во время десантной операции. Это открытый пляж. Как я понимаю, оборудование довольно ценное — часть из него засекречена. Что произойдет, если разразится шторм? Могу ли я рисковать десантным кораблем и оборудованием просто для того, чтобы придерживаться графика, в который я не верю?’


‘Черт возьми, чувак. Прояви инициативу. Вот почему тебя назначили туда.’ И Маттисон добавил, процитировав, как, без сомнения, он часто делал раньше, лидера военного времени, под началом которого он служил: ‘Я никогда не вмешиваюсь в детальное ведение дел. Это моя специальность. Я оставляю это экспертам. В этом деле, Брэддок, ты эксперт. Понял?’


К тому времени они уже прибыли в Ренфрю. Тогда Мэттисон оставил его, и после неторопливого завтрака Брэддок сел на десятичасовой самолет. В Сторноуэе его ждал армейский вертолет. Он приземлился в Норттоне на западном побережье Харриса вскоре после часа дня. Там его встретил адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил ему, что полковник Стандинг ждет его в своем кабинете. Нет никаких записей о том, что произошло между двумя мужчинами при той первой встрече. Но это продолжалось немногим более десяти минут, и когда они пришли в Столовую на обед, атмосфера между ними уже была напряженной.


Самое ясное впечатление о влиянии Брэддока на операцию содержится в показаниях, сделанных лейтенантом Филдом, офицером по образованию. Эти показания, сделанные в Комиссии по расследованию, могли оказать значительное влияние на последующий военный суд. Филд не только был намного старше других офицеров, но его происхождение и опыт придавали вес его суждениям. Первые два абзаца являются жизненно важными, и я привожу их полностью:-


Майор Брэддок прибыл в учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия в Норттоне 13 октября. Я думаю, будет правильно сказать, что его назначение стало шоком для большинства офицеров, не в последнюю очередь для полковника Стандинга, которому сообщили об этом только по телефону тем утром. Я говорю ‘шок’, потому что именно так это казалось офицерам, привыкшим к чему-то вроде зимней спячки на Гебридских островах. Майор Брэддок был водителем. У него была очень сильная личность. Он также был человеком огромной нервной энергии, огромной жизненной силы. Каковы бы ни были ваши выводы, я хотел бы прояснить, что я считаю его именно таким человеком, который был нужен операции в то время.


У меня есть некоторые знания о руководстве, необходимом в операции, которая находится во власти стихий, и из моих собственных наблюдений, а также из того, что я слышал от капитана Фергюсона, который был другом моей дочери и часто посещал наш участок по вечерам, я могу сказать, что у меня уже были определенные опасения. До прибытия майора Брэддока не было такого напора и давления со стороны офицеров и матросов, такого чувства соприкосновения с врагом, которое является существенной прелюдией к исключительным человеческим усилиям. Он заставил их почувствовать, что они вовлечены в битву. Большинство молодых людей получили от этого удовольствие; те, кто постарше, особенно некоторые офицеры, были возмущены этим. Позже, конечно, они сделали все, что мог сделать любой мужчина в обстоятельствах, которые стали практически невозможными.


Перед отъездом в Лондон Маттисон предусмотрительно договорился с RASC (Водный транспорт) о том, чтобы оба LCT заправились топливом, отменили все отпуска и были готовы к отплытию в кратчайшие сроки. В результате положение на момент прибытия Брэддока не было неудовлетворительным. Один десантный корабль завершил свой первый рейс и снова направлялся в Лэрг; другой только что заходил в Левербург, отстав от графика всего на два часа. И погода была прекрасной, холодной и ясной, с легким северным ветром.


Но, как указал Филд, нельзя было ожидать, что хорошая погода продлится бесконечно, как и люди. Напряжение уже начинало сказываться; в Левербурге, где причал был ненадлежащим, на Лэрге, где болты, скрепляющие хижины и оборудование, проржавели намертво, и люди, спустя всего два дня, устали, переходя в бессонном оцепенении от демонтажа к погрузке и обратно к демонтажу снова. И пока Брэддок с головой ушел в работу по обеспечению более быстрого разворота десантного корабля, Эд Лейн вылетел в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, бывшего мастера по оружию в замке Дуарт.Имя Пайпер было первым в его списке. Второй был у моего брата.


ГЛАВА ВТОРАЯ


МОЙ БРАТ, ИЭН


(15 октября)


Два дня спустя, сразу после десяти утра 15 октября, зазвонил мой телефон, и мужской голос, довольно мягкий, произнес: ‘Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы случайно не родственник сержанта Иэна Аласдера Росса, о котором сообщалось, что он погиб при торпедировании замка Дуарт в феврале 1944 года?’


‘Он был моим братом’.


‘Он был?’ В голосе слышался слабый американский акцент. ‘Что ж, это прекрасно. Не ожидал, что все произойдет так быстро — ты всего лишь пятый Росс, которому я позвонил. Я буду у вас через час. Понятно?’ И он повесил трубку, оставив меня гадать, ради всего святого, что все это значит.


Я работал над другой обложкой для книги Алека Робинсона, но после того телефонного звонка я счел невозможным вернуться к ней. Я пошел на маленькую кухоньку и сварил себе немного кофе. И после этого я стоял, потягивая его, у окна, глядя на крыши, бесконечную панораму дымовых труб и телевизионных антенн с отдаленным проблеском Тауэрского моста. Я думал о своем брате, о том, как я любил его и ненавидел, о том, что в моей жизни больше не было никого, кто восполнил бы потерю, которую я почувствовал после его ухода. И все же в то время я был почти рад. Казалось, что лучше, если он умрет вот так — в море, жертвой войны.


Я отвернулся от грязного окна, взглянул на дизайн куртки, лежащий на столе среди разбросанных красок и кистей, а затем принялся расхаживать по своей студии, задаваясь вопросом, чего хотел этот парень Лейн, раскапывающий прошлое, которое было мертво эти двадцать и более лет. Молю Бога, чтобы они не собирались снова ворошить все это мерзкое дело. Я до сих пор помню шок, когда военная полиция пришла допрашивать меня на завод. Понимал ли я, что он дезертировал? Засыпали меня вопросами, пока не обнаружили, что мой отец мертв, а мать одна и больна в Арднамурчане. "Тогда мы заберем его там’. И я разразился слезами и закричал на них, что, что бы ни сделал мой брат, это было оправдано, и почему, черт возьми, они выбрали его, а не офицера. И этот сержант морской пехоты с большими ушами и сломанным носом — я мог бы нарисовать его лицо даже сейчас — огрызается на меня скрипучим голосом жителя Глазго: “Офицер был без сознания, парень, в него попали пули из пулемета, когда он лежал на земле со сломанной челюстью. Да, и погибло почти двадцать человек, которым не нужно было умирать. Оправдано? Господи, это было просто кровавое убийство.’


Дизайн куртки привлек мое внимание, буквы названия книги уже были выведены карандашом — "МИР, КОТОРЫЙ ПОСЛЕДОВАЛ". Я прочитал это, подумал, что это хорошо, но теперь я накрыл это тряпкой, вспоминая отрывки из военного времени, ощущение тщетности, вызванное автором. До меня донеслись звуки с улицы, шум лондонского Ист-Энда. Моя студия была просто мансардой над мясной лавкой. Это было все, что я мог себе позволить. Кровать, стол и мольберт занимали большую часть пространства, а холсты, сложенные у стены, — всю работу, которую я сделал на Милосе, - едва ли можно было сдвинуть с места. В шкафу в углу хранилась моя одежда, а над ним было сложено походное снаряжение, которое я купил на вырученные от продажи единственных двух картин — "Милос на рассвете", увиденный с каика, и "Греческая галера под водой".Это было, когда я планировал рисовать на Лэрге, до того, как мне отказали в разрешении поехать туда.


Я подошел к окну, мысленно возвращаясь к своей жизни, к беззаботным дням на Арднамурчане, к Иану в расцвете его юности, сражающемуся в воображаемых битвах среди скал под нашей фермой, всегда защищая Лэрг, когда я сам играл роль захватчика — викинга, пирата, мародера с траулера, ко всему, что недавно захватило его воображение. А по вечерам, сидя у торфяного костра и слушая, как старик говорит на своем густом наречии — рассказы о Камне влюбленных, о ползании по скалам в поисках тупиков, о плаваниях на лодке во Фладдей за олушами, которых он называл соланскими гусями; дикие истории о штормах и кораблекрушениях.


Так давно и все же так ярко, и Йен высокий и красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами; необузданный мальчик с меланхолией и вспыльчивым характером, который вспыхивал от одного слова. Он мог бы что-то сделать со своей жизнью. Я открыл окно, высунулся наружу, чтобы почувствовать тепло солнца, думая о своей собственной жизни, застрявшей здесь, на этой грязной задней улице, зарабатывающей на жизнь халтурой. Я должен рисовать о Лэрге, воссоздавать на холсте затерянный мир моего дедушки. Это было бы чем-то, оправданием. Одиннадцать лет в море, за которыми последовали годы обучения живописи, и все это привело к этой жалкой комнатушке и нескольким фунтам в банке.


На улице внизу остановилось такси, и из него вышел мужчина. Все, что я мог видеть о нем, это его широкополую шляпу и бледный блеск его пальто, когда он расплачивался с водителем. Мне пришло в голову, что это хороший ракурс, с которого можно нарисовать лондонскую улицу, но в то же мгновение я понял, что не буду этого делать; никто бы на это не купился. Он исчез из виду, и несколько мгновений спустя я услышал его шаги, с трудом поднимающиеся по голым доскам лестницы. Я открыл дверь и впустил его внутрь, коренастого, круглолицего мужчину с маленькими глазками на гладком лице. Его одежда была одеждой бизнесмена, но не английской. Маленькие глазки оглядели загроможденную студию, сканируя стены, как будто в поисках чего-то. ‘ Я полагаю, вы художник, мистер Росс. Это верно?’


‘Иногда я обманываю себя’.


Но ответной улыбки не последовало. Маленькие глазки уставились на меня, холодные и лишенные чувства юмора. "У тебя есть фотография твоего брата?’


‘Просто почему ты здесь?’ Я спросил его.


Затем он снял шляпу и сел на кровать, немного запыхавшись. ‘Это долгая история’. Перепачканные коричневым пальцы нащупали сигареты. ‘Курить?’ Я покачал головой. Он вытащил сигарету из пачки и закурил. "Речь идет о замке Дуарт. Как я уже говорил тебе по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн. Я родом из Ванкувера. Я здесь по делу — нефть и газ; моя компания управляет трубопроводами. Я упоминаю это только для того, чтобы показать вам, что я человек определенного положения. Причина, по которой я пришел к вам, носит личный характер. Я расследую кое-что, что касается семьи моей жены. Вопрос воли. Здесь замешана куча денег.’ Он остановился, чтобы перевести дух, и полез в карман своего светлого плаща. ‘У меня здесь есть несколько фотографий’. Он пришел с конвертом. Но вместо того, чтобы показывать фотографии, он сидел, затягиваясь сигаретой и оглядывая комнату. ‘Художник", - выдохнул он, как будто только что о чем-то подумал. ‘Вы делаете портреты?’


‘Нет’.


Он нахмурился. ‘Ты хочешь сказать, что не можешь рисовать головы, лица, человеческие черты?’


‘Я не рисую портреты, вот и все’.


Затем он посмотрел на стол, повернул голову и потянулся за тряпкой, которую я бросил на рисунок куртки. За надписью, которую я уже нарисовал в первой из серии голов, изображающих человечество в страхе. ‘Вот ты где. Что-то в этом роде.’ Маленькие глазки-пуговки уставились на меня так, как будто я намеренно ввел его в заблуждение. ‘Ты помнишь своего брата, не так ли? Ты не забыл, как он выглядел?’


‘Конечно, нет. Но я не вижу ...’


‘Ты мог бы нарисовать мне его портрет, не так ли?’


‘Я мог бы’.


Я думаю, он увидел, что я начинаю раздражаться, потому что улыбнулся и сказал: ‘Конечно. Сначала ты хочешь знать, о чем идет речь.’


‘Вы упомянули какие-то фотографии", - сказал я.


Он кивнул. ‘Позже", - сказал он. ‘Позже. Во-первых, это вырезки из газет.’ Он вытащил несколько вырезок из конверта, выбрал одну и протянул ее мне. ‘Я полагаю, вы видели это в то время’.


Это было из Daily Telegraph, датированное 24 февраля 1944 года, известие о затоплении Duart Castle и прибытии в Донегол, Северная Ирландия, двух лодок с выжившими вместе со списком их имен, всего тридцать пять. К нему была прикреплена вырезка, датированная 2 марта, с официальным отчетом о торпедировании и именами тех, кто пропал без вести, предположительно погибших. Иэн Аласдэр Росс. Это было сделано для того, чтобы вернуть мне после всех этих лет чувство потери, которое я испытывал в то время, чувство одиночества в мире, когда вся моя семья мертва. "Я прочитал это в Шотландец, - сказал я и вернул ему фотографию.


‘Конечно. Это было в большинстве газет.’ Он рылся в куче вырезок. "Это все, что ты прочитал о замке Дуарт?’‘Это все, что было, насколько я знаю. Статей было мало, и было потоплено много кораблей. У них было много других новостей ...’


‘Значит, вы этого не видели?’ Он протянул мне другую вырезку. ‘Это из сторновейской газеты от 14 марта’.


‘Сторноуэй находится на Внешних Гебридах", - указал я. ‘Вряд ли я увижу копию этого’.


‘Конечно, это далеко на севере, и это местная история. Кажется, ни одна другая газета не напечатала это. Ты прочитал это. Тогда я скажу тебе, почему я интересуюсь твоим братом.’


Началась разделка: ИСПЫТАНИЕ ПЛОТОМ — Ужасная история единственного выжившего: Во вторник вечером Колин Мактавиш, семидесятидвухлетний рыбак, ловящий омаров в Тобсоне на острове Грейт-Бернера, во время гребли на своей лодке, чтобы навестить свои горшки, наткнулся на поплавок Карли, застрявший среди скал Джеодха-Кул. Фигуры двух мужчин лежали на плоту, оба, по-видимому, безжизненные. Плот принадлежал замку Дуарт, затонувшему от торпед примерно в пятистах милях в Северной Атлантике 18 февраля. Таким образом, они дрейфовали на плоту в течение двадцати двух дней. Колин Мактавиш отнес тела в свою лодку и поплыл обратно в Тобсон. Там было обнаружено, что, несмотря на долгое время, проведенное в море, один из мужчин все еще был жив. Его зовут Джордж Генри Брэддок, 2-й лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Ужасную историю его испытания пока нельзя рассказать, ибо Милосердный Бог стер ее из его памяти. Он был переведен в больницу в Сторноуэе, страдающий от облучения и потери памяти. Но мы все знаем, что он, должно быть, перенес там, в открытом море, подвергаясь жестокому холоду и жестоким штормам, без всякой защиты, кроме изодранных остатков паруса, и его единственного товарища, умирающего у него на глазах. Покойник - Пте. Андре Леру, франко-канадец из Монреаля. Он был похоронен на старом кладбище над заливом в Босте. Спасение Колином Мактавишем 2-го лейтенанта Брэддока довело общее число выживших в замке Дуарт до тридцати шести, и это, несомненно, пишет конец к трагической истории корабля, который перевозил канадское подкрепление в и борьбе за свободу.


‘Я не знал об этом", - сказал я. ‘Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему брату — или ко мне’. ‘Ваш брат был на том плоту, когда корабль затонул’. "Ну, он мертв", - сказал я. ‘Какая это имеет значение?’ Он ничего не сказал; просто протянул мне одну из фотографий из конверта. На нем был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице — высокий, черноволосый, с темными усами и чем-то похожим на шрам, проходящий по центру его лба. Это была не очень четкая фотография, просто снимок, сделанный при очень ярком солнечном свете. Он передал мне еще один. Тот же мужчина выходит из машины. ‘А вот один снимок, сделанный телеобъективом’. На этот раз голова и плечи, лицо сильно затенено солнечным светом. ‘Вы его не узнаете?’ Он пристально наблюдал за мной.


‘Куда их увезли?’


‘Фамагуста на Кипре’.


‘Я никогда не был в Фамагусте", - сказал я.


‘Я спросил вас, узнали ли вы его?’


‘Ну, я не знаю. Кто он?’


Он вздохнул и забрал фотографии обратно, сидя там, уставившись на них. ‘Я думаю, они не очень понятны. Не так ясно, как хотелось бы. Но...’ Он покачал головой и убрал их в конверт вместе с вырезками.


‘Это фотографии, которые я сделал с Брэддоком. Майор Брэддок.’ Он посмотрел на меня. ‘Ты уверен, что они не затронули какую-нибудь струну в твоей памяти?’ И когда я покачал головой, он сказал: ‘Они не напомнили тебе о твоем брате, например?’


‘Мой брат?’ Я уставился на него, пытаясь вспомнить прошлое, смуглое, красивое лицо Йена. ‘Как, черт возьми, это мог быть мой брат?’ Лицо на тех фотографиях, в морщинах и шрамах. ‘Нет никакого сходства вообще. К чему ты клонишь?’


‘Подумай, каким бы он был сейчас’. Маленькие глазки уставились на меня холодным и упрямым взглядом.


‘Он мертв", - сказал я снова, теперь сердито, задаваясь вопросом, что, черт возьми, этот жалкий человечек пытался раскопать. ‘И прошлое, которое тоже умерло’, - добавил я.


‘Хорошо, мистер Росс. Если ты так себя чувствуешь. Но сделай кое-что для меня, будь добр. Нарисуй мне портрет своего брата — как, по-твоему, он мог бы выглядеть сейчас.’


‘Будь я проклят, если я это сделаю’. Я не собирался помогать ему или кому-либо еще ворошить прошлое. ‘Почему я должен?’


‘Я скажу тебе почему’. В его голосе неожиданно прозвучала резкость.


‘Я не верю, что человек, которого я видел в Фамагусте, был Брэддоком’. В глазах, смотревших на меня, все еще было то упрямое выражение. ‘И если он не был Брэддоком, тогда кем он был? Это то, что я хочу знать, и это то, что я намерен выяснить.’ Он нырнул в нагрудный карман и достал оттуда дневник. ‘У меня есть список из пяти имен’. Он быстро перелистал страницы, раскрыв дневник на колене. ‘Пятеро мужчин определенно опознаны. Это в дополнение к Брэддоку и Леру, двум, которые все еще были на плоту, когда его выбросило на берег на Внешних Гебридах.’ Затем он посмотрел на меня. "Это значит, что семеро, о которых мы знаем наверняка, были на плоту в то время, когда затонул замок Дуарт. Без сомнения, их было больше, но эти семеро были опознаны свидетелями, которых я считаю абсолютно надежными. Ваш брат был одним из них, мистер Росс.’


Я не видел, к чему он клонил. Казалось, что не имело большого значения, был ли Йен на том плоту или в воде. Это не изменило того факта, что он был мертв. ‘Кто тебе сказал?’ Я спросил. ‘ Брэддок, я полагаю.’


‘Нет, это был не Брэддок. Брэддок говорит, что не помнит. То, что вы могли бы назвать умственным отключением, я полагаю. Очень удобно. Нет, имя твоего брата дал мне человек, которого я видел в Лионе по пути домой с Ближнего Востока, — Том Вебстер, английский покупатель текстиля. Он сошел на берег на одной из лодок.’ Он закрыл дневник. ‘Я видел в общей сложности восьмерых выживших, не считая Брэддока. Первые семеро были канадцами, я брал у них интервью перед отъездом в Европу. Только один из них вспомнил, что видел поплавок. Он назвал мне два возможных имени. Вебстер дал мне еще три, и он был очень уверен в них, потому что его бросили в воду, и он некоторое время цеплялся за поплавок, прежде чем доплыть до лодки.’ Он затушил свою сигарету. ‘Трое мужчин, в отношении которых Вебстер был уверен, были Мастер по оружию, второй офицер - и ваш брат. Я проверил первые два. Ни у кого из них не было причин менять свою личность. Но твой брат был. Знаете ли вы, что его возвращали из Канады под конвоем, чтобы предъявить ряд очень серьезных обвинений?’


‘Да", - сказал я. ‘Я знаю это. Но он числится среди пропавших, и прошло более двадцати лет...’


‘Он считался мертвым’. Он сделал ударение на слове "предположительно", его голос был ровным, твердым и очень решительным. ‘Есть разница. Его тело так и не было найдено. Его личность не установлена. И это подводит меня к причине, по которой я здесь. Замок Дуарт был военным кораблем. Большинство парней, плававших на ней, были молодыми канадскими призывниками. Сто тридцать шесть из них были офицерами, недавно получившими назначение. Брэддок был одним из них’. И он продолжил рассказывать мне историю Брэддока.


Я хотел вышвырнуть этого человека. Это чудовищное, фантастическое предложение его … Но он продолжал говорить — говорил тем плоским канадским монотонным тоном. Это было похоже на половодье реки, и я слушал это, потому что ничего не мог с собой поделать, потому что было посеяно семя сомнения, а любопытство - это всеобщий недостаток.


Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать - канадкой. Когда ему было два года, семья переехала в Ванкувер. Это было в 1927 году. В 1938 году они вернулись в Англию, отец был назначен лондонским представителем канадской фирмы, в которой он работал. Год спустя, когда началась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик и их единственный ребенок, был эвакуирован в Канаду. Следующие четыре года он жил со своей тетей, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, "Уединенном месте на старой тропе карибу", - добавил Лейн. ‘И Эви только что потеряла свою муж. Она была там одна, если не считать скотника. У нее не было своих детей и ... Ну, я думаю, это старая история. Она стала относиться к молодому Джорджу Брэддоку более или менее как к своему собственному сыну, особенно после того, как были убиты его родители. Они погибли во время взрыва — прямое попадание в их квартиру. Вот тут-то я и вступаю в игру. Когда мальчик ушел в армию, она составила Завещание, в котором оставила все ему "в знак любви к мальчику, который был мне как сын’ — это настоящие слова. Она умерла в прошлом году в возрасте семидесяти двух лет, и это завещание все еще в силе. Она никогда не делала другого.’


‘И ты пытаешься это сломать?’ Деньги, подумал я. Вся жизнь этого маленького человека с гладким лицом и жесткими глазами была деньгами.


‘Ну, а ты бы не стал? Эви тоже была тетей моей жены — по браку; и одно только ранчо стоит сто тысяч долларов. И мальчик никогда не писал ей, понимаете. Все это время. Адвокатам потребовалось шесть месяцев, чтобы разыскать парня. Сначала они подумали, что он мертв.’


Так вот оно что. Потому что парень не написал…‘Я полагаю, вам не приходит в голову, что Брэддока может не заинтересовать ранчо в Канаде.’


‘Это больше, чем ранчо — около четверти миллиона долларов’. Он слегка натянуто улыбнулся мне. ‘Покажите мне человека, который откажется от таких денег. Если только на то нет какой-то очень веской причины. И в случае Брэддока я убежден, что есть. Он этого боится.’ Он поднялся на ноги. ‘Ну что ж. Ты нарисуешь мне портрет своего брата, а затем я покину тебя. Нарисуйте его так, как, по вашему мнению, он выглядел бы сейчас. Понятно?’


Я колебался, в моей голове была путаная смесь мыслей.


‘Я заплачу тебе за это’. Он вытащил свою записную книжку. ‘Сколько?’


Я, черт возьми, чуть не ударил его тогда. Что с его подозрениями, глупыми обвинениями, которые он выдвинул, а затем предложил мне взятку. ‘Пятьдесят долларов", - услышал я свой голос, и даже тогда я не понимал, почему решил взять его деньги.


На мгновение я подумал, что он собирается поторговаться из-за этого. Но он вовремя остановил себя. ‘ Ладно, пусть будет пятьдесят. ’ Он отсчитал на стол пять десятидолларовых банкнот. ‘Ты профессионал. Полагаю, ты имеешь право на свой гонорар.’ Это было так, как будто он оправдывал себя за то, что был слишком щедр.


Но когда я приступил к рисованию, я обнаружил, что это не так просто, я начал первый набросок черным с помощью кисти, но это была слишком сильная среда; вам нужно, чтобы объект был четко виден перед вашими глазами. И когда я переключился на перо и чернила, это потребовало слишком много деталей. В конце концов я воспользовался обычным карандашом, и все это время он стоял надо мной, дыша мне в затылок. Он был заядлым курильщиком, и его учащенное дыхание мешало сосредоточиться. Я полагаю, он думал, что с большей вероятностью заработает свои деньги, если будет следить за каждым штрихом карандаша, или, может быть, его просто завораживало видеть, как вырисовывается картина . Но мой разум, возвращаясь назад, в поисках сходства, которое я не смог полностью уловить, возмутился этому.


Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что время окрасило мою память. Черты Иэна стали размытыми, и в той первой грубой записи я подчеркивал то, что хотел запомнить, отбрасывая то, чего не запомнил. Я отказался от этого и начал заново. И на полпути что—то произошло - он начал приобретать смутное, призрачное сходство с человеком на тех фотографиях. Я тоже порвал этот лист. Но когда я попробовал снова, произошло то же самое — что-то в форме головы, в том, как волосы росли на лбу, в линиях вокруг рта и глаз, в самих глазах, особенно в глазах. Жаль, что он показал мне те фотографии. Но я знал, что дело не в этом. Это было совершенно бессознательно. Я скомкал лист в комок и выбросил его в корзину для мусора. ‘Мне жаль", - сказал я. ‘Я думал, что смогу вспомнить его. Но я не могу. Недостаточно четко, чтобы нарисовать вам истинное сходство.’ И я поднял пятьдесят долларов и сунул банкноты обратно ему в руку. ‘Боюсь, я не могу тебе помочь’.


‘Ты хочешь сказать, что не будешь’.


‘Пусть будет по-твоему", - сказал я. Я хотел избавиться от него, побыть наедине со временем подумать, и я засунул руки в карманы, потому что знал, что они дрожат.


Дональд, мой Дональд.Как голос Иэна вспоминался мне на протяжении многих лет — жестокий и очаровательный, веселый и мрачный, эта странная кельтская смесь. И Лэрг из нашего воображения, который был как Шангри-ла, как талисман - но все равно для него это одно, а для меня другое. Если я отправлюсь в Лэрг, то это будет означать смерть. Да, Дональд, мой Дональд — смерть мне и жизнь тебе.


Четверть века, а я все еще помню эти слова, до сих пор слышу его голос, невнятный от выпивки в том маленьком грязном пабе. И его лицо, уже покрытое морщинами, промокшее в ту ночь…


‘Мне жаль", - сказал я снова. ‘Я не могу этого сделать’. И я открыл ему дверь, желая избавиться от этого человека.


Он сделал паузу, пристально глядя на меня. ‘Хорошо", - сказал он наконец своим ровным голосом. Я думал, что он тогда уйдет, но он остановился в дверях. ‘Если вы захотите связаться с Брэддоком, он находится в этой стране’.


‘Я думал, ты сказал, что он был на Кипре’.


‘Именно там я увидел его по пути на Ближний Восток. Но он должен был уйти в отпуск. Теперь его отправили на Гебриды.’ Я ничего не сказал, и он добавил: ‘Вы найдете его в магазине управляемого оружия на Харрис. Просто подумал, что ты захочешь знать.’ Он начал спускаться по лестнице, когда я спросил его, как он узнал. ‘Частный агент по расследованию. Они присматривали за ним из-за меня’. Он улыбнулся. ‘Странно, не так ли? Почему этого парня Брэддока должны отправить на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Я знаю, почему ты не стал бы завершать этот рисунок. Я наблюдал за твоим лицом.Он вытащил руку из кармана. ‘Думаю, я оставлю это здесь’. Он положил долларовые купюры на верхнюю ступеньку лестницы. ‘Порви их, если хочешь. Но прежде чем вы это сделаете, помните, что они почти полностью покроют ваш проезд до Гебридских островов.’ И с этими словами он оставил меня стоять там, прислушиваясь к его шагам, спускающимся по голым доскам, глядя вниз на эти проклятые доллары.


И я думал, что прикрылся. Сколько раз в прошлом я прикрывал Йена, когда он действовал под влиянием момента, не думая о будущем? Отец, полиция, эта бедная маленькая идиотка Мэвис …


Я наклонился и поднял долларовые купюры, чувствуя себя Иудой. Но я должен был знать. Брат по-прежнему остается твоим братом — ненависть и любовь, старое поклонение героям все еще там, дремлющее, но оставляющее вакуум. И у меня больше никого не было. Никто в мире не был мне по-настоящему дорог. Я должен был знать.


ЧАСТЬ II


Катастрофа


ГЛАВА ПЕРВАЯ


ШТАБ-КВАРТИРА УПРАВЛЯЕМОГО ОРУЖИЯ


(16 — I9 октября)


На следующий день я уехал на север; ночным поездом до Маллаига, пароходом до Родила на крайнем юге Харриса. И всю дорогу думал об Иэн — Иэн и Брэддоке. Скрежет колес, стук винтов; их имена стучали в моем мозгу, пока они не слились в одно. И тот канадец ... поднимаясь по улице к автобусной остановке, увидел мужчину в старом плаще; он ехал со мной в автобусе, и я увидел его на Кингс-Кросс, прямо позади меня, ожидающего получения билета. Возможно, совпадение, но если бы я был Лейном …


Я представил, как он сидит у телефона в каком-нибудь лондонском отеле в ожидании отчета, мягко улыбаясь про себя, когда ему говорят, что я уехал на север. Ну, к черту это. Это было естественно, не так ли — что я хотел быть уверенным?


Я закончил дизайн куртки ровно за два часа, и Алеку Робинсону это понравилось настолько, что он заплатил мне наличными. Пятнадцать гиней. Это имело решающее значение. Какое-то время я мог устраивать походы, и у меня был обратный билет. Кое-что еще я узнал от Робинсона — знакомство с Клиффом Морганом, метеорологом, работающим в Норттоне, в пяти милях к северу от Родила. Я сшила куртку для его книги "Погода для летчика".Во всяком случае, это был контакт, и Робинсон сказал мне, что в Норттоне находилось предприятие по производству управляемого оружия.


Я никогда не был дальше к северу, чем Арднамурчан, и на всем протяжении островов, несмотря на звуки Слита и Раасая, я ощущал растущее чувство родства, чувство почти удовлетворенности. Море и острова, и огромный небесный покров — все это звало меня, и мой дух пел от запаха соленого морского воздуха и холодного ветра на моем лице. А затем горы Харрис, резко поднимающиеся над кромкой моря, громоздились на фоне свинцового неба, их вершины были размыты ливнем. Родил оказался ничем иным, как отелем и заросшей травой набережной, приходящей в упадок, с старой каменной церковью на холме позади, построенной по образцу Ионы. Лодочник, перевозивший нас с корабля на причал, посмотрел на мою палатку и сказал: ‘Если у них там наверху нет места, я мог бы, может быть, устроить тебе кровать’. Его голос был мягким, как начинающийся дождь, и когда я отклонил его предложение, он сказал: ‘Ну что ж, это не твое дело. Но, думаю, это будет на редкость дождливая ночь.’


Ночь была сырой и холодной, и я заснул под шум волн, плещущихся среди водорослей, покрывавших скалы, а утром отправился пешком в Норттон. Сразу за церковью остановилась девушка в маленьком универсале и предложила меня подвезти. На ней была выцветшая зеленая куртка-анорак с откинутым капюшоном, и от ее лица веяло свежестью островов; смуглое, обветренное лицо и ярко-голубые глаза. ‘У тебя, должно быть, была очень неприятная ночь", - сказала она, когда мы ехали вверх по долине. Ее голос был мягким, и это тоже принадлежало островам. "Почему ты не приехал в отель?"’Что—то в том, как она это сказала, быстрый, почти враждебный взгляд, который она бросила на меня - это было почти так, как будто ее возмущало присутствие незнакомца.


Но мое внимание было сосредоточено на ее чертах, которые были необычными: темный цвет кожи, широкий рот под сильным, слегка крючковатым носом. Я знал, что здесь есть острова, где нордическая кровь смешалась с кельтской, в результате чего получились голубые глаза, темные волосы и кожа, и поскольку это меня заинтересовало, я спросил: ‘Вы островитянин, не так ли?’


‘Я здесь живу’.


‘Нет, я имел в виду, что ты родом с одного из здешних островов’.


‘Мой отец знает’. Голубые глаза, пристально смотрящие на меня, и снова это чувство враждебности. ‘Я Марджори Филд’. Она сказала это вызывающе, добавив, что работала неполный рабочий день в отеле. Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, а затем начала задавать мне множество вопросов — мое имя, откуда я приехал, как долго я намерен оставаться. В то время я объяснял это естественным любопытством к незнакомцам в изолированном сообществе.


Тот факт, что я был художником, казалось, удивил ее. ‘Ты хочешь сказать, что зарабатываешь на жизнь рисованием?’ Тогда мы были на вершине долины, и она сосредоточилась на вождении, пока дорога не выпрямилась, сбегая к плоскому запустению зданий, разбросанных вокруг марш и лох; уродливые современные жилые дома, выглядящие непостоянными на фоне покрытых туманом холмов за ними. ‘Артисты не приезжают сюда в это время года", - сказала она совершенно неожиданно. ‘И они не живут в палатках, мистер Росс, не тогда, когда холодно и сыро’.


‘Ты знаешь многих артистов?’ Я спросил.


‘Несколько’. Теперь она была поджата, ее манеры холодны, и у меня было чувство, что она мне не поверила. Мы проехали Левербург в тишине. Согласно моему путеводителю, это была деревня Оббе, пока лорд Леверхалм не переименовал ее в рамках своего грандиозного плана по превращению ее в центр траулерного флота западного побережья. За деревней она повернулась ко мне и сказала: ‘Вы газетчик, не так ли?’ Она сказала это категорично, тоном почти смирения.


‘Что заставляет тебя так думать?’


Она поколебалась, а затем сказала: ‘Мой отец - Чарльз Филд’. Она наблюдала за мной краешком глаза и снова, казалось, ожидала какой-то реакции. ‘Он офицер по образованию в Норттоне.’ А затем она замедлила ход машины и повернула голову. ‘Пожалуйста. Не будете ли вы откровенны? Ты пришел сюда не для того, чтобы рисовать. Это что—то другое - я это чувствую.’


Ее реакция была тревожной, поскольку это было нечто большее, чем обычное любопытство. Мы достигли вершины следующей долины, и там было море и покрытая облаками гора, наполовину скрытая дождем. Чтобы отвлечь ее, я спросил: ‘Это головка пальца?’


Она кивнула. ‘Холм называется Чайпавал’. Казалось, что он лежит на песке, потому что был отлив, и залив на севере представлял собой тусклый, плоский отблеск, переходящий в дюны. Дюны тоже образовали горловину, которая превратила Ту-Хед в полуостров. Но большая часть засыпанной песком территории была срыта бульдозерами, чтобы сделать лагерь и посадочную площадку для вертолетов. Со стороны моря от лагеря было огороженное проволокой ограждение со взрывозащищенными стенами. Весь эффект — асфальтированный фартук, плотно сбитые ряды разбитого лагеря, плоская площадь стартовой площадки — был грубым и жестоким, как порез бритвой на старой картине маслом. ‘И это дальность полета ракеты, я полагаю?’


Она кивнула. ‘Удивлен?’ Она одарила меня быстрой, довольно неуверенной улыбкой. ‘Кажется, это всегда удивляет людей. Они читали об этом в газетах, но когда они действительно это видят ...’


И она добавила: ‘Конечно, находясь рядом с дорогой, это гораздо более очевидно, чем старый хребет на Южном Уисте’.


Через несколько минут мы должны быть в лагере. ‘Был ли майор Брэддок назначен сюда?’ Я спросил.


Она кивнула. ‘Он приехал несколько дней назад’. И через мгновение она спросила: ‘Ты поэтому едешь в Норттон?’


‘Да", - сказал я. ‘Я надеюсь, что он сможет переправить меня в Лэрг’.


‘Лэрг? Тогда это не мой отец… Ты действительно художник.’ Она издала быстрый, нервный смешок — как будто смеялась над собственной глупостью. ‘Извините, но, видите ли, у нас на Родиле бывает так мало людей — только рыбаки, несколько туристов, изредка наблюдающие за птицами. Почему ты не на Средиземном море, где-нибудь в тепле и солнечности? Я никогда не знал, чтобы художник приезжал на Гебриды, тем более на зиму.’ Ее голос быстро зазвучал, как будто, разговаривая, она могла скрыть от меня, что присутствие неожиданного посетителя напугало ее. "Вы шотландцы, не так ли? Возможно, это все объясняет. Но артист, желающий поехать в Лэрг — это так необычно. И птицы улетят. Никаких олуш или тупиков. Они все уже ушли. Что ты собираешься нарисовать?’


‘Остров", - сказал я. ‘Лаэрг, каким его знали островитяне в худшее время года’.


Она кивнула. ‘Я никогда этого не видел. Но Майк говорит, что это может быть очень красиво, даже зимой.’


Теперь мы были в Норттоне, и я мог видеть, каким он был до прихода армии, ряд маленьких ферм, цепляющихся за старое существование на земле, древней как время. Теперь это был анахронизм, жалко выглядевший на фоне лагеря с его топливной свалкой, мастерскими М.Т. и барачными линиями хижин. ‘Где я могу найти майора Брэддока?’ Я спросил.


‘Его офис находится в административном блоке. Но его может там и не быть. Он должен был вылететь в Лэрг сегодня.’ Она остановилась у главных ворот, где стояла модель ракеты и доска объявлений гласила: "Учреждение объединенных служб по производству управляемого оружия". ‘Блок администратора вон там, слева’, - сказала она. Я поблагодарил ее, и маленький универсал поехал по бетонной дороге, занесенной песком, которая вела в другую часть лагеря.


На воротах не было охраны. Я просто вошел прямо. Хижины тянулись двумя прямыми линиями по обе стороны бетонной дороги; повсюду песок, а дождь лил, как густой туман. Служебная машина и два "лендровера" были припаркованы у административного корпуса. Вокруг никого не было. Я вошел. По-прежнему никого, и длинный коридор, проходящий по всей длине здания, со стеклянными дверями, ведущими в офисы. Я медленно шел по ней, чувствуя странную нервозность, осознавая себя незваным гостем в совершенно чужом мире. Маленькие деревянные таблички сообщали о содержимом каждого закрытого ящика в офисе: старший сержант — У. Т. Саймс; Командир — полковник С. Т. Стэндинг; второй по старшинству — майор Г. Х. Брэддок (это написано чернилами на бумажной наклейке); Адъютант — капитан М. Л. Фергюсон.


Я немного постоял у двери Брэддока, не желая сейчас сталкиваться с неловкостью этого момента. Лейн и его снимки казались чем-то далеким, и я внезапно почувствовал себя глупо из-за того, что зашел так далеко с таким поручением. Как этот человек мог быть моим братом после всех этих лет? Но у меня был придуман предлог, оправдание, что я хотел навестить Лэрга. Он мог только отказаться, и тогда, по крайней мере, я был бы уверен. Я постучал в дверь. Ответа не было. Я толкнул ее, открывая. Внутри никого не было, и я испытал чувство облегчения при виде пустого стола.


В перегородке, которая отделяла этот кабинет от адъютантского, был раздвижной люк, и я мог слышать говорящий голос. Но когда я зашел в соседний кабинет, капитан Фергюсон был один за своим столом. Он разговаривал по телефону. Он был одет в боевую форму, рыжеволосый юноша с квадратным веснушчатым лицом и шотландским акцентом, который вернул меня в мои дни в Глазго.


‘... Я вижу, что это … Да, хорошо, ты уточни в Метрополитен-офисе… Будь я проклят, если я это сделаю. Ты сам ему скажешь. Он в Левербурге, но скоро вернется. Самое позднее одиннадцать, сказал он, и он будет чертовски зол, когда услышит … Парень, ты еще не встречался с этим человеком. Он будет на другом берегу, чтобы увидеть тебя…. Хорошо, я скажу ему. ’ Он положил трубку и посмотрел на меня. ‘Могу ли я вам помочь?’


‘Меня зовут Росс", - сказал я. ‘Я хотел видеть майора Брэддока’.


‘В данный момент он выбыл’. Он взглянул на свои часы. ‘Вернусь примерно через двадцать минут. Он ждет тебя?’


‘Нет’.


‘Ну, я не знаю, будет ли у него время. В данный момент он очень занят. Не могли бы вы рассказать мне, о чем это?’


‘Личное дело", - сказал я. ‘Я хотел бы поговорить с ним лично’.


‘Ну, я не знаю...’


В его голосе сомнение. ‘Зависит от того, состоится этот рейс или нет’. Он потянулся за своим блокнотом. ‘Росс, ты сказал? Да, я скажу ему". Он сделал пометку об этом, и все. Больше я ничего не мог сделать на данный момент.


‘Не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Клиффа Моргана?’ Я сказал. ‘Он метеоролог в Норттоне’.


‘ Либо в Метрополитен-офисе, либо в холостяцкой квартире. Он поднял трубку. ‘Я просто проверю для вас, на дежурстве ли он сегодня утром. Соедини меня с Met. Office, будь добр. ’ Он прикрыл ладонью трубку. ‘Их там двое, и они работают посменно. Здравствуйте. Это ты, Клифф? Ну, а теперь послушай, парень, подготовь приличный прогноз, будь добр. Ронни Адамс направляется к вам, и ему не нравится, какая погода .... Да, Он сам — и он поднимет шумиху, если рейс отменят. Ладно. И в моем офисе есть мистер Росс. Хочет тебя видеть .... Да, Росс.’


‘Дональд Росс", - сказал я.


‘Мистер Дональд Росс.... Да, я пришлю его сюда.’ Он положил трубку. ‘Да, Скалы в утреннюю смену. Офис Met. Office находится прямо напротив вас, как только вы выйдете из главных ворот. Это под диспетчерской вышкой, напротив посадочной площадки. И я скажу майору Брэддоку, что вы здесь, как только он вернется из Левербурга.’


Тогда я пожалел, что назвал свое имя. Но с этим ничего нельзя было поделать. Я застегнул свою ветровку, туго застегнув ее у горла. Дождь усилился, и я поспешил через ворота и по дороге к ангару. Лужи дождя лежали на перроне парковки, где стоял армейский вертолет, как какое-то прудовое насекомое, с которого капала влага. Большая часть Чайпавала была уничтожена шквалом. Дождь хлестал по блестящей поверхности асфальта. Я побежал в укрытие башни, необработанного бетонного сооружения, уродливого, как огневая точка. Внутри у него был тот же самый влажный, затхлый запах. Метрополитен. Офис находился на первом этаже. Я постучал и вошел.


Это был мрачный блиндаж из комнаты. Две ступеньки вели к подобию помоста и длинному наклонному столу, который занимал все пространство у окна. В центре вертикальной задней панели располагались часы, указатели скорости и направления ветра; по бокам располагались расписания и кодовые таблицы - обычная информация. Запыленные окна, испещренные дождевыми разводами, пропускали холодный серый свет. Они смотрели на юго-запад, и вид был впечатляющим из-за огромного пространства неба. На стене справа от меня висели приборы для измерения атмосферного давления — барограф и два ртутных барометра. На столе в углу стояла детская мультиварка, а из маленькой комнаты, ведущей к ней, доносилось щелканье телетайперов.


В заведении было душно, атмосфера пропиталась сигаретным дымом. Двое мужчин сидели за столом, склонив головы над прогнозом погоды. Они оглянулись, когда я вошел. Один из них был одет в боевые брюки и старую кожаную летную куртку. У него было худощавое лицо, печальный вид. Его шлем и перчатки лежали на столе, который был завален бланками и карандашами, немытыми чашками и старыми жестяными крышками из-под табака, полными затушенных сигаретных окурков. Другой был мужчиной поменьше ростом, невысоким и черноволосым, одетым в рубашку с открытым воротом и старый кардиган. Он близоруко уставился на меня сквозь очки с толстыми линзами. ‘Мистер Росс?’ В руке у него была линейка, он держал ее пальцами, коричневыми от никотина. ‘Мои издатели написали мне, что вы придете’. Он улыбнулся. ‘Это был хороший дизайн куртки, который вы сделали для моей книги’.


Я поблагодарил его, радуясь, что Робинсон взял на себя труд написать. Это упростило задачу. Щелканье телетайпа резко прекратилось. ‘Не спеши", - сказал я. ‘Я подожду, пока ты закончишь’.


‘Тогда садись, парень, и устраивайся поудобнее’. Затем он повернулся ко мне спиной, опираясь на трубчатую раму своего вращающегося сиденья, чтобы продолжить свой брифинг.


‘... Скорость поверхностного ветра от двадцати до двадцати пяти узлов. Вытесняя, возможно, сорок. Дождевые шквалы. Облако в семь восьмых на высоте пятисот.... Его голос продолжал гудеть, в нем слышались переливы его родных долин.


Я был рад возможности изучить его, сравнить то, что я знал о Клиффе Моргане, с самим этим человеком. Если бы я не читал его книгу, я бы не знал, что в нем было что-то необычное. На первый взгляд он выглядел обычным человеком, выполняющим обычную рутинную работу. Он был валлийцем и, очевидно, слишком мало тренировался. Это проявилось в его дряблом теле и нездоровой бледности лица. Рубашка, которую он носил, была поношенной и не слишком чистой, серые фланелевые брюки бесформенными и без складок, его туфли были изношены на каблуках. И все же, сейчас, когда я был сосредоточен на его брифинге, в нем было что-то такое, от чего у меня зачесались пальцы рисовать. Человек, обстановка, пилот, склонившийся над ним, — все сошлось воедино, и я знал, что для его книги получилась бы лучшая обложка, чем та, которую сделал я.


Предыстория его книги была странной. Он написал ее в тюрьме, вложив в нее весь свой энтузиазм по поводу невидимого мира воздушных течений и температур, холодных и теплых фронтов и глобальных перемещений огромных масс земной атмосферы. Это был выход его разочарованию, наполненный волнением, которое он испытывал при каждой новой погоде, чувством открытия, поскольку первый обведенный карандашом круг — падение давления на один миллибар, о котором, возможно, сообщило судно в Атлантике, — указывал на рождение нового штормового центра. Его быстрый, яркий оборот речи вдохнул жизнь в ежедневные метеорологические сводки, а тот факт, что он был радиолюбителем, "радиолюбителем" в свободное время, добавил книге увлекательности, поскольку его контактами были метеорологические службы, радисты дальних пароходов, другие метеорологи, и в результате сфера его наблюдений была намного шире, чем у обычного метеоролога из аэропорта, получающего всю информацию из телеграфных бюллетеней.


Как такой человек оказался на такой богом забытой маленькой заставе, как Норттон, нуждается в некотором объяснении. Хотя в то время я этого не знал, о нем уже ходило много сплетен. Он был там более шести месяцев, и этого времени было достаточно, чтобы факты просочились даже в это отдаленное место. Сплетни, которые я не собираюсь повторять, но поскольку факты общеизвестны, я просто скажу это: по-видимому, в его метаболизме было что-то такое, что делало его сексуально эксгибиционистом и привлекательным для женщин. У него было оказаться замешанным в сложном деле с участием двух женщин из высшего общества. Один из них был женат, и последовал довольно грязный бракоразводный процесс, в результате которого он столкнулся с уголовным обвинением, был признан виновным и приговорен к девяти месяцам тюремного заключения. В то время он был метеорологом в лондонском аэропорту. После его освобождения из тюрьмы Министерство авиации отправило его в Норттон, где, я полагаю, предполагалось, что он не сможет причинить особого вреда. Но железы человека перестают функционировать не потому, что он попал в холодный климат. И, слава Богу, не его сообразительность — целая команда корабля была обязана своими жизнями точности его предсказаний, что составляло почти шестое чувство, когда дело касалось погоды.


Пилот уже собирался уходить. ‘Ладно, Клифф, это решает дело. Никаких шансов.’ Он взял свой шлем и перчатки. ‘Жаль, что они не признают, что там дует как в аду. Никаких сквозняков. Залив Шелтер спокоен, как мельничный пруд - вот отчет, который я получил от Лэрга ранее этим утром.’


‘Это всегда одно и то же, когда мальчики ждут свою почту’.


‘Это правда. Но на этот раз я испытываю давление с обеих сторон. Почта с таким же успехом могла бы отправляться по LCT, но тогда этот парень Брэддок ...’


Шквал дождя хлестал по окнам. ‘Просто послушай это. Он должен попробовать свои силы в посадке вертолета — это научило бы его быть таким чертовски восторженным. Что он хочет сделать, совершить самоубийство? При сорока порывах ветра он обрушивается на Тарсавал ....’ Он сердито уставился на размытые стекла. ‘Слава Богу, они закрывают это место. Эта идея полагаться на вертолетное обслуживание в зимние месяцы — кто это придумал?’


‘Полковник Стандинг’.


‘Ну, это было чертовски безумно. Они бы обнаружили, что LCT были более надежными.’


‘Десантный корабль никогда не действовал в шотландских водах после конца сентября. Ты это знаешь.’


‘Ну, тогда траулер. Что в этом было не так?’


‘Вопрос стоимости; во всяком случае, это то, что я слышал. И все еще оставалась проблема перевозки людей и припасов с корабля на берег. Они потеряли много лодок, разбитых о скалы или перевернувшихся.’


‘Ну, если это вопрос стоимости, то "дори" чертовски заметно дешевле вертолетов". Он поднял воротник своей летной куртки, вжимаясь в нее резким движением плеч. ‘Увидимся, Клифф’. Но когда он повернулся к двери, она распахнулась и вошел майор Брэддок. Вместо светлого костюма на нем была боевая форма, но это было то же самое лицо — лицо с фотографий Лейна, морщинистое и кожистое, загорелое средиземноморским солнцем, и этот шрам, идущий вертикальной линией от складки лба к носу.


‘Что все это значит по поводу отмены рейса?’ Даже не взглянув на меня, все же он знал, что я был там. Я мог чувствовать это. И эта настойчивая жизнерадостность, то, как он наклонился вперед, балансируя, как бегун на носках. ‘Майк только что сказал мне. Это определенно?’


”Боюсь, что так, сэр", - сказал пилот. ‘Видишь ли...’


Но он повернулся ко мне. ‘Ты тот парень, который хочет меня видеть?’ Черные глаза, смотрящие прямо на меня, без проблеска узнавания, только подергивание мышцы, выдающее нервное напряжение.


‘Да", - сказал я. ‘Меня зовут Дональд Росс’.


Он улыбнулся. И в тот момент я был уверен. Он не мог изменить эту улыбку; он слишком полагался на ее очарование всю свою жизнь.


‘Личное дело", - сказал я.


Он кивнул. ‘Ладно, просто позволь мне разобраться с этим...‘


Затем он повернулся к пилоту. ‘Теперь послушай сюда, Адамс, все устроено. Я остаюсь там на ночь и возвращаюсь к LCT завтра. Просто потому, что немного сыро и ветрено ... Черт возьми, чувак, чего ты ожидал на Гебридах?’


‘Это из-за понижающей тяги", - с несчастным видом сказал пилот. ‘Быть сбитым с ног на палубе — ну, это ты спроси у Клиффа. Он просто не включен, не в такую погоду.’


И Клифф Морган согласился, кивая на индикатор скорости ветра. Сейчас дует плюс двадцать, порывы почти сорок. И уже начинаю отклоняться. Там будет еще хуже.’ Он покачал головой. ‘Прогноз плохой’.


‘ Ты имеешь в виду прогноз на ближайшее время?


‘Ну, нет. Это достаточно плохо. Но я думал о следующих сорока восьми часах. У меня есть идея, что ветер изменится и будет продолжать меняться половину суток. Мы могли бы получить полярный воздушный поток с понижением температуры примерно на десять градусов и скоростью ветра до пятидесяти-шестидесяти узлов.’


- Когда? - спросил я.


‘Откуда я знаю? Это просто чувство, которое у меня есть. Возможно, все произойдет совсем не так.’ Он указал на стену слева от нас, где висели большие карты погоды. ‘Нижняя показывает положение, когда я заступил на дежурство в шесть часов; она относится к часу ночи этим утром. Верхний - это мой прогноз того, как будет выглядеть схема через двадцать четыре часа.’ Эта карта была оформлена в плексигласовую рамку, а изобары были нанесены карандашом Chinagraph на плексигласовую рамку.


Здесь Высота, которая покрывала Британские острова в течение нескольких дней и которая все еще была показана в центре над Восточной Европой на нижней карте, полностью исчезла, чтобы быть замененной интенсивной впадиной позади нее и слабым Максимумом над Гренландией. ‘Как видите, сейчас юго-западный воздушный поток — где-то между двадцатью и сорока узлами. Но перспективы полностью зависят от этих двух впадин и от того, что происходит с этой Высотой над Гренландией. У меня такое чувство — эти депрессии собираются объединиться, Кайф будет нарастать. Результатом было бы то, что эта депрессия очень быстро усилилась бы. К завтрашнему дню оно может стать очень глубоким с центром над Норвегией, и если в то же время будет нарастать высота ...’


Он пожал плечами. ‘Ветер будет северным, понимаете, по крайней мере, штормовой, возможно, действительно очень сильный. Но уверенности в этом нет. Просто моя интерпретация, основанная не более чем на чувстве, которое у меня есть.’


Брэддок уставился на карту. ‘Что ж, правы вы или нет, прекрасное очарование закончилось, а?’


‘Похоже на то, майор’.


‘И все же, если вы правы — севернее; мы все еще могли бы использовать Шелтер-Бей’.


Зазвонил телефон, и Клифф Морган снял трубку. ‘Для тебя", - сказал он, вручая его Брэддоку.


Я наблюдал за ним, пока он отвечал на звонок. То, как опустились черные брови и углубились морщины. Годы сильно изменили его. Его голос тоже стал более резким и зрелым: ‘... Кто? Я вижу... сильно ранен? … Ладно, Майк, я скажу Адамсу.’ Его глаза на мгновение встретились с моими, когда он положил трубку. Мне показалось, что он улыбнулся, но это было настолько мимолетное движение губ под темными усами, что я не был уверен. Он встал, подошел к пилоту и встал лицом к нему. ‘Что ж, теперь это создает тебе прекрасную маленькую проблему. Макгрегор, водитель Скаммелла, сильно разбился. Часть радарного оборудования упала на него после того, как он застрял на одном из поворотов большой дороги. У него раздроблена нога до самого бедра, также травмы живота.’ И он стоял над несчастным человеком, осмеливаясь сказать, что он все равно не уйдет, точно так же, как он стоял надо мной, когда мы были детьми. ‘Док говорит, что его нужно немедленно вывезти самолетом’.


Адамс облизал губы. ‘А как насчет LCTS?’


‘Ничего хорошего. Четыре-четыре-Дабл-о покинул Лэрг прошлой ночью в половине двенадцатого. Она уже должна быть в Южном Форде. И Восемь-шесть-один-о вылетели вскоре после двух часов ночи ...’


Он покачал головой. Пройдет почти двадцать четыре часа, прежде чем мы сможем доставить его на берег с помощью LCT, и, насколько я понимаю, он так долго не протянет. Его жизнь в твоих руках. Либо ты выставляешь его ...’


Он слегка пожал плечами и оставил все как есть. И затем он повернулся ко мне, как будто вопрос был решен. ‘Если ты будешь рядом, когда я вернусь завтра, мы поболтаем об этом, а?’ Он сказал это, глядя прямо на меня, по-прежнему без малейшего колебания, и его голос был таким деловым, что я мог бы легко убедить себя, что он действительно Брэддок — просто Брэддок и не имеет ко мне никакого отношения.


‘Я буду здесь", - сказал я.


Он кивнул и направился к двери, открыл ее и вышел, оставив Адамса стоять там.


Клифф Морган снова взглянул на индикаторы скорости и направления ветра, сделал карандашом пару пометок на листе бумаги и передал его пилоту. Адамс взял его, но не взглянул на него, как и на метеоролога. Казалось, он не осознавал, что мы оба наблюдаем за ним. Он стоял лицом к окну, его глаза были обращены внутрь, весь его разум был отдан принятию решения. Я знал ответ, так же, как знал его Брэддок. Адамс тоже это знал. Я наблюдал, как он смирился с неизбежным, поднял воротник своей летной куртки и вышел, не сказав ни слова, решение лететь было принято вопреки его здравому смыслу.


Это был момент, когда все пошло не так, но никто из нас не мог этого знать, хотя, возможно, Клифф Морган почувствовал это, или, опять же, возможно, он знал свою погоду лучше, чем остальные из нас. ‘Бедный ублюдок!’ - пробормотал он, и я понял, что он имел в виду пилота, а не раненого человека.


Он посмотрел на меня, когда за Адамсом закрылась дверь. Вы знаете, они разные’, - сказал он. ‘По темпераменту’. И он добавил: ‘Если бы сейчас это был Билл Харрисон, он бы не колебался. Безрассудный дьявол, Билл; но он знает, что у него на уме. Он бы никогда не позволил втянуть себя в это вот так.’ Он пососал кончик карандаша, впав щеками, а затем быстрым, резким движением пошел в заднюю комнату, оторвал листы с телепечатью и вернулся, читая их. ‘Эта чертова эвакуация, вот что это такое, чувак. Думая, что Всемогущий Бог устроит для них погоду, пока они вывозят своих людей и оборудование с острова. Я предупреждал их.’


Я впервые услышал об эвакуации, и, осознав это, он начал объяснять, пока мы стояли у окна, наблюдая, как Брэддок и Адамс выходят к вертолету и забираются внутрь. Но я едва воспринимал то, что он говорил, потому что в тот момент в моем мозгу было место только для одной мысли — уверенности в том, что Брэддок был моим братом. Это само по себе было таким ошеломляющим открытием, что только позже я начал рассматривать другие факторы — почему, например, он подал заявку на назначение на Гебридские острова, почему он должен был так настаивать на том, чтобы Адамс совершил перелет?


Двигатель заработал, лопасти несущего винта начали вращаться, и вертолет поднялся с площадки парковки, порывом ветра его занесло вбок и он просто покинул ангар. Почти сразу его очертания стали размытыми; затем он полностью исчез, затерявшись в низких облаках и шквале дождя. Еще мгновение двигатель был едва слышен. Затем это тоже было поглощено дождем, хлеставшим по окнам.


Риск, которому они подверглись, пытаясь совершить этот полет, был чем-то, чего я не мог оценить; Тогда у меня не было опыта невероятной пагубной силы нисходящих потоков, которые обрушиваются с Тарсавала и других высот Лэрга вниз, в Шелтер-Бей. Я также не был в состоянии осознать всю сложную организацию этой военной операции, в самый разгар которой я внезапно оказался втянутым. Даже когда Клифф Морган объяснил мне детали эвакуации, как Брэддок настоял на отправке отряда с буксировочными машинами на старый ракетный полигон в Саут-Уисте, чтобы LCTS могли высадиться на берег в Саут-Форде в качестве альтернативы Левербургу, круглосуточную поездку для очистки Лэрга и круглосуточное движение десантных судов, я все еще не понимал, насколько уязвимой была вся операция из-за погоды. У меня не было опыта управления десантными судами.


Как, впрочем, и Клифф Морган. Но погода для него была живым существом, а атмосфера - полем битвы. Как я уже говорил, у него было шестое чувство, когда дело касалось погоды, и он прекрасно осознавал изменившуюся картину. ‘Теперь поток полярного воздуха", - сказал он себе, как будто впервые столкнулся с последствиями. ‘Господи, чувак!’ Он закурил сигарету, глядя на меня поверх пламени. ‘Знаешь что-нибудь о погоде?’


‘Немного", - сказал я, но он, казалось, не слышал.


‘Никакого воображения — вот армия для тебя. Посмотри на Брэддока. Поднялся в воздух и понятия не имеет, с чем столкнется на другом конце. И Стоя — можно подумать, что Стоя можно попытаться понять. У него есть мозги. Но никакого воображения, понимаете, совсем никакого.’ Он опустил свой зад на вращающееся сиденье и придвинул к себе лист бумаги. ‘Послушай, я нарисую это для тебя. Как я это вижу — здесь.’ И он постучал себя по лбу. ‘Не ветер дует мне в лицо, а карта, график, картинка. Воображение! Но, черт возьми, они не из тех кельтов. Хотя Брэддок... ’ Он покачал головой, как будто не был вполне уверен насчет Брэддока, а затем потянулся за чистым листом бумаги и ручкой нарисовал карту, которая включала Северную Америку, Гренландию, Норвегию — всю Северную Атлантику. На этом он нарисовал карандашом существующую схему; высота Азорских островов, выпирающая на север в сторону Ирландии, и два минимума, приводящие к другому Максимуму, который был над Англией, на восток в сторону России.


‘Итак, область, за которой я наблюдаю, находится вот здесь’. Его карандаш ткнул в левый нижний край карты. ‘ Это примерно в семистах милях к северо-востоку от Бермудских островов. Это место, где рождаются наши депрессии — место, где холодный, сухой воздух с севера, проносящийся по востоку Северной Америки, встречается с теплым, влажным воздухом Гольфстрима. Это место размножения всякого рода мерзости — ураганов, обрушивающихся на Штаты, больших депрессий, которые с огромной скоростью проходят через Северную Атлантику, обрушиваясь на Исландию, а иногда на Гебридские острова и север Шотландии, скорость ветра почти такая же сильная, как у широко разрекламированных Корас, Этель, Джанет и прочих, которые вызывают такой хаос в Америке. Теперь посмотри на это.’


Он взял красный карандаш и одним изогнутым взмахом нарисовал стрелку поперек области между Исландией и Норвегией. ‘Вот! Теперь это твой минимум’. Он нарисовал это: глубокая впадина с центром в Норвегии, простирающаяся на запад до Исландии, на восток до Сибири. А затем на другой стороне, в направлении Гренландии и Канады, еще больше изобар, нарисованных длинными, изогнутыми взмахами руки и карандаша. Область высокого давления, а между максимумом и минимумом чернилами он обозначил стрелками, указывающими на юг и юго-восток. ‘Это для вас полярный воздушный поток. Это действительно большой полярный воздушный поток, с ревущим арктическим ветром и быстрым падением температуры. На севере сначала идет снег. Затем ясное небо и пронизывающий холод.’


Он уставился на нее на мгновение, как художник на дело своих рук. ‘Я не видел здесь такой погоды — по крайней мере, в это время года. Но однажды я испытал это в Канаде, сразу после войны, когда работал в Департаменте транспорта в Гус-Бей. Клянусь Христом, чувак, это было нечто. Низкий уровень над Гренландией, Высокий с центром где-то над устьем реки Маккензи и полярный воздушный поток, идущий на юг через Лабрадор.’


затем Фи нарисовал это для меня на другом листе бумаги, добавив, обведя рисунок красным карандашом: ‘Вы хоть представляете, что значит полярный воздушный поток там, на севере Канады, в октябре — для эскимосов, старателей, кораблей в Гудзоновом заливе?’ И когда я покачал головой, он пустился в объяснения. Я не могу вспомнить всего, что он сказал; я поймал себя на том, что прислушиваюсь скорее к тону его голоса, чем к самим словам. Он стал заметно более валлийским, с отчетливой мелодичностью, которая, казалось, изменила его личность. Я полагаю, это был его энтузиазм по поводу предмета, но внезапно он стал похож на поэта, рисующего словами на холсте, который занимал четверть земного шара. Я слушал, зачарованный; и пока он говорил, красный карандаш постоянно двигался, заполняя ту старую картину атмосферного сражения, пока система высокого давления над северо-западной Канадой не превратилась в огромный завиток концентрических линий.


Как художник, он не мог устоять перед картиной в целом, но когда его карандаш пролетел над Гренландией и долетел до Азорских островов, он говорил об этом огромном Кайфе; о влиянии, которое это оказало на людей, животных и посевы — на транспорт, особенно самолеты и корабли. Высота представляла собой холодный, тяжелый воздух; чистый, хрустящий, замороженный материал, покрывающий поверхность земли, давящий на тысячи квадратных миль океана, тысячи квадратных миль пакового льда. Ветры вокруг этой холодной массы были направлены по часовой стрелке и везде, где они касались периферии области низкого давления на востоке, движение потока холодного воздуха ускорилось до ураганной силы. Сначала эти штормы были снежными бурями, густыми со снегопадом, поскольку влажные массы воздуха вытеснялись в верхние слои атмосферы и охлаждались до уровня осадков. ‘Когда этот максимум действительно установился, - сказал он, - во многих местах выпал снег, который не ожидался в течение следующего месяца. Снежные бури на Среднем Западе Канады достигали юга, пересекая границу Штатов, и эта высота была похожа на молодого гиганта. Он продолжал черпать в себе силы — как боксер на тренировке, готовящий себя к большому бою.’


‘В твоих устах это звучит очень драматично", - сказал я.


‘Погода драматична, чувак; действительно, так оно и есть, когда у тебя накапливается что-то подобное’. Он был полностью поглощен картиной, которую нарисовал по памяти. ‘Видите ли, это изменчиво; всегда меняющийся рисунок, никогда не бывает неподвижным. Это поле битвы давлений, температур и влажности; Максимумы против минимумов, с холодными фронтами и теплыми фронтами в качестве точек соприкосновения. Прорыв в одной точке может привести к катастрофе на расстоянии тысячи, двух тысяч миль — к затоплению судна, разрушению волнорезов, затоплению низменностей, разрушению домов, гибели людей и домашнего скота.’


Его снова унесло на волне его воображения. Но затем он внезапно остановился. ‘Это было очень давно. Но я помню это — клянусь Богом, я помню.’ Он взял карту, которую нарисовал, мгновение смотрел на нее, затем скомкал и бросил в жестянку из-под печенья, которая служила корзиной для мусора. ‘Это всего лишь одна из десятков карт, которые я мог бы вам нарисовать — погода, которую я знал. Кое-что из этого я описал в своей книге. И когда этот Максимум распадается или этот Минимум заполняется, это снова что-то другое.’ Он повернулся быстрым движением головы, чтобы посмотреть на карта в рамке на стене, китайский рисунок, ярко выделяющийся на плексигласе. ‘Приближаются эти два минимума. Посмотри на них. Я уже получаю цифры, которые усложняют всю картину. Они могут вести себя нормально. Они могут оставаться отдельными сущностями. Но почему-то, я не знаю точно, почему, они меня беспокоят. Это то, чему вы учитесь в этой игре, понимаете — это на девяносто процентов наука, вопрос заполнения цифр, но есть и другие десять процентов… тогда в дело вступает ваш инстинкт, инстинкт, основанный на опыте.’ Он издал короткий смешок и покачал головой. - Устраивайтесь поудобнее, ’ сказал он, ‘ пока я разберусь с домашним заданием. ’ Он взглянул на часы. ‘Еще пятнадцать минут, а потом мы пойдем в столовую на ланч. Я думаю, тебе не помешало бы выпить. 1, безусловно, мог.’


Я сидел и наблюдал, как он проверяет свои приборы, просматривает распечатки с телетайпа, запускает воздушный шар, чтобы проверить высоту потолка, делает пометки в своих метеорологических формулярах, передает свой отчет по телефону в Питриви, и все это время я думал об Иэне, пытаясь вспомнить его таким, каким я видел его в последний раз, девятнадцатилетним, в боевой форме, с новенькими сержантскими нашивками на руке. В ту ночь он был пьян, а через неделю отплыл со своим подразделением из Клайда, направляясь в Северную Африку — операция ’Факел".


‘Могу я взять листок бумаги?’ Сказал я, и когда Морган передал мне блокнот для записей, я начал набрасывать карандашом набросок по памяти. Результат был таким же, как когда я попробовал это в своей студии с этим чертовым маленьким канадским бизнесменом, дышащим мне в затылок. Мне было интересно, что сейчас делает Лейн — приедет ли он сюда, чтобы раскрыть личность Брэддока?


Мне не понравилась мысль об этом. Дикая жилка в Иэне всегда граничила с насилием. Этот бедняга лейтенант, у него была разбита челюсть — и до этого были другие инциденты; здоровяк Нил Макнил потерял сознание веслом после того, как подстрелил тюленя. В тот раз я был виноват. Я не хотел убивать тюленя, и когда это было сделано, я налетел на Биг Нила, рыдая от гнева, и получил удар в пах, от которого с криком растянулся на дне лодки. А в Глазго, на том заводе, его прозвали Черный Иэн — Блэк из—за его характера, темных черт лица и высокомерия. Однажды ночью они подобрали его пьяным, он вырубил троих полицейских и скрылся. Это было в ту ночь, когда он вступил в армию.


‘Это Брэддок’. Я поднял глаза и увидел Моргана, стоящего надо мной с озадаченным видом. ‘Да, Брэддок", - сказал я. Теперь мне пришлось бы называть его Брэддок. Я должен был бы думать о нем как о Брэддоке. Я вырвал листок из блокнота, скомкал его и бросил в форму для печенья.


‘С тобой он выглядел намного моложе’.


‘Я просто проводил время’.


Он бросил на меня острый, вопрошающий взгляд, кивнул и вернулся к столу. Это было предупреждение. Я должен был бы быть осторожен. И если бы Лейн повернул на север.


Клифф Морган уже стоял у барографа. Он вернулся к своей работе за столом, и, снова наблюдая за ним, я почувствовал напряжение. Это проявлялось в том, как он время от времени останавливался, чтобы посмотреть в окно, бросал быстрые взгляды на индикатор скорости ветра. И тут зазвонил телефон. ‘Хорошо, Майк, как только меня сменят’. Он швырнул трубку на рычаг. "Могу я рассказать полковнику Стандингу о погоде?" Пока светит солнце, этот офис меня не интересует, но сейчас здесь сыро и дует почти ураганный ветер.’ Он пожал плечами. ‘Вы знакомы с полковником Стандингом?"И когда я сказал ему "Нет", он добавил: "Тогда я вас познакомлю. Алек Робинсон сказал что-то о твоем желании добраться до Лэрга и для этого тебе нужно разрешение Стэндинга.’


Ровно в двенадцать пришел промокший под дождем младший Клифф Морган, тихий, сдержанный мужчина, который одарил меня мимолетной улыбкой, когда нас представляли. Его звали Тед Сайкс. ‘Я слышал, что Ронни ушел. Какое у него расчетное время прибытия?’


‘Около половины первого. Скорость ветра двадцать пять узлов — почти вхолостую.’ Клифф Морган надел пиджак и достал из кармана галстук.


‘Лучше он, чем я", - сказал Сайкс, теперь уже за столом, просматривая листы с телепечатками. - Брэддок с ним? - спросил я.


‘Да’.


‘Что ж, я надеюсь, у них все будет хорошо’. Он сказал это кисло. Было очевидно, что ни одному из них это не понравилось. Клифф Морган стоял у письменного стола, завязывал галстук и смотрел на серое унылое небо. Дождь стекал по стеклам.


‘Есть пострадавший, которого нужно вытащить’.


‘Так я слышал’.


‘Тогда держи пальцы скрещенными’. Он резко повернулся и взял свой плащ, а затем мы оказались на ветру и под дождем, спеша через лужи воды к лагерю. ‘Лучше не проси билет на самолет до Лэрга. Понимаете, это означает чертову девчонку, и им это не нравится. Десантный корабль в порядке. Я думаю, Стэндинг согласился бы с этим’. До меня донесся его голос, отрывки стаккато разносило ветром. ‘Возможно, завтра. Но это будет тяжело. Ты хороший моряк?’ И когда я сказал ему, что провел в море почти одиннадцать лет, он кивнул. ‘Тогда все в порядке. По крайней мере, вы увидите Лэрга таким, какой он есть на самом деле. Забавная вещь. Я никогда там не был. Хотел с тех пор, как приехал сюда. Нет времени, и сейчас его эвакуируют.’ Мы добрались до административного блока. ‘Вы могли бы предложить сделать несколько набросков эвакуации. Видите ли, Стэндинг не из тех, кому легко с незнакомцами, но он артистичен. Сам немного рисует, и мне сказали, что у него дома есть несколько интересных картин. В основном обнаженные натуры, но не сексуальные — настоящие.’


Стэндинг ждал нас в своем офисе, высокий и слегка сутуловатый, с худым серьезным лицом в очках, с плотно сжатым, неулыбчивым ртом. Он выглядел холодным, угрюмым человеком, и его руки с длинными пальцами редко бывали спокойны, нервно перекладывая бумаги на столе, играя с логарифмической линейкой или легонько постукивая. Клифф Морган представил меня как художника, который хотел посетить Лэрг, но все, что я получил, это кивок и холодный взгляд. С ним был Фергюсон, и его интересовало только одно - погода. Он слушал, что хотел сказать Морган, не отрывая глаз от окна, которое было плотно закрыто от ветра. Вид был удручающим — коричневая, покрытая креозотом задняя часть хижины, серая пустошь неба и непрекращающийся дождь.


‘Может ли Адамс вытащить этого человека? Это все, что я хочу знать.’ Даже тогда он не посмотрел на Клиффа Моргана, а сидел, уставившись в окно, барабаня пальцами.


‘Только Ронни мог сказать тебе это", - ответил Клифф, и я почувствовал его враждебность.


‘Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, мистер Морган.’


‘Я метеоролог. Я передаю информацию пилоту. Он принимает свои собственные решения.’


‘Я знаю это, я спрашиваю твое мнение’.


Клифф пожал плечами. ‘Это рискованно, но этого и следовало ожидать, когда летишь в такое место, как Лэрг’. Родной напев теперь звучал сильнее.


‘Полагаю, решение было принято в вашем офисе. Майор Брэддок приказал Адамсу лететь?’


‘Как он мог? Это решение пилота — всегда. Ты это знаешь.’


‘Очень хорошо. Я сформулирую это по-другому. Полетел бы капитан Адамс, если бы не было раненого, которого нужно было вытаскивать?’


‘Нет’.


Полковник Стандинг вздохнул и потянулся за логарифмической линейкой, водя ею взад-вперед в руках. ‘Жизни двух человек и дорогостоящая машина’. Он уставился на логарифмическую линейку, как будто рассчитывал риск в терминах математического уравнения. "У капитана Фейрвезера есть все, что ему нужно, не так ли?’ Это с быстрым взглядом на его адъютанта. ‘Я имею в виду, что больница все еще функционирует, не так ли?’


‘Да, но сейчас это немногим лучше, чем пункт первой помощи, сэр. И Фейрвезер не хирург.’


‘Он все еще представитель медицинской профессии. Если ему придется оперироваться, то у него есть средства, и мы можем связать его с шотландским командованием и дать ему рекомендации хирурга.’ Он уронил логарифмическую линейку. ‘Пусть они свяжутся с Адамсом. Он должен отменить рейс и немедленно вернуться. Итак, какова позиция десантного корабля? Стрэттон более опытный из них двоих. Где Восемь-шесть-один-о?’


‘Она прошла через пролив Харрис сегодня утром около половины десятого. Если прилив благоприятный, она должна причалить с минуты на минуту.’


‘В Южном Форде’.


‘Да. Видите ли, у них двойной наклон. Если вы помните, сэр, именно для того, чтобы справиться именно с такой ситуацией, майор Брэддок организовал резервный отряд, базирующийся на старом полигоне. "Четыре-четыре-Дабл-о" вышел из Лаерга в тот же прилив, примерно через три часа после "Стрэттона". Она была бы уже в Левербурге, если бы не небольшая проблема с одним из нефтяных насосов. Это на некоторое время замедлило ее.’


‘Как далеко она от берега — час, два часа?’


‘Думаю, два. Я проверю, если хочешь.’


‘Нет, на это нет времени’. Пальцы Стандинга снова легонько забарабанили по столу. ‘В любом случае, это не имеет значения. Она ближе всех. Жаль, что это Келведон, а не Стрэттон. Но с этим ничего не поделаешь. Передайте ему сигналы: Четыре-четыре-Дважды-о, чтобы развернулся и на полной скорости возвращался в Лэрг, чтобы забрать раненого.’


‘Пройдет восемь, может быть, девять часов, прежде чем она доберется туда. Тогда начнется отлив, и будет темно.’


‘Они должны быть в состоянии запустить свои луки, поднять человека и снова поднять лебедкой. В заливе не будет большого волнения. Он просто должен сделать все, что в его силах. Посмотри, сможешь ли ты сам поговорить с Келведоном, объясни срочность.’


Фергюсон колебался. ‘Ты бы не хотел сначала поговорить с Бобом Фэйрвезером? Возможно, состояние мужчины ...’


‘Нет, Фергюсон. Капитан Фейрвезер беспокоится о раненом человеке. Я должен обдумать, какой будет ситуация, если майор Брэддок и капитан Адамс будут ранены, возможно, убиты, а их машина списана. Все в порядке?’


‘Да, сэр’.


‘Сначала свяжитесь с Адамсом. Тогда поговори с Келведоном и распорядись, чтобы Четыре-четыре-Дабл-о развернули как можно скорее.’


‘Она все еще будет заряжена’.


‘Конечно, она будет. С этим ничего не поделаешь. А теперь шевелись. Дорога каждая минута.’ Он смотрел, как уходит его адъютант. Затем, когда дверь закрылась, он повернулся ко мне. ‘Вы пришли в неподходящее время’. Его голос слегка дрожал, руки тоже; нервы были натянуты до предела из-за решения, которое ему пришлось принять.


‘Я не знал, что вы эвакуируете остров", - сказал я.


Он уставился на стол. Позади него на стене висела шестидюймовая карта Лэрга, а рядом с ней были графики, предположительно, съемок прошлого сезона; часть обшивки ракеты, зазубренный, смятый кусок легкого сплава, лежал на полу рядом с его креслом. ‘Всегда найдется кто-нибудь, кто захочет поехать в Лэрг — натуралисты, орнитологи, археологи. Они чертовски надоедливы.’


‘Мой отец родился в Леарге’.


Я не произвел никакого впечатления. Остров как таковой его не интересовал. Позже я узнал, что за тот год, что он был на Гебридских островах, он посетил Лэрг только один раз — короткая поездка на вертолете в погожий денек. ‘Ты говоришь, что ты художник. Профессионал?’


‘Да’.


Он кивнул на стену позади меня. ‘Что ты об этом думаешь?’


Это был пейзаж, судя по виду, горы Харриса, освещенные солнечным светом с проблеском моря. Технически работа кистью была довольно хорошей, но ей не хватало чувства. Я не знал, что сказать, потому что знал, что он сделал это сам, и, по-видимому, оно ему понравилось, поскольку он повесил его в своем кабинете.


- Ну? - спросил я.


Я колебался; но лучше быть честным. Я сказал ему, что это мило, но я не думаю, что художник чувствует себя как дома со своим предметом. К моему удивлению, он кивнул в знак согласия. ‘Я повесил его там, просто чтобы напомнить себе, что здесь иногда светит солнце. Было жарко, когда я это рисовал. Но ты прав — пейзажи мне не по душе. Если ты останешься здесь ненадолго, я покажу тебе другие. Моя жена работает для меня моделью’. На его столе зазвонил телефон. ‘Стою здесь. Думает, что у него получится?’ Он взглянул на окно, в которое с порывом ветра барабанил дождь. "Скажи Адамсу, что это приказ. ДА. Фергюсон, приказ, ты слышишь?’ Он снова дрожал, когда положил трубку. Мгновение он просто сидел, барабаня пальцами по столу. Затем, как будто внезапно снова осознав мое присутствие, он сказал: ‘Хорошо, Росс, посмотрим, что мы можем сделать. Ты хорош в морских пейзажах, кораблях и тому подобном?’


‘Море, горы и скалы, - сказал я. - это то, что мне нравится рисовать’.


‘Хорошо. Один-два наброска эвакуации — возможно, картина; DRA это понравилось бы, особенно если на нем будут птицы.’ Я указал, что птицы вернутся не раньше, чем через три месяца. ‘Ну, есть такая вещь, как лицензия артиста. Генерал любит птиц.’ Он колебался. Наконец он кивнул. ‘Все в порядке. Поговори с Фергюсоном. Он уладит это с офицером по перемещениям и договорится с одним из шкиперов десантных кораблей, чтобы он вывез вас. У вас там будет около двух дней, может быть, три.’


‘Это будет нечто, просто увидеть остров", - сказал я.


‘До тех пор, пока ты не встанешь на пути капитана Пинни. Они находятся под значительным давлением. Где ты остановился?’ И когда я сказал ему, что был в лагере в Родиле, он сказал: ‘Мы можем сделать лучше, чем это. Я скажу Фергюсону, чтобы он выделил тебе комнату на ночь. У нас всегда достаточно места в зимние месяцы.’


Я поблагодарил его и последовал за Клиффом Морганом из душного маленького офиса под холодный, проливной дождь. Я чувствовал себя как в тумане. Сначала Йан, а теперь Лэрг … Наконец-то Лэрг в пределах досягаемости. ‘Я не думал, что это будет так просто", - пробормотал я.


‘Ну, видите ли, они не беспокоятся о безопасности. Это место подлежит списанию, и это облегчает задачу, чем когда они сбрасывали ракеты в воду рядом с ним. Но ты бы не попал туда, если бы не был художником.’ И он добавил: "Никогда не знаешь, на каком ты уровне. И теперь, когда Брэддок здесь.


Он оставил все как есть. - А как насчет Брэддока? - спросил я. Я спросил.


‘О, с ним все в порядке, что бы ни говорили другие. Клянусь Богом, он разбудил это место с тех пор, как приехал. Да, действительно, и он выпьет с тобой, а это больше, чем Стэндинг сделает ”.


Бар был пуст, когда мы добрались до Столовой. Но пока мы стояли там, попивая джин-тоник, офицеры подходили один за другим. Майор Рафферти, квартирмейстер, крупный мускулистый мужчина с румяным лицом и шотландским акцентом; офицер транспортной службы Фред Флинт — невысокий и круглый, с носом пуговкой и мордой мопса, с глазами навыкате и манерой опускать руки и наблюдать с проблеском юмора, чтобы понять, испугало ли это вас; Док, тоже капитан, но моложе, с видом человека, которого уже ничто не может удивить; несколько лейтенантов, еще намного моложе; и, наконец, полевой лейтенант Филд, который по возрасту годился им в отцы. У него было странное топорное лицо, седые волосы и рот с опущенными уголками. Его глаза были глубоко посаженными, усталого голубого цвета, которые нервно моргали и смотрели не прямо на вас, а вдаль, как будто искали какой-то потерянный горизонт. ‘наш офицер по образованию", - добавил энергичный капитан Флинт, представляя нас. ‘Что вы теперь делаете, профессор?’


‘О, это очень заботливо с твоей стороны, Флинти. Дай мне подумать сейчас. Думаю, как обычно — джин-тоник без джина.’ Он улыбнулся, и улыбка осветила все его лицо, так что оно внезапно приобрело качество большой теплоты. Это было поразительное лицо; более того, это было лицо, которое казалось смутно знакомым. Но не в боевой форме; в какой-нибудь другой экипировке. ‘Я так понимаю, что все LCT находятся в море, поскольку движение может занять время, чтобы выпить в обеденный перерыв’.


‘В море все почти в порядке, профессор. Стрэттон пропустил прилив и забросил свой крюк с подветренной стороны недалеко от озера Лох-Карнан. Пройдет по меньшей мере пять часов, прежде чем он сможет вытащить ее на берег в "Форде", еще три, прежде чем парни смогут начать разгрузку. Майору Б это понравится — я не думаю.’


Брэддок ничего об этом не узнает. Он вылетел в Лэрг.’


‘О, да, он будет. Я только что встретил полковника. Он отменил рейс. И он провел раунд Четыре-четыре-Дабл-о, полностью заряженный, и отправил ее обратно в Лэрг, чтобы забрать раненого. Достойный боксерский поединок, если хотите знать мое мнение.’


‘Ну, почему бы не сменить корабль Стрэттона на Левербург?’ Майор Рафферти предложил. ‘Черт возьми, чувак, с возвращением Келведона набережная будет пуста’.


‘Тим, мой мальчик, ты гений. Я никогда об этом не думал. ’ Быстрая усмешка исчезла. ‘Я упоминал об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужен был сон, и ему тоже. Если майор Б хочет Восемь-шесть-один-о в Левербурге, тогда ему придется отдать приказ самому. Держу пари, он тоже получит такой же ответ. Эти парни вот-вот встанут на ноги, и Стрэттон сам себе хозяин. Он не на побегушках ни у кого здесь — ни у полковника, ни у кого-либо еще. Я только надеюсь, ’ добавил он, ‘ что Келведон доберется туда вовремя’. Он посмотрел на свой стакан, а затем на Филда. "Ты знал этого парня Макгрегора?""И когда другой кивнул, он сказал: ‘Бедный попрошайка. Первая кровь для нового двигателя.’ Его голос звучал сердито. ‘И если вы спросите меня, это не будет последним. Когда они устают, они становятся беспечными. Я сказал командованию, что им требовалось больше времени, когда они планировали эту операцию по перевороту. Но они не захотели слушать. Я всего лишь парень, который загружает корабли. Я бы не знал.’ Затем вошел Фергюсон, веснушки на его лице выделялись пятнами в электрическом свете, в глазах было напряжение. ‘Ты выглядишь потрепанным, мой мальчик. Я предписываю провести ночь с самой толстой шлюхой, которую ты сможешь найти между задницей Льюиса и головой Барры.’


‘Да, меня бы это вполне устроило’.


‘В чем дело? Снова оказался между верхним и нижним жерновами?’


‘Если под этим ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду, тогда ответ "Да", и это будет стоить тебе виски за констатацию очевидного. Полковник приказал майору Б. повернуть назад.’


‘Мы это знаем. И он резко нарушает расписание, переоборудовав Четыре-четыре-Дабл-о в корабль-госпиталь.’


‘Это придаст всем хорошего настроения на остаток дня’. Майор Рафферти допил свой напиток и поставил кружку на стойку. ‘Этот бедный парень, док - как он?’


‘Он все еще жив’. Главный распорядитель заказал еще один скотч.


‘Каковы его шансы?’


Темные брови приподнялись. ‘Сейчас? Я бы сказал, ноль. Если бы они вытащили его по воздуху. ’ Он пожал плечами. ‘Но я сказал полковнику об этом. Как и Боб Фэйрвезер. Макгрегор держал на себе весь этот сокрушительный вес почти час, прежде чем они смогли его освободить.’


Наступила напряженная тишина. ‘Ну что ж, ’ сказал Флинт, ‘ давайте перекусим’. Он затушил сигарету и подтянул брюки. ‘А после обеда, ’ добавил он, ‘ я собираюсь выпить зиз. Четыре часа сегодня утром, два ночи накануне, и побейте кровавых ворон камнями, завтра утром, похоже, снова будет четыре.’ Он взглянул на меня, и его глаза вспыхнули тем неудержимым юмором кокни. ‘Вас устраивает четыре часа — капитан Стрэттон за рулем и железная ванна, врезающаяся в море головой, способная снести вам крышу?’


‘Для Лэрга?’ Я спросил.


‘Совершенно верно — там, где живут Джамбли. Полковник только что упомянул об этом при мне. Я договорюсь со Стрэттоном; он устроит тебе лучшую поездку в твоей жизни ... если, конечно, наш метеорологический гений не напугает его так, что у него сдадут нервы.’


‘Водный транспорт принимает прогнозы судоходства", - сказал Клифф. ‘Они мне не доверяют’.


‘Дело не в этом, Клифф. Просто Стрэттон верит в преемственность — ему все время нравятся его прогнозы из одного и того же источника. Но прогнозы судоходства — ад! Насколько я видел прогнозы судоходства здесь, они говорят вам только о том, что у вас есть, но никогда о том, что вы собираетесь получить - а это, за мои деньги, единственное, что имеет значение.’ Он повернулся ко мне. ‘Каково ваше мнение? Я так понимаю, вы провели много времени в море?’


Было сказано из вежливости включить меня в разговор, и когда я стоял там, потягивая свой напиток и слушая их разговор, я осознал, что это был сплоченный, закрытый маленький мирок, сообщество, мало чем отличающееся от корабельной команды. Они приняли меня, как приняли Клиффа Моргана — не как одного из себя, а как интересный представитель внешнего мира, которого нужно терпеть и с которым нужно хорошо обращаться. Я еще больше осознал это за обедом, который был хорошей едой, приятно сервированной смышленой маленькой официанткой с гебридских островов. Атмосфера была странной смесью демократии и отеческих чувств; и молодежь называла меня ‘сэр’, чтобы напомнить мне, как пролетели годы. ‘Что вы думаете о современном искусстве, сэр?’ Пикассо, Мур, Аннигони — репродукция картины Аннигони с изображением королевы висела на стене столовой; они знали самые известные имена и, казалось, жаждали получить художественную информацию, так что на данный момент они создавали у меня иллюзию того, что я заезжий гений, и я молил Бога, чтобы мои ответы на их вопросы не прозвучали напыщенно.


А затем вошел Брэддок, и за столом внезапно воцарилась тишина. Он сел, не сказав никому ни слова, и по тому, как его голова была втянута в плечи, я мог видеть, что он был в бешеном настроении.


‘Жаль, что ты не выжил", - пробормотал майор Рафферти.


Черные брови нахмурились. ‘Слишком плохо, говоришь?’ Его тон был резким и злым. ‘Если бы у Адамса была хоть капля здравого смысла, он бы отключил свое радио. Мы бы все сделали правильно.’


‘Вы видели полковника?’


К тому времени, как мы приземлились, он уже поднялся к себе домой. В любом случае, нет смысла. Он принял свое решение.’ Он принялся за свой суп. Но через мгновение он взглянул на офицера по перемещениям. ‘Кремень. Какое расчетное время прибытия для этого десантного корабля?’


‘В Лэрге? Восемь тридцать девять часов. Может быть, позже. Она выходит в открытое море. И это при условии, что у них больше не возникнет проблем с этим масляным насосом.’


‘Что означает погрузку носилок с лодки в темноте’.


‘Если только Келведон не прикончит ее. Ветер западный. Залив Шелтер не должен быть слишком ...’


‘Он не должен выбрасывать ее на берег — ты понимаешь? Стрэттон мог бы это сделать. Он здесь опытный работник, но Келведон новичок, и если он овладеет своим ремеслом ... Он быстро пожал плечами. ‘ Я поговорю с ним. - Его глаза, скользнувшие вдоль стола, на мгновение встретились с моими. В нем чувствовалась твердость, настойчивость. Может быть, это была телепатия — я всегда мог чувствовать его настроение; у меня было чувство, что он чего-то отчаянно хотел, чего-то совершенно не связанного с раненым человеком. Я вспоминал сцену в офисе Met. Office, его решимость совершить этот полет. И затем из файлов моей памяти всплыла фраза: Для тебя это дыхание жизни, не так ли, Дональд? Но я говорю тебе, чувак, для меня это смерть. Это я знаю — в глубине души. Смерть, ты слышишь, и "Я не пойду туда ради тебя или кого-либо другого. Это было так давно, но я все еще мог слышать его голос. Он говорил о Лэрге — сразу после того, как тот траулер привез меня обратно. Неужели он забыл? По какой-то причине, которую я никогда не мог постичь, он боялся этого места, как будто оно питало к нему какую-то личную неприязнь; и все же в то же время он был очарован — очарование, которое было порождено его инстинктивным, почти первобытным страхом перед ним. И теперь он отчаянно хотел попасть туда, для этой цели отправил себя сюда, на Гебриды; почему?


За столом воцарилась тишина, неловкая неподвижность. Один за другим офицеры встали, положили свои салфетки в ячейки на приставном столике и вышли в гостиную выпить кофе. Я поднялся вместе с Клиффом Морганом, сознавая, что Брэддок наблюдает за мной. ‘Мистер Росс’. Странно, что он мог так меня называть. В его темных глазах не было и намека на улыбку, в его голосе не было и следа старого шотландского акцента. ‘Мы продолжим наш разговор — позже’.


Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться. Филд протянул мне мой кофе. ‘Сахар?’ Я покачал головой. Тихо играло радио — какой-то джазовый певец говорил о любви. ‘Я думаю, вы познакомились с моей дочерью, Марджори’. Я кивнул, мои мысли все еще были о Брэддоке. ‘Я подумал, может быть, ты захочешь заглянуть ко мне сегодня вечером. Мы недалеко, сразу за церковью в Родиле, в одном из старых черных домов. Вас, как художника, это может заинтересовать. Около девяти часов. Тебя бы это устроило?’


Это было любезно с его стороны, как будто он знал, каково это - лежать одному в маленькой палатке на берегу озера, когда шторм рвет нейлоновый полог. Я чувствовал, что был очень близок к тому, чтобы вспомнить это лицо тогда, но все еще связь ускользала от меня. Возможно, в газете или журнале. Я поблагодарил его и добавил: "Но я полагаю, что останусь на ночь в здешней каюте’.


Он повернулся к Фергюсону. "Ты будешь с нами сегодня вечером, Майк?" Марджори ждет тебя.’


‘Да, конечно, с позволения моих лордов и повелителей’.


‘Тогда возьми с собой мистера Росса’.


Это было не то лицо, которое можно забыть, совсем как топорище, с острыми чертами и расширяющимися к голове. Я все еще думал об этом, когда Клифф Морган сказал, что идет в свою каюту, и предположил, что я, возможно, хотел бы взглянуть на его радиооборудование.


Снаружи дождь прекратился, и облачность рассеялась. ‘Это теплый фронт — видите, он прошел над нами’. Ветер был все таким же сильным, теперь западный и холоднее. ‘Что бы ни говорил Брэддок, полковник Стандинг был прав, отозвав Адамса. Это неподходящая погода для посадки вертолета на Лэрг.’ Кают-компания была всего в шаге от Беспорядка. Он повел меня по длинному коридору и остановился у комнаты номер 23. Отпирая дверь, он сказал: ‘Я здесь не сплю, за исключением тех случаев, когда звоню в Канаду или еще куда-нибудь, где приходится полночи не спать. Я разместился у вдовы и ее дочери на одном из фермерских хозяйств в Норттоне. Очень необычно, но, видите ли, я люблю комфорт.’ Он улыбнулся и толкнул дверь. У одной стены стояла кровать, в углу ютились бюро и платяной шкаф; вся остальная часть комнаты была занята его оборудованием. ‘С тех пор, как я опубликовал эту книгу, я смог купить все то, что раньше не мог себе позволить. Он был выпущен в Штатах и переведен на немецкий, итальянский и шведский языки. Теперь у меня есть все, что мне нужно; сейчас это очень полно."Он включил, сел за клавиатуру в наушниках. ‘Меня интересует погода. Но ты, конечно, знаешь это. Теперь я хочу найти один или два корабля, которые могут рассказать мне, на что это похоже к западу и северу отсюда.’ Его руки, изящные, как у пианиста, перебирали циферблаты, ловко настраивая. Высокий шкаф, полный клапанов, начал мягко гудеть. А затем его правая рука нажала на клавишу, и в комнате раздалось мягкое гудение его позывного. Теперь он был потерян для меня, безмолвствовал в своем собственном мире.


Я сидел на кровати, курил сигарету и наблюдал за ним. Время шло. Я нашел в бюро немного бумаги и начал набрасывать его набросок. Периодически он говорил, но скорее для себя, чем для меня: "Кинкейд.Это старое грузовое судно, шесть тысяч тонн. Судно направляется в Сагеней, чтобы забрать груз алюминия. Сообщается, что ветер северо-восточный, силой четыре … Висмут — это один из "Гастингсов", ведет воздушную разведку в пятистах милях к западу от Ирландии; докладывает Брэкнеллу.’ Он подобрал еще два судна в Атлантике, а затем разговаривал с траулером к юго-востоку от Исландии. "Арктический рейнджер". Ветер меняется на северный, и волна опускается мимо восточного побережья Исландии. Там, наверху, становится довольно холодно. Температура упала до тридцати восьми и порывы снега. Ветер усиливается, около тридцати пяти узлов.’ Он снял наушники. ‘Думаю, я сейчас поднимусь в офис и посмотрю, что есть у Теда на телепринтах’. Он отключился.


‘Беспокоишься?’ Я спросил. Я закончил свой набросок и откинулся на спинку кровати.


‘Нет, не волнуюсь. Хотя и непросто. И если все будет развиваться так, как я думаю, это может произойти.’ Он отодвинул свой стул и на мгновение замер, проводя рукой по своим густым темным волосам и покусывая карандаш, зажатый в зубах. ‘Это было бы необычно — так рано в сезоне. Сейчас январь.’ Он быстро пожал плечами, что, казалось, всегда сопровождалось движением головы вбок, а затем принялся расхаживать взад-вперед; полдюжины шагов, а затем развернулся и повторил их, взад-вперед, опустив глаза в землю, не видя ничего, кроме того, что было у него в голове. Он мог приобрести эту привычку со времени пребывания в тюрьме, но я подумал, что, скорее всего, это из-за одиночества на его работе. Он был одиночкой. Зачем в противном случае становиться метеорологом, а затем заниматься управлением ‘любительской’ радиостанцией в качестве хобби? Таких мужчин, как Клифф Морган, бесчисленное множество — умных, чувствительных, по-своему артистов. Они прекрасно ладят с женщинами, но избегают мужского мира конкуренции, погружая себя душой и телом в работу, которая связана с вещами, а не с людьми — безличными вещами. С Клиффом это были безличные силы земной атмосферы, его человеческие контакты в основном осуществлялись на одном расстоянии через разреженную среду эфира. Я задавался вопросом, что бы он сделал, если бы столкнулся с оппозицией — прямой оппозицией, мужчина к мужчине, на его собственной территории. Я подумал, что, возможно, тогда он мог бы быть очень хитрым, возможно, вести себя с совершенно поразительной жестокостью.


Он прекратил расхаживать и стоял надо мной, уставившись на набросок, который я нарисовал. ‘Ты работаешь довольно быстро’.


‘Это просто грубо", - сказал я. ‘Карандашный набросок человека, который сделал свою работу своей жизнью’.


Он рассмеялся. ‘О, я могу расслабиться. Действительно, я могу — если она достаточно хорошенькая. Но тогда нет большой разницы, не так ли? Женщины и погода, у обеих свое настроение, они обе могут уничтожить мужчину. Вот почему штормам дают женские имена. Тебе нужен этот набросок? Я имею в виду, если бы ты просто рисовал, чтобы скоротать время.’


Я видел, что он действительно этого хотел. ‘В любом случае, это твоя газета", - сказал я и протянул ее ему. Он постоял мгновение, глядя на нее сверху вниз. Затем он аккуратно положил его на клавиатуру. ‘Эта поездка в Лэрг", - сказал он. ‘Тебе обязательно уходить — я имею в виду сейчас, завтра утром?’


‘Конечно, я иду", - сказал я ему. ‘Это то, чего я хотел с тех пор, как вернулся в Англию’.


Он кивнул. ‘Что ж, давайте отправимся в офис Met. Office и посмотрим, что производит. Но я говорю тебе, чувак, тебе действительно может достаться очень тяжело.’


‘Бесполезно мне рассказывать", - сказал я. ‘Лучше скажи капитану десантного судна’.


Он ничего не сказал, и когда я взглянул на него, его лицо было омрачено, его разум был сосредоточен на мире за пределами того, в котором мы жили. Два больших тягача со скрежетом проехали мимо выкрашенных в красный цвет трейлеров, набитых магазинами. Я не думаю, что он даже видел их, и в офисе Met. Office он сразу же перешел к файлу с телепринтами и, не сказав Сайксу ни слова, уселся за стол, чтобы пометить карту погоды.


Теперь, когда я кое-что знал об обстановке, Met. Office казался каким—то другим - знакомое место, как мостик корабля. Дождь прекратился, стало светлее, видимость значительно улучшилась. Слева я мог видеть единственный ангар, стоящий на занесенном песке, как выброшенная на берег туша. Это было единственное здание в поле зрения. Впереди широкие окна выходили через асфальтовое покрытие на море дюнной травы, колышущейся на ветру, горбатой и впалой, такой же подвижной, как и само море. А за поросшими травой дюнами виднелось белое пятно разбитой воды, гонимые ветром волны двигались длинными правильными линиями в направлении Саунд-оф-Харрис.


Стоя там, окруженный метеорологическими приборами, было нетрудно проникнуться настроением таких людей, как Клифф Морган, представить мир, в котором они жили, этот огромный аморфный абстрактный мир атмосферы. Я поймал себя на том, что думаю о Лэрге, там, за тусклым морским горизонтом. Я видел его фотографии, а также гравюры шведского художника Роланда Свенссона. Сейчас я думал об офортах, поскольку был уверен, что Свенссон передал настроение дикого влажного мира лучше, чем любая фотография. Бессознательно я обнаружил, что мои ноги расставлены, как будто для того, чтобы уравновесить себя при движении корабля. Еще несколько часов, и я был бы в пути, направляясь к тем отвесным скалистым островам, которые более тридцати лет существовали в моем воображении как физическое воплощение старика, которого я очень любил.


Как ни странно, я не испытывал восторга от такой перспективы; только чувство благоговения. Мысленным взором я увидел поднимающиеся отвесные скалы — черные, с которых капает влага. Но из-за моего окружения, метеорологических приборов и двух мужчин, работающих за столом, у меня также была картина того другого мира, состоящего из движущихся масс внешней оболочки Земли. Это было не более чем смутное впечатление, которое вызывает у вахтенного офицера прогноз судоходства, но он вызвал то же чувство единения со стихией, так что я обнаружил, что ко мне вернулось то чувство ответственности, что я главный герой. Телефонный звонок прервал мои мысли. Сайкс ответил на это. ‘Да, он здесь’. Он взглянул на меня. ‘Хорошо, я скажу ему’. Он положил трубку. ‘Майор Брэддок. Он отвезет тебя в Родил, чтобы забрать твои вещи.’


‘Сейчас?’


‘Он будет ждать тебя у входа в администрацию, блок’.


Я знал, что этот момент настанет, но был бы рад отложить его. Что ты сказал человеку, который провел двадцать лет, выдавая себя за кого-то другого, и этот человек - твой брат? ‘Хорошо", - сказал я и вышел навстречу ветру, жалея в тот момент, что меня занесло на север, к Гебридским островам. Даже Лэрг не смог компенсировать это.


Он сидел за рулем Land-Rover, ожидая меня. ‘Запрыгивай’. Он больше ничего не сказал, и мы выехали через главные ворота и по занесенной песком дороге в Норттон. Никто из нас не произнес ни слова, и все же, как ни странно, в молчании не было ничего неловкого. Это помогло соединить годы, мы оба приняли ситуацию и приспособились к ней. Лицо сбоку его истинная личность была более очевидной — вопрос главным образом в форме головы и в том, как она сидела на плечах. Профиль тоже; он не мог этого изменить. И волосы, и короткий прямой лоб, форма его рук, сжимающих руль. ‘Почему ты не связался со мной?’ Я сказал.


‘Ты был далеко в море’. Он ссутулил плечи, старый, запоминающийся жест. ‘В любом случае, в чем был смысл? Когда ты присваиваешь личность другого человека — что ж, тебе лучше, черт возьми, придерживаться этого.’


‘Тебе обязательно было это делать?’


‘Сделать что?’


‘Взять фамилию Брэддок?’


‘Я не должен был, нет. Но я сделал.’ Мускул дернулся в уголке его рта, и его голос был напряженным, когда он добавил: ‘Что бы ты сделал? Сдался, я полагаю. Ну, я не собирался предстать перед судом за то, что сломал челюсть человеку, у которого не хватило смелости повести за собой своих людей.’


‘Что случилось?’ Я спросил. ‘Что именно произошло там, в Северной Африке?’


‘Ты действительно хочешь знать?’ Он колебался, нахмурившись. ‘Что ж … Это было после того, как мы приземлились. Французы прижали нас к земле. У них было пулеметное гнездо в одной из тех вилл, обнесенных стеной. С нами все было в порядке. Мы были в высохшем вади. Но это было убийством для парней справа от нас. Они были пойманы на открытом месте, целая компания из них лежала там на голых камнях, а у нас было укрытие в том овраге. прямо у стен виллы. Вместо того, чтобы атаковать, Мур приказал взводу оставаться на месте и не высовываться. Он был напуган до смерти. В конце концов я нокаутировал его и принял командование на себя. Это был единственный способ. Но к тому времени французы установили орудие на позиции, чтобы прикрыть вади, и они открыли по нам огонь, когда мы были на полпути вверх по нему. Вот тогда-то я и получил это.’ Он указал на шрам у себя на лбу. ‘Я потерял восемнадцать человек, но мы захватили виллу. И когда все это закончилось, я был под арестом. Если бы я не врезался в мелкую дрянь, все было бы в порядке, но это меня вылечило, так что я выбрался из всего этого к чертовой матери и вернулся на пляж. Было несложно; все было немного хаотично. Тот факт, что я был ранен, сделал это смертельно легким. Меня забрали на десантный корабль, который как раз отчаливал. Корабль был поврежден, и когда мы вышли из пролива, ему было приказано следовать в Монреаль для ремонта. Вот так я оказался в Канаде. ’ Он взглянул на меня. ‘Они тебе этого не сказали?’


‘Кое-что из этого — не все’.


‘Я провел чуть больше года в Канаде, прежде чем меня подобрали. Меня вылечила служба в армии. Видите ли, у меня не было никаких документов. А потом, когда рухнул замок Дуарт.’ Он быстро пожал плечами. ‘Что ж, я рискнул, и это сработало’.


Но, глядя на глубокие черты его лица, я задумался. Он выглядел так, как будто долгое время жил на нервах. Были морщины, идущие под скулами и вниз от уголков рта, другие сморщивали шрам на лбу, расходясь лучами от уголков глаз; некоторые из них были настолько глубокими, что могли быть нанесены ножом. Эти морщины и жесткая, почти кожистая кожа могли быть просто признаками тяжелой жизни, но у меня было неприятное ощущение, что это нечто большее.


Через Норттона он начал рассказывать — об Армии, о жизни, которую он вел, и о том, где он был. Казалось, это помогло, потому что тогда он начал расслабляться и чувствовать себя более непринужденно;


в мгновение ока годы пролетели незаметно, и мы были на прежней, легкой ноге, он говорил, а я слушал. Так было всегда. И затем внезапно он сказал: ‘Ты женился на Мэвис, не так ли?’


"За мои грехи", - сказал я. ‘Это не сработало’.


- А ребенок? - спросил я.


‘Он умер’.


Я думал, ему было все равно, потому что он ничего не сказал, снова ведя машину в тишине. Но когда мы спускались с холма в Левербург, он спросил: ‘Что это было — мальчик?’


‘Да’. И я добавил: ‘Я приказал окрестить его Аласдером’.


Он кивнул, как будто ожидал этого. Мы проезжали мимо уродливых кварталов шведских фабрик, и когда мы поворачивали направо мимо озера, он пробормотал: ‘Мне жаль’. Но сожалел ли он о том, что сделал с нами, или о том, что ребенок умер, я не мог быть уверен. Теперь мы были на трассе, которая вела к причалу. ‘Я просто хочу проверить, что они перевозят товар достаточно быстро", - сказал он. ‘Тогда я отвезу тебя в Родил, чтобы забрать твое снаряжение’.


Набережная выглядела в беспорядке, по всей длине она была завалена привезенным из Лирга материалом — нагроможденными секциями деревянных хижин, двухместными лодками, трейлерами, все еще нагруженными плитами, радиоприемниками, холодильниками, морозильной камерой, одеждой и ящиками, полными продуктов питания, мешками с картофелем, фруктами, углем; все принадлежности изолированного подразделения вывозились в спешке, и все это промокло под дождем. Некто Скаммелл пытался продраться сквозь обломки трейлера. Загружались два трехтонных грузовика, люди двигались медленно, вяло, как будто занимались этим долгое время. Единственный передвижной кран лениво раскачивал свою платформу на фоне свинцовой серости неба, а за причальными шхерами путь в пролив Харрис преграждали кое-где фонари, установленные на железных опорах, чтобы обозначить пролив между скалами.


Это было удручающее зрелище. Я бродил по бетонному краю набережной, пока Брэддок разговаривал с дежурным офицером. ‘В хорошую переделку бы ты попал, - услышал я его слова, - если бы Четыре-четыре-Дабл-о прибыл по расписанию вместо того, чтобы быть отправленным обратно в Лэрг с полной загрузкой’. Его голос, теперь резкий, напоминал удар хлыста.


‘Мы переносим это так быстро, как только можем", - ответил юноша. ‘Но люди устали. Они занимаются этим с раннего утра, и у нас не хватает транспортных средств.’


‘Они устали, не так ли? Тогда просто подумайте, какими, должно быть, были люди капитана Пинни, работающие круглосуточно, забитые всего в две хижины, промокшие до нитки. А теперь шевелись, парень, и расчисти этот причал, чтобы принять корабль Келведона, когда он придет.’


‘Когда это будет?’


‘Думаю, на рассвете или немного позже’. Я видел, как он схватил молодого человека за плечо. ‘С этого момента и до конца операции это может быть нашим единственным шансом наверстать упущенное. Видишь, мужчины понимают это. Если бы команда Стрэттона не была смертельно разбита, у вас бы уже был "Восемь-шесть-один-о". Максимально используй эту возможность, Фиппс.’


‘Я сделаю все, что в моих силах, сэр’.


‘Лучше, чем лучшие; я хочу чудес’. Жесткое лицо расплылось в улыбке. ‘Все в порядке?’ Он похлопал лейтенанта по плечу, вселяя в него частичку своего собственного настойчивого энтузиазма. Затем он повернулся. ‘Сержант!’ Он перекинулся парой слов с сержантом, а затем вернулся к "Лендроверу". ‘Служба в мирное время", - пробормотал он, забираясь на водительское сиденье. ‘Они не знают, что такое быть поставленными на колени и все еще сопротивляться. Они не знали войны. Я был в Бирме.’ Он завел двигатель и крутанул руль. "Это было после высадки в Нормандии . Половину этих парней разнесло бы на куски еще до того, как они вырыли бы узкую траншею. Только потому, что многие из них технические специалисты, они думают, что армия — это отрасль промышленности - уютная фабрика с установленным графиком и большим количеством развлечений.’


Мы выехали из Левербурга и поехали вверх по долине, разговаривая с ним об эвакуации и о том, как ему пришлось сократить отпуск, чтобы приехать сюда и посмотреть, как проходит операция. ‘Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не согласился на эту должность. Это драйв, драйв, драйв, и большинство из них ненавидят меня до глубины души. Но что ты можешь сделать, когда погода на высоте, а времени так мало? И сейчас мы находимся на критической стадии. Нехватка жилья и складов на Лаерге достигла той точки, когда операцию необходимо завершить. У отряда Пинни на острове осталось недостаточно продовольствия и топлива, чтобы продержаться две недели, не говоря уже о том, чтобы пережить зиму. И погода выбирает этот момент, чтобы разразиться. Черт возьми, у Военного министерства должно было быть больше здравого смысла.’ Он быстро взглянул на меня. ‘Что ты думаешь о Standing?’


Я колебался, не зная, чего он ожидал. ‘Я видел его всего несколько минут’.


‘Достаточно долго, чтобы организовать себе поездку в Лэрг’. В его голосе была резкость, почти негодование, как будто ему не нравилась мысль о моей поездке на остров. ‘Ты был там, когда он отменил тот рейс. Как он выглядел?’


‘Немного нервничаю", - сказал я. ‘Но в сложившихся обстоятельствах...’


‘Нервничаю! Он напуган. Боюсь, что он примет неправильное решение. На самом деле, он боится принимать какие-либо решения. Ты тоже боишься оставить все это мне. Он чертова старуха с умом, похожим на арифмометр. А его жена - одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал.’


‘Ты женат?’ Я спросил.


‘Да, но получилось ничуть не лучше, чем у тебя. Продержался дольше, вот и все. И я никогда не получу от нее пулю. Она католичка.’ Мы миновали церковь и мгновение спустя подъехали к отелю. Он спустился со мной к берегу озера и помог установить палатку и перенести мои вещи в "Лендровер". Это заняло всего десять минут или около того, а затем мы поехали обратно. Когда мы преодолели подъем и увидели Норттона, он сказал: ‘Вы знаете человека по имени Лейн — канадца?’ Он пытался говорить небрежно, но напряженность в его голосе выдала его.


"Я встречался с ним", - сказал я. ‘Однажды’.


‘И именно поэтому ты здесь’.


‘Отчасти — да’.


Он затормозил так внезапно, что двигатель заглох, и меня швырнуло вперед на моем сиденье. ‘Почему ты хочешь отправиться в Лэрг?’ Напряжение в его голосе достигло высшей точки. ‘Что за этим стоит? Что вы ожидаете там найти?’


‘Мир. Предметы для рисования.’ И я добавил: ‘Я всегда хотел поехать в Лэрг’.


‘Но почему сейчас? Ты отлично справлялся на протяжении более двадцати лет. Теперь, внезапно, вам нужно отправиться туда. Почему? Что тебе сказал Лейн?’


‘Это не имеет никакого отношения к Лейну’.


‘Тогда что, черт возьми, это такое?’ Он схватил меня за руку и почти тряс ее. ‘Как только я улетел тем рейсом, ты побежал к Стэндингу и каким-то образом убедил его отправить тебя на LCT. Что ты ему сказал?’


‘Ничего о тебе’, - сказал я. ‘Только то, что мой отец был родом из Лэрга и что я хотел рисовать там’.


‘Это все?’ Он пристально смотрел на меня, зрачки его глаз были почти черными и странно расширенными. И затем он отпустил мою руку. ‘Ты мог бы подождать’. Его голос прозвучал неожиданно устало. ‘Я бы доставил тебя в Лэрг вовремя - если бы ты попросил меня’.


Ему было больно, что я этого не сделал? ‘Я собирался спросить тебя", - сказал я. ‘Но ты улетел тем рейсом, а потом, когда я увидел полковника Стандинга ...’


‘Стэндинг не руководит этой операцией. Я такой. И я не позволю тебе или кому-либо еще выходить на улицу и устраивать из себя помеху.’ Он поерзал на своем сиденье, наблюдая за мной, его рот подергивался, а на лбу блестели капельки пота. ‘После всех этих лет. Немного шокировано, не так ли?’ Теперь он улыбался, пытаясь вернуть былое очарование. Но почему-то улыбка была неправильной. ‘Будь откровенен со мной.


Ты всегда был таким — в старые времена. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга.’


‘Сейчас я ничего от тебя не скрываю’.


Но он, казалось, не слышал. ‘Что тебе сказал Лейн? Давай же. Он сказал тебе что-то, что заставило тебя примчаться сюда с внезапным, настоятельным желанием добраться до Леарга.’


‘Он догадался, кто ты такой. Подозревал это, во всяком случае. Он брал интервью у выживших.’


‘Я говорю о Лэрге. Что он сказал о Лэрге?’


‘Ничего", - сказал я. ‘Он обнаружил, что ты был на том плоту, и сложил два и два вместе’.


‘Тогда почему ты так стремишься попасть в Лэрг?’


Вот это было снова. Лэрг — Лэрг! Почему он продолжал твердить о Лэрге? ‘Он никогда не упоминал Лэрга’.


‘Нет?’


‘Просто послушай меня, Иэн", - сказал я. ‘Я пришел сюда с одной целью — выяснить, жив ты еще или нет. Сделав это, я подумал, что это хорошая возможность увидеть остров. Я хотел поехать в Лэрг уже два года, с тех пор, как вернулся с Эгейского моря. Я хочу рисовать там. Просто рисовать, вот и все. Больше ничего.’


Но я не думаю, что он поверил мне даже тогда. У его лица было каменное выражение, как будто он отключил свой разум от всех доводов разума, и у меня внезапно возникло ощущение, что здесь была трагедия, глубокая, истощающая рана, которая питала его нервы. Я думаю, это был момент интуиции — кровь взывает к крови, и ощущение его отчаяния очень сильное.


‘Ну, ты не пойдешь’. Он сказал это категорично, больше для себя, чем для меня. И затем, как будто внезапно осознав, что он сказал, и необходимость в каком-то объяснении: ‘Это военная операция. Десантные корабли полностью готовы. Сейчас не время отправлять туристов на остров.’


‘Я не турист", - сказал я, возмущенный подтекстом. ‘Не там, где дело касается Лэрга’.


(‘Вы с точки зрения армии. Я перекинусь парой слов со Стэндингом.’ И он снова завел двигатель, и мы поехали в лагерь, ни один из нас не сказал ни слова. Он высадил меня у офицерской каюты. ‘ Комната сорок два, - сказал он, когда я доставал свое снаряжение из багажника "Лендровера". ‘Может быть, у меня найдется время выпить с тобой перед ужином’. Он снова был майором Брэддоком, и мы были незнакомцами. Я смотрел, как он отъезжает, жалея теперь, что не приложил больше усилий, чтобы выяснить, что именно разъедало его душу, потому что это был не тот брат, которого я знал. Это был совсем другой человек — мужчина, одержимый и отчаявшийся. У меня было такое чувство, и оно напугало меня. Позже, сказал я себе. Позже я узнаю.


Я не знал, что "позже" не будет, что время истекало, и я упустил единственный шанс побыть с ним наедине, пока не стало слишком поздно.


Номер 42 был таким же, как у Клиффа Моргана, стандартной планировки и со стандартной мебелью — кровать, прикроватный столик, бюро, стул, платяной шкаф, все из натурального дуба, кресло, умывальник и окна из ржавой стали, выходящие на тусклый участок жесткой дюнной травы. Я бросил свои вещи и отправился на прогулку, направляясь на север от главных ворот, подальше от лагеря и посадочной площадки. Десять минут, и я был среди дюн, один в мире, который не изменился с тех пор, как нога первого человека ступила на Внешние Гебриды. Слева от меня вздымались к облакам склоны Чайпавала, поросшие вереском и травой. Справа от меня возвышались горы Харрис, черные и мрачные, их штормовые вершины были окутаны дождем. Я подошел к последнему песчаному утесу, и передо мной открылась огромная полоса песков, блестящих от влаги, и линия дюн, стоящих как волнорез между ними и морем. Остров Тарансей казался туманно-зеленым за дюнами. В углублениях, которые они проделали вдоль края утеса, прятались овцы, а ниже к морю текла река с водой, рыбы отмечали гладкую поверхность маленькими завитушками.


Это был дикий влажный мир, и я гулял там почти до сумерек, думая о Лэрге и моем брате Иане, ветер на моем лице возвращал мне соленый вкус Арднамурчана и моей юности. В моем воображении возникла картина пустой, обшитой деревом комнаты и нас двоих, распростертых на полу, с пристальным вниманием вглядывающихся в грубое бородатое лицо моего дедушки, смягченное отблесками торфяного камина — старый Аласдер Росс в возрасте восьмидесяти пяти или около того, рассказывающий двум мальчикам о чудесах Лэрга, описывающий странный отдаленный островной мир, который когда-то был такова была его жизнь, и он все время говорил на лаэргской разновидности гэльского языка, который он научил нас понимать. Эта картина навсегда запечатлелась в моем сознании. Это стояло между мной и страхом смерти, когда я смотрел на восковое лицо и жалкое сморщенное тело на большой кровати; это утешало меня в тот холодный день, когда я стоял, дрожа и горько плача, у открытой могилы. Я все еще слышал стук первых замерзших комьев по крышке гроба, но лицо, которое я помнил, было живым лицом, полным жизни и сияющим в свете камина, мягкий голос, глаза цвета морской волны под кустистыми бровями.


И вот я стоял сейчас на пороге его мира. Через двадцать четыре часа я должен быть на берегу Лаерга. Соответствовало бы это моим мечтам, или старик своим стремлением вернуться так раскрасил картину, что испортил ее для меня? Я задавался вопросом; я тоже задавался вопросом об Иэне. Была ли картина, нарисованная стариком, такой же яркой для него, как и для меня? Было ли это причиной, по которой он был так решительно настроен совершить полет? Или это было что—то другое - что-то связанное с напряжением, которое я почувствовала в нем?


Я выпивал с ним той ночью в Столовой, но там были другие, и я не мог проверить. В любом случае, его настроение этому не способствовало — у него было мрачное выражение лица, и он едва ли был вежлив с кем-либо. А после ужина Майк Фергюсон отвез меня в Rodil. К тому времени погода снова испортилась, дождь косо падал в луче фары. ‘Прогноз не слишком хороший", - сказал он. ‘Возможно, тебе не повезло’.


На мгновение я подумал, что он сообщает мне, что мое разрешение на плавание с LCT было отозвано. Но затем он добавил: ‘Стрэттон может решить не уходить’.


‘Но если он это сделает?’


‘Тогда действия приведут вас на борт вовремя. Приказ полковника Стандинга.’ И он добавил: "Майор Брэддок хотел, чтобы он отменил вашу поездку. Сказал, что посетители были чертовски неприятными. Но Старик уперся пальцами ног.’ Он казался озабоченным, и мне не хотелось спрашивать его, что было сказано. В любом случае, это не имело значения. Это не разрешило бы тайну необычного отношения моего брата. Это было что-то глубоко похороненное в его прошлом, и я сидел, ломая голову над этим, молча, пока дорога разворачивалась в свете фар, мой интерес к Лэргу был острее, чем когда-либо.


Поле Филдса находилось как раз под церковью Родила. Он был построен из камня, с маленькими окнами и выглядел как коровник, соломенная крыша выгибалась неясным силуэтом и натягивалась от ветра, каждый конец веревки был утяжелен камнем. Филд встретил нас у двери, одетый теперь в серые фланелевые брюки и рубашку bush с открытым воротом. ‘Входите, мои дорогие друзья’. Мягкость его голоса снова поразила меня, странно расходясь с жесткими линиями его необычайных топорных черт. ‘Марджори позаботится о кофе’, - сказал он Фергюсону. ‘Ты найдешь ее на кухне."Он провел меня в гостиную, которая была обставлена по-спартански и имела только самое необходимое. В камине тлел торфяной огонь. ‘Мы живем очень просто, как вы можете видеть’. Но в них было электричество, и, несмотря на его отсутствие, в комнате была интимность, уют, которые заставили меня мгновенно почувствовать себя как дома. Марджори обычно готовит кофе примерно в это время. Это было бы нормально?’ В его голосе была нотка извинения, как будто он подумал, что я, возможно, предпочел бы виски. ‘Я полагаю, это первый раз, когда вы увидели черный дом изнутри?И он быстро продолжил объяснять, что это слово произошло от того факта, что в первоначальной ферме на Гебридских островах практически не было окон, а в центральном очаге горел торф, которому никогда не разрешалось гаснуть. ‘Дымоход был просто дырой в крыше, и от дыма внутри все почернело’. Он улыбнулся. ‘Я должен знать, я родился в одном из них — недалеко отсюда, на западном побережье Льюиса’. Он говорил быстро, успокаивая меня, и все тем же мягким, нежным голосом.


Он усадил меня у камина, дал сигарету, продолжил говорить о выращивании сельскохозяйственных культур, субсидиях, земельных спорах. Религия тоже, и пьянство, так что впечатление, оставленное в моем сознании, было одним из беспечных, сильно пьющих, ленивых людей. ‘Все дело в климате’, - сказал он. ‘Удаленность островов. Это коварно, как болезнь.’ Он мягко улыбнулся, как будто сам был заражен этим.


‘Должно быть, это довольно тяжелая жизнь", - пробормотал я.


‘Да, и они - соль в ухе", - сказал он. В его глазах был огонек юмора. ‘Будучи сам одним из них, я их понимаю. Но я был за пределами островов большую часть своей жизни. Это имеет значение. И возвращаюсь.’


Он пожал плечами. ‘Можно было бы проявить больше сочувствия, если бы они приложили больше усилий, чтобы помочь себе. Взгляните на это место; вот жилище, идеально подходящее для климата, все материалы под рукой, но символом статуса здесь является нечто, построенное строителем из бризоблоков. Вы пытаетесь нарисовать интерьер любого черного дома, который все еще занят. Они не позволили бы тебе переступить порог.’


‘Почему бы и нет?’ Я спросил.


‘Потому что они теперь стыдятся их’. Он смотрел на светящийся торф, его длинные ноги были наполовину вытянуты на коврике из медвежьей шкуры. ‘Островитяне никогда не должны вступать в контакт с материком. Это уничтожает их здесь так же, как уничтожает людей на внешних островах. Лэрг никогда бы не был эвакуирован, если бы остров оставался в изоляции. У них была совершенно здоровая экономика, пока внешний мир не принес к их порогу иллюзию более легкой жизни. У них были свои овцы — овцы, которых викинги завезли тысячи лет назад, — и у них были птицы. В своем хейдее Лэрг поддерживал население более двухсот человек. Каждый год они засаливают огромное количество тупиков, разрезают их на части, как копченую рыбу, и подвешивают сушиться в торфяном дыму. Тупики и гуга — это молодняк пасленского гуся. У них был птичий пух для подстилки, масло для ламп. Они чесали свою собственную шерсть, ткали свою собственную одежду. При раскопках использовался торф, и ветер высушил его в рыхлых каменных отложениях, которыми усеяны склоны Тарсавала. Им не нужны были деньги.’


Я знал все это — от моего дедушки, из книг, которые я читал. Что я хотел знать, так это то, насколько сильно остров был изменен армией. ‘Не так уж много", - сказал он. ‘На штормовом пляже в Шелтер-Бэй построен бетонный пандус для LCT. Конечно, есть лагерь. Это чуть ниже деревни, недалеко от дома Фактора. И это Главная дорога. Это, вероятно, изменило остров больше, чем что-либо другое. Она начинается в лагере, огибает бухту сразу за пляжем, поднимается на Кеаву тремя кручами, затем вверх по хребту до Криг-Дабх, где находится радиолокационная станция. Здесь также есть отрог, который выходит к подножию Кеавы с видом на Сгейр Мор. Я могу показать это вам в the Ordnance Survey, если вам интересно.’


Открылась дверь, и вошла Марджори Филд; за ней последовал Фергюсон с кофейным подносом. ‘Кстати, о Лэрге", - сказал ее отец.


- Лирг? - спросил я. Она улыбнулась. ‘Все всегда говорят о Лэрге, а мне не разрешают туда ходить’. Она повернулась ко мне. ‘Я должен перед тобой извиниться, не так ли? Ты художник. Я проверил.’


- Как? - спросил я.


‘С Клиффом’. Она повернулась к своему отцу. ‘Мистер Росс сделал обложку для книги Клиффса’.


‘Похоже, у вашей дочери сложилось впечатление, что я журналист’. Тень пробежала по его лицу, и он не улыбнулся.


‘Тебе нравится черное или белое?" - спросила она меня.


‘Черный", - сказал я, и она протянула мне мой кофе, а затем перевела разговор, спросив Фергюсона, есть ли еще новости о российских траулерах.


Береговое командование вчера выпустило Шеклтона. Они ничего не видели.’


Филд поерзал на своем стуле и потянулся за кофе. ‘Это всего лишь газетная статья, Майк’.


‘Не обязательно. Видимость была плохой, а при уровне облачности от четырех до шестисот поиск был очень ограничен. Нет никаких сомнений в том, что у них действительно есть траулеры, действующие в этом районе.’


‘То же самое сделали французы, бельгийцы, португальцы. В любом случае, какую информацию они могли надеяться получить? Все было бы иначе, если бы полигон работал. Если бы они могли проверить точность огня различных подразделений.’


‘Это и вполовину не так важно, сэр, как тот факт, что мы выбираемся из Лэрга. Это означает, что мы разработали какой-то другой метод точного определения места падения снаряда — сервис слежения на большом расстоянии. Москве было бы очень интересно это узнать.’


‘Но, мой дорогой друг, им не понадобились бы траулеры, чтобы сообщить им, что мы уходим. Любой фермер в Харрисе ...’ Обсуждение меня не касалось, и я воспользовался возможностью осмотреть комнату, которая показалась мне гораздо более интересной. Стены были голыми; никаких картин, даже фотографий, ничего, что могло бы дать ключ к прошлому Филда. Только этот коврик из медвежьей шкуры. Я задавался вопросом, откуда это взялось. Он был старым, на голове были следы ожогов. Он застрелил его или это было что-то, что они подобрали в лавке старьевщика? Дверь на кухню была оставлена полуоткрытой. Там висела его служебная шинель с двумя косточками, напоминающими о несоответствии его возраста и звания. Под ним висела стеганая куртка, скорее похожая на парку; когда-то зеленая, но теперь выцветшая, поношенная и довольно грязная.


Тогда мой взгляд обратился к дочери; нос, голубые глаза — я мог видеть сходство. Но рот был мягче, а кожа темнее. Я задавался вопросом, кем была ее мать. Она сидела на ручке кресла Майка Фергюсона и выглядела поразительно красивой, ее лицо сияло в свете лампы, кожа была почти орехового цвета и нежной в расцвете молодости. Я почувствовал, как моя кровь забурлила, чего не было с тех пор, как я покинул Эгейское море. Ее взгляд встретился с моим, и она быстро улыбнулась широко раскрытой улыбкой, в которой было тепло ее отца, осветившей все ее лицо. ‘Итак, твое желание исполнилось; ты собираешься учиться’.


‘Да’.


Именно тогда Филд дал мне ключ к разгадке его личности. ‘Лирг", - сказал он, и в его голосе была тоска. ‘Я буду скучать по этому. Одним из плюсов, будучи здешним офицером по образованию, было то, что я время от времени выбирался на урок. Я должен был пойти в следующую субботу.’ Он пожал плечами. ‘Но я не могу жаловаться. У меня было три тура.’ Он улыбнулся. ‘Видите ли, я вам завидую. Это опыт, особенно в первый раз. И, конечно, скалы — там одни из лучших мест для скалолазания ...’


‘На самом деле его интересуют птицы", - быстро сказала его дочь.


Но она опоздала. Это отсылка к скалолазанию. Я знал, кем он был тогда, потому что его имя было во всех газетах. Его фотографии тоже. Должно быть, это было где-то в начале пятидесятых, потому что мы все еще путешествовали на Дальний Восток, и бумаги попали на борт с почтой в Сингапуре. Он был руководителем одной из гималайских экспедиций. Я не мог вспомнить деталей или название пика, только то, что его сбросили откуда-то рядом с вершиной как раз перед финальным штурмом. В официальном заявлении было просто объявлено, что он заболел, но газеты сообщили об этом таким образом, что стало очевидно, что за этим кроется нечто большее. Как будто осознав мои мысли, он отвернулся от меня. ‘Есть какие-нибудь новости о Макгрегоре?’ он спросил Фергюсона.


‘Требуется срочная операция. Я установил Бобу связь с командованием по военной линии как раз перед тем, как покинуть лагерь. Он делает это по инструкции.’


‘Как ужасно для него’.


Он взглянул на девушку. ‘Да, и парень мог бы быть в больнице несколько часов назад. Как есть...’ Он покачал головой. ‘Боб не в восторге от этого; никто не в восторге’.


‘Ты думаешь, этот человек умрет?’ - Спросил Филд.


‘Честно говоря, да. Я не думаю, что у него есть надежда. Когда Боб закончит с ним, бедняге придется десять часов или больше провозиться с пристегнутым ремнем на десантном судне, а затем лететь на материк. Если бы полковник только оставил это Ронни Адамсу.’


‘Возможно, вертолет разбился’.


‘Возможно. Но я сомневаюсь в этом. Самое худшее, что до сих пор делали с вертолетом нисходящие сквозняки, - это швыряли его на палубу с такой силой, что лопасти несущего винта дрожали и расщеплялись примерно на ярд от кончиков. В любом случае, оценивать риск должен пилот. Таково было мнение Брэддока, и на этот раз я согласился с ним. Не то чтобы кто-то из них интересовался моим мнением. Они были слишком заняты, набрасываясь друг на друга.’


‘Когда это было?’


‘Как раз перед ужином’.


‘И ты думаешь, что Стэндинг был неправ, отменив рейс?’


Майк Фергюсон колебался. ‘Да. Да, хочу; учитывая, что было поставлено на карту — жизнь человека.’


Филд вздохнул. ‘Каждый мужчина принимает свои решения в свете собственного опыта, Майк. Знаете ли вы, что полковник Стандинг однажды видел крушение вертолета? Он загорелся, и парни внутри него сгорели заживо, прямо у него на глазах. Видишь, это имеет значение.’


‘И он рассказал тебе об этом?’ Фергюсон улыбнулся. ‘Ты стал для всех нас чем-то вроде отца-исповедника, не так ли?" В его голосе звучала привязанность, а также восхищение.


‘Для некоторых, да. Не все.’


‘ Ты имеешь в виду Брэддока?


‘Возможно’. Он наклонился вперед и поворошил в огне. ‘Человек - сложный механизм, каждый индивидуум - одиночка, боящийся одиночества. Это то, что вы откроете для себя с течением лет. Большинство из них ищут спасения от одиночества, вступая в группу. Стадный инстинкт очень силен во всех нас. Но всегда есть несколько негодяев — некоторые из них люди реального положения, другие вынуждены обстоятельствами вести уединенный образ жизни.’ Тогда я думал, что он говорит по собственному опыту. Нежный голос звучал устало, отягощенный усталостью.


‘Им не обязательно быть одинокими, если они счастливы в браке", - сказала его дочь. И она добавила: ‘Я видела Лору этим утром. Она выглядела почти изможденной.’


‘Лора никогда не могла выглядеть изможденной’. Ее отец улыбнулся.


‘Ну, тогда напряженный. Она знает, что происходит. С тех пор, как майор Брэддок был назначен сюда.’


‘Брэддок всего лишь выполняет свою работу’. Филд взглянул на меня. ‘Боюсь, мистер Росс, должно быть, находит это очень скучным’. Это был сигнал к сплочению рядов перед лицом внешнего мира, и после этого разговор стал общим. Мы выехали незадолго до десяти, и Фергюсон ехал быстро, стремясь связаться с Лэргом и узнать новости о LCT.


Сначала он не хотел говорить о Филде, но когда понял, что я уже догадался о его прошлом, он признал, что я был прав. ‘Этот бизнес ... в свое время он здорово сломал его. Вся его жизнь была восхождением.’


‘Что он сделал - после?’


‘Начал пить. Вот почему в доме нет спиртного.’ И через мгновение он добавил: ‘Возможно, ты не можешь этого понять. Но я могу. Я знаю, что он, должно быть, чувствовал - и это не то, что ты можешь контролировать. Это просто требует ответственности.’ Тогда мы были на холме над Левербургом, и он переключился на более низкую передачу. ‘Проклятый позор. Чтобы сбежать от всего этого, он приехал сюда, обратно на острова, где он родился. Затем прибыла армия, и это дало ему возможность снова заняться чем-то полезным. С ним сейчас все в порядке, пока Марджори присматривает за ним.’


Тогда я спросил его, почему она так беспокоится о том, что газетчики беспокоят его после всего этого времени.


‘О, это его жена’, - сказал он. ‘Он настоящий герой истории — во время войны, затем через весь Каракорум и вплоть до Монголии. Теперь она узнала, что он похоронил себя в армии, и она угрожает снова натравить на него прессу, если он не вернется к ней. Она стерва и не подходит ни ему, ни Марджори.’


Я думал, он имел в виду мать девочки. Но он сказал: ‘Нет, я говорю о его второй жене. Первый был таким же островитянином, как и он сам. Я думаю, от Пабби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в больнице, куда его отправили после того, как он получил ранение во время групповой вылазки в пустыню с большой дистанции. К сожалению, она погибла в авиакатастрофе. Если бы она выжила, все могло бы быть по-другому. Я думаю, они были очень счастливы.’ И после этого он замолчал, и мы поехали в лагерь.


Вернувшись в свою комнату, я обнаружил, что меня ждет записка. Поездка в Лирг отменялась. Из-за плохой погоды L8610 не выйдет в море с утренним приливом. Это было нацарапано на листе бумаги, вырванном из блокнота, и было подписано Фредом Флинтом. Я видел свет в квартире Клиффа Моргана, когда мы въезжали, и я шел через нее.


Он сидел за клавиатурой и не поднял глаз, когда я вошел. Он прикрепил наушники к голове, и его разум был сосредоточен на другом мире. Я сел на кровать и закурил сигарету. Он не замечал меня, пока не поднял глаза, чтобы сменить настройку. Он начал говорить, но затем поднял руку, прислушиваясь. Через мгновение он поднял один наушник. ‘Ты слышал новости, не так ли?’


‘Капитан Флинт оставил записку в моей каюте. Восемь-шесть-один-о не выйдет в море.’


‘Я не это имел в виду. Я думал, как ты был с Фергюсоном … Он звонит ему прямо сейчас.’


‘Кто?’


‘Четыре-четыре-Дважды-о — капитан Келведон. Он в беде. Я поймал его на голосе около получаса назад, спрашивал майора Брэддока. Он застрял во время прилива. Пошел, чтобы забрать Макгрегора. А, вот и мы. Послушайте!’ Он включил громкоговоритель, и металлический голос ворвался в комнату. Это был Фергюсон. ‘... спросите его, но ‘Я совершенно уверен, что он не согласился бы, чтобы Адамс попытался это сделать в таких условиях. Я все равно не думаю, что Адамс ушел бы.’


"Здешний врач говорит, что у нас не так много времени...."


‘Это Келведон", - прошептал Клифф.


"... и я не смогу выбраться отсюда еще как минимум пять часов. Мы жестко наказаны.’


"Что случилось?"


Отчасти это был ветер. Мы держали курс на запад, удар по носу большую часть пути. Затем он внезапно отступил. ‘Я бы никогда не попытался это сделать, но Фейрвезер сказал мне, что этот человек не выживет, если они попытаются увезти его на лодке. Было темно, как в аду, и море сильно разлилось, но я подумал, что смогу подойти достаточно близко, чтобы сбросить трап, оставив кеджу далеко за кормой. Возможно, это было плохо заложено. И эта песчаная отмель. Я думаю, что это, должно быть, накапливалось без нашего осознания этого. Моря развернули нас, и мы коснулись его края. Через два часа после прилива. Когда мы подошли, чтобы снять лебедку, мы обнаружили, что крепко застряли.’


Я понимаю. А что насчет Макгрегора?’


Он вернулся в свою постель в больничной палате. Но Фейрвезер не думает, что он долго продержится. Единственная надежда - вывезти его на вертолете".


Ладно. ‘Я скажу полковнику. А как насчет тебя сейчас? Вы хотите, чтобы я приказал флоту быть наготове?


‘О Господи, нет. Нас немного колотит, и это не очень удобно. Но сейчас ветер изменился. Кажется, повсюду это чертово место. Но если она останется там, где есть, к северу от веста, мы благополучно отделаемся наводнением.


Прекрасно. Позвони мне снова, если появится что-то новое, о чем можно сообщить.


Удачи.’А потом он звонил Лиргу. ‘Ты здесь, Лэрг? База вызывает Лэрг.


"Лэрг слушает", - ответил голос шотландца. "Вперед, база".


"Слушает капитан Фергюсон. Следите за тем, чтобы ваша съемочная площадка была занята в течение всей ночи. Возможно, я захочу связаться с капитаном Фейрвезером позже.


"Очень хорошо, сэр".


"Капитан Пинни там?’Последовала пауза, а затем ответил новый голос, "Пинни слушает".


"Как выглядит десантное судно с берега, Джон?"


Отклонился примерно на двадцать градусов и сел на песчаную гряду. Нигде рядом с рампой.


- А море?


‘Умеренный. Ветер переходит на северо-западный, так что пляж защищен, но все еще надвигается большая зыбь. Старая банка немного потрескивает, но с ней все будет в порядке. Я беспокоюсь об этом бедняге Макгрегоре. Просто ничего, кроме невезения.’Голос звучал устало.


Сделай, что можешь, ладно? Поговорите с майором Брэддоком.


"Он в Левербурге, пытается расчистить причал".


"Хорошо, пришлите за ним машину, посмотрим, сможет ли он убедить полковника. Этот парень умрет, если кто-нибудь не воспользуется шансом".


Ладно, Джон. Оставь это мне". Клифф Морган отключился, и в комнате внезапно воцарилась тишина, когда он автоматически потянулся за сигаретой. Он прикурил, глубоко затянувшись дымом и выдыхая его через ноздри. ‘Нехорошо, не так ли? И ветер выкидывает такие фокусы... ’ Он заметил, что его старая сигарета все еще тлеет в пепельнице у его локтя, и затушил ее. ‘Мне не нравится, когда я так себя чувствую. Сколько раз я сидел и разговаривал с каким-нибудь бедолагой, летящим по ночному небу с кучей проблем, или отстукивал сообщение, а радиорубка крутилась вокруг него кувырком. Видишь ли, я слишком часто был прав. Там был тот траулер, Grampian Maid. Никто другой не мог связаться с ней, и я передавал сообщения, пока черный лед не превратил ее в черепаху. И снова "Боинг— над арктическими льдами, и я был с ним до того момента, когда его сообщение внезапно оборвалось. Видите ли, я не похож на обычного ‘хамона’. У меня есть кое-что для них — погода. Корабли, самолеты, они живут погодой, и если вы знаете об этом столько же, сколько я ....’ Он вздохнул и почесал себя под мышкой, его рука зарылась под рубашку. Это был бессознательный рефлексивный жест. ‘Тебе лучше пойти и немного поспать. И приготовь свои вещи к упаковке.’ Он наклонился вперед, снова настраивая диски радио.


‘Ты думаешь, LCT отплывет?’ Я спросил.


‘Я не знаю. Случиться может все, что угодно...’ Он поерзал на своем стуле, его тело напряглось, глаза устремлены на съемочную площадку, а пальцы двигались с легкостью пианиста, наполняя комнату треском статических помех. И за помехами слышен мужской голос, слова не разобрать. ‘Вот они снова. Два траулера к юго-востоку от Исландии.’ Он плотно прижал оба наушника к голове, наклонившись вперед, все его существо сосредоточилось на кончиках пальцев, когда они зависли над циферблатами. Он оставил громкоговоритель включенным, и до него донесся слабый голос шотландца, такой низкий, что он мог бы говорить на иностранном языке: ‘Я не понимаю, ч-что это значит, ты очень худой, чувак. Два часа назад ветер был с севера. Нет, он уходит на юго-восток и дует сизый шторм. И другой голос, едва слышный сквозь треск: "Да, и стекло снова опускается".


‘Ты слышал это "не"? Синеватая огромная волна отражается от носа, а рыба все еще приближается.


"Ты на вершине отмели, не так ли, Дуг?"


Да, черт возьми. Но сейчас не время заниматься тралением какой-либо синей рыбы. Это адская ночь. Ты перешел на нет, Джок?


Да, плыву по течению и молю Бога, чтобы я оказался в своей постели с женой и маленькой порцией алкоголя внутри меня. Ты получил прогноз?


"Чертовски хороший прогноз был...’Помехи перекрыли голоса, и я не смог разобрать остальное.


Через мгновение Клифф Морган снял наушники. "Арктический рейнджер разговаривает с лэрдом Броры.Там, наверху, плохо, и я пока не совсем понимаю, что это значит. Видите ли, здесь нет четкой закономерности.’ Он уставился в свой блокнот, бездумно рисуя глубокие концентрические кольца. ‘Ты иди спать’, - сказал он. ‘Поспи немного, пока можешь’. Он провел рукой по лицу, потирая глаза. Он выглядел уставшим.


‘Ты собираешься не спать всю ночь?’ Я спросил.


‘Возможно. Может быть, когда они перестанут попадаться в сети, я смогу связаться с их радистами — вытянуть из них какие-нибудь факты. Пара шкиперов, ругающихся друг с другом. Это тебе ни о чем не говорит. Я не хочу знать, что они чувствуют, когда весь этот ад вырвался на свободу. Я хочу знать, что показывает барометр и как он соотносится с показаниями трех-четырехчасовой давности, какова сила ветра и повышается или понижается температура.’ Он откинулся назад. ‘Оставь меня с этим, ладно? Я хочу посмотреть, смогу ли я поднять какое-нибудь судно дальше на запад. Если нет, я поговорю с метеорологическими службами, посмотрим, что они скажут.’


‘Ты все равно получаешь их отчеты, не так ли?’


Он кивнул. ‘Но это требует времени. И разговор с ними, знаете ли, сильно отличается от чтения списков цифр, которые они присылают.’ Он снова надел наушники, наклонился ближе к телевизору и начал настраивать, его пальцы легко, как ласка, касались циферблатов. ‘Эти траулеры...’ Он говорил сам с собой, не со мной. ‘На грани пика, и теперь эта первая депрессия начинает проходить. Их все еще двое, но очень близко. Это могло бы объяснить то, что случилось с Келведоном — внезапные изменения ветра....’ Его голос затих, выражение лица внезапно стало напряженным. И затем его большой палец оказался на клавише, и жужжание азбуки Морзе, очень быстрое, заполнило комнату, когда он установил контакт через мили океана.


Я понаблюдал за ним еще мгновение, а затем ушел. Вернувшись в номер 42, я разделся, медленно, автоматически выполняя привычные действия, выкурил сигарету и обдумал прошедший день. Это был долгий фильм, в нем было столько всего вложено, и Лондон, мой унылый чердак студии, годы тяжелой работы, чтобы стать художником — все казалось таким далеким. Теперь я вернулся в мужской мир решений и действий, связанных с кораблями и погодой, моими движениями управляло море, и я обнаружил, что рад, как будто рисование было не более чем интрижкой с красивой женщиной, и это настоящая любовь всей моей жизни. Я сел на кровать , прикурил сигарету от окурка старой и задумался об этом. Был ли я художником или моряком, или это новое настроение, от которого у меня забурлила кровь, было физической реакцией на перспективу того, что детская мечта станет реальностью? Я не знал. Мой разум был странно смущен. Все, что я знал наверняка, это то, что море зовет.


Я докурил сигарету, повернул термостат центрального отопления на "низкий" и лег спать, думая о Лэрге.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ЗАПРЕТНЫЙ ОСТРОВ


(20 октября)


Я очнулся от глубокого сна, в моих глазах горели потолочные светильники, а дежурный водитель стоял надо мной и тряс меня за плечо. Для вас чашка чая, сэр, капитан Флинт просил передать, что он вылетает в четыре десять.’


‘Который сейчас час?’


Без четверти, я заеду за тобой через двадцать минут. Понятно? Вы проснулись, не так ли, сэр?’


‘Да, я не сплю, спасибо’. Я сел и протер глаза. Даже при выключенном термостате в комнате было удушающе жарко. Я чувствовал себя вспотевшим и одурманенным сном, чай был черным, густым и сладким. Я встал, умылся и побрился, а затем надел свою самую плотную одежду, два свитера и анорак поверх. Я собрал свои ботинки и надел резиновые сапоги; это был самый простой способ унести их. Снаружи было холодно и ветрено; никаких признаков рассвета еще не было, но небо очистилось и появились звезды. Половинка луны низко висела над лагерем, придавая неосвещенным хижинам застывший вид. Длинный "Лендровер" с колесной базой был припаркован за пределами Столовой, мерцали факелы, и закутанные фигуры людей казались темными в жутком свете. ‘Это ты, Росс?’ Сотрудник транспортной службы взял мою сумку и бросил ее на заднее сиденье автомобиля. ‘Извините, что кофе не подан. В любом случае, на это нет времени. Это все, водитель?’


‘Да, сэр’.


‘Замена Макгрегору?’


"Голос с заднего сиденья "Лендровера" сказал: "Здесь, сэр. Патридж.’


‘Ладно. Тогда давайте приступим к разгадке.’


Мы забрались внутрь. Крупный мужчина с тяжелой челюстью в берете и куртке из овчины втиснулся рядом со мной. Флинт представил его как майора Макдермотта. ‘Вы будете братьями по несчастью в течение следующих двенадцати часов — то есть, если Стрэттон решит уйти. Но пока это ни в коем случае нельзя утверждать наверняка. Сегодня утром все в таком хаосе, что ни в чем нельзя быть уверенным.’ Его голос звучал устало и раздраженно.


Мы выехали через главные ворота и направились к ангару, над которым висела луна. Вертолет стоял на взлетно-посадочной полосе. "Лендровер" остановился рядом с ним. Адамс ждал нас там, приплясывая на носках, чтобы согреться. Ветер легкой пленкой разметал песок по поверхности перрона. Я не ожидал, что буду путешествовать на вертолете. Это казалось странным способом присоединиться к кораблю, но когда мы устроились на своих местах, я понял, что другого способа добраться до десантного катера не было. Южный Брод, который я знал по карте, был мелководным каналом между Бенбекулой и Южным Уистом; он находился более чем в тридцати милях к югу, без дорожного сообщения из-за пролива Харрис.


Дверь закрылась, и винты завертелись, набирая скорость, пока весь фюзеляж не затрясся. А затем земля стала уходить из-под ног, и мы боком заскользили по ангару, как чайка, уносимая ветром. ‘Ты знал, что у нас есть LCT, приземлившийся в Шелтер-Бэй?’ Флинт прокричал мне в ухо. И когда я кивнул, он сказал: ‘Стрэттон наготове на всякий случай. Если с кораблем все будет в порядке, то "Стрэттон" проскользнет в Карнан и высадит вас там у причала. Если она этого не сделает, то ему, вероятно, это понравится. Даже тогда ты можешь вернуться в Левербург." Он перегнулся через меня, выглядывая в окно. ‘Слава Богу, меня не будет с тобой, если ты отправишься в плавание. Моему желудку не нравится море.’


Теперь мы были над проливом, волны белели в лунном свете в тысяче футов под нами. И за пределами Звука мы летели над затонувшей землей, сплошь покрытой озерами, с морскими озерами, тянущимися к ней длинными влажными пальцами. Там было больше воды, чем суши. В этом призрачном свете местность казалась порочной, и она тянулась бесконечно, и только одна горка сахарного рулета избавляла плоскую сковороду от ее смертельной монотонности. В половине пятого мы пересекли Северный Брод с первым бледным проблеском дневного света, показавшим остров Скай в неровном рельефе на восточном горизонте. Тогда мы были над Бенбекулой, а десять минут спустя увидели, как корабль сел на мель в Южном Форде, когда прилив наползал на пески; он был еще не совсем на плаву.


Вертолет снизился, как лифт, развернулся против ветра и завис прямо за ее кормой, пока экипаж спускал шлюпку. Флинт встал и открыл дверь. Порыв холодного ветра ворвался в фюзеляж. Затем мы двинулись вперед, мягко садясь на воду примерно в двухстах ярдах против ветра десантного судна. Когда винты замедлились и остановились, в кабину ворвался новый звук — плеск волн о поплавки. Гул подвесного мотора становился все ближе, а затем шлюпка оказалась у борта, и мы погрузились в нее. Небольшие волны разбрасывали брызги по планширу, намочив ноги и багаж. Молодой человек в белом свитере с воротником-поло, его светлые волосы развевались на ветру, выпрыгнул на платформу. ‘Твердый. Хочешь подняться на борт?’


‘Ни за что в жизни. Я сразу возвращаюсь в постель. Просто зашел посмотреть, что с вами, ребята, все в порядке. Какие новости?’


‘Пока ничего. Они все еще наказаны. Но капитан Келведон был в эфире около десяти минут назад, чтобы сказать, что он начнет отрываться в любой момент.’


‘Надеюсь, он выживет’.


‘Клянусь Богом, я тоже. Это будет грязное путешествие, если нам придется отправиться туда в этом. Мы фиксируем скорость двадцать пять узлов, и мы находимся здесь с подветренной стороны.’


‘Стрэттон принял решение уйти, не так ли?’


Болен


• ‘Если Четыре-четыре-Дабл-о не выйдет, да. Мы должны.’


‘Что ж, удачи, сынок’.


‘Спасибо, нам это понадобится’. Он спрыгнул с платформы в шлюпку, аккуратно балансируя. ‘Не хочешь прокатиться вокруг острова, а, Финти?’


‘Нет, черт возьми ...’ Звук подвесного мотора заглушил его голос. Шлюпка повернула в сторону, устремляясь по ветру с крутыми небольшими разбивающимися волнами. Когда серый стальной корпус десантного катера навис над нами, я увидел, как вертолет поднял свои поплавки, с которых капала вода, и, кружась, направился на север в бледном свете.


В кают-компании нас ждал кофе. Там было жарко после сырого холода снаружи. ‘Шкипер будет через минуту", - сказал нам светловолосый юноша. ‘Сейчас он в радиорубке, ждет, чтобы посмотреть, что это за форма. Меня зовут Джефф Вентворт; я номер один. Если тебе что-нибудь понадобится, просто нажми на грудь.’ Он указал на кнопку звонка.


Я думал, что у меня есть все, чего я хотел; горячий кофе и снова ощущение корабля подо мной — мягкий, непрерывный гул динамо-машин, всегда один и тот же запах, смесь соленой сырости, горячего масла и несвежей пищи, легкий намек на движение, дающее жизнь твердой стали палубы и переборок. ‘Мы на плаву, не так ли?’


‘Вот-вот", - сказал он, а затем покинул нас. Макдермотт снял куртку из овчины, и я увидел на его боевом костюме эмблему армейского медицинского корпуса - змею Эскулапа. Он сказал мне, что он был хирургом, и он покинул Эдинбург вскоре после одиннадцати, прилетел в Сторноуэй, а затем был доставлен прямо через Льюис и Харрис в Норттон. ‘Буду честен — надеюсь, нам не придется уходить. Я чертовски плохой моряк, и, насколько я слышал, у этого парня неприятности.’ Он нервно попыхивал сигаретой.


Прошло полчаса. Затем хлопнула дверь, голос отдал приказ, кто-то закричал и затопал ногами, я


грохот за кормой. Динамовцы сменили ноту, когда свет на мгновение потускнел. В действие пришел еще один механизм. Дверь открылась, и вошел капитан Стрэттон, маленький и смуглый, с преждевременными седыми прядями в черных волосах и спокойным видом повелителя. После нескольких часов сна у него покраснели глаза. ‘Прости, что меня не было здесь, чтобы поприветствовать тебя. Как вы, вероятно, поняли по звукам активности, мы трогаемся в путь.’


‘Я так понимаю, - сказал Макдермотт, - это означает, что LCT все еще застрял там?’


‘Да. Келведон предпринял единственную попытку освободиться от лебедки. Судя по звуку, чересчур нетерпеливый. В любом случае, она не сдвинулась с места. И теперь он собирается дождаться прилива, прежде чем попытается снова.’ И затем он продолжил объяснять свои собственные планы. ‘Поскольку мы сейчас на плаву, я подумал, что пора начинать. Мы будем преодолевать встречный ветер до саунда Харриса; это может занять у нас три часа. Если у него все получится, тогда мы отправимся в Левербург. Если он этого не сделает, мы будем намного ближе к Лэргу.’ Он повернулся ко мне. ‘Я слышал, ты много времени проводишь на море. Билет мастера?"И когда я кивнул, он сказал: "Надеюсь, тогда ты хороший моряк’.


‘У меня нет морской болезни, если ты это имеешь в виду’.


Он улыбнулся. ‘Возможно, вы пожалеете об этом заявлении. Вы когда-нибудь раньше были на десантном корабле?’


‘Нет’.


‘Вы обнаружите, что движение немного отличается’. И он добавил: ‘Если вы захотите посетить мост в любое время ....’ Это было приглашение, которое признало меня принадлежащим к братству моря. Он вышел, и мгновение спустя палуба ожила у меня под ногами, когда заработали главные двигатели.


Я наблюдал за нашим отплытием из открытой двери по правому борту корпуса мостика. Занимался рассвет, и громада горы Гекла, проплывающей мимо, была пурпурно-коричневой на фоне гаснущих звезд. Тюлень по-змеиному поднял голову со скалы, а затем резким движением достиг ‘ зарослей водорослей на краю и скользнул без всплеска в воду. Цапля поднялась с заросшего травой островка, неуклюжая в полете, когда она втянула голову и поджала лапы, серые крылья хлопали в буйном утреннем воздухе. Пять бакланов стояли на выступе и наблюдали за нами, любопытные и невозмутимые. Это были единственные признаки жизни, и хотя дверь была с подветренной стороны, и я был защищен от ветра, я мог видеть, как он бьется о поверхность воды.


Один из членов команды появился рядом со мной в своей спортивной куртке с капюшоном. ‘Сейчас снижаю скорость, сэр’. Он потянул стальную дверь на себя и закрепил зажимы. ‘Через несколько минут мы будем огибать остров Уай. Тогда мы начнем это чувствовать.’


Кают-компания для посетителей находилась сразу за кладовой кают-компании, состоящей из двухъярусных коек, разбросанной одежды и стола, заваленного бумагами. Макдермотт уже вернулся полностью одетым. ‘Кажется достаточно устойчивым", - пробормотал он.


‘Мы все еще с подветренной стороны’.


Моя сумка была брошена на койку сразу за его. Я разделся до жилета и штанов и влез в него, натянув одеяла на голову, чтобы отгородиться от серого света из иллюминаторов. Было без десяти шесть. Должно быть, я спал, но это не был глубокий сон, потому что я все время ощущал движение корабля, звуки, пульсацию двигателей. Я знал, что, когда мы обогнули остров Виэй, койка начала подниматься, и время от времени раздавался грохот, как будто носовая часть врезалась в бетонную стену; при каждом ударе судно шаталось, и по нему пробегала дрожь. Я смутно слышал, как Макдермотт, спотыкаясь, вышел на поле. Позже его стошнило на его койке.


Стюард разбудил меня вскоре после восьми, подросток в пуловере цвета хаки, балансирующий с чашкой чая. ‘Я не знаю, не откажетесь ли вы позавтракать, сэр. Шкипер сказал спросить тебя.’


Я сказал ему, что так и сделаю, хотя теперь, когда я проснулся, побои были намного сильнее. ‘Где мы находимся?’


‘Прочь с Лохмедди, сэр. Полчаса, и мы будем в проливе. Тогда будет тише.’


В салоне воняло рвотой, приторно-сладкой и смешанной с запахом человеческого пота. Я быстро оделся и позавтракал в одиночестве: подгоревшая колбаса и поджаренный хлеб, скрипки на столе, синие диванные подушки на полу и фотография L8610 в рамке, бьющаяся о стену. Я выкурил сигарету, думая о Лэрге и корабле, застрявшем в Шелтер-Бей. К счастью для них, ветер был с севера. Если бы она пришла ночью с юга … Я встал и пошел по переулку вперед. Открытая дверь в капитанскую каюту была задернута занавеской. Раздался звук легкого похрапывания, и за закрытой дверью напротив я услышал жужжание ключа радиста. Я отодвинул дверь в рулевую рубку и вошел.


Палуба теперь была почти устойчивой. За рулем стоял крупный, крепко сложенный мужчина, одетый, как и офицеры, в белый свитер с воротником-поло. Больше там никого не было, но дверь на мостик крыла по левому борту была открыта, и почти сразу же в проеме появился Номер один в рамке. ‘Десятый портвейн’.


‘ Включить десятый левый руль, сэр, ’ повторил рулевой.


‘Теперь спокойно’.


‘Спокойно. Руль три к четырем, сэр.’


Вентворт подошел к таблице с картами, сверился со своей параллельной линейкой с розой компаса. ‘Держи курс три-один-о’.


‘Три-один-ноль, сэр’.


Он оторвался от таблицы с картами и посмотрел на меня. Шкипер опустил голову. Тебе удалось немного поспать?’


‘Определенное количество’. И я спросил его, есть ли какие-нибудь новости.


‘Он не вышел’. И он добавил: "Очевидно, ветер — по крайней мере, так он говорит. Ветер дул с северо-востока, и его подхватил порывистый ветер. Лично я думаю, что он вытащил свой якорь kedge, когда попробовал в тот первый раз. В любом случае, он сейчас вплотную к пляжу, почти бортом к нему.’


‘Значит, ты собираешься в Лэрг?’


Он кивнул. В любом случае, собираюсь попробовать. Они выслали буксир ВМС. Но до "Клайда" более двухсот миль, и он врежется прямо в него. Мы - единственное судно, которое может добраться до Лэрга к следующему половодью.’ Он взглянул в передний иллюминатор, а затем снова вышел на мостик с открытым крылом. ‘Пятый правый борт’.


Стрелка индикатора справа от рулевого качнулась к пяти, когда он крутанул штурвал. Я перешел к левому борту, где стоял штурманский стол с ящиками из красного дерева. В верхней части была развернута карта № 2642; на ней был изображен пролив, усеянный скалами и островами, очень узкий пролив, затопленный буями. ‘Это Паббей прямо перед нами", - сказал Вентворт, опершись локтями на стол. ‘Рулить два-девять-шесть’.


‘Рулить два-девять-шесть’.


Через иллюминатор я оглядел корабль по всей длине. Резервуарный отсек представлял собой пустую раковину с вертикальными стенками и плоским дном, которая резко заканчивалась стальными половинчатыми воротами. За воротами зияла черная дыра выхода на берег с поднятым трапом, выполняющим роль переборки, сразу за изогнутыми стальными носовыми дверями. В открытом трюме плескалась вода, и пружинистые крепежные крюки с грохотом врезались в стойки. Вертикальные стены были покрыты стальным настилом, который тянулся как два прохода по всей длине судна, заканчиваясь у небольшой платформы для лебедки. Теперь эта платформа раскачивалась на фоне моря и островов; она стабилизировалась, как доложил рулевой. ‘Рулевой два-девять-шесть’. Пэббей был тогда на носу по правому борту, гладкий горб острова, изумрудно-зеленый на фоне унылого серого мира; пока я спал, небо заволокла тонкая пленка облаков.


Вентворт вскарабкался по трапу на открытый мостик, расположенный непосредственно над рулевой рубкой. Через мгновение он вернулся с тремя компасными пеленгами, которые он указал на карте, чтобы произвести исправление. Наблюдая за ним, целеустремленным, настороженным, полностью сосредоточенным, я подумал, как он молод; солдат, командующий кораблем. Это было что-то новое для меня. Позже я узнал, что он происходил из семьи моряков. Не его отец, который держал паб в Бернем Овери, а еще раньше, когда каждая пристань на побережье Северного Норфолка была забита парусниками. Он очень гордился тем фактом, что один из его предков плавал с Нельсоном, который родился в соседней деревне Бернем-Торп. Море было у него в крови, и тот факт, что он вел судно с максимальной скоростью около десяти узлов по извилистому каналу в скалистом проливе, он воспринимал не более чем как часть дневной работы; принимал также тот факт, что за проливом ждала Северная Атлантика. Он приказал слегка скорректировать курс, а затем повернулся ко мне. ‘Еще полчаса, и мы будем вне подветренной стороны Харриса. Если вы хотите знать, с чем мы сталкиваемся … Он потянулся через стол с картами и снял с крючка обрезанную пачку бланков сообщений. Краткое содержание делает чтение приятным.’ Его усмешка была дружелюбной, беззаботной.


Сообщение вверху, нацарапанное карандашом, гласило: Прогноз погоды на 06:45. Штормовое предупреждение: Предупреждение о N штормах в морских районах операции Роколл, Бейли, Фарерские острова, Юго-Восточная Исландия: Северо-западные штормы в районах Кромарти, Сороковых, Викинг. Краткое описание на 06:00 по Гринвичу: полная депрессия, движущаяся в направлении Норвегии, затронет все северные морские районы Британских островов. Эта депрессия, вероятно, усилится в течение следующих 24 часов. Другая впадина в пятистах милях к западу от Ирландии почти неподвижна, и над Гренландией есть пояс высокого давления. Прогнозируемый ветер в районе Гебридских островов: северо-западный или северо-западный силой 7, достигающий силы шторма 8 позже. Видимость от умеренной до хорошей, возможен небольшой дождь или мокрый снег.‘Звучит как приятная поездка", - сказал я. ‘Что говорит барометр?’


Он отодвинул карту в сторону и указал на журнал регистрации. ‘Девять-восемь-два. Падает.’ Фактически, журнал показал, что он упал на 2 пункта за последний час, на 5 с момента нашего отплытия. Сила ветра была зарегистрирована как 32 узла в северном направлении, что составляет почти 8 баллов по шкале Бофорта. Мои глаза невольно устремились к иллюминатору, к уязвимой длине этой открытой танковой палубы. Было нетрудно представить, на что это было бы похоже, когда большие волны разбиваются о плоский борт корабля, заливая трюм водой. Как будто угадав, что у меня на уме, он сказал: "У нас очень мощные насосы. Прошлым летом мы почти шесть часов находились в дрейфе в составе десятой группы при стоящем наготове эсминце. Это было не очень комфортно, но мы справились.’ Армия, по-видимому, переняла у военно-морского флота умение приукрашивать за счет преуменьшения.


Ветер обрушился на нас в полную силу, когда мы миновали острова Киллегрей и Энсей. Со стороны Тоу-Хэда, который сейчас находится всего в нескольких милях от нас, надвигалась большая зыбь, а поверх зыби поднимались крутые, разбивающиеся волны. В то время мы неслись на север, направляясь прямо в нее, и временами движение было довольно сильным — грохот на носу, когда мы сталкивались с волной, содрогание, а затем подъем и поворот, когда гребень бурлил под нами. Брызги разлетались за кормой до самого мостика. С помощью Pabbay abeam мы изменили курс почти строго на запад, направляясь прямо к Лэргу. Тогда движение было другим. Мы больше не врезались прямо в него, а неслись по морю, тяжело переваливаясь с гребнями волн, разбивавшихся о нос по правому борту. Я мог видеть пик Чайпавала, очищенный от облаков и стоящий зеленым на фоне более темных холмов Харрис; даже лагерь был виден через белую полосу бурлящей воды.


Когда мы выходили из пролива Харрис, полковник Стандинг оказался перед трудным выбором: согласиться с мнением своего заместителя или придерживаться Плана операций. Майор Брэддок увидел его в своем кабинете вскоре после девяти, и то, что он посоветовал, было немедленным выводом всего персонала из Laerg. Он основывал свой аргумент на погоде, и с ним был майор Рафферти, чтобы поддержать его доводы. То, что у него был личный мотив для желания ускорить завершение эвакуации, не было, конечно, очевидно ни для Рафферти, ни для Стэндинга.


Вкратце его аргумент сводился к следующему: погода испортилась, и десантное судно столкнулось с трудностями. Даже если предположить, что L4400 был оттащен от берега неповрежденным, командующий эскадрой в Портсмуте почти наверняка настоял бы на выводе обоих кораблей из шотландских вод. Тогда армии пришлось бы отступить к траулеру RASC. Это судно стояло на якоре в проливе Клайд и больше не эксплуатировалось. Может пройти месяц, прежде чем это появится в эфире. Альтернативой был бы чартер. В любом случае это было бы дорого, а тем временем отряд на Лэрге пришлось бы снабжать воздушным десантом.


Рафферти подтвердил, что запасы на острове истощились до такой степени, что у отряда в полном составе было продовольствия и топлива менее чем на две недели. Он также подчеркнул, что все жизненно важные радиолокационные установки, кроме одной, уже были вывезены. Там все еще стояли четыре хижины и изрядное количество оборудования, одежды и припасов, но единственными другими ценными предметами были бульдозер, два тягача, около дюжины трейлеров, нагруженных снаряжением, и "Лендровер". Все это можно было бы доставить прямо на выброшенный на берег десантный корабль за очень короткое время.


Тем утром Брэддок был в офисе Met. Office, и у него была с собой карта погоды, нарисованная для него Клиффом Морганом. Это был прогноз Клиффса о том, какой будет ситуация в полночь. Он показал ‘сложную депрессию’ в виде интенсивного низкого уровня с центром над Норвегией. Это также показало, что ‘пояс высокого давления над Гренландией утвердился, массивный максимум, который в настоящее время простирается от чуть западнее Исландии до побережья Лабрадора с давлением 1040 миллибар или более в центре. А между Высокими и Низкими изобарами они сужались до тех пор, пока к востоку от Исландии почти не соприкоснулись. Нарисованные чернилами стрелки указывали на сильный северный воздушный поток.


‘При северных ветрах, ’ сказал Брэддок, ‘ оба десантных судна могли бы безопасно пристать к берегу. Возможно, это наш последний шанс.’ И Рафферти согласился.


Если бы Рафферти поддержал дело, возможно, согласился бы с ним. По крайней мере, он мог бы передать команду по телепередаче, чтобы получить полномочия действовать в соответствии с этим. Рафферти обладал присущим ирландцу даром склонять людей на свою точку зрения. Но столкнувшись с фактическим требованием Брэддока о немедленной эвакуации, Стэндинг отреагировал решительно.


‘У меня есть приказ, и у вас тоже, майор Брэддок", - сказал он. ‘Наша задача - завершить эвакуацию в соответствии с планом’.


‘Но погода.… Вы не можете просто игнорировать погоду.’ Голос Брэддока был нетерпеливым, почти сердитым.


‘Все в порядке. Но спешить некуда. У нас есть время до сегодняшнего вечера. Тогда мы и решим этот вопрос.’


Всегда легче отложить принятие решений и позволить событиям диктовать курс действий. Но справедливости ради следует сказать, что Клифф Морган, единственный из людей, непосредственно заинтересованных в Норттоне, постоянно следил за погодой. Это все время вдалбливалось в него телетайпами — лист за листом с цифрами давления. К одиннадцати часам картина прояснилась до такой степени, что он был вне всякого сомнения убежден в правильности своей догадки — Гебридские острова лежали прямо на пути полярного воздушного потока значительной силы. Величина и интенсивность этой области низкого давления в сочетании с гренландским максимумом будут притягивать огромные массы воздуха на юг из замерзших пустошей полярных морей. Этот холодный, сухой воздух проникал бы под более теплый, более влажный воздух области низкого давления, охлаждая и конденсируя его. На крайнем севере, в Баренцевом море, сначала снег; дальше на юг - мокрый снег и дождь, а на Гебридских островах - чистое небо или, возможно, облачная пленка.


Это было бы естественной закономерностью. Но перед тем, как заступить на дежурство тем утром, Клифф Морган восстановил контакт с Арктическим рейнджером и лэрдом Броры. Оба траулера сообщили о сильной зыби, все еще идущей с севера, но ветер переменился на западный, а атмосферное давление на 2-3 миллибара ниже, чем указано на карте погоды в этом районе. И теперь Фарерские острова сообщали о низкой облачности и шквалах с дождем. Что его беспокоило, так это изначальная природа этого минимума; результат слияния двух депрессий, он обладал слабостью, присущей всем сложным системам. Он подумал, что, возможно, развиваются желобчатые линии, возможно, даже какая-то более серьезная слабость.


Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стандинга не было в его кабинете. На звонок ответил Майк Фергюсон. Он выслушал то, что сказал Клифф, и согласился попросить полковника Стандинга перезвонить ему. Тем временем он передал информацию майору Брэддоку, и именно Брэддок обсудил это с полковником сразу по возвращении. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клиффа Моргана — а в то время они были не более чем аргументацией — для подкрепления своих собственных аргументов. Почти наверняка Стэндинг отверг их. Будучи сотрудником Министерства авиации, Клифф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг не был обязан следовать совету местного Met. Office или даже консультироваться с ним. Он вполне мог посчитать, что Брэддок преувеличивал. В любом случае, он не позвонил Клиффу Моргану, решив вместо этого дождаться прогноза доставки, который к тому времени должен был появиться менее чем через два часа.


В час сорок довольно много офицеров собралось вокруг радиоприемника в столовой. Краткое описание было почти таким же, как и раньше — штормовые предупреждения и сложная область низкого давления, усиливающиеся, чтобы обеспечить северный воздушный поток для большей части Британских островов. Прогноз для Гебридских островов был не хуже, чем в шесть сорок пять— ветер северный, сила шторма от 8 до 9 позже; видимость хорошая, но возможны шквалы с дождем.


В результате полковник Стандинг не предпринял никаких действий. На самом деле, он мало что мог бы сделать на том этапе, но другой командир, возможно, счел бы целесообразным прогуляться в Met. Office для брифинга о местной погоде. Возможно, было что-то личное в том факте, что Стэндинг этого не делал; он был человеком с узким моральным кругозором и, зная послужной список Клиффа, вероятно, недолюбливал его.


Я пропустил прогноз доставки на час сорок, потому что в то время лежал на своей койке. Я не спал. Я просто лежал, потому что лечь было легче, чем встать, и даже лежа на спине, я должен был держаться. Корабль очень сильно кренился, и время от времени раздавались взрывы, похожие на выстрелы, и вся каюта дрожала. Макдермотт стонал на койке передо мной. Бедняга уже давно вывел наружу все, кроме своих кишок; дважды его швыряли на пол.


Около четырех часов дня я встал, нанес визит руководителям и умылся. Головы находились по правому борту, и из иллюминатора у меня был вид с наветренной стороны; это было уродливое море, еще более уродливое из-за того, что мы проходили через шквал. Дневной свет был скрыт мраком, так что было почти темно. Видимость была плохой, волны были очень бурными, с накатом до изломанных вершин, а ветер трепал сугробы длинными полосами.


Я спустился по переулку к рулевой рубке. Стрэттон взял верх. Он стоял, облокотившись на штурманский стол, и смотрел в носовой иллюминатор. Он был небрит, и щетина его бороды казалась почти черной в этом странном полумраке. Внезапный крен швырнул меня через рулевую рубку.


Я


Он повернулся, когда я подошел к нему. ‘Рад видеть, что ты не поддался’. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, и на его лице начало проступать напряжение. ‘Мой ДОКТОР направляет нас примерно туда’. Он обвел карандашом маленький кружок на карте. Измеряя расстояние от Лэрга на глаз в сравнении с минутами широты, указанными сбоку карты, казалось, что нам еще оставалось пройти около восемнадцати миль. Но я знал, что его расчет не мог быть точным в этих условиях.


‘Ты успеешь до темноты?’ Я спросил.


Он пожал плечами. ‘Мы снижаем скорость до шести узлов. Падают стекла, ветер отступает и усиливается. Это налетело как шквал на линии. Я полагаю, что-то вроде впадины.’ Он передал мне журнал. Атмосферное давление упало до 976, скорость ветра 40-45 узлов — сила 9. ‘Похоже, метеорологи ошиблись’. Он дал мне прогноз судоходства на час сорок. ‘Если ветер еще больше усилится до того, как мы окажемся с подветренной стороны в Шелтер-Бей, нам придется развернуться и убежать до него’. Он взглянул на радар. Он был настроен на максимальную дальность — 30 миль; но контрольные огни показывали только россыпь точек по всему экрану. Испытующий взгляд был затуманен шквалом, сбит с толку бушующими морями. ‘Мы скоро заберем Лэрга’. Это было не столько заявление, сколько попытка убедить самого себя, и у меня было ощущение, что он был рад моей компании. ‘Вы когда-нибудь плавали в этих водах?’ Он переключил Decca на 15-мильный радиус действия.


‘Нет", - сказал я. ‘Но Тихий океан может быть таким же плохим, как и Северная Атлантика, а Индийский океан не так уж приятен во время муссонов’.


‘Я никогда не командовал настоящим кораблем", - сказал он. ‘Всегда десантные суда’. И через мгновение он добавил: ‘Учитывая, для чего они предназначены, они удивительно мореходны. Но у них все еще есть свои ограничения. Они не выдержат такого количества.’ Словно в подтверждение его слов, над носом по правому борту поднялась огромная стена воды, опрокинулась и обрушилась с грохотом, от которого пошатнулось судно. Зеленая вода переливалась через борта, каскадом, как водопад, стекая в колодец танковой палубы. Я наблюдал за насосами, отсасывающими воду через решетки, и задавался вопросом, как долго они смогут справляться с таким потреблением. Появился стюард с двумя кружками чая. Из пореза у него на лбу сочилась кровь, и на кружках была кровь, когда он сунул их нам в руки, с трудом удерживая равновесие во время всплеска, когда мы ныряли в это большое море.


- Под палубой все в порядке, Перкинс? - спросил я.


‘Довольно справедливо, сэр, учитывая обстоятельства’. Я видел, как его глаза метнулись к иллюминатору и снова отвели, как будто он был напуган тем, что увидел там. ‘Мы скоро будем в Шелтер-Бэй, сэр?’


‘Два или три часа’. Голос Стрэттона был спокойным, деловитым. Принеси кофе и сэндвичи, как только мы войдем. К тому времени я проголодаюсь.’


‘Очень хорошо, сэр’. И мальчик убежал, успокоенный, но довольный тем, что покинул мост с его видом на дикость стихии.


Шквал превратился в мокрый снег, а затем в град, но звук града был не громче, чем брызги, которые забрызгивали стены рулевой рубки со звуком пуль. И затем внезапно шквал прошел, и стало светлее. Экран радара больше не был размытым. У него все еще был пятнистый вид, вызванный разбегом волн, но прямо наверху появлялось и исчезало сплошное пятно света, когда прожектор фиксировал первые появляющиеся очертания Лаерга.


Примерно полчаса спустя рулевой передал сообщение от впередсмотрящего с открытого мостика, расположенного непосредственно над рулевой рубкой. ‘Посадка отличная по носу звездолета, сэр’.


‘Скажи ему, чтобы дал пеленг’.


Рулевой повторил приказ в переговорную трубку, расположенную прямо над его головой. ‘Пеленг зеленый ноль пять, а может быть, и ноль десять. Он говорит, что слишком много движений, чтобы он мог сделать это более точно.’


Стрэттон взглянул на экран радара, затем потянулся за своей спортивной курткой и вышел через левую дверь, оставив ее открытой, чтобы наполнить рулевую рубку сильными порывами холодного воздуха и кружащимся облаком брызг. Он вернулся в течение минуты. ‘С Лэргом все в порядке — пеленг о-три, насколько я могу судить. Там, наверху, много движения, и дует как в аду.’


Но, по крайней мере, визуальный контакт был установлен. Я прислонился к штурманскому столу, наблюдая, как он заносит это в журнал, моля Бога, чтобы Шелтер Бэй предоставил нам защиту, в которой мы нуждались. Теперь до него оставалось всего два часа хода. Но как раз в тот момент, когда мои нервы расслабились от ощущения неминуемого облегчения от этой постоянной тряски, рулевой объявил: ‘Впередсмотрящий сообщает по радио что-то о погоде’.


Стрэттон быстро взглянул на меня, но мне не нужно было удивления на его лице, чтобы понять, что в этом было что-то очень странное. Перед тем, как лечь спать, я поговорил с одним из радистов и кое-что выяснил о настройке. На борту находились два радиста, которые круглосуточно несли 12-часовую вахту. Их основным контактом была сеть прибрежного командования — либо Розайт, либо Лондондерри. Когда CCN не работал, они держали свой сет настроенным на 2182 kcs., которая является международной частотой бедствия, и любые вызовы на этой частоте передавались через громкоговоритель-ретранслятор на верхний мостик. ‘ Что-то о траулерах, ’ доложил рулевой. Я думаю, что у нас со Стрэттоном была одна и та же мысль, что мы подобрали глубоководный траулер. Траулеры и некоторые другие небольшие суда используют 2182 килограмма на озвучку. ‘Впередсмотрящий говорит, что он не смог получить все это. Там, наверху, слишком много шума.’


‘Спроси его, не сигнал ли это скорой помощи’.


‘Нет, сэр. Определенно не "Первомай". И он звонил нам.’


Стрэттон знал, что лучше не беспокоить своего радиста в середине приема сообщения. Мы ждали, пока корабль стучал и кренился, а очертания Лэрга на экране радара приобретали более четкие очертания.


Наконец пришел оператор. ‘Для вас специальный прогноз погоды’. Он взял себя в руки и затем положил карандашное сообщение на стол с картами. Это было от Клиффа Моргана. Сообщение гласило: GM3CMX для L8610. Предупреждаю, что ночью погодные условия могут ухудшиться. Траулеры Исландии сообщают, что ветер сейчас восточный, силой 9. В 05:30 он находился к западу от их района. Подозреваю локальное возмущение. Если интерпретация верна, может прибыть в ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициальное. Удачи, Морган. И да поможет вам Бог, он мог бы добавить. Локальное возмущение на вершине этого участка .... Стрэттон уставился на сообщение, хрустя костяшками пальцев правой руки. ‘Как, черт возьми, он мог связаться с траулерами к юго-востоку от Исландии?’


‘Морган - любитель ветчины”, - сказал Спаркс.


‘О да, конечно. Ты упоминал о нем раньше.’ Он выпрямился. ‘Свяжись с береговым командованием. Уточните это у них.’ Ему приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь грохот бушующего моря. Корабль накренился, прижимая нас к штурманскому столу. Раздался шум, как будто на борт поднимали груз кирпичей, а затем послышался рев водопада, когда вода хлынула в резервуарную палубу. ‘Локальное возмущение. Что, черт возьми, он об этом думает?’ Стрэттон взглянул на часы, а затем на радар. Ближайшая точка Лэрга как раз касалась 10-мильной окружности. Осталось два часа .’И после этого он ничего не сказал.


Последний контакт Клиффа Моргана с траулерами был установлен в 15.37. Он передал информацию непосредственно полковнику Стандингу с предложением, чтобы L8610 было приказано вернуться в укрытие на Гебридских островах, пока погодные условия не прояснятся. Это Положение отказался делать. У него были проблемы с десантным кораблем и раненый человек, о котором нужно было позаботиться. Два фактора были главными в его сознании. Буксир ВМС, находившийся сейчас в Минче и направлявшийся к проливу Харрис, был вынужден снизить скорость. В сообщении на его столе говорилось, что пройдет еще как минимум двадцать четыре часа, прежде чем она доберется до Лэрга. Другим фактором было местоположение нашего собственного корабля L8610. Мы поддерживали радиосвязь с Управлением перемещений на базе с двухчасовым интервалом, и в отчете за 3 часа было указано, что наше местоположение находится чуть более чем в 20 милях от Лэрга.


Клифф говорит, что пытался заставить Стэндинга передать информацию. ‘Я предупреждал этого чертова человека", - так он выразился позже. ‘Я предупредил его, что если он не передаст это дальше, он будет нести ответственность, если что-нибудь случится’. Но Стэндинг, несомненно, чувствовал тяжесть своей ответственности за то, что уже произошло. Его позиция, правильная или ошибочная, заключалась в том, что неофициальные контакты, подобные этому, только сбили бы Стрэттона с толку. На самом деле, он, вероятно, был полон решимости ничего не предпринимать, чтобы помешать L8610 добраться до Лэрга. ‘Я сказал ему", - сказал Клифф. "Ты берешь на себя ужасную ответственность. Вы скрываете важную информацию от человека, который имеет на нее все права. ’Факт в том, что Клифф вышел из себя. Он вышел из кабинета Стандинга и направился прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Standing, хотя его причины для этого были совершенно другими. Он хотел, чтобы L8610 был в наличии в Шелтер-Бэй для эвакуации персонала. По крайней мере, такова моя интерпретация, основанная на его последующих действиях. Он был полон решимости вывести армию с острова до того, как вся операция прекратится из-за нехватки кораблей.


Потерпев неудачу и со Стэндингом, и с Брэддоком, Клифф решил отправить сообщение сам. Мощность его вещательной установки составляла 200 Вт, что обеспечивало ему радиус действия VH / F голоса на расстоянии до 1000 миль в зависимости от условий. В результате его сообщение было подхвачено другим траулером, Viking Fisher, находившимся тогда примерно в 60 милях к югу от Исландии. Ее первый контакт с ним, сообщающий о падении атмосферного давления в этом районе на 2 миллибара, был произведен в 17.16.


Тем временем Метеорологическое управление начало осознавать, что картина, развивающаяся в северных водах Британских островов, усложняется локальными понижениями. Прогноз судоходства на 17.58, однако, не отражал этого. Все предупреждения о штормовом ветре относились к северным ветрам, и впервые была использована фраза ‘полярный воздушный поток’.


‘Вот и все для прогноза Моргана", - сказал Стрэттон, возвращая подборку прогнозов на крючок над таблицей графиков. ‘Может быть, что-нибудь об этом будет в полуночном прогнозе. Но полярный воздушный поток... ’ Он покачал головой. ‘Если бы я знал это в час сорок, я бы повернул назад. Тем не менее, это означает, что мы идем на север — с нами все будет в порядке, когда мы достигнем Лирга.’ И он оперся локтями на стол с картами, его глаза были прикованы к экрану радара, как будто желая, чтобы пятно света, которое представляло Лэрг, ускорило свое медленное, неохотное продвижение к центральной точке.


Когда дневной свет начал меркнуть, низко над западным горизонтом появилась оранжевая кайма - зловещее свечение, подчеркивающее серую темноту несущихся низко над головой облаков. Мне показалось, что тогда я мельком увидел Леарга, мимолетное впечатление черных груды скал, выступающих из моря; затем оно исчезло, оранжевый свет, который на мгновение высветил его силуэт, погас, как пламя свечи. На нас опустились сумерки, подкрадывающийся мрак, который постепенно скрывал буйство этого холодного, бурного моря. И после этого у нас был только радар, чтобы направлять нас.


В 18.57 мы прошли близко к югу от Фладдея, изолированного острова к востоку от Лэрга. На экране радара отчетливо виднелись два самолета Hoe и Rudha. Впереди и немного правее по борту была вся масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было очень неспокойным, волны были разбитыми и бестолковыми, гребни достигали носа по правому борту, а баковая палуба заливалась водой. В тусклом свете с верхушки нашей мачты было видно, как она каскадом переливается через борта, потоки воды продолжали литься почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину погруженной. А затем, когда мы оказались с подветренной стороны Малесгейра, восточного мыса Лэрг, стало тише, гребни волн уменьшились — все еще белые за стальными бортами, но уже не бьющие в борт. Насосы высушили палубу танка, и внезапно можно было стоять, не цепляясь за штурманский стол.


Мы прибыли. Мы входили в Шелтер-Бэй, и впереди нас были огни — лагерь, прожекторы на посадочном пляже и Четыре-четыре-Дабл-о, лежащий там, как выброшенный на берег кит. Низкая облачность, словно одеяло, нависла над Тарсавалом и всеми островными высотами, но под облаками смутно виднелась большая часть Лэрга в виде более темной, плотной массы.


Дом моих предков, и впервые увидеть его ночью, во время шторма, приходящего с моря после неудачного перехода.... Я думал, что так и должно быть, и я стоял там, глядя в иллюминатор, фиксируя это в своем сознании, картину, которую я каким-то образом должен перенести на холст — мрачную, пугающую, прекрасную картину. В ту завывающую ночь, когда ветер дул с Тарсавала и разбивал море на шипящие, разорванные брызгами участки, я чувствовал странное умиротворение. Казалось, вся моя жизнь вела к этому моменту.


И затем внезапно мой инстинкт моряка ожил, и я осознал, что "Стрэттон" не собирался становиться на якорь. Он снизил скорость, но корабль заходил на посадку, направляясь прямо к другому десантному кораблю. Вентворт теперь был в рулевой рубке. Рулевой тоже. И люди выбегали по боковым палубам, направляясь к носовой платформе. Я уловил окончание приказов Стрэттона: ‘... усиливайте лидерство и проводите зондирование вспышками вашего фонарика. На расстоянии двух морских саженей я уйду за корму. Тогда подведи черту под ней. Ладно, номер один? Рулевой, ты отпустишь якорь, когда я дам команду. И быстро расплачиваться по хавсеру. Я не хочу затягивать. Понимаешь? Мы почти на вершине прилива. У нас не так много времени.’


Они ушли, и Стрэттон вскарабкался по трапу, чтобы управлять кораблем с квадратной вмурованной платформы верхнего мостика. Я последовал за ним. ‘Сбавьте обороты обоих двигателей", - приказал он в голосовую трубку. Их ритм замедлился, и корабль заскользил, неуклонно и безвозвратно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT все время увеличивался в размерах. Был включен прожектор, и я мог видеть количество ее луков — L4400, нарисованный черным на сером. Вентворт и его люди на носу были замечены в ярком свете луча.


Стрэттон снял телефон с крючка. ‘На корме все готово?’ Он стоял, глядя вперед, его глаза сузились, когда он наблюдал за приближением берега. ‘Отпусти ее’. Он повесил трубку на рычаг, и судно продолжило движение, не проверив, был ли брошен якорь за кормой. Факел высек пять вспышек из форштевня. ‘Заглушите оба двигателя’. Палуба умерла у меня под ногами. Четыре вспышки. Я мог видеть, как мужчина натягивает поводок, упираясь в поручень для следующего броска. ‘Вместе медленно разворачиваемся за кормой’.


Три вспышки. Затем два. ‘Полный назад оба.... Остановите обоих.’ Корабль висел неподвижно, вздымаясь на волнах, шатаясь, как пьяница на сквозняках. Вой ветра налетал и стихал, тысячи демонов вопили об убийстве. Звук ракеты был слабым и несущественным, но я увидел, как линия изогнулась и упала поперек кормы другого LCT. Люди подбежали, чтобы схватить его, и мгновение спустя над нашими носами был протянут трос.


Всего две минуты, и поскольку трос был установлен быстро, Стрэттон снова разговаривал по телефону, отдавая приказ поднимать лебедку. На мгновение показалось, что ничего не происходит. На носу лидерство снова было сброшено, факел дважды вспыхнул. Затем я почувствовал рывок за кормой, когда якорь поддался тяге лебедки. Наши носовые части поворачивались к берегу. С платформы compass я наблюдал, как провисший трос троса, с которого капала вода, выступал из моря, поднимался, пока внезапно не стал туго натянутым и дрожащим, с него стряхнули всю воду. Тогда наши луки перестали раскачиваться. Ветер донес до нас неровные приветствия. Мужчины в непромокаемых куртках выстроились вдоль пляжа, стоя и наблюдая за прибоем. Это они приветствовали.


Носовая часть развернулась назад к корме другого судна. Трос на мгновение ослабел; затем снова натянулся, и я почувствовал, что корабль теперь выпрямлен, прямая связь между кормовым и носовым тросами. Стрэттон тоже это почувствовал. ‘Отставить оба двигателя за кормой’. И когда винты закрутились, он приказал дать полный ход назад. И после этого мы напряженно ждали, что произойдет.


‘Либо она сейчас сойдет … ‘Зазвонил телефон, и Стрэттон снял трубку."... Что ж, пусть поработает .... Ладно, рулевой. Но не позволяй предохранителям перегореть. Просто обними ее, вот и все. Остальное предоставьте главным двигателям.’ Он положил трубку. ‘Кормовая лебедка — чертовски бесполезна, когда ты в затруднении’. Его зубы были крепко сжаты, лицо напряжено. ‘Скоро что-то произойдет. Предельная нагрузка на этот канатный трос составляет всего около сорока пяти тонн. Немного, когда пытаешься удержать судно в тысячу тонн. И прямо сейчас рулевому приходится управлять обоими кораблями, и вдобавок к этому, добавляется вес всего этого песка, скопившегося вокруг днища Келведона.’


Время, казалось, остановилось, весь корабль дрожал и вибрировал от усилий. Я покинул платформу компаса и прошел на корму к левому поручню флагманской палубы. На той стороне было темно. Ни проблеска света, а винты вздымают водяную пену на носу вдоль левого борта, вздымая волны так, что вся поверхность воды становится призрачно-белой. Я почувствовал внезапную дрожь. На мгновение мне показалось, что один из тросов разошелся, но на носу единственная тонкая нить, соединяющая нас с L4400, оставалась натянутой, как и прежде. Послышались слабые приветствия, а затем я увидел, что корма другого корабля меняет свое положение, медленно поворачиваясь в нашу сторону.


Стрэттон присоединился ко мне. ‘Она приближается. Она приближается. Росс — ты видишь?’ Его голос был высоким, возбуждение перекрывало нервное напряжение. Корма развернулась, профиль судна истончился, пока оно не легло к нам торцом, как коробка, и там оно на мгновение зависло, все еще удерживаемое носом, пока внезапно мы не оттащили его, и Стрэттон приказал остановить двигатель, опасаясь перегрузки кормового троса.


Десять минут спустя оба корабля были в бухте со спущенными носовыми якорями, маневрируя на полной мощности, чтобы бросить второй якорь. На берегу люди шли вброд по пояс в прибое, чтобы спустить на воду шлюпку. Судно поднялось на гребне волны, и весла блеснули в свете прожекторов. Освободившись от полосы прибоя, он подпрыгивал в нашу сторону, подгоняемый ветром. Мы находились в состоянии покоя с опущенными якорями, и двигатели остановились к тому времени, когда он подошел к борту. Одетая в клеенку фигура вскарабкалась по веревочной лестнице и, промокшая насквозь, вошла в рулевую рубку - бесформенная мужская гора с усталыми карими глазами и щетиной, которая была почти бородой. ‘Отличная работа", - сказал он. ‘Я уже начал думать, что мы можем застрять здесь на зиму с кучей металлолома на пляже’. Он обвел взглядом рулевую рубку. ‘Где майор Макдермотт? Он нужен на берегу.’


‘Я достану его для тебя’. Стрэттон вышел, а здоровяк стоял там, истекая водой со своих непромокаемых штанов, его лицо было безжизненным, мертвым от усталости.


‘Неудачная поездка, да?’ Его голос был хриплым и очень глубоким. Слова, казалось, выдавливались из него с таким трудом, как будто разговор давался с трудом.


‘Довольно грубо", - сказал я.


Он коротко и без интереса кивнул, его мысли были заняты чем-то другим. ‘Бедный ублюдок кричал несколько часов’. И с этими словами он погрузился в молчание, пока не появился Макдермотт, его лицо было белым, как бумага, и он шел осторожно, как будто не был уверен в своих ногах.


‘ Капитан Пинни? Я буду готов, когда будешь готов ты.’ Он выглядел не в той форме, чтобы спасать человеческую жизнь.


‘Можете ли вы отвезти мистера Росса на берег в эту поездку?’ - Спросил Стрэттон.


‘Вполне может, если он готов’. Усталые глаза смотрели на меня без энтузиазма. ‘Я получил инструкции от майора Брэддока относительно вашего визита. Все в порядке до тех пор, пока ты не выйдешь за пределы лагеря.’


Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собрать свои вещи. Макдермотту помогали спуститься по веревочной лестнице, когда я прощался со Стрэттоном. Я бросил свою сумку людям в шлюпке и спустился по стальному борту десантного катера. Чьи-то руки схватили меня, когда лодка поднялась на гребень волны, а затем они оттолкнулись, и мы оказались во впадине, а вокруг нас было море, мокрый мир разбитой воды. Весла взмахнули, и из-за укрытия корабля на нас налетел ветер, бросая брызги в лицо.


До берега было не более полумили, но нам потребовалось много времени даже с подвесным мотором. Ветер, спускающийся с невидимых высот, был таким сильным, что у человека перехватывало дыхание. Она налетала порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя его нам в лица. А затем мы достигли линии прибоя. Поднялась волна, подняв корму и затопив шлюпку водой. Мы въехали на пляж в бурлящей массе пены, на мгновение попали в обратную волну, а затем коснулись берега и выбрались из лодки, по колено в воде, вытаскивая ее на бетонный склон погрузочной рампы.


Вот так я и приехал в Лэрг в тот первый раз, в темноте, промокший до нитки, когда прожекторы поблескивали на пропитанных дождем камнях, и больше ничего не было видно — в ушах шумел прибой и завывал ветер. Это была ночь, которую я должен был помнить всю свою жизнь; ту и следующий день.


Мы ощупью выбрались на дорогу, шатаясь под ударами ветра. Мост Бейли, ржавый и поблескивающий капельками воды, был перекинут через ожог, а затем мы оказались на остатках лагеря из хижин. Повсюду обломки эвакуационных сооружений, разобранные секции хижин и груды складских запасов, а также грязь, скользко блестящая в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра раздавался звук генератора, и в темноте залива десантные суда казались двумя островками света.


Тогда я испытывал гнетущее чувство изоляции, стихии давили со всех сторон — море, ветер, высоты над головой, трава и камни, сплошные потоки воды. Одинокий, отдаленный остров, отрезанный от внешнего мира. И условия жизни были плохими. Уже более половины хижин было демонтировано. Еще двое были эвакуированы, а офицеры и матросы столпились в оставшихся трех, а кухня была забита припасами и оборудованием, которое могло испортиться на открытом воздухе. Они жили немногим лучше, чем коренные островитяне, и работали намного усерднее. Повсюду мужчины в блестящих непромокаемых куртках трудились в грязи, в сырости и на холоде, ворча и ругаясь, но все еще веселые, все еще время от времени отпуская шутки, перетаскивая секции хижин на погрузочный пляж или загружая трейлеры с припасами.


Пинни отвел нас в свой кабинет, который представлял собой всего лишь пишущую машинку и стол рядом с его кроватью в отгороженном конце хижины, заставленной другими кроватями. Кровати были в основном не заправлены, повсюду валялась одежда и всякие личные вещи; все это место рассказывало историю о мужчинах, слишком уставших, чтобы беспокоиться. Кровать Пинни была не более опрятной, чем остальные, куча одеял была отброшена в сторону, когда он проснулся, чтобы поработать. Кровати двух других офицеров были такими же, и они делили конец хижины с радистом и его оборудованием. ‘Сигарета? Пинни достал промокший пакет, и Макдермотт взял один. Его руки дрожали, когда он прикуривал. ‘Если ты хочешь привести себя в порядок....’ Пинни неопределенно кивнул в сторону умывальника. ‘Или, может быть, вы предпочли бы несколько минут отдыха....’


Макдермотт покачал головой. ‘Возможно, позже — если мне придется оперировать’. Его лицо выглядело сморщенным, кости выступали, кожа была серой и потной. Он казался намного старше, чем когда поднялся на борт. ‘Время от времени я буду вести переговоры с капитаном Фейрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня’.


‘От него мало что осталось, на что можно смотреть, а то, что там есть, едва живо’. Пинни взглянул на меня. ‘Я скоро вернусь’. Они вышли, и я снял мокрые вещи, вытерся полотенцем и надел сухое нижнее белье. Единственным звуком в хижине был слабый гул радио, время от времени поскрипывающий в кресле оператора, когда он ерзал на своем месте. Он прижимал наушники к голове, его тело ссутулилось, когда он читал книгу в мягкой обложке. Он один в том лагере смог преодолеть шторм и преодолеть пропасть, которая отделяла Лэрга от внешнего мира.


Звуки рабочих вечеринок слабо доносились до меня сквозь фоновый шум генератора и скрежет расшатывающейся оконной рамы. Я закурил сигарету. В хижине стоял затхлый запах, отдающий сыростью и застарелым потом. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я прикасался, было влажным; пара ботинок под кроватью Пинни была покрыта плесенью, бумага с его книг отслаивалась. Сквозняк обдал холодом мою шею от разбитого стекла, набитого газетой.


Тогда я сидел на кровати, думая о том, что это было странное возвращение домой, на остров моих предков, и все, что я видел на нем до сих пор, - это походный мусор отступающей армии. Они выходили, и я подумал, что, возможно, старый дедушка Росс смеялся в своей могиле, или его бестелесный дух бродил в вышине, взбираясь на скалы, как он делал при жизни, ожидая, когда ему вернут остров? Эти глаза, иногда голубые, а иногда цвета морской волны, и борода, развевающаяся на ветру, — я мог видеть его так ясно, как если бы снова сидел у его ног у торфяного камина. Не хватало только Иэна; почему-то я не мог вернуть Иэна в ту картину. Каждый раз, когда я думал о нем, я видел Брэддока, с этим подергиванием уголков его рта и темными глазами, обращенными внутрь.


Лирг и Аласдер Росс — они пошли вместе; они подходили для этой темной, сырой, ветреной ночи. Но не Брэддок. Брэддок боялся Лэрга, и я поймал себя на том, что думаю о смерти и о том, что однажды сказал Иэн. Тогда я встал с кровати, мне не нравился ход моих мыслей, и я подошел к радисту. Он был сапером, остролицым юношей с кроличьими зубами. ‘Ты все время на связи с базой?’ Я спросил его.


Он оторвал взгляд от своей книги в мягкой обложке, сдвинул один из наушников вверх. ‘Да’. Он кивнул. ‘Я просто сижу на заднице и жду, когда они мне позвонят’.


‘А если ты захочешь им позвонить?’


‘Ну что ж, я просто переключаю переключатель в положение “Отправить” и ору в микрофон’.


Вот так просто. Радио было старым армейским, циферблаты были настроены на частоту сети. Связь с базой осуществлялась через Бюро перемещений. Там оператор связи сидел рядом с другим аппаратом того же образца. Единственная разница заключалась в том, что он был подключен к лагерному коммутатору. ‘ Ты хочешь сказать, что можешь поговорить напрямую с кем угодно в Норттоне?


‘О, вы можете сделать больше, чем это, сэр. Ты можешь поговорить с кем угодно в Шотландии — или в Англии. Ты можешь заполучить синюшного премьер-министра, если хочешь.’ Они были связаны по военной линии с Генеральной прокуратурой и могли даже звонить своим семьям. ‘Я слышал, как моя жена говорила со мной из телефонной будки в Гласги, и ее голос был чистым, как колокольчик. Это не ’так хорошо, как это’ каждый раз. Иногда немного помех, но не так уж часто мы вообще не можем пробиться.’


Маленькая металлическая коробка, полная клапанов, катушек и конденсаторов, и, подобно лампе Аладдина, вы могли бы вызвать весь мир из эфира, вызывая голоса, которые заговорят с вами из черной, воющей ночи. Удивительно, как мы воспринимали беспроводную связь как нечто само собой разумеющееся, как мы приняли ее сейчас как часть нашей жизни. Еще пятьдесят, шестьдесят лет назад… Я думал об островитянах, какими абсолютно отрезанными они были во времена моего дедушки. Была почта в Лэрге, и это было все, единственное средство доставки послания на материк; раздутый овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые вместе, чтобы вместить послание, и Гольфстрим и ветер - единственный путь, по которому оно могло добраться до места назначения. Это сработало в трех или четырех случаях из десяти. По крайней мере, так сказал мой дедушка. И теперь этому маленькому неотесанному жителю Глазго оставалось только щелкнуть выключателем.


Дверь в конце хижины хлопнула, и вошел Пинни. ‘Облака рассеиваются. Но все еще дует, как в аду. К счастью для Стрэттона, он укрыт в Шелтер-Бэй.’ Он полез в свой шкафчик и передал мне тарелку и необходимые принадлежности. Припасено. Мы заканчиваем на этом.’ И когда мы пробирались по грязи, чтобы встать в очередь на кухню, он сказал: "Жаль, что вы видите это в таком виде. Лэрг может быть очень красивым. В тихий день, когда светит солнце, а воздух чист, свеж и полон птиц .... Лучшая публикация, которая у меня когда-либо была.’


У мужчин были формочки для каши; это было похоже на возвращение на действительную службу. Повар положил мне на тарелку тушеное мясо, горошек и картофель. Другой протянул мне ломоть хлеба и кружку чая. Мы поспешили обратно в хижину, пытаясь попасть внутрь до того, как ветер остудит нашу еду. К нам присоединился еще один офицер, лейтенант Макбрайд. Мы поели быстро и в тишине. Вошел сержант, невысокий, крепкого вида ирландец. ‘Это правда, что ты хочешь, чтобы генератор снова работал всю ночь, сор?’


‘Не я", - ответил Пинни. ‘Капитан Фейрвезер’.


‘Это означает повторную заправку’.


‘Тогда вам придется заправиться заново, вот и все. Они собираются действовать.’


У сержанта перехватило дыхание. ‘Что опять? Бедняга.’


‘Лучше позаботься об этом сам, О'Хара. Убедись, черт возьми, что дождевая вода не попадает в бак.’


‘Очень хорошо, сор’.


Он вышел, а Пинни, лежа ничком на своей кровати с закрытыми глазами и куря сигарету, сказал: "Макдермотт бледен, как привидение, и дрожит, как осиновый лист. Я полагаю, он был болен, когда переправлялся.’


‘Очень болен", - сказал я.


Он кивнул. ‘Я так и думал. У него не было бы никакой еды. Боб дал ему пару таблеток из аптечки. Будь я проклят, если смогу оперировать на пустой желудок, но все же я... ’ Его глаза распахнулись, уставившись в потолок, и он набрал полные легкие дыма. "Что, черт возьми, я собираюсь сказать его матери?" Полиция рано или поздно найдет ее, и тогда я отправлю ее в R / T, и она будет думать, что это моя вина, когда это была его собственная кровавая беспечность. Но ты не можешь сказать ей этого.’ Он снова закрыл свои.: глаза и погрузился в молчание, и в тот момент, когда i он уснул. Я вынул горящую сигарету у него из пальцев и укрыл его одеялом.


Макбрайд был уже в постели, раздетый до жилета и штанов. ‘Вам придется извинить нас", - сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. ‘Не очень общительный, но, кажется, я не могу вспомнить, когда у нас было больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем ’. И он натянул одеяло на голову. Мгновение спустя он захрапел, со свистом втягивая воздух и булькающими подрагиваниями ноздрей. ‘О, он в порядке’.’ Оператор обнажил в улыбке свои длинные передние зубы. ‘Я помню то время, когда я не мог расслышать ни слова из того, что говорили на базе, потому что мистер Макбрайд лежал там и храпел’.


Из-за перегородки доносился гул мужских голосов, продолжавшийся, возможно, минут пять, постепенно затихая и переходя в тишину. И после этого не было слышно ни звука, кроме генератора, ветра, дующего в четыре угла хижины, и храпа Макбрайда. Но не все спали.


Через незанавешенное окно я мог видеть отблеск света из соседней хижины. Тень мужской фигуры появлялась и исчезала на фоне опущенных жалюзи, искаженная и гротескная, и я знал, что это был Макдермотт… Макдермотт, которого всю дорогу рвало с потрохами, и теперь он пытался собрать воедино разорванные части тела другого человека.


Должно быть, я задремал, но это могло быть только на мгновение. Я резко проснулся в своем кресле и увидел, как оператор трясет Пинни за плечо. ‘ Капитан Пинни, сэр. Капитан Пинни.’ Там было какое-то движение. Он поднял голову, и его глаза сами собой разжались.


‘В чем дело, Бойд? Кто-нибудь хочет меня?’


‘Майор Брэддок, сэр’.


‘Тогда это не ...’ Он взглянул на свои часы. ‘Ну что ж....’ Он откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати. Он явно испытал облегчение от того, что это был не тот звонок, которого он ожидал. ‘Чего хочет майор Брэддок?" - спросил он, протирая глаза.


‘Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.’


‘Эвакуируемся? Чушь. - он недоверчиво уставился на оператора.


‘Да, это правда, сэр. Мы уезжаем прямо сейчас, сегодня вечером. Я слышу, как он отдает приказ капитану Стрэттону. Восемь-шесть-один-о приближается к бич ну.’


Это был момент принятия рокового решения, момент, когда был отдан приказ, который должен был стоить стольких жизней.


Пинни покачал головой, заставляя себя полностью прийти в сознание. Затем он был на съемочной площадке и, надев наушники, говорил в микрофон. ‘Пинни слушает’. Он сел в кресло, которое освободил оператор. ‘Ну, да. Ветер с берега, северный. Не должно быть никакого риска .... Что это .... Да, но как насчет остальных магазинов? Согласно графику, десантный корабль должен совершить еще шесть рейсов .... Да. Да, я вполне согласен, но...’ Он рассмеялся. ‘Нет, мы не пожалеем, что уезжаем. Жизнь здесь - не совсем ложе из роз. Просто мои приказы … Да, я так понял , это было назначение в военное министерство. Но я должен был подумать, что полковник Стандинг ...’ Последовала долгая пауза, а затем он сказал: ‘Хорошо, сэр. Пока все понимают, что я вполне готов продолжать работать здесь, пока не будет отправлено все армейское снаряжение. И мои люди тоже.... Прекрасно. Тогда мы приступим к разгадке.’ Он встал и вернул наушники оператору. ‘Оставайся на съемочной площадке, Бойд, пока тебя не вызовут на посадку’. Он постоял там мгновение, оглядывая комнату, как будто ему было трудно смириться с фактом ухода. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение все смешалось, раздавались приказы, а мужчины, ругаясь и спотыкаясь во сне, влезали в одежду, которую они только что сняли. Снаружи ночь была яснее, без звезд, но затененная громада Тарсавала была едва видна. Ветер все еще был очень сильным, налетая яростными порывами, которые рвали на мужчинах одежду, сгибая их вдвое под ее тяжестью, когда они, спотыкаясь, брели к пляжу.


Взревел двигатель, и мимо меня проехал большой шестиколесный Скэммелл. Со стороны моря сквозь пелену дождя периодически виднелись огни двух десантных катеров. На одном из них горели дымовые огни, и красно-зеленые навигационные огни смотрели прямо на пляж, неуклонно приближаясь. Приказы, выкрикиваемые сквозь шторм, были унесены ветром. Пинни проехал мимо меня, большой в свете фар грузовика, застрявшего в грязи с крутящимися колесами. ‘Лучше сразу переходи к делу’. Его голос был почти потерян из-за взрыва.


Я стоял на пляже, когда Стрэттон подвел свой десантный катер к погрузочной рампе. Прибоя почти не было, море выровнялось из-за ветра. Носовая часть десантного корабля была квадратной, как коробка. Он двигался довольно быстро - два узла или больше, и остановился с неприятным звуком скрежета валунов по стали, нос слегка приподнялся, возвышаясь над нами. Тросы были брошены и схвачены, стальные тросы расплачены и прикреплены к береговым якорным точкам, а затем носовые двери распахнулись и опустился трап; выброшенный на берег монстр открыл пасть, чтобы засосать все, что он мог проглотить.


Бульдозер пришел первым, его гусеницы взбивали песок и воду. Он нащупал край трапа и заковылял, мокрый, вверх по склону, глухо ударяясь о двойное дно, маневрируя в дальнем конце резервуарного отсека. "Скаммелл" последовал за ним, буксируя загруженный трейлер, пробираясь по мелководью и поднимаясь по трапу, где Вентворт и рулевой с половиной экипажа ждали, чтобы его принять. Из лагеря прибежали люди, они отцепили трейлер и вручную установили его на место. Scammell развернулся и к тому времени, когда он вернулся со следующим трейлером, первый был припаркован и опрокинут с помощью пружинных стальных крепежных скоб.


Это продолжалось почти два часа; более тридцати фигур в непромокаемых куртках потели и ругались в свете погрузочных ламп, и палуба танкера постепенно заполнялась. К одиннадцати темп замедлился, хотя Пинни все еще загружал оборудование из лагеря, отправляя туда все маленькие, портативные вещи, которые были в последнюю минуту.


Я работал на палубе танкера примерно до половины двенадцатого. К тому времени у рулевого было больше людей, чем ему было нужно. Я поднялся на капитанский мостик, занял свою старую койку и привел себя в порядок, а затем зашел в кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там были Стрэттон и Вентворт, и я сразу понял, что что-то не так. Они едва подняли глаза, когда я вошел, и молча пили свой кофе, их лица были пустыми и озабоченными. ‘Угощайтесь сами", - сказал Вентворт. Рядом с кофе лежала нетронутая тарелка с бутербродами с говядиной. ‘Боюсь, ты не очень-то добрался до берега’.


Я налил себе немного кофе и сел. - Сигарету? - спросил я. Я протянул пакет Страттону. Он автоматически взял сигарету и прикурил, не говоря ни слова. Вентворт покачал головой, и я принял одну сам. Бланк сообщения лежал на столе рядом с рукой Стрэттона. Он взглянул на свои часы. Это был бессознательный жест, и у меня сложилось впечатление, что он уже знал время. ‘До отлива еще полчаса. Если мы выгрузим все это тяжелое барахло на берег ...’ Он оставил предложение незаконченным, вопрос повис в воздухе.


‘А предположим, ничего не произойдет — ветер останется северным?’ Голос Вентворта был неуверенным.


‘Тогда мы будем выглядеть чертовски глупо. Но я бы предпочел выглядеть дураком ...’ Он сердито покачал головой. ‘Если бы он появился всего на два часа раньше, до того, как мы заняли позицию.’ Он устало провел рукой по глазам и сделал глоток кофе. ‘Слава Богу, что на пляже в любом случае только один из нас. Если бы Келведон не подогнал тарелку ...’ Он зажег свою сигарету. ‘Я бы многое отдал, чтобы прямо сейчас стоять на якоре там, в заливе, с "Четыре-четыре-дабл-о".


‘Это может ни к чему не привести", - сказал Вентворт. В полуночном прогнозе ничего об этом не говорилось. Впадины, вот и все. И северный ветер....’


‘Конечно, это не так. Это местное. Что-то очень местное. Стрэттон покачал головой. ‘Боюсь, ничего не поделаешь. Нам придется разгрузиться. Пустые, мы уйдем - что? На час раньше?’


‘ В любом случае, три четверти.


‘Ладно. Найди Пинни. Скажи ему, в чем дело. И пусть они немедленно приступят к разгрузке.’


Вентворт залпом допил остаток своего кофе и поспешил к выходу. Стрэттон откинулся на подушки и со вздохом закрыл глаза. Усилия по принятию решения, казалось, высосали из него всю энергию. Я думал о потраченных впустую усилиях, обо всех трейлерах и транспортных средствах, которые будут сняты с усталых и измученных людей. ‘Вы встречались с этим парнем Морганом. Насколько он хорош?’ Его глаза снова открылись, и он уставился на меня. ‘Я думаю, очень хорошо", - сказал я. И я рассказал ему кое-что о прошлом Клиффса и о книге, которую он написал.


‘Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Я мог бы отнестись к нему более серьезно.’ И затем сердито: ‘Но все это так чертовски неофициально. Береговое командование ничего об этом не знает. Все.они могли бы дать мне то, что у нас есть прямо сейчас — северный ветер силой девять, может быть, больше. Они связываются с Брэкнеллом. Но я уверен, что они ничего об этом не знают. Прочти это.’ Он протянул пальцы и перевернул бланк сообщения ко мне. ‘Депрессия полярного воздуха. Это интерпретация Моргана. И все это основано на контакте с единственным траулером, шкипер которого, возможно, пьян в стельку, насколько я знаю.’


Сообщение было безличным, почти безразличным к фактам, учитывая содержащуюся в нем отчаянную информацию: GM3CMX для LCTS 8610 и 4400. Срочно. Подозреваю, что надвигается депрессия полярного воздуха в районе Лаэрга. Советуем вам быть готовыми к ураганному ветру в течение следующих нескольких часов. Вероятное направление между югом и западом. Интерпретация, основанная на контакте ‘Викинг Фишер’ 23.47. Траулер примерно в 60 милях к северу от Исландии сообщает о скорости ветра 80 узлов плюс, юго-западный, море гористое, видимость практически нулевая из-за сильного дождя и мокрого снега. Атмосферное давление 963, продолжает падать — падение на 16 миллибар за 1 час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, повторяю неофициальная, но я считаю, что она правильная. К. Морган, метрдотель, Норттон. Я на мгновение замолчал. У меня в голове возникла картинка Клиффа, сидящего в той комнате с наушниками, приклеенными к голове, и большим пальцем, лежащим на клавише, а большой исландский траулер почти в четырехстах милях к северу от нас швыряют, как игрушку. Я думал, что не будет большого шанса восстановить контакт, пока не пройдет центр шторма, предположим, к тому времени останется что-нибудь, с чем можно было бы связаться. Депрессия полярного воздуха. Я слышал о подобных вещах, но никогда раньше не плавал в этих водах и не испытывал ничего подобного. Но я знал теорию. Теория была очень простой.


Здесь была большая масса воздуха, направляемая через промежуток между большим минимумом над Норвегией и Максимумом над Гренландией, мощный поток ветра, направленный на юг. И затем внезапно появляется небольшая слабость, немного понижается давление. Ветры втягиваются в него, изгибаются прямо вокруг него, внезапно превращаясь в вихрь, усиливающий давление все ниже и ниже, увеличивая скорость и размер этого вихря, пока он не станет похож на огромную высокоскоростную дрель, воздушный водоворот ошеломляющей интенсивности. И поскольку это было бы частью более масштабного полярного воздушного потока, он должен был, кружась, направиться на юг, и скорость его продвижения была бы высокой, быстрой, как сами ветры.


- Ну? - спросил я. Стрэттон пристально смотрел на меня.


‘У него были другие контракты", - сказал я. ‘Те два траулера.


‘Но в прогнозе ничего нет. Ничего официального.’ Он пристально смотрел на меня, и я мог прочитать напряжение в его глазах. Никакого страха. Это может произойти позже. Но напряжение. Он знал, что означало сообщение — если интерпретация Клиффса была правильной; знал, что было бы, если бы эта штука поймала нас, когда мы все еще были под землей. Тогда ветер может дуть с любого направления. Северный воздушный поток, от которого мы были так хорошо укрыты, может развернуться на 180 °. А если бы это случилось и ветер налетел с юга … Я почувствовал, как шевельнулась моя кожа головы, и ледяное прикосновение к позвоночнику. У меня внезапно похолодело в животе, и на лбу выступил пот, когда я спросил: ‘Через сколько времени ты выйдешь?’


Он не сразу дал мне ответ. Он разработал это для меня, чтобы я мог сам проверить время. Они пристали к берегу в девять сорок восемь, через два с тремя четвертями часа после прилива. Следующий прилив был в семь двадцать. Вычтите два и три четверти часа, за вычетом, скажем, получаса, чтобы учесть количество, которое судно вынесло на берег…. Это не могло быть точным расчетом, но, насколько он мог оценить, мы должны были стартовать вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Было без двадцати минут час. Нам все еще оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Четыре с половиной чертовых часа мы просто сидели здесь, ожидая перемены ветра — молились, чтобы этого не произошло до того, как мы отчалим, зная, что корабль - дохлая утка, если это произойдет. ‘Я полагаю, нет способа выбраться раньше?’


Он покачал головой.


На самом деле это был глупый вопрос, но я мало что знал об этих кораблях. ‘Здесь есть двойное дно, не так ли? Что между ними — топливо?’


‘И вода тоже. И там есть балластные цистерны.’


‘Насколько это изменило бы ситуацию?’


‘Посмотрим; я должен подумать о том, чтобы поднять нос примерно на восемнадцать дюймов, когда мы его откачаем. Джефф сейчас проверяет данные комиссии по балластировке и затоплению. Насчет того, чтобы свести на нет то, сколько мы пробежали по пляжу; может быть, дайте нам несколько дополнительных минут.’


Сидя там, в тепле этой уютной маленькой кают-компании, когда корабль совершенно неподвижен и тверд, как скала, было трудно представить, что за немногим более чем четыре часа всего несколько минут могут повлиять на то, чтобы сойти с корабля или быть разбитым вдребезги.


- Еще кофе? - спросил я.


Я передал свою чашку и закурил еще одну сигарету. Вошел радист и передал Страттону сообщение. ‘Береговое командование только что представило дополнительный прогноз, который вы просили’.


Стрэттон прочитал это вслух. ‘Ветер северный, силой девять баллов, уменьшается до семи или восьми. Возможны локальные впадины с дождевыми шквалами. В остальном хорошая видимость.’ Он положил бланк сообщения поверх остальных. То же, что и полуночный прогноз. Совсем ничего о полярной воздушной депрессии; никаких упоминаний о ветрах ураганной силы.’ Он повернулся к радисту. ‘Есть что-нибудь новое от Моргана?’


Оператор покачал головой. "Я слышал, как он звал Викинга Фишера, но я не мог вызвать его сам’.


‘Траулер ответил?’


‘Нет’.


‘Что ж, посмотрим, сможешь ли ты заполучить Моргана. Продолжай пытаться, ладно? Я бы хотел сам с ним поговорить.’ Он потянулся за блокнотом для сообщений, лежавшим на полке под иллюминатором. ‘И есть сообщение, которое я хочу отправить на базу. Когда следующий контакт? Час дня, не так ли?’


Оператор кивнул. ‘Но я могу получить их в любое время. Они находятся в готовности на нашей частоте.’


‘Хорошо. Тогда устроим им шумиху. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стандингом. И не позволяйте себя обмануть. Понимаешь? Если он в постели, они должны вытащить его оттуда. Я хочу поговорить с ним лично.’ Когда оператор ушел, он бросил блокнот с сообщениями обратно на полку. ‘Пора этим парням, которые сидят в своих уютных офисах и отдают приказы, немного поспать из-за нас’.


Тогда я начал с сэндвичей с солониной. У меня было предчувствие, что это будет долгая ночь. Стрэттон встал. ‘Думаю, я пойду и посмотрю, что делает ветер. Я буду в рулевой рубке.’ Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашечку, а затем отнес одну в Stratton. Но его там не было. Дверь по левому борту была открыта, и ветер с порывистым ревом врывался через нее. Дежурный дозор стоял там, укрывшись, одетый в юго-западную одежду и непромокаемые куртки. - Где капитан Стрэттон? - спросил я. Я спросил его.


‘Ему только что позвонил оператор радиотрансляции’.


‘И ветер все еще дует с севера, не так ли?’


‘Да, вот-вот. Немного варьируется, в зависимости от того, с какой стороны Тарсавала он ударит.’


Я подошел к иллюминатору и посмотрел вниз на мокрые стальные палубы, поблескивающие в свете погрузочных огней. Они очистили примерно треть танковой палубы, но теперь люди двигались медленно, вся жизнь покинула их. Тогда пришел Стрэттон. Он ничего не сказал, но взял свою спортивную куртку. Я протянул ему кофе, и он залпом выпил его. ‘Не знаю, что происходит на базе. Полковник Стандинг говорит, что понятия не имел, что мы эвакуируемся. Звучал чертовски сердито — это то немногое, что я мог услышать. Было много помех’. Он натянул пальто. "Мне лучше перекинуться парой слов с Пинни.’ Он повернулся к дежурному. ‘Если я кому-нибудь понадоблюсь, я буду на погрузочном пляже’.


После того, как он ушел, я подошел к таблице с картами и взглянул на журнал. Показания барометра в полночь были равны 978, что на один миллибар меньше предыдущего значения в одиннадцать. Я наклонился и посмотрел на само стекло -977. Я постучал по нему, и стрелка дрогнула, а когда я прочитал это снова, там было 976.


Время истекало; для корабля, для людей, трудившихся на палубе танкера, чтобы исправить то, что они сделали — и для меня тоже. Я чувствовал это в своих костях, в сухости моего языка — усталость, пронизывающая меня, чувство нерешительности, ожидания. И все потому, что стрелка в стеклянном приборе, подобном часам, сдвинулась настолько незначительно, что движение было едва различимо. Долгие годы в море, когда я нес вахту на мостиках кораблей, научили меня ценности этого прибора, тому, что могут означать эти небольшие изменения атмосферного давления, переведенные в физические термины погоды. Где-то в недрах корабля кок, должно быть, потел на своем камбузе, готовя еду, чтобы восполнить энергию, израсходованную теми людьми на палубе танкера. Еще глубже инженеры проверяли свои смазанные и сияющие дизели, готовя их к предстоящей битве. И там, за огнями, за невидимыми пиками и отвесными скалистыми утесами Лэрга, за бушующим морским хаосом, враг неумолимо приближался, десять тысяч всадников-демонов описывали в воздухе огромный круг, прочесывая море, превращая его в опрокидывающиеся гряды вода, проливающая насилие, когда они неслись вокруг этого вихревого котла с подавленным воздухом. Фантазия? Но в такую ночь разум полон фантазий. Наука для лаборатории. Другие люди, которые в одиночку противостоят стихийным силам природы, знают, что наука как сияющий герой, покоряющий мир, - это миф. Наука живет в бетонных конструкциях, полных ярких фабричных игрушек, изолированных от великой силы земли. Священнослужителей этого нового культа редко призывают выстоять и противостоять натиску.


Радист просунул голову в рулевую рубку, прерывая мои мысли. ‘Видели шкипера? У меня в эфире этот парень Морган.’


‘Он идет на пляж, чтобы увидеть капитана Пинни", - сказал дежурный.


Между рулевой рубкой и пляжем была заваленная палуба танкера, и Клифф Морган не стал бы ждать. ‘Могу я перекинуться с ним парой слов?’ Я предложил.


Оператор колебался. ‘Хорошо, я не понимаю, почему бы и нет — как один гражданский по отношению к другому’. Он одарил меня усталой улыбкой.


Я последовал за ним в похожую на коробку каморку радио-хижины. Он надел наушники и потянулся к микрофону. ‘L8610 вызывает GM3CMX. Вызываю CM3CMX. Ты меня слышишь? Ладно, GM3CMX. У меня есть для тебя мистер Росс’. Он передал мне наушники. Слабый и металлический, я услышал голос Клиффа, зовущий меня. И когда я ответил ему, он сказал, Вау послушай, чувак. Ты на борту Восемь-шесть-один-о, не так ли?’Я сказал ему, что был.


‘И вы выброшены на берег — правильно?”‘Да’.


Что ж, тебе нужно убираться с этого пляжа как можно скорее. Это может быть очень плохо"


‘Мы сейчас разгружаемся", - сказал я. ‘Чтобы облегчить корабль’.


Скажи капитану, что он должен убираться — быстро. Если эта штука попадет в тебя до того, как ты отключишься ...’Остальное я потерял из-за треска помех.


‘Сколько у нас времени?’ Я спросил. Его голос вернулся, но слишком слабый, чтобы я мог расслышать. ‘Сколько у нас времени?’ Я повторил.


"... атмосферное давление?’ И затем его голос прозвучал снова, громко и ясно. "Повторяю, какое сейчас давление показывает ваш барометр?"


‘Девять-семь-шесть", - сказал я ему. ‘Падение на три миллибара за последний час’.


Тогда это не за горами. Вы можете ожидать почти вертикального полного давления, вплоть до девяти-шести-ноль. Следи за ветром. Когда все пойдет по кругу...’Его голос затих, и я потерял остальное. Когда я поднял его снова, он говорил что-то о поиске убежища.


‘Вы снова установили контакт с тем траулером?’ Я спросил.


Горе. Но некоторое время назад кто—то звонил в службу спасения - очень слабо. Теперь послушай. я собираюсь попытаться вызвать Фарерские острова или метеорологический корабль “Индия”. Видите ли, это должно пройти мимо них. И я позвоню Питриви. Скажите оператору: ‘Я позвоню ему на этой частоте через час с этого момента. Желаю удачи и выхожу. Я передал сообщение оператору и вернулся в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Дежурный все еще прятался в дверях. Барометр по-прежнему показывал 976. Еще один трейлер был выгружен, вот и все. И ветер по-прежнему северный. Было десять минут второго. Осталось четыре часа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ШТОРМ


(21-22 октября)


Несколько минут спустя вошел Стрэттон, его спортивная куртка промокла насквозь. ‘Снова идет дождь’. Он направился прямо к барометру, постучал по нему и занес показания в журнал. ‘И Макгрегор мертв. Сейчас его тело доставляют на борт.’ В свете рулевой рубки его лицо было бледным и изможденным.


Я передал ему сообщение Клиффса, но все, что он сказал, было: ‘Мы высохли на две трети длины судна, и я не могу изменить приливы’. Его разум был занят, заведенный как часы, ожидающие нулевого часа. Он пошел в свою комнату, и вскоре после этого через открытый туннель загрузочных люков вошла жуткая маленькая процессия — Макдермотт и лагерной врач, а за ними два санитара с носилками. Вся работа остановилась, и мужчины стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по одной из вертикальных стальных лестниц по левому борту. Тело на носилках было завернуто в промасленную простыню. Он сверкал белым в свете фар. Однажды он соскользнул, провиснув на лентах, которые удерживали его на месте. Санитары остановились, чтобы привести его в порядок, а затем процессия двинулась на корму вдоль бортового настила. Тогда я мог видеть их лица, у двух офицеров они были белыми и потрясенными, у санитаров - деревянными. Они скрылись из виду, медленно двигаясь за кормой. Они отнесли тело на румпель, но я узнал об этом только позже, когда смерть тоже смотрела нам в лицо.


Я вернулся в кают-компанию, и десять минут спустя вошел Макдермотт, сопровождаемый капитаном Фейрвезером.


Они выглядели старыми и избитыми, с серыми лицами и дрожащими руками. Они не разговаривали. Они выпили по виски, а затем Макдермотт отправился на свою койку, капитан Фейрвезер вернулся в лагерь за своим снаряжением.


К двум тридцати танковая палуба была пуста, мокрое стальное пространство освободилось от всех транспортных средств. К трем часам прибывающий прилив доставал белым прибоем до погрузочной рампы. Стакан, стоявший на отметке 971, упал. Больше никаких контактов с Клиффом Морганом. От берегового командования ничего. И ветер все еще дует с севера, прямо над выброшенной на берег носовой частью. Пинни спорил со Стрэттоном в рулевой рубке. ‘Господи, чувак, за кого ты нас принимаешь? Мужчины смертельно устали. И я тоже" Теперь палубы были пусты, все люди купались в тепле корабля, и Стрэттон хотел, чтобы они сошли на берег. ‘Моим приказом было погрузить моих людей и все оборудование, которое я мог. Мы получили материал на борт, а затем вы приказываете его снова снять. И когда мы это сделаем ... “


‘Это для их же блага’. Голос Стрэттона был усталым, измученным напряжением.


‘Черт возьми, это так. Чего они хотят, так это немного поспать.’


‘Они не смогут долго спать, если эта депрессия ...’


‘Эта депрессия! Что, черт возьми, на тебя нашло? Вот уже два часа ты беспокоишься об этом. В прогнозе об этом не упоминается. У вас нет подтверждения этого от берегового командования, ни от кого. Все, что у вас есть, - это слова одного человека, и он делает предположения на основе единственного контакта с каким-то траулером.’


‘Я знаю. Но стекло падает...’


"Что, по—вашему, он должен делать в такую погоду - плыть вверх?" Все, что имеет значение, - это направление ветра. И ветер северный. Всего через два с лишним часа ...’


Это продолжалось в том же духе, они двое спорили взад и вперед, голос Стрэттона был медленным и неуверенным, голос Пинни больше не звучал грубо из-за его крупного телосложения, а был высоким от усталости и разочарования. Он был солдатом, и его люди были на первом месте. Страттон беспокоился о своем корабле, и в его голове возникла картина, вызванная падающим стеклом, предупреждением Клиффа Моргана и переданной мной информацией о слабом голосе, вызывающем "Мэйдэй" на международной частоте бедствия. Но даже в этих обстоятельствах владение - это девять десятых закона. Люди Пинни были на борту. Они сняли непромокаемые куртки и повесили гамаки. Они были смертельно измотаны, и им пришлось бы много перестраиваться. Стрэттон сдался. ‘Тогда на твою собственную голову, Джон’. И он отдал приказ поднять трап и закрыть носовые двери.


Тридцать три человека, которые могли бы быть в безопасности на берегу, были запечатаны в этот корабельный гроб. Было три четырнадцать. Осталось чуть больше полутора часов. Конечно, это продержалось бы так недолго. Я наблюдал за фигурами в непромокаемых куртках, согнувшимися пополам, когда они пробивались на нос и спускались на палубу танкера. Открытый проход, с его проблеском пляжа и размытыми очертаниями машин, стоящих под дождем, постепенно уплотнился. Зажимы были проверены. Половина ворот встала на место. Теперь никто не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть окончательность закрытия этих дверей, начали приходить сообщения.


Береговое командование первым: Траулер ‘Викинг Фишер’ терпит бедствие. Предвидите возможность очень сильного шторма, надвигающегося на ваш район. Ветра высокой скорости можно ожидать практически с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейшего уведомления. Затем Клифф отключил частоту сети, чтобы объявить о контакте с Фарерскими островами и метеорологическим судном Индия. Фарерские острова сообщают о ветре южной силы 10. Барометр 968, поднимается. ‘К югу от Индии’: северо-западный ветер силой 9 или 10. Барометр 969, быстро падает. Очень большие моря. CCN снова с дополнительным прогнозом от Метеорологического управления: Морские районы Гебридских островов, Бейли, Фарерских островов, Юго-Восточная Исландия — Вероятность того, что могла образоваться небольшая, очень интенсивная депрессия, придающая скорости ураганного ветра


применяйте локальную силу в течение короткого времени. Штормовая зона будет перемещаться на юг вместе с основным северным воздушным потоком, постепенно теряя интенсивность. Внешний мир пробуждается от сна и проявляет к нам интерес. Страттон передал сообщения Пинни без комментариев, стоя у штурманского стола в рулевой рубке. Пинни прочитал их, а затем поместил поверх судового журнала. Он ничего не сказал. Сказать было нечего. Момент для высадки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о нос, и время от времени по кораблю пробегала дрожь - первое пробуждение, когда корма реагировала на плавучесть воды, достаточной для того, чтобы плыть на достаточной глубине. И в рулевой рубке царила атмосфера ожидания, человек за штурвалом и телеграфист машинного отделения были наготове.


Было двенадцать минут пятого.


Снова радист. База запрашивает капитана Пинни на R / T. Пинни вышел, и в рулевой рубке воцарилась необычная тишина, неподвижность ожидания. В такие моменты, как этот, когда судно садится на мель и вы ждете, когда оно снова всплывет, вся чувствительность концентрируется на подошвах ног, поскольку они находятся в контакте с палубой, передатчиками движения, любого нежелательного толчка. Мы не разговаривали, потому что наши мысли были заняты нашими ногами. Мы слушали на ощупь. Возможно, именно поэтому наши уши не смогли уловить, насколько тихо стало.


Через мои ступни, через нервы, которые бежали вверх по моим ногам, соединяя их с моим мозгом, я мог чувствовать дрожь, слабое движение подъема, легкий толчок, когда она снова приземлилась. Все это исходило с кормы. Но это было движение, которое все время менялось, становилось сильнее, так что в какой-то момент подъему предшествовал небольшой толчок, и по всей длине корабля прошла волна. Это было по-другому. Определенно изменение в схеме, и это озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Он хмурился, наблюдая за карандашом на штурманском столе. Она начала раскачиваться взад и вперед при каждом всплеске. Удары, когда мы приземлились, теперь были более заметны, это был определенный шок.


Вступил Вентворт. ‘Что это? Я сказал тебе оставаться на шканцах с боцманом.’ Голос Стрэттона был раздраженным, нервы выдавали его. - Ну? - спросил я.


‘Нарастает сильная зыбь’. Лицо юноши казалось белым. ‘Вы можете видеть, как она разбивается о шхеры Сгейр Мора. Она начинает заходить в залив. И ветер переменился.’


‘Обошел?’


‘Отступили на запад’.


Стрэттон подошел к двери по левому борту и снова распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы могли слышать это, ревущее над головой. Первый серый свет рассвета показал разорванные массы облаков, плывущих к нам через высокую спину Кеавы. Луна светила сквозь рваные просветы. Это было дикое, серо-черное небо, уродливое и угрожающее. Стрэттон постоял там мгновение, глядя на это, а затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь. ‘Когда он начал отступать? Когда вы впервые заметили это?’


‘Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем волна начала ...’


‘Что ж, возвращайся на кормовую палубу, номер один. Если она повернет на юг ...’ Он колебался. ‘Если это произойдет, то теперь это произойдет очень быстро. Еще десять минут, четверть часа. К тому времени мы будем знать. И если это произойдет — тогда вам придется вести себя с ней, как с тунцом. Этот трос не должен сломаться. Понимаешь? Я остановлю ее на двигателях. Для лебедки это будет слишком. Твоя работа - следить, чтобы она не убивала. Расслабляйся, когда это необходимо. Но, ради Христа, не позволяйте ее корме качаться в сторону пляжа. Это то, что случилось с Келведоном.’


‘Я сделаю все, что в моих силах".


Стрэттон кивнул. ‘Эта зыбь может просто сделать свое дело. Если мы сможем снять ее с мели до того, как ветер сменит направление....’


Но Вентворт уже ушел. Ему не нужно было объяснять, что произойдет, если ветер повернет на юг — ветер, волны и разрывная нагрузка на этот трос, составляющая ничтожные сорок пять тонн. И как бы для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, Стрэттон сказал мне: ‘Одно из слабых мест этих кораблей - мощность лебедки составляет всего около десяти лошадиных сил’. Он поднял трубку телефона машинного отделения. ‘Стивенс? А, это ты, Тернер. Капитан слушает. Отдай мне шефа, будь добр.’


Он начал давать указания в машинное отделение, и я протиснулся мимо него на крыло мостика и поднялся по стальной лестнице на открытую палубу наверху. Впередсмотрящий стоял на компасной платформе, глядя на корму, его лицо казалось бледным овалом под юго-западным шлемом. В рваном разрыве в облаках виднелись звезды, бриллиантовым блеском выделявшие очертания Тарсаваля, резкие и черные, как вырез; мелькнул лик Луны, и ветер, гуляющий над головой, натянул на него черную завесу облаков. Я прошел на корму по флагманской палубе, где треножная конструкция грот-мачты стояла, укоренившись, как пилон, и мгновение спустя ко мне присоединился Стрэттон. ‘Есть какие-нибудь изменения?’


‘Западно-юго-западный, я думаю’. Я не мог быть уверен, но была определенная волна. Мы могли видеть, как он выходит из полутьмы и увеличивается в свете корабельных огней, когда он приближается к отмели. Он скользнул под корму, а затем разорвался, бурля по всей длине бортов, приподняв корму и натянув якорный трос. На другом берегу залива мы могли видеть, как брызги разбиваются о неясные, зазубренные очертания шхер. Ветер определенно был юго-западным. Иногда я чувствовал это на своем лице, хотя его сила и истинное направление были замаскированы массой Кеавы. Капли дождя брызнули мне в лицо.


Но это была волна, которая держала нас прикованными, регулярный скрежет и толчки, когда судно поднималось. И затем один поднялся выше, сломавшись раньше. Он врезался в корму. Брызги подняли сверкающую водяную завесу, которая на мгновение повисла, приостановилась, а затем обрушилась на нас водопадом. Но нас встревожила не столько вода, сколько само судно, внезапный шок от удара, то, как оно поднялось и развернулось, ужасающий треск троса, когда он принял на себя весь вес, глухой треск, когда оно снова приземлилось, скрежеща днищем при обратной волне.


‘Молю Бога, чтобы он не забыл выключить лебедку", - пробормотал Стрэттон, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. ‘Весь этот вес на нем .... Мы уже отключили передачу до этого момента. Я лучше напомню ему. ’ Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился, его взгляд обратился к морю. ‘Смотрите!’ Он указывал на другой LCT, скопление огней в серой темноте залива. ‘Счастливчик-попрошайка’. На судне были включены аварийные огни, и оно поднимало якорь; и я знал, о чем думал Стрэттон — что он мог бы быть там, в безопасности, с пространством для маневра и свободой для этого.


Порыв ветра швырнул дождь мне в лицо. Юго—юго-запад. И снова я не был уверен. Но в залив; это было определенно. Стрэттон тоже это почувствовал. Он сразу же отправился на платформу compass. Я задержался еще на мгновение, наблюдая за людьми на кормовой палубе прямо подо мной. Вентворт стоял лицом к корме, с двумя мужчинами у лебедки на четверти правого борта, их взгляды были прикованы к нему, ожидая его сигнала. Море отхлынуло, белая пена рассеялась в свете фонарей, и из серости за кормой показалась наклонная масса воды, которая быстро превратилась в отвесный изогнутый бурун. Барабан лебедки повернулся, трос ослабел; волна разбилась и с глухим стуком ударилась о корму. Люди, лебедка, вся кормовая палуба исчезли в бурлящей белой воде. Судно подо мной приподнялось, качнулось, а затем выровнялось благодаря рывку троса. Глухой удар, когда мы снова коснулись дна, потряс все мое тело. Я увидел, как мачта задрожала, как дерево, корни которого подвергаются атаке, а когда я снова посмотрел через поручни, на корме не было воды, люди поднимались сами.


Теперь ветер дул мне в лицо. Она накатывала порывами, и каждый порыв казался сильнее предыдущего. L4400 снялся с якоря; он разворачивался носом к морю, выходя на пару из залива.


Я пошел на нос к мостику, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем лопнет трос или людей на кормовой палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами ожила, телеграф машинного отделения был настроен на замедление хода за кормой, винты вращались. Стрэттон находился на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить за кормой и носом. Если бы только она могла освободиться. Я почувствовал это, когда она поднялась, то, как она держалась только за нос; на мгновение, когда волна была прямо под ней, можно было почти поверить, что она на плаву.


Подошел Пинни. Я не думаю, что кто-то видел, как он подошел. Казалось, он просто материализовался. ‘Ты бы поверил в это? Старик отменил приказ Брэддока. Сказал, что нам не стоит уходить….’ Там было что-то еще, но это все, что я могу вспомнить — это и тот факт, что он выглядел усталым и потрясенным. Никто ничего не сказал. Никто не слушал. У нас на уме были другие вещи. Пинни, должно быть, понял это, потому что схватил меня за руку и сердито сказал: ‘Что происходит? Что происходит?’


‘Ветер", - сказал я. ‘Ветер переменился’.


Я мог видеть это как сейчас, как ветер треплет волосы Стрэттона, срывая верхушки с прядей и посылая брызги к берегу плоскими белыми струями. Мы больше не были защищены Keava. Боже, как быстро изменился ветер, теперь он дул прямо в залив — тридцать, может быть, сорок узлов. Я спустился в рулевую рубку. Барометр показывал 969, опустившись еще на два пункта. Быстрое падение, быстрый взлет — это была старая поговорка. Но как далеко она упадет, прежде чем начнет подниматься? Клифф упоминал 960, говорил о почти вертикальном падении давления. Это было то, что мы получали сейчас. Я не видел такого падения стекла с тех пор, как попал в циклон в Индийском океане. Я нажал на него, и он упал до 968.


‘На полную мощность оба двигателя за кормой’. Голос Стрэттона с мостика донесся до меня через переговорную трубку рулевого. Зазвонил телеграф, и шум двигателей усилился, когда корма поднялась, чтобы снова опуститься с глубоким, раздирающим грохотом, который потряс мое тело и заставил задребезжать все движущиеся предметы в рулевой рубке. ‘Заглушите оба двигателя’.


Я вцепился в штурманский стол, каждый нерв был напряжен. Исчезла тишина, это краткое безмолвие ожидания; теперь все было шумом и неразберихой. ‘Полный назад обоим’. Но он опоздал, корма уже поднялась, прежде чем винты смогли прокрутить. Остановите оба судна и банку, когда она приземлилась, луки все еще удерживаются, а трос натянут. Брызги попали в меня, когда я возвращался на мостик. Порывы ветра были высокими, все выше и выше, пока не превратились в крик.


Зазвонил телефон, который соединял нас с кормовой палубой. Ответить было некому, поэтому я поднял трубку, и голос Вентворта, звучавший тихо и очень далеко, произнес: ‘В тот раз мы сделали полдюжины оборотов лебедки. Либо якорь тянет ...’ Я потерял все остальное в результате падения волны. И затем снова его голос, на этот раз громче: ‘Еще три поворота, но нас сильно сбивает’. Я передал информацию Страттону. ‘Скажи ему, ’ крикнул он в ответ, ‘ чтобы он взял слабину и нажал на тормоза. Я оставляю двигатели на полную мощность за кормой. Если мы не выйдем сейчас … Порыв ветра унес остальные его слова прочь. Телефон отключился, когда корабль подняло вверх. Удар, когда она приземлилась, отбросил меня к боевой платформе.


Я цеплялся за телефон, гадая, что происходит с этими беднягами на корме, и одновременно пытаясь думать. Ветер был южный или, возможно, юго-западный; он должен был дуть против часовой стрелки, кружась вокруг центра этого воздушного углубления и одновременно всасываясь в него. Я пытался выяснить, где будет находиться центр. Если бы это было к северу от нас .... Но к северу от нас должен дуть западный ветер. Это зависело от того, насколько сильно воздушные потоки отклонялись в сторону центра. Я вспоминал сообщение Клиффса: Фарерские острова сообщили о повышении атмосферного давления 968 при ветре южного направления силой 10. Наш барометр теперь показывал 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то это может быть худшим из его последствий. Я решил больше не спускаться и не возиться со стеклом.


‘Мы прошли несколько ярдов’. Голос Вентворта был пронзительным в телефонной трубке. ‘Но лебедка дымится. Тормоза. Они могут выгореть в любую минуту. Ради бога, не выключайте двигатели.’


Я взглянул на Стрэттона, но мне не нужно было спрашивать его. Я чувствовал вибрацию винтов всем своим телом. ‘Двигатели на полную корму", - сказал я. ‘Продолжайте поднимать лебедку’.


Я положил трубку и бросился через мост, чтобы прокричать информацию в ухо Стрэттону. Вес ветра теперь был чем-то солидным. Я почувствовал, как слова вылетели у меня изо рта и унеслись в ночь. ‘Господи! Если лебедка заработает сейчас .... Будь добр, оставайся на линии’. Лицо Стрэттона было белым. Я скорее читал по губам, чем слышал слова. Под ним блестела белая вода, бурлящий прибой засасывал обратно вдоль борта корабля. Лохматый гребень вздыбился в свете прожекторов, свернулся и сломался. Мимо проносились брызги и ошметки эктоплазменной пены.


Корабль пришел в движение. Я чувствовал это, шестое чувство говорило мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем содрогающийся, резкий грохот. Я вернулся к телефону, и голос Вентворта орал у меня в ушах — что-то о механизмах лебедки. Но его голос резко оборвался, прежде чем я смогла понять, что именно он пытался мне сказать. И тут Стрэттон выхватил телефон у меня из рук. ‘Нефть", - сказал он. ‘Образуется нефтяное пятно’. Он нажал на звонок, поднеся телефон к уху. ‘Привет. Привет. Номер один, Вентворт.’ Он посмотрел на меня, его лицо застыло. "Нет ответа.’Была дрожь, беззвучный скрежет, который я не мог слышать, но чувствовал подошвами своих ног.


А потом все прошло, и я впервые почувствовал, как поднялись носовые части. ‘Поднимите лебедку. Поднимите лебедку’. Голос Стрэттона орал в телефон, когда волна подняла корму, плавуче пройдя под кораблем. На этот раз не было глухого удара о мель, когда мы погрузились во впадину, и, взглянув на нос, я увидел, что нос судна высоко поднялся, поднимаясь на гребне волны. ‘Вентворт. Ты меня слышишь? Поднимите лебедку. Вентворт.’ Его рука безвольно упала вдоль тела, все еще держа телефон. ‘Ответа нет’, - сказал он. Его лицо было покрыто коркой соли, на кончике слегка вздернутого носа виднелась капелька влаги. Его глаза выглядели мрачными.


‘Ты присматривай за кораблем", - сказал я ему. ‘Я пойду на корму и посмотрю, что случилось’.


Он кивнул, и я вышел на флагманскую палубу. Подальше от моста на меня обрушился весь вес ветра. Прошло меньше получаса с тех пор, как я стоял там и почувствовал первый порыв штормового ветра на своем лице. Теперь, какая разница! Мне пришлось пробиваться на корму, цепляясь за поручни палубы, мои глаза были ослеплены солеными брызгами, ветер загонял дыхание обратно в легкие. Пятьдесят, шестьдесят узлов — вы не можете судить о скорости ветра, когда она достигает штормовой силы и превышает ее. Меня потрясла мысль, что, возможно, это было только начало. Но тогда мы были бы вокруг мужского пола, укрытые с его подветренной стороны — я надеялся. Клянусь Богом, я надеялся, пробиваясь к кормовому поручню и цепляясь там, глядя вниз на крошечную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.


Вентворт был там. Он склонился над лебедкой. Его юго-западная часть исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он выглядел утонувшим, как и двое мужчин с ним. Все они склонились над лебедкой, а барабан был неподвижен. Разбитая вершина волны, извергающая брызги, похожие на дым, с гребня, вздыбилась в свете огней, косматый, раздуваемый ветром монстр, сплошь белые зубы, когда он с грохотом накатывался на корму. Это похоронило все, столб пены, который оседал при подъеме судна, вода каскадом переливалась через борта, люди все еще сжимали лебедку, как камни, захлестнутые водой. Я крикнул Вентворту, но мой крик вылетел обратно мне в рот, и он меня не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, проходящий через два стальных блока и выходящий за корму, просто безвольно повис там.


Я развернулся и понесся, как лист, гонимый ветром, обратно на открытый мостик, где стоял Стрэттон с телефоном в руке, а двигатели все еще работали на полную мощность за кормой. Я схватил его за руку. "Трос", - крикнул я. ‘Ты перевернешь трос’.


Он кивнул, теперь спокойный и полностью контролирующий себя. ‘Заклинило передачу. Я сказал ему прекратить это ’. И затем он сказал что-то о том, чтобы вывести ее из поля зрения радаров, когда он положил трубку и быстро, как краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку. Было облегчением просто укрыться от ветра. Радар был включен, настроен на трехмильную дальность. Экран показывал нас, наполовину окруженных массой Лэрга, берег все еще был очень близко. И когда он попытался развернуться — что тогда? Залп бортом в это море под тяжестью ветра, который кренит судно, может случиться все, что угодно.


Но это было что-то другое. Что меня беспокоило, так это мысль об этом тросе. Я мог ясно видеть это в своем воображении, огромная проволочная петля, тянущаяся от кормы вниз через вздымающиеся воды и по всей длине судна к якорю, врытому в морское дно где-то за нашим носом сейчас. Ему нужно было всего лишь коснуться одной из лопастей винта — тогда пропеллер оторвался бы, иначе его перекосило бы. И это была не единственная опасность. Двигаясь вот так кормой, задним ходом против моря и ветра, он может натянуться в любой момент. Тогда, если бы он был немного смещен от центра, наша корма качнулась бы. Или это было то, что пытался сделать Стрэттон? Я быстро взглянул на его лицо. Он был совершенно пуст, все его мысли были отданы кораблю, когда он стоял прямо за рулевым, наблюдая за компасом и в то же время не сводя глаз с радара.


Мне показалось, что я почувствовал толчок, что-то вроде дрожи. ‘Остановите левый борт. Половина левого борта впереди.’


‘Левый двигатель остановился. Левый двигатель наполовину впереди, сэр.’


Медленно большая часть Лэрга изменила свое положение на экране радара. Нос судна смещался к правому борту, раскачиваемый винтами и притяжением якоря к корме. Движение замедлилось. Волна разбилась о правый борт. Корабль перевернулся. ‘Крепко держи руль по правому борту. Заглушите двигатель правого борта. Вместе мы на половину впереди.’


Ритм изменился. Корабль содрогнулся, когда его качнуло. Контур на экране радара возобновил свое круговое движение против часовой стрелки. Носовые части снова заходили по кругу. Большое море обрушилось на борт, палубу танкера затопило. Корабль покачнулся, накренившись так круто, что Пинни отбросило через рулевую рубку. Она медленно выровнялась, чтобы быть сбитой с ног снова и снова, вес ветра удерживал ее под углом, направляя к берегу. Но луки продолжали раскачиваться, продолжали поворачиваться. Засвистела голосовая трубка рулевого.


‘Ведущий репортажа номер один Хавсер порезан’, - сказал он.


Стрэттон кивнул.


‘Он просит разрешения прийти за ардом’.


‘Да. Доложите мне в рулевой рубке.’ Все мысли Стрэттона были сосредоточены на радаре. Теперь основная часть Лэрга была в левой части экрана, примерно в восемь часов. ‘Полный вперед обоим двигателям’. Зазвонил телеграф. Дрожь сменилась более ровным ритмом.


И рулевой подтвердил— ‘Оба на полном ходу, сэр’.


‘Руль в середине судна’.


‘Мидельные корабли’.


Мы с Лиргом находились в нижней части экрана радара, два защитных рукава тянулись по бокам, а сверху ничего не было видно — открытое море, к которому мы направлялись. Погружаясь в него, мы почувствовали всю силу ветра. Он налетал сильными порывами, которые сотрясали рулевую рубку. Брызги били по стальным пластинам, твердые, как дробь, и носы бешено вздыбились, изгибаясь, словно в агонии, сталь скрипела и стонала. И когда они погрузились, огни показали, что вода переливается зеленым через борта, палуба резервуара наполнилась, как бассейн.


‘Вместе мы на половину впереди. Десять с половиной оборотов.’


Одному богу известно, что это был за ветер. И это произошло так быстро. Я никогда не знал ничего подобного — такого внезапного, такого жестокого. Моря были косматыми холмами, их вершины были плоскими, но все же они умудрялись изгибаться и ломаться, когда находили более мелкую воду залива. Они виднелись размытым пятном за носом в моменты, когда ветер выбивал стекла иллюминатора, чистые, как полированный хрусталь. Барометр на отметке 965 все еще падал. Сотни тонн воды плескались на палубе танкера, и судно двигалось медленно, как перегруженная баржа.


Вентворт, пошатываясь, вошел. У него был рваный порез над правым глазом; кровь на его лице и руках, ярко-малиновая в свете фонарей. Капли воды выступили на его непромокаемых куртках, придавая им эффект пятнистости. ‘Румпель спущен", - сказал он.


Стрэттон взглянул на него. ‘Этот порез — с тобой все в порядке?’


Вентворт промокнул его рукой, уставившись на кровь, как будто он не осознавал, что у него идет кровь. ‘Ничего особенного. Фенвик повредил руку’. И он добавил: ‘Они не закрыли люк. Там много воды ...’


‘Какой люк?’


‘Румпель спущен’.


Но у Стрэттона были другие причины для беспокойства. Рулевой потерял равновесие, штурвал закрутился. Фигура пошевелилась и ухватилась за спицы. ‘Все в порядке, сэр. Она у меня в руках.’ Это был квартирмейстер. Волна обрушилась на нос судна по правому борту, но оно возвращалось снова, поворачивая нос обратно в волны. Боже, что за море! И я услышал, как Стрэттон сказал: "Что это у тебя на непромокаемых куртках — масло?" Похоже на нефть.’


‘В море было много этого", - ответил Вентворт. ‘Каждый раз, когда разбивалась волна ...’


Но Стрэттон протиснулся мимо меня и смотрел то на экран радара, то наружу через иллюминатор.


Тогда было только половина шестого, и наступил рассвет; холодное, серое мерцание во мраке.


Темнота была бы предпочтительнее. Я бы предпочел не видеть тот шторм. Этого было достаточно, чтобы услышать это, почувствовать это в измученном движении корабля. Картина тогда была воображаемой, а воображение, лишенное основы опыта, не соответствовало действительности. Но рассвет добавил остроты к другим чувствам, и нам открылось все величие ужасающего хаоса, который нас окружал.


Я видел фотографии штормов, на которых море и скалы казались настолько преувеличенными, что даже художественная вольность не могла оправдать такое жестокое, фантастическое использование красок. Но ни одна картина, которую я когда-либо видел, не соответствовала реальности того утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, пришло постепенно — медленное проявление обретало форму, подкрадывающийся рассвет запечатлевал это на сетчатке наших глаз, подобно проявителю, работающему над черно-белым отпечатком. Цвета не было; только черный, переходящий от всех оттенков серого к белому, белый преобладал, им была испещрена вся поверхность моря. Волны, похожие на нагроможденные гряды, обрушивались сверху, разбрызгивая брызги — не дымящиеся, как при обычном шторме, но вода срывалась с их косматых гребней плоскими горизонтальными пластами, тонкими слоями, подобными лезвиям бритвы, срезающими ветер с неописуемой силой. Над этими слоями поднималась густая, как снег, пена, поднимавшаяся с бурлящих вершин разбитых волн и беспорядочно летевшая по воздуху хлопьями величиной с чайку, грязно-белыми на фоне однородной серой облачности.


Близко по правому борту шхерные скалы Сгейр Мор вздымали серые коренные зубы, из которых струилась вода, волны разбивались о них белыми столбами, как бесконечная череда глубинных бомб. А за Сгейр Мором, убегая вправо от нас, отвесные скалы Кеавы казались черной стеной, исчезающей в разрывающихся облаках, все основание этого вала было белым, когда волна за волной атаковали, а затем отступали, чтобы встретить следующую и разбить ее вдребезги, поднимая массы воды на сотни футов в воздух. Даже Мильтон, описывая Ад, не смог словами передать то ужасное, хаотичное зрелище, которое мои глаза увидели в "Заре"; Атлантика в полной ярости шторма, поднявшего ветер прямо на вершину шкалы Бофорта.


То, что десантный корабль не был немедленно перегружен, было связано с почти невероятной скоростью ветра. Волны были разорваны в клочья, когда они разбивались, так что их сила рассеялась, а высота уменьшилась. Странным было то, что я не чувствовал страха. Я помню, как взглянул на Стрэттона и с удивлением обнаружил, что его лицо спокойно, почти расслаблено. Его глаза на мгновение встретились с моими, холодные и уверенные. Там тоже нет страха. Страх, без сомнения, придет позже, как реакция, когда опасность уменьшится. Страху требуется время, чтобы заразить систему, а у нас не было времени; он обрушился на нас слишком быстро, слишком много нужно было сделать. А паника - это мгновенная вещь, нервная буря. Люди, выполняющие обязанности, для которых они были подготовлены, напрягающие все нервы, чтобы справиться с ситуацией, их умы полностью сосредоточены на текущей работе, редко подвержены панике.


‘Прикажите людям надеть спасательные жилеты’. Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикивал приказ Вентворту. ‘Все. Понимаешь? ’ он повернулся к Пинни. ‘Иди с ним. Проследите, чтобы на каждом из ваших людей был спасательный жилет.’


"А как насчет спущенного руля?’ - Спросил Вентворт.


‘Сколько воды попало внутрь?’


‘Я не знаю. Там, внизу, было темно, и я ничего не мог разглядеть. Думаю, совсем немного.’


‘Ты починил люк?’


‘Да. Но, возможно, она попала внутрь через кожухи стоек руля. Это все еще может быть ...’


‘Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры все откачают.’ Он поднял трубку телефона в машинном отделении. ‘И позаботься о том, чтобы был порез’.


Именно после ухода Вентворта я обнаружил, что мой кишечник реагирует и почувствовал ту болезненную пустоту в кишках, которая является началом страха. Если бы я контролировал себя, я бы этого не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был зрителем, и то, что я видел как на экране радара, так и через иллюминатор, была приближающаяся оконечность Сгейр Мора, наполовину затопленная зубчатой скалой, и зловещая белизна волн, разбивающихся о нее. "Стрэттон" держал носовую часть носом к волнам. У него не было выбора. Отвесно уйти в том море было невозможно — нос корабля был бы отброшен вбок объединенным удар ветра и воды, и ее занесло бы, и она перевернулась. Но на корме мы держали курс примерно на сто девяносто градусов, иногда ближе к двумстам, поскольку ветер был чуть западнее южного. Нас медленно подталкивало к скалам, которые образовывали западный рукав Шелтер-Бэй. Некоторое время назад "Стрэттон" осознал опасность и приказал включить оба двигателя на полный вперед, но даже на полном ходу наше продвижение было мучительно медленным, корабль с трудом преодолевал почти сплошную стену стихии. Ярд за ярдом мы закрывали Sgeir Mhor и продолжали закрывать его. За этими скалами не было укрытия — при такой силе ветра этого было недостаточно; нашей единственной надеждой было открытое море за ними.


На часах над столом с картами было шесть десять, когда мы поравнялись со Сгейр-Мором, и целых шесть минут мы врезались носом в бурлящий прибой, а в глубине каждой впадины, менее чем в ста ярдах по правому борту, виднелись обнаженные скалы. Каждое мгновение я ожидал почувствовать, как трескаются днища, когда какая-нибудь подводная скала вонзается в нее, как нож, потрошащий рыбу. Но эхолот, весело щелкающий вдали, зафиксировал не менее 40 морских саженей, и в шесть шестнадцать мы были чисты, прокладывая себе путь в море вне досягаемости, как я думал, наконец.


К северо-западу от нас теперь открывался отвесный скалистый берег Лэрга, извергающий каскады воды, похожий на крепостную стену, вершина которой исчезала в клубящихся массах облаков. Тогда мы были в более глубокой воде, и Стрэттон снова разговаривал по телефону с машинным отделением, снижая обороты, пока судно не стало неподвижным, просто держась против ветра. ‘Если старушка сможет просто остаться целой", - прокричал он мне в ухо. Мне не нужно было говорить, что он планировал сделать; это было то, что я бы сделал на его месте. Он рассчитывал, что центр шторма пройдет прямо над нами, и он собирался поддерживать ветер, пока он сделал. Больше он ничего не мог сделать, потому что не мог повернуться. Когда мы попадали в эпицентр шторма, наступал период затишья. Тогда он развернул бы корабль и спрятался под этими высокими скалами. Тогда с нами все было бы в порядке. Когда центр пройдет, ветер сменит направление на восточное или северо-восточное. Тогда мы были бы с подветренной стороны Лэрга. Но сколько времени прошло до того, как это произошло — час, два часа? Здесь, на самой глубокой воде, волны больше не вздымались грядой за грядой движущихся холмов; они лежали плоско, согнутые ветром, который, казалось, поднимал в воздух всю поверхность моря . Шум был оглушительный, брызги сплошным слоем попадали в рулевую рубку. Видимость была нулевой, за исключением кратких проблесков хаоса, когда порыв ветра стих. А затем шквал, все затмевающий, и квартирмейстер тихо объявляет, что судно подхватил ветер, и оно не отвечает.


‘Полный поворот на правый борт’.


Звон телеграфа, слабый и невещественный, дрожание винтов и стабилизация носа. Тогда она вернулась бы к ветру, но море подхватило ее, и она перевернулась. Если бы мы находились на мелководье залива, судно перевернулось бы, но здесь нам больше угрожал ветер, чем волны; он удерживал судно под крутым углом, и человеку, который принес Страттону его спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул его в угол возле стола с картами. ‘Лучше возьми и свой тоже, ’ сказал он мне, ‘ на всякий случай.Носовые части теперь медленно поворачивались. ‘Полный вперед оба. Руль по правому борту.’ И затем она развернулась, ее тупой нос бороздил волны, ее винты раскачивались, когда они были подняты во впадинах.


Даже при встречном ветре снова было непросто добраться по переулку до моей каюты. Макдермотт лежал на полу. Он привязал себя одеялом к опоре койки, и его снова вырвало, на себя и на пол. Там царил полный разгром. ‘Это был встроенный усилитель руля?’ Вентворт спросил меня. Он цеплялся за стол, пока Фейрвезер пытался зашить порез у него на голове.


‘Мы были сбиты с толку", - сказал я.


Но он, похоже, не воспринял этого. ‘Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть люк. На румпель опущен. Ты помнишь? Я сказал ему....’


Я вспомнил, и моей первой реакцией была мысленная картина того, как труп Макгрегора валяется в том маленьком отсеке над рулями. Мой разум, должно быть, был вялым, потому что прошло мгновение, прежде чем я понял, что его беспокоило. Если электродвигатели закоротило .... От этой возможности у меня вспотели ладони, защипало в подмышках, и я мог бы поклясться, что почувствовал запах, несмотря на слои одежды. И тут я вспомнил, что сейчас люк закрыт, и инженеры должны были избавиться от воды. ‘Они, должно быть, уже откачали его", - сказал я.


Он кивнул. ‘Да. Да, конечно. Теперь я вспомнил.’ Он казался ошеломленным, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. ‘Но эта нефть. Как вы думаете, что это было, мистер Росс?’ Глядя на меня вот так, когда начали проступать белки его глаз, я начал задаваться вопросом.


‘Какая нефть?’ Я сказал.


‘Это было по всей корме, и каждый раз, когда море поднималось. Посмотри на мои волосы.’ Он наклонил голову вперед, игнорируя предупреждение Дока. ‘Видишь? Это нефть. Дизельное топливо.’


‘Не волнуйся", - сказал я. ‘Еще пара часов....’ Я выскочил из кабины. Я хотел свежего воздуха, уверенности, которую могут внушить только мужчины, делающие что-то для самосохранения. Был ли Вентворт напуган, или это был я? Все, что я знал, это то, что что-то вроде заразной болезни коснулось меня в той прокисшей каюте, полной отвратительного запаха рвоты. Эта нефть … Я вспомнил, когда он впервые поднялся в рулевую рубку, как его клеенка была испачкана этим, и как Стрэттон спрашивал об этом.


Рулевая рубка помогла мне успокоиться. Там был Стрэттон, курящий сигарету, квартирмейстер за штурвалом, все шло по-прежнему, а носовая часть шлепала по ветру. Экран радара показывал, что Сгейр Мор мертв за нашей кормой, менее чем в миле от нас. Я бросил свой спасательный жилет рядом со спасательным жилетом Стрэттона. Должен ли я напомнить ему о масле или просто забыть об этом? Я решил промолчать. С этим ничего не поделаешь. В чем был смысл? И все же.... Я закурил сигарету и увидел, что моя рука дрожит. Черт! ‘Что находится под палубой танка?’ Я услышал свой вопрос. ‘Вода и мазут, я думаю, ты сказал’.


‘Да, мазут’. В голосе Стрэттона прозвучала резкость, и он добавил: ‘Тебя что-то беспокоит?’ Он пристально смотрел на меня, и я внезапно понял, что он знал — знал, что мы повредили нижние пластины, когда снимали.


‘Нет, ничего", - сказал я и оставил все как есть, теперь я счастливее, что знаниями поделились. Возможно, он тоже был таким, потому что он улыбнулся. ‘Держите пальцы скрещенными", - сказал он.


Но, скрестив пальцы, вы не почините стальные пластины, и это не предотвратит просачивание мазута через трещины и прорехи в этих потрепанных пластинах. Я оставался с ним, пока не докурил свою сигарету, а затем придумал какой-то предлог и выскользнул. Был только один способ выяснить. Я спустился по трапу на нижнюю палубу, открыл стальную дверь, ведущую на боковую палубу, и, высунувшись наружу, ухватился за поручень. Я подоспел как раз вовремя, потому что сила ветра выбила мои ноги из-под меня. Я остался висеть там, мое тело распласталось по палубе, а легкие были переполнены до отказа давлением воздуха, пробивающегося в рот и ноздри.


Сила этого ветра была демонической. Это заставило мои глазные яблоки вернуться к мембранам с пронзительной болью. Она рвала на мне волосы и одежду. И брызги, летевшие мне в лицо, обладали режущей силой песка. Сырой и потрясенный, я держался, пока не наступило небольшое затишье, а затем я бросился обратно в дверь. Мне потребовалось немало времени, чтобы закрыть его и установить зажимы на место. Я промок до нитки и задыхался от усилий, но теперь я знал — я видел поверхность воды, покрытую масляной пленкой, брызги на поверхности оставались неподвижными из-за ее вязкости.


Когда я вернулся в рулевую рубку, Вентворт был там, вцепившись в штурманский стол, свежий пластырь закрывал порез на его лбу. Стрэттон взглянул на меня, слегка приподняв брови, когда увидел состояние моей одежды. Он знал, где я был, поэтому я просто слегка кивнул в подтверждение. ‘Плохо?’ - спросил он.


‘Невозможно сказать’.


Он кивнул.


‘Что плохого?’ - Спросил Вентворт. ‘Где ты был?’ Его голос был слегка невнятным, а белки его глаз … Мне не понравилась эта тенденция, которую демонстрировали белые.


‘Меня просто тошнило", - сказал я.


Он принял это. ‘Я тоже". Он сказал это довольно бодро, начало улыбки осветило его лицо. Ему не могло быть больше двадцати двух; я подумал, что он слишком молод, чтобы противостоять такому шторму. Это был такой шторм, с которым можно столкнуться только раз в жизни, и то только в том случае, если ты всю свою жизнь провел в море. Я задавался вопросом, смогу ли я нарисовать это. Смог бы какой-нибудь художник перенести это на холст — это разрушающее душу, отупляющее мозг избиение, это насилие, выходящее за рамки обычного опыта?


И тот факт, что мы существовали, что корабль все еще держал свой тупой нос против ветра, борясь с движущимися плоскостями воды, делал это каким-то чудесным, маленький оазис рулевой рубки - чудом. Посреди хаоса, здесь, в тесном обрамлении хрупких стальных стен, чувствовалась уверенность в знакомых вещах — радаре, картах, совершенно невозмутимом дородном интенданте, отдаваемых приказах, поступающих сообщениях - особенно в самих сообщениях. L4400 сигнализирует, что находится с подветренной стороны мужского берега и выходит из него, во всяком случае, в безопасности на данный момент. Береговое командование спрашивает нас, нуждаемся ли мы в помощи, передавая нам информацию о том, что буксир Адмиралтейства в настоящее время ожидает указаний в Лохмедди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг спрашивали новости о нас — сколько человек мы погрузили на борт, какие запасы и снаряжение, очевидно, совершенно не подозревая о масштабах шторма. Последний контакт с Клиффом перед тем, как он заступил на дежурство, показал, что ветер в местном масштабе южный, примерно пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов, когда здесь дул ветер в восемьдесят, девяносто, сто — Бог знает, какой силы это было. И в шесть сорок пять прогноз судоходства: Локальная депрессия большой интенсивности может затронуть части морских районов Фарерских островов, Гебридских островов.… Ветры циклонической и временно выбрасываемой на берег ураганной силы. … Я думаю, что это была самая необычная часть всего этого — ощущение того, что мы все еще находимся в контакте с внешним миром, когда весь наш собственный мир разносился ветром на куски, вся поверхность моря, по-видимому, распадалась и выталкивалась в атмосферу.


И затем внезапно наш маленький оазис упорядоченной безопасности обрушился на наши уши. Телефон в машинном отделении, вероятно, гудел уже некоторое время. Но никто этого не слышал. Шум был слишком велик. Нас известил звонок телеграфа и голос квартирмейстера: "Двигатели левого борта теряют мощность, сэр’. Спицы штурвала поворачивались под его рукой, поворачивались до тех пор, пока он не оказался полностью у правого борта. Он снова потянулся к латунной ручке портового телеграфа, дважды резко нажал на нее и снова перевел на полный вперед. Стрэттон подскочил к телефону в машинном отделении. ‘Теперь все в порядке, сэр.Квартирмейстер возвращал штурвал на середину судна. Но я наблюдал за Стрэттоном. Его лицо было белым, тело напряженным. ’... Морская вода, вы говорите? ... Да, я знал об утечке.... Ну, разве ты не можешь слить это? … Я понимаю. Ну, это, должно быть, случилось, когда мы получили бортовой залп в заливе .... Хорошо, Стивенс. Делай, что можешь .... Да, мы попытаемся. Но мы не можем удерживать ее более устойчиво. Там настоящее море.... Что ж, предупреди меня, когда начнут отказывать другие двигатели.’ Он положил трубку обратно на рычаг. Его лицо выглядело мрачным.


‘Что это?’ - Потребовал Вентворт. ‘Что случилось?’


‘Главный резервуар протекает, и мы перекачивали морскую воду в резервуар, готовый к использованию. Пока пострадал только левый двигатель, но ...’ Он повернулся к интенданту. ‘Думаешь, ты сможешь удержать ее только на двигателях правого борта?’


‘Я попытаюсь, сэр’.


Тогда пришел рулевой. Его плоское, широкое лицо было измазано маслом. ‘Внешний двигатель левого борта начинает отказывать, сэр. Шеф просил меня передать вам, что он боится ...’ Что-то в лице Стрэттона остановило задыхающийся поток его слов. Более тихим голосом он добавил: ‘Я ходил по кают-компании. Я почувствовал, что что-то не так, поэтому я проскользнул в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до тебя.’


‘Спасибо тебе, рулевой. Я только что перекинулся с ним парой слов. Насколько я понимаю, двигатели правого борта в порядке?’


‘На данный момент, сэр. Но он боится, что готовый к использованию резервуар может быть ...’


‘Я получил его отчет по этому поводу’. Голос Стрэттона, спокойный и контролируемый, заглушил намек на панику, которая на мгновение повисла над рулевой рубкой.


‘Есть еще кое-что, сэр. Румпель спущен. Трюмные насосы не работают. Шеф думает, что они подавились. В любом случае, там много воды....’


‘Все в порядке, рулевой. Прикажи нескольким людям закрыть румпель, будь добр - на всякий случай.’


‘Очень хорошо, сэр’. И когда он выходил, Вентворт, шедший рядом со мной, сказал: ‘У меня было предчувствие, что румпель спущен. С тех пор, как я обнаружил, что люк не закрыт. Должно быть, мы пропустили через себя чертовски много воды, когда отходили от пляжа.’ Теперь его поведение было совершенно другим, почти спокойным, как будто он собрался с силами перед лицом срочности ситуации. Он потянулся к журналу регистрации и начал вносить данные.


Все снова в норме, корабль идет по ветру, ритм двигателей у нас под ногами ровный. Но даже с включенными на полный ход обоими двигателями она практически не продвигалась вперед против движущихся масс воздуха и воды, которые, казалось, слились в сплошную непроницаемую стену. Очертания Лэрга на экране радара появлялись и исчезали, размытые толщиной атмосферы. Квартирмейстер сменил позу за рулем, крепче вцепившись в спицы. И в то же мгновение я почувствовал это подошвами ног, смену ритма, неровность. Колесо завертелось. Полный поворот на правый борт, и ритм снова стал ровнее, но не таким сильным. ‘Оба левых двигателя остановились, сэр’.


Стрэттон уже был у телефона. Он поднес трубку к уху, ожидая. ‘Хорошо.... Что ж, если вы сможете слить всю морскую воду .... Да, мы постараемся удержать ее на плаву .... Все в порядке. Теперь, что насчет спущенного руля? … У вас есть человек, который работает над этим? Прекрасно .... Да, нам просто нужно надеяться на лучшее.’ Он положил трубку, взглянул на экран радара, а затем на меня. Его губы натянуто изогнулись в улыбке. ‘ Чертовски удачное время ты выбрал, чтобы отправиться с нами в плавание. ’ Он взглянул на штурвал. Штурвал снова оказался в середине судна. ‘Все в порядке с ответом, квартирмейстер?’ он спросил.


‘Довольно справедливо, сэр’.


Но мы больше не продвигались вперед, а Сгейр Мор был всего в миле от нас, прямо по ветру от нас. Стрэттон достал пачку сигарет, и мы стояли там, готовясь к яростному движению, курили и смотрели на экран радара. И затем, внезапно, голос квартирмейстера, объявляющий, что рулевой вышел из строя. ‘Полный руль по правому борту и не отвечает, сэр’.


Вентворт уже был у одного из телефонов. ‘Рулевой сообщает, что произошло короткое замыкание рулевого двигателя. Там много воды.


‘Аварийное рулевое управление’. Стрэттон отдал приказ, и я увидел, как квартирмейстер наклонился и перебросил рычаг в основании опоры рулевого управления.


Море с грохотом разбилось о борт. Сплошная струя брызг обрушилась на рулевую рубку. И когда иллюминатор прояснился, я увидел, что носовая часть сброшена и провисает с подветренной стороны. Потребовалось всего десять секунд, чтобы включить ручное рулевое управление, но за эти десять секунд сила моря и ветра вместе взятых подхватила носовые части и швырнула их влево.


‘Аварийное рулевое управление не отвечает, сэр’.


Корабль пошатнулся от очередного удара и начал крениться, когда ветер подхватил его на правый борт. Она начала переходить к делу. И снова голос квартирмейстера, твердый и бесстрастный: ‘Ручное управление в порядке, сэр. Но двигателям не хватает мощности.’


Только два двигателя из четырех, и носовая часть теперь быстро раскачивается. Стрэттон разговаривал по телефону в машинном отделении, но по его лицу я видел, что никто не отвечает. ‘Держи руль строго по правому борту. Возможно, тебе удастся привести ее в чувство во время затишья.’


Но затишья не было. Корабль кренился все дальше и дальше, и когда он развернулся бортом к ветру и морю, нас, как скот, швырнуло вниз по наклонной палубе, чтобы подобрать полулежащих вдоль левой стенки рулевой рубки. ‘Есть ли шанс, ’ выдохнул я, ‘ запустить другие двигатели?’ И Стрэттон посмотрел на меня, пот блестел под щетиной его бороды: ‘Как они вообще могут — что-либо - делать - там, внизу?" Тогда я понял, каково это, должно быть, в машинном отделении, запертом среди этой массы механизмов, разливающегося горячего масла и их окруженного оболочкой мира, переворачивающегося на бок. ‘Теперь мы в руках Божьих’, - выдохнул он. И мгновение спустя, как будто сам Бог услышал и лишил нас даже этой слабой надежды, я почувствовал, как зашатался ритм двух оставшихся двигателей, почувствовал это всем телом, когда лежал, прислонившись к наклонной стальной стене.


Я уже говорил, что паника - это нервный шторм, инстинктивная, неконтролируемая реакция нервной системы. Я и раньше испытывал страх, но не панику. Теперь, когда пульс двигателей затих, что-то совершенно неконтролируемое подступило к моему горлу, мои конечности, казалось, растворились, и все мое тело застыло от дурного предчувствия. Мой рот открылся, чтобы выкрикнуть предупреждение, но не раздалось ни звука: а затем, как человек, борющийся за то, чтобы остаться трезвым после слишком большого количества выпитого, я сумел взять себя в руки. Это было сознательное усилие воли, и я едва успел добиться успеха, когда стук двигателей полностью прекратился, и я почувствовал, что корабль подо мной мертв. Взгляд на радар показал, что экран пустой, наполовину белый, наполовину черный, поскольку индикатор развертки продолжал кружить, как будто ничего не произошло. Нас так сильно накренило, что все, что фиксировал радар, - это море под нами и небо над нами.


Нас спасло только то, что у нас на борту был такой вес воды. Если бы судно шло высоко, на полной плавучести, оно бы сразу перевернулось. Это было то, что и ужасающий вес ветра, который удерживал море на ровном месте.


Время было семь двадцать восемь, и до Сгейр-Мора оставалось теперь меньше мили, ветер дул нам прямо в борт. Двигатели и рулевое управление выведены из строя. Сейчас мы ничего не могли поделать, и я наблюдал, как Стрэттон пробивается вверх по наклонной палубе, пытаясь добраться до радиорубки. Менее чем через две минуты оператор вызвал службу спасения. Но что, черт возьми, было хорошего в этом? За эти две минуты скорость ветра отнесла нас почти на четверть мили. И это был не тот случай, когда сдуло само судно — вся поверхность моря двигалась против ветра, подхваченная и отброшенная давлением воздуха на северо-восток.


Сигнал бедствия, Сигнал бедствия, сигнал бедствия. Я тоже вскарабкался по склону в переулок. Через открытую дверь радиорубки я видел оператора, цепляющегося за свое оборудование, слышал, как он снова и снова повторяет это слово в микрофон. И затем он вышел на связь, сообщив всему миру, что наши двигатели вышли из строя и нас везут вниз, к самой южной оконечности Лэрга, к скалам Сгейр Мор.


Ближайшим кораблем был L4400, лежавший в дрейфе на дальней стороне Малесгейра, всего в четырех милях от него. Но с таким же успехом это могло быть и четыреста миль. Она не осмеливалась покинуть укрытие этих скал. В любом случае, она бы никогда не добралась до нас вовремя. Ничто не могло до нас добраться. Было бессмысленно подавать сигнал бедствия. Корабль накренился. Я соскользнул с поддерживающей стены и был отброшен в каюту Стрэттона. Я забрался на дальнюю сторону, полулежа поперек его койки. Лицо девушки в дешевой рамке висело на стене под сумасшедшим углом — темные волосы и обнаженные плечи, спокойные глаза на симпатичном лице. Она выглядела за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил глаза Марджори Филд, голубые и серьезные, улыбающийся широкий рот. И другие девушки в других странах.... Имело бы какое-нибудь значение для Стрэттона то, что он был женат? Когда дело доходит до сути, ты один, не так ли, только ты сам, чтобы совершить переход в неизвестность?


Было нелегко, лежа на этой койке, осознавать, что через несколько коротких минут эта каюта превратится в обломки крушения, выброшенные прибоем разбивающихся волн. Я устало закрыл глаза. Я мог слышать ветер и шум моря, но их полный порыв был приглушен, и я не мог этого видеть — в этом и был смысл. Это затрудняло представление о конце; плоть, разорванная на куски на зазубренных камнях, удушье утопающего. И все же я знал, что такова реальность; возможно, выпотрошение или быстрая смерть с размозженным в кашицу черепом.


Черт! Лежать здесь, как крыса в мышеловке, это был не выход. Я заставил себя подняться на ноги, подтянул свое тело в переулок, теперь заполненный мужчинами. Они лежали вдоль стены, их широкая грудь была прикрыта спасательными жилетами, их лица были белыми. Но никакой паники, просто стою там и жду. Это был самый обычный момент катастрофы. Никаких приказов, никто не кричал, что не хочет умирать. И тогда до меня дошло, что все, что видели эти люди, были стальные стены корабля. Они были окутаны невежеством. Они не видели ни шторма, ни скал. Измученные, с притупленными морской болезнью чувствами, они ждали приказов, которые никогда не поступят.


Когда мы наносили удар, корабль переворачивался. По крайней мере, я так понял. Тогда можно было находиться только в одном месте — под открытым небом. В открытую был просто шанс. Вентворт тоже это видел. С двумя членами экипажа он изо всех сил пытался открыть дверь на палубу. Я двинулся, чтобы помочь ему, другие со мной, и под нашими совместными усилиями он с грохотом откатился назад, и на нас обрушился поток соленого воздуха, густого от брызг. Интендант прошел первым. ‘Ты следующий’. Вентворт протолкнул меня вперед, окликая мужчин позади себя.


Выйдя на боковую палубу, я с первого взгляда понял, что мы пришли как раз вовремя. Сгейр Мор был теперь совсем близко; серые нагромождения скал, о которые разбивалось море. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, сжимая в руке бортовой журнал. Я крикнул ему, а затем спустился по трапу на главную палубу, мое тело было прижато к ней ветром. Спускаться по трапу было неловко, мое тело было неуклюжим в огромном спасательном жилете. Я все думал, когда же я его надену. Я не мог вспомнить, чтобы делал это. Квартирмейстер последовал за мной. "На нос", - прокричал он мне в ухо, и, рука об руку, цепляясь за поручни, мы прокладывали себе путь вдоль борта корабля. Если бы не корпус моста, на нас бы ничего не упало. Большое море ударило в корабль и прорвалось прямо над нами. Он оторвал одного человека от поручней, и я видел, как он плыл по воздуху, как будто он был чайкой. А затем мы пошли дальше, прокладывая себе путь над палубой танкера. Только двое мужчин последовали за нами. Остальные сгрудились у моста.


Еще одно море, а затем еще одно; два в быстрой последовательности, и из меня вышибло все дыхание. Я помню, как цеплялся там, хватая ртом воздух. Я был примерно на полпути вдоль корабля. Я все еще вижу ее, лежащую прямо над водой, стекающей с ее палуб, море ревущее в наклоненном трюме танкера, и весь ее левый борт погружен. И бортовой залп по ее наклоненному корпусу, Сгейр Мор, вырисовывающийся зазубренный, черный и мокрый, остров разбитой скалы в море пены, с разбивающимися волнами, изогнутыми зелеными спинами, которые дымились брызгами и разбивались, как орудийные залпы, взметая осколки соленой воды высоко в воздух.


И затем она нанесла удар. Это был легкий удар, простая пощечина, но в глубине души она содрогнулась. Другая волна подняла ее. Судно накренилось, левый борт погрузился в пену, и Сгейр Мор устремился к нам, поднявшись ввысь, возвышаясь черной башней.


Я мало что помню после этого — детали размыты в моем сознании. Она врезалась с сотрясающим кости ударом, перекатилась и ударилась своей мачтой о вертикальную скалу. Это сломалось, как копье. Половина корпуса мостика была разрушена, людей сбросило в волны. И затем с того места, где я цеплялся, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу — позвоночник, выступающий, как спина динозавра. Он расколол корабль посередине; ножовка по металлу не смогла бы сделать это аккуратнее. В нескольких футах от меня открылась щель, которая быстро расширялась и отделяла нас от всей кормовой части корабля. Мимо проносились камни. Открылась белая вода. На мгновение мы повисли на волнах, натыкаясь на наполовину затопленные камни. Я думал, что это конец, потому что носовые части разлетались на куски, стальные пластины придавали им фантастические формы. Но затем скрежет и удары прекратились. Мы были чисты — чисты от затопленных скал, чисты от оконечности Сгейр Мор. Мы были в открытой воде, лежали прямо над нами, наполовину погруженные, но все еще на плаву. Поддерживаемый воздухом, застрявшим за переборками по бокам, он несся через залив Шелтер, глубоко погруженный в кипящую пену и брызги. Я не думал об этом как о конце, по крайней мере сознательно. Мой мозг, мое тело, вся физическая сущность, которой был я, были слишком сосредоточены на борьбе, чтобы цепляться. И все же что-то еще, что тоже было мной, казалось, отделилось от остального, так что в моем сознании до сих пор отчетливо стоит картина моего тела, громоздкого в одежде и спасательном жилете, лежащего утонувшим в бурлящей воде, распластавшегося у стальных фальшбортов, и передней половины разбитого корабля, качающегося, как бревно, под заливающим его морем.


Люди приходили и уходили в моей голове, лица, которые я знал, краткие эфемерные контакты в моей жизни, которые дали мне временное общение в момент смерти. А затем мы приземлились на мелководье к востоку от лагеря, недалеко от разрушенного дома Фактора. Но к тому времени я был наполовину утоплен, слишком ошеломлен, чтобы беспокоиться, разум и тело избиты до такой степени, что не желали жить. Я просто цеплялся за фальшборт, потому что это было то, что я делал все время. В этом не было инстинкта самосохранения. Казалось, мои руки сомкнулись на холодной, влажной стали.


Прошло много времени, прежде чем я понял, что ветер стих; вероятно, потому, что моря, больше не сплющенные его тяжестью, были тогда больше. Остатки носовой части лежали как раз там, где разбивались волны. Они колотят по полому дну, как гигантские кулаки по стальному барабану. Бум … Бум … Бум — и рев прибоя. Пятьдесят тысяч экспрессов в пределах туннеля не могли бы производить такого большого шума.


И затем это тоже начало уменьшаться. Мои чувства с трудом возвращались к жизни. Ветер переменился. Это была моя первая осознанная мысль. И когда я открыл глаза, это было зловещее солнечное сияние, оранжевая, почти алая рана, похожая на. глубокая рана, низко позади Сгейра Мора. Набегающие волны стояли на его фоне в хаосе, и все облако надо мной было дымчато-черной пеленой невероятной плотности. На берегу Шелтер-Бэй не было дневного света, настоящего дневного света; только темнота, освещенная этим неземным сиянием. Фермы Старой деревни, церковь без крыши, расщелины, усеивающие склоны Тарсавала высоко надо мной — все это было нереальным. Свет, сцена, сумасшедшее, взбаламученное море — все это было странно, мир демонов.


Итак, мой разум увидел это, и я сам превратился в мокрый обломок, выброшенный на тот берег, слишком избитый и измученный, чтобы осознать, что я жив. Это знание пришло с видом такого же существа, которое двигалось медленно, как паук, нащупывая свой путь вниз по неровным краям того, что было палубой танка.


Я наблюдал, как он упал в набегающую волну, колотя по прибою руками. Я закрыл глаза, а когда посмотрел снова, он был на берегу, распростертый среди валунов.


Именно тогда во мне, наконец, пробудился инстинкт самосохранения.


Затем я двинулся, устало, каждое движение было сознательным усилием, отчаянной болезненной борьбой — вниз по зазубренным краям палубных плит, скрученных, как оловянная фольга, вниз в прибой, падая в него, как это сделал другой, и пробиваясь к берегу, наполовину утонувший, чтобы лечь, тяжело дыша и измученный, на пляже рядом с ним.


Это был не интендант; я не знаю, что с ним случилось. Это был невысокий мужчина с усами песочного цвета и крошечными испуганными глазками, которые дико смотрели на меня. Он сломал руку и при каждом движении вскрикивал - лихорадочный кроличий хрип, который терялся в вое ветра. На его волосах была кровь. На камнях, где я лежал, тоже была кровь, тонкая яркая струйка моей собственной крови из раны на голове.


‘Заткнись", - сказал я, когда он снова закричал. ‘Ты жив.


Чего еще ты хочешь?’ Я думал обо всех остальных, картина корабля, разбитого о скалы, все еще была жива в моем сознании.


Мои часы исчезли, их сорвали с моего запястья. Как долго это было? Я не знал. Приподнявшись на локте, я уставился на залив. Оранжевое свечение исчезло, и Сгейр Мор превратился в неясный контур, серое пятно, замаскированное дождевым шквалом. Я заставил себя подняться на ноги и тут же был сбит с ног сильным нисходящим потоком. Именно тогда я понял, что ветер переменился вправо. Теперь он дул с другой стороны острова, пересекая седловину между Малесгейром и Тарсавалом и спускаясь в Шелтер-Бей, прорезая по нему огромные полосы, вода на его пути кипела, превращаясь в сплющенный, бурлящий котел.


Я выбрался на траву над пляжем, почти ползком, и, пошатываясь, прошел мимо дома Управляющего, вверх по направлению к Старой деревне и лагерю. Дневной свет был насмешкой, серым, как ведьма, и ветер с адскими воплями вырывался из запутанных масс облаков, которые вздымались над моей головой. И когда я, наконец, добрался до лагеря, я едва узнал его, все место было опустошено, и все, что весило меньше тонны, унеслось вглубь материка и разлетелось по склонам Тарсавала. А внизу, на пляже, все трейлеры, которые мы в спешке разгрузили, исчезли, грузовики тоже - только бульдозер остался лежать в прибое , как наполовину затопленная скала. Обломки были повсюду. Крыша одной из хижин была снесена, ее начисто снесло ветром, стены провисли наружу, а там, где были уборные, не было ничего, кроме ряда шкафов, стоящих голыми, как фарфоровые горшки.


Хижина Пинни все еще была цела. Я повернул ручку, и ветер с грохотом распахнул дверь, стены задрожали от взрыва. Мне потребовались последние силы, чтобы закрыть ее, и в относительной тишине хижины я рухнул на ближайшую кровать.


Как долго я лежал там, я не знаю. Время относительно (мысленный расчет, который измеряет активность. Тогда я был неактивен, мой мозг онемел, мой разум едва функционировал. Возможно, прошла всего минута. Возможно, прошел час, два часа. Я не спал. Я уверен в этом. Я все время ощущал, как трясется хижина, как бьется, неумолчный шум ветра; осознавал также, что я должен был что-то сделать, какое-то срочное намерение, которое заставило меня с трудом подняться с пляжа. Я с трудом поднялся на ноги, неуверенно шатаясь по хижине, пока не подошел к радиоприемнику, привлеченный каким-то действием моего подсознания.


Тогда я понял, почему я приложил все усилия. Внешний мир. Кому-то нужно сказать. Помощь предупреждена. Я плюхнулся в кресло оператора, задаваясь вопросом, был ли в этом какой-то смысл, в моем сознании все еще стояла картина моста, разбитого об отвесную скалу, и набегающих волн. Мог ли кто-нибудь из команды выжить, кто-нибудь из тех людей, сбившихся в кучу, как овцы, ожидающие заклания, в узком переулке, из которого я с трудом выбрался? Но ветер переменился, и они оказались бы с подветренной стороны. Как раз представился такой шанс, и я протянул руку, включая телевизор. Я не трогал настройку. Я просто сидел там, ожидая гудения, которое сообщило бы мне, что сет прогрелся. Но ничего не произошло. Он был мертв, и моему мозгу потребовалось время, чтобы осознать это — генератор молчал, и ток не проходил. Под столом были запасные батареи, и, протянув кабели назад, я смог их подсоединить.


Затем гарнитура ожила, и голос ответил почти сразу. Он был слабым. ‘


Мы звали и звали. Если ты все еще на Лэрге, почему ты не ответил раньше?’


Он не дал мне шанса объясниться. ‘У меня для тебя Глазго на кону. Они нашли миссис Макгрегор. Подожди. Раздался щелчок, а затем наступила тишина, и я сидел там, беспомощный, с соленым привкусом морской воды во рту. Пятьдесят человек разбились вдребезги на скалах Сгейр Мор, и им пришлось бросить в меня миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? ‘С тобой покончено’.Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий и очень шотландский, спрашивающий новости о ее сыне. Я почувствовал себя почти больным, вспомнив, что произошло, румпель был затоплен, а тело бедняги погребено там. ‘Я сожалею, миссис Макгрегор. Я пока ничего не могу вам сказать.’ И я прервал ее, охваченный тошнотой, весь в поту и с кружащейся головой.


Когда я получил их снова, мой брат был там. Узнав его голос, я почувствовал прилив мгновенного облегчения. Иэн. Иэн, слава Богу!’ Я вернулся на Арднамурчан, взывая к своему старшему брату о помощи — скале, за которую можно было уцепиться в моменты отчаяния.


Но это был не рок. Это был человек, такой же больной и напуганный, как и я. ‘Майор Брэддок слушает’.В его голосе, напряженном и беспокойном, слышались нотки паники.


‘Иэн", - снова закричал я. ‘Ради бога. Это Дональд.’ Но призыв был потрачен впустую, и его голос, когда он прозвучал, был резким и скрежещущим.


Брэддок слушает. Кто это? Что случилось?’Тогда было 08.35-летний Брэддок провел почти шесть часов в офисе движения, ожидая новостей. Бог знает, что он, должно быть, чувствовал. Флинт сказал, что он ходил взад и вперед, час за часом, с посеревшим лицом и молчаливый, в то время как периодические доклады поступали от нашего собственного радиста и от человека на L4400. До того момента, когда катастрофа настигла нас, у Движений была довольно четкая картина происходящего. И затем внезапно этот сигнал бедствия, и после этого тишина. ‘Поймайте их", - крикнул Брэддок оператору связи. ‘Человек-Христос! Достань их снова." Но все, что смог получить оператор, это сообщение L4400 о том, что они находятся в эпицентре шторма и направляются к укрытию на другой стороне острова.


‘Я хочу восемь-шесть-один-о’, - Брэддок почти кричал. ‘Достань их, чувак. Продолжай пытаться.’


Он слишком мало спал той ночью, и беседа, которую он провел со Стэндингом в половине третьего ночи, не могла быть приятной. Стэндинг был поднят с постели дежурным водителем в двенадцать сорок, и Фергюсон описал его как буквально трясущегося от ярости, когда он понял, что сделал Брэддок. Первое, что он сделал, это поговорил со Стрэттоном по радио, а затем прошел в кают-компанию и увидел Клиффа Моргана. ‘Бледнолицый он был, чувак", - так выразился об этом Клифф. ‘Обзывая меня всевозможными именами за вмешательство. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился . Он даже поблагодарил меня. А потом он ушел, сказав, что во всем виноват Брэддок, и если что-то пойдет не так, он добьется, чтобы этого чертова человека вышвырнули со Службы.’


Стандинг отправился прямо в свой офис и послал за Брэддоком. На той встрече больше никто не присутствовал, так что нет никаких записей о том, что произошло между ними. Но сразу после этого Брэддок отправил телепередачу в BGS direct, изложив причины, по которым он отдал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. И после этого он остался в офисе движения, ожидая новостей; и когда прозвучал наш сигнал бедствия, именно он, а не Стэндинг, предупредил шотландское командование и привел в действие всю аварийную технику. В хах0 минут девятого он подошел к офису Met. Office. Он был с Клиффом Морганом около десяти минут, и именно в течение этих десяти минут я звонил на базу. Дежурный оператор только что заступил на дежурство, вот почему мне позвонили в Глазго вместо того, чтобы соединить меня напрямую с Брэддоком в офисе Met. Office или со Стэндингом, который ждал один в своем кабинете.


Вероятно, если бы я встал, его реакция была бы такой же медленной, как у моего брата, потому что ни один из них не мог иметь ни малейшего представления об ужасающей свирепости этого шторма или масштабах катастрофы. Сначала он, казалось, не мог понять. Ты и еще один парень. ...? это все? Ты уверен?’ Я не был уверен ни в чем, кроме воспоминаний о корабле, лежащем на траверзе, и о волнах, разбивающих его о скалы. ‘Если бы ты видел моря.... Она сбила Сгейра Мора.’


"Господи Иисусе, Дональд?’Это был первый раз, когда он назвал меня по имени, и это произвело глубокое впечатление. ‘Иисус Христос! Должны быть другие. Должны быть и другие.’ Но я не думал, что тогда это могло произойти. ‘Я уже говорил вам, что вся палуба мостика была собрана за считанные секунды. Они не могут, возможно...’


Ну, взгляните. Иди и узнай.’‘Ветер", - устало сказал я. ‘Неужели ты не понимаешь? Ты не можешь стоять.’


Тогда ползи, парень, — ползи. Я должен знать. Я должен быть уверен. Клянусь Богом, все не может быть так плохо, как ты говоришь.’Он почти кричал на меня. И затем его голос резко понизился до заискивающего тона. ‘Ради меня, парень, пожалуйста. Выясните, есть ли другие выжившие.’Его голос. Это было так странно — теперь это был голос Иэна, моего собственного брата, с шотландским акцентом. Годы ушли … ‘Все в порядке, Йен. Я постараюсь.’ Это была Мэвис снова — Мэвис и все другие разы. ‘Я попробую", - сказал я снова и выключил телевизор, пройдя через хижину и выйдя наружу под взрыв, который выбил дверь у меня из рук и сбил меня с ног.


Я встретил другого парня, который поднимался с пляжа, полз на четвереньках и плакал от боли в сломанной руке. Он звал меня, но я не услышал ни звука, только его широко открытый рот и здоровую руку, указывающую в сторону моря. Но там ничего не было, ничего, кроме бурлящих вод залива, взбаламученных ветром; все остальное было скрыто дождем, и Сгейр Мор казался расплывчатым пятном. ‘Что это?’ Я заорал ему в ухо и чуть не упал на него сверху, когда налетел ветер, сплошная, захватывающая дух стена воздуха.


‘Скалы, сэр. Сгейр Мор. Мне показалось, что я видел ...’ Я потерял все остальное. Было почти темно, серый мрак, несущиеся облака были такими низкими, что я почти мог бы протянуть руку и дотронуться до них.


‘Что видел?’ Я кричал. ‘Как ты думаешь, что ты увидел?’


‘На мгновение стало ясно, и там были фигуры — мужчины. Я мог бы поклясться....’ Но он не был уверен. В тех условиях ни в чем нельзя было быть уверенным. И твои глаза сыграли с тобой злую шутку.


Я лежал рядом с ним, пока не прошел шквал дождя. Но даже тогда я не смог увидеть то, в чем он все еще клялся, что видел. Облака, пригнанные низкими ветрами, закрыли всю верхнюю половину Сгейр Мора. Оставалось сделать только одно. Я сказал ему идти в хижину, а затем я отправился по прибрежной дороге один. Но это было невозможно. Сила ветра была слишком велика. Он настиг меня, когда я переходил мост Бейли, который перекинут через Берн, и швырнул меня на балки, как будто я был листом бумаги. Сама тяжесть этого была фантастической. Если бы не балки, я думаю, меня подняло бы в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул назад, и когда я добрался до хижины, я рухнул на кровать Пинни и сразу потерял сознание.


Как долго я был без сознания, я не знаю. Все мое тело болело, и была боль в боку. Порез на моей голове снова открылся, и подушка была темной от крови. Лежа там с открытыми глазами, медленно возвращаясь к жизни, я обнаружил, что смотрю на шкафчик Пинни. Либо мои глаза не сразу сфокусировались, либо мне потребовалось много времени, чтобы понять, что бинокль может избавить меня от долгой прогулки до Кеавы и подъема по ее крутым травянистым склонам. Они были там, лежали на полке, засунутые между несколькими книгами и старым свитером цвета хаки. В хижине было намного светлее; на самом деле, довольно ярко. И шум ветра стал меньше.


Я взял бинокль и, пошатываясь, неуклюже направился к двери. И когда я открыл его, я смотрел на изменившийся мир. Облака, разорванные в клочья ветром, теперь были рваными. И они поднялись так, что был виден весь огромный хребет Кеавы, и я мог видеть отвесную пропасть, которая отделяла его от Сгейр Мора, мог видеть все скалы, пещеры и участки травы на самом Сгейр Море. Воздух был чистым, вымытым дождем. Только Тарсавал и самая вершина Криг Дабх оставались окутанными мраком, облака цеплялись за их промокшие склоны, вздымаясь и кружась среди скал. В направлении моря лучи более яркого света высвечивали белую воду, охваченную ужасающим смятением. Я скользнул с подветренной стороны хижины и, прислонившись спиной к ее мокрой стене, навел бинокль на Сгейра Мора.


Внезапно увиденный вблизи, изолированный от остальной части острова, он выглядел как какая-то массивная средневековая крепость. Все, чего ему не хватало, - это подъемного моста, перекинутого через узкую кишку, которая отделяла его от торца Кеавы. С изменением ветра море больше не разбивалось о него белыми столбами, но пена волн, которые разбили нас, лежала берегами, как снег, поверх нагроможденных зубчатых стен скал. В этом чистом воздухе я мог видеть каждую деталь, и ничто не двигалось. Место было мертвым; просто огромная груда камня, а не живое существо. Как такое могло быть? Как и скалы Кеавы, он принял на себя всю тяжесть шторма.


Я опустил бинокль. Только мы двое. Все остальные мертвы; ушли, похоронены, утонули под толщами воды, изрубленные в кашицу, их тела для рыбы, для омаров и крабов, которые ютились в отверстиях и расщелинах подводных скальных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни — все лица, которые я так недолго знал на борту корабля.


Можете ли вы оставить людей в живых? Было ли мне дано Богом, что я мог стоять там и так отчаянно молиться, а затем мгновенно вызвать движение? Так мне показалось, потому что я посмотрел снова, надеясь вопреки всякой надежде, и там, в двойных кругах увеличения, что-то шевельнулось, на мгновение на фоне редеющих облаков выделился человек. Или это было мое воображение? Плоть и кровь среди этой каменной глыбы. Это казалось невозможным, и все же каждый знает о необычайной неуничтожимости человеческого тела.


• Бесчисленные примеры всплыли в моей памяти — то, о чем я читал, то, что мне рассказывали, то, что я действительно видел во время войны; все, что действительно произошло, и не столько неуничтожимость человеческого тела, сколько нежелание, почти неспособность человеческого духа принять поражение. И здесь, сейчас, я смотрел на невозможное, и это не было плодом воображения. Это тоже было реальностью; там был человек, который сейчас находился за линией неба и полз вниз по скалам, пытаясь достичь уровня моря, а другой следовал за ним по пятам.


Сколько было еще живых, я не знал. Мне было все равно. Было достаточно того, что на Сгейр Мор были выжившие, и я бросился обратно в хижину и включил радио. База немедленно ответила на мой вызов. "Подожди". И затем голос, на этот раз не моего брата, срочно спрашивающий о новостях.


Это был полковник Стандинг, и когда я сказал ему, что видел две движущиеся фигуры на Сгейр Мор, он сказал "Слава Богу!" голосом избитого человека, хватающегося за слабую надежду на выздоровление. ‘Если их двое, то может быть и больше’.Он хотел, чтобы я выяснил. Но два или двадцать — какая разница? Проблема их спасения осталась прежней. Могу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение, и я обнаружил, что глупо смеюсь. Я устал. Боже! Я устал. И он не понимал. Он понятия не имел о силе ветра, который обрушился на остров. ‘Здесь нет лодок", - сказал я ему. ‘А если бы и были, то там только я и парень со сломанной рукой’. Это было похоже на разговор с ребенком. Я обнаружил, что должен объяснить простыми словами, на что был похож шторм — все трейлеры исчезли и тяжелую штуковину, похожую на бульдозер, засосало в море, лагерь превратился в развалины, все движимое было разбито или ”унесено вихрем", склоны Тарсавала усеяны армейским мусором. Я описал ему все это — бой в море, запуск двигателей, то, как она врезалась в Сгейр Мор и как "боуи" остались на плаву и были выброшены на берег в Шелтер-Бэй. Я говорил, пока мой голос не охрип, мой разум слишком устал, чтобы думать. Наконец, я сказал: "Что нам нужно, так это люди и оборудование — лодка с подвесным мотором или ракетное спасательное устройство, чтобы соединить кишечник между Кеавой и Сгейр Мором. Где другой LCT? Она может войти в залив, теперь, когда ветер снова северный.’


Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, двигаясь перед огромным морем, палуба его мостика обвалилась, а тарелки деформировались, обломки судна, которое могло вернуться в порт, а могло и не вернуться. Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направлялось на ее перехват. Ближайшим кораблем был военно-морской буксир, но в этих условиях до него оставалось еще двадцать четыре часа пути. Что-то, о чем рассказывал нам мой дед, медленно всплыло на поверхность моего разума, что-то о посадке на Сгейр Мор, о гладкости скал. ‘Я не думаю, что лодка помогла бы", - сказал я. ‘Единственное место посадки на Сгейр Мор находится со стороны моря. А это невозможно, за исключением безветренной погоды.’


Потребовалось время, чтобы это осенило. Он не хотел в это верить. Откуда я знал? Был ли я абсолютно уверен? Наверняка там должны быть скальные выступы, по которым умелый альпинист … ‘Уточните у моего ... у майора Брэддока", - сказал я. ‘Посоветуйся с ним’. Этот человек спорит, задает вопросы. Я молил Бога, чтобы он сошел с дистанции и снова отдал мне Иэна. Иэн бы понял. ‘Я хотел бы перекинуться парой слов с майором Брэддоком’.


"Я разберусь с этим’.Голос был резким. "Майор Брэддок и так причинил достаточно неприятностей". ‘Я все равно хотел бы с ним поговорить’.


"Ну, ты не можешь’. ‘Почему бы и нет?’


Пауза. И затем: "Майор Брэддок арестован". Бог знает, что я тогда сказал. Я думаю, что я выругался — но проклинал ли я положение или обстоятельства, я не знаю. Тщетность всего этого! Единственный человек, который мог помочь, который вникал в проблему, и этот тупица арестовал его. ‘Ради бога’, - взмолился я. ‘Отдай мне Брэддока. Он будет знать, что делать’. И резкий и пронзительный в эфире прозвучал его ответ - невероятно в данных обстоятельствах. "Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что "я здесь командующий офицер, и "я вполне способен справиться с ситуацией.’ ‘Тогда разберись с этим, - крикнул я ему, - и убери этих людей со Сгейр Мора’. И я отключился, понимая, что сейчас слишком устал, чтобы контролировать свой темперамент. Я просто сидел там тогда, думая об Иэне. Бедняга! Это было достаточно плохо — гибель людей, кораблекрушение, но быть под арестом, бездействовать, не принимая участия в спасении, и ничего не делать, кроме как обдумывать в уме случившееся. Неужели Стэндинг не понимал? Или он был садистом? Что бы это ни было, эффект на Иэна был бы тот же. "Кровавая, гребаная свинья", - подумал я. Жестокий, тупой ублюдок.


‘Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.’


Я открыл глаза, чувствуя, как чья-то рука трясет меня за плечо. Парень со сломанной рукой стоял там, глядя на меня с озабоченным хмурым видом. Он больше не выглядел испуганным. У него даже был определенный рост, когда он стоял там, протягивая мне дымящуюся кружку. ‘Это всего лишь Боврил", - сказал он. ‘Но я бы хотел немного выпить после того, как мы искупаемся....’ Он был кокни. Вставные зубы улыбнулись мне на забавном маленьком перекошенном лице. ‘Когда ты выпьешь это, тебе лучше сменить одежду. Оглохни, если не сделаешь этого. Позаимствуй у капитана Пинни; он не будет возражать."Этот коротышка пытается стать мне матерью, а его сломанная рука все еще безвольно свисает. Мое сердце потеплело к нему. Зажегся свет и послышался новый звук — гул генератора, слышимый между порывами ветра.


‘У тебя горят огни’.


Он кивнул. ”Вот видишь, здесь все наэлектризовано. Без генератора ты не умеешь готовить. Я приготовил сосиски, а еще бекон, яйца и поджаренный хлеб. Это твое?’ Тогда я спросил его, как его зовут, и он ответил: ‘Альф Купер. Родом из Ланнона.’ Он ухмыльнулся. Далековато от Bow Bells, не так ли? Ведь я раз или два снимал их в карты, когда мы были в flaming water, и они тоже не играли в ‘ymn toons’.


Как только мы поели, я, как мог, вправил ему руку, а после этого показал, как работать с радио. Теперь я чувствовал себя сильнее, и, возможно, из-за этого ветер казался менее ужасающим, когда я снова попытался поближе рассмотреть Сгейр Мор. На этот раз я смог пересечь мост, но на плоском лугу под старыми ленивыми грядками ветер подхватил меня и придавил к земле. Птица с криком пролетела совсем близко над моей головой. Я подполз к укрытию в расщелине и, повернувшись спиной к развалинам ее стены из сухого камня, навел бинокль на Сгейра Мора.


Видимость теперь была лучше. Я мог видеть скалы, отвесно падающие в волнение моря, трещины и овраги, и фигуру, движущуюся, как тюлень, высоко на голом выступе. Там были и другие, присевшие на корточки, укрываясь от волн, которые все еще бились о дальний борт, покрывая всю массу брызг. Я насчитал пятерых мужчин, которые лежали, забившись в щели, как овцы жмутся друг к другу для защиты от непогоды.


Пятеро мужчин. Возможно, их было больше. Я не мог видеть. Всего пять неподвижных тел, и только одно из них подавало какие-либо признаки жизни, и теперь он лежал неподвижно. Я начал тогда, держась края пляжа, который круто поднимался и давал мне небольшое укрытие. Ожог заставил меня подняться на мост, и когда я входил в лагерь, взрывная волна сбила меня с ног, и кусок рифленого железа, рассекая воздух прямо над моей головой, упал в море и заскользил по его плоской поверхности.


Вернувшись в хижину, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стандингом.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


СПАСЕНИЕ


(22-24 октября)


Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как поступил сигнал бедствия, все службы были подняты по тревоге и были предприняты первые шаги для устранения чрезвычайной ситуации. Береговое командование в Балликелли вылетело с "Шеклтона" на поиски "Викинг Фишер", военно-морской флот отправил эсминец с "Гарелоха". Метеорологическое судно "Индия" покинуло свою станцию и направилось в Лэрг, судну рыбоохраны к северо-западу от Оркнейских островов было приказано на полной скорости следовать к Гебридским островам, а быстроходный минный заградитель готовился к отплытию, если потребуется. К девяти часам аварийная операция была сосредоточена на L4400, в то время потрепанном затонувшем судне, шедшем до шторма где-то к западу от Лэрга. Эсминцу было приказано приблизиться к ней со всей возможной скоростью и либо оставаться рядом, чтобы забрать выживших, либо сопроводить ее в Левербург или обратно в Клайд, если он сможет это сделать. Второй "Шеклтон" вылетел с базы берегового командования в Северной Ирландии с приказом определить его местонахождение и кружить вокруг него до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.


Такова была ситуация, когда я связался с базой с определенными новостями о выживших после крушения L8610. Ни "Шеклтоны", ни "разрушитель" не могли ничем помочь людям на Сгейр Мор. Судно рыбоохраны и минные заградители находились слишком далеко, чтобы действовать эффективно, а условия исключали возможность использования вертолетов Northern Air Sea Rescue. Задача была возложена на военно-морской буксир. Мало того, что он был более подходящим судном, чем эсминец, для работы вблизи берега среди скал, он также оказался намного ближе. Судно отплыло из Лохмедди в 09.17.


В этих условиях и в этих северных водах армия в значительной степени зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось использовать то, что было доступно, и в данных обстоятельствах импровизация, вероятно, была оправдана. Когда я говорил с ним, я думаю, что он уже принял решение. Легко быть мудрым после события и сказать, что это было паническое решение, но, с его точки зрения, у него не было такого уж большого выбора. Буксир никак не мог добраться до Лэрга до наступления ночи. В тех морях, даже учитывая тот факт, что такой сильный шторм должен был закончиться быстро опускается, было бы неплохо, если бы она была в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на рассвет следующего дня не был хорошим. Депрессия, которая была неподвижной к западу от Ирландии, снова пришла в движение и, как ожидается, достигнет Гебридских островов в течение двадцати четырех часов. Вместо полярного воздушного потока тогда будут дуть южные ветры силой 6, которые позже изменятся на юго-запад и усилятся до силы 7, возможно, штормовой ветер силой 8. Он посоветовался с Фергюсоном и Филдом, обоими офицерами, которые хорошо знали Лэрга и которые перелезли через Сгейр Мор. Они подтвердили то, что я сказал ему, что скалы были отвесными на стороне, обращенной к заливу Шелтер, и что единственным возможным местом посадки была сторона, обращенная к морю. И поскольку эта сторона была подвержена ветрам между югом и западом, было очевидно, что прогноз не только делал крайне маловероятной попытку высадки на следующий день, но также и то, что существовала серьезная опасность того, что выжившие будут раздавлены силой волн. То, что вообще кто-то выжил, очевидно, было связано с изменением направления ветра, которое произошло почти сразу после столкновения с кораблем, и к рассвету все они могли умереть от переохлаждения.


Следовательно, время было жизненно важным фактором. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный практический способ избавиться от них - это запустить в них очередь из приклада "Кеавы" и провести их над брюхом у бриджес буй. Это означало ракетный спасательный аппарат. Единственное оборудование такого рода, оснащенное управляемым оружием, было выделено отряду Learg, и никто не был уверен, было ли оно отправлено или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер транспортной службы не согласился, и был направлен отряд для обыска складов , нагроможденных за причалом в Левербурге. Тем временем Адамса вызвали в суд. Ветер в Норттоне был около 35 узлов, порывы 40 с лишним. Он наотрез отказался пилотировать свой вертолет где-либо рядом с Лэргом. Он пришел в офис Стандинга прямо из Метрополитен-офиса. Он был хорошо осведомлен о срочности ситуации. Он также знал, что турбулентность воздуха вокруг Лэрга сделала для него посадку там совершенно невозможной.


Было потрачено время на связь с двумя основными станциями спасательных шлюпок. Они стояли наготове, но, хотя у них имелось оборудование для плавучих буев, они были расположены еще хуже, чем буксир, чтобы доставить его туда. Тогда был только один выход - сбросить спасательное снаряжение с парашютом. Но ни один Шеклтон не осмелился бы пролететь низко над островом, а падение с большой высоты почти наверняка привело бы к тому, что парашюты унесло бы в море.


Именно Адамс предложил возможное решение. Небольшой самолет, принадлежащий одной из чартерных компаний, ожидал в Сторновее разрешения погоды на обратный рейс на материк. Он подумал, что пилот, канадец по имени Рокки Феллоуз, который много раз летал в кустарниках на северо-Западных территориях, мог бы попытаться это сделать. И в Сторноуэе было спасательное снаряжение, в котором они нуждались.


Именно тогда Фергюсон вызвался добровольцем; если первая заброска была успешной и снаряжение приземлилось в доступном месте, то он совершал прыжок и организовывал установку буя для бриджей. Он стоял перед трудным выбором. Теперь он получил мой второй звонок. Он знал, что на Сгейр Мор высадилось по меньшей мере пять человек, и до рассвета оставалось всего семь часов. Риск жизнью одного человека против почти неминуемой гибели пятерых; справедливо или нет, но он принял предложение Фергюсона. Было тогда одиннадцать сорок пять. Десять минут спустя Фергюсон был в пути. Филд отправился с ним: также сержант и двое солдат, все из которых закончили курс парашютного дела. И пока штабная машина совершала свой сорокамильный рывок в Сторноуэй, Стандинг дозвонился в аэропорт и попросил их найти Феллоуза и попросить его немедленно позвонить в Норттон. Он также попросил их организовать доставку спасательных средств на аэродром и подготовить парашюты. К утру буксиру было приказано зайти в Левербург в надежде, что спасательное снаряжение армии будет найдено.


Это была ситуация, когда я в следующий раз связался с Базой. Я нашел будильник в развалинах кухни, и на нем было 12.53. После этого Стэндинг смог сообщить мне, что Феллоуз согласился предпринять попытку высадки. Скорость ветра в Сторновее была немного меньше, чем показывал анемометр Клиффа Моргана. Ситуация начала спадать, и он был настроен оптимистично. Полагаю, мне следовало предупредить Стэндинга. В Леарге скорость ветра тоже упала. Но есть разница между падением примерно с 50 узлов и падением из-за фантастических скоростей ветра, которые мы испытывали. Он все еще срывался с седла порывами значительной силы. Я не знаю, имело бы это какое-то значение, если бы я предупредил его, я не знаю. Вероятно, нет. Никто, сидящий в его офисе почти в сотне миль отсюда, не мог иметь ни малейшего представления о той взбучке, которую получил и продолжает получать Лэрг. В любом случае, я думал о тех людях на Сгейр Мор. Если пилот был готов попробовать это, то не мне было его отговаривать. Расчетное время прибытия, указанное мной для ‘ прибытия самолета, было приблизительно в 14.15. Через час ветер, возможно, сразу же утихнет. Я знал, что это случается со штормами такой интенсивности. И если бы это произошло, тогда вся ситуация изменилась бы, и самолет над головой мог бы решить вопрос между жизнью и смертью для выживших. В любом случае, это зависело от пилота.


Стэндинг все еще разговаривал со мной, объясняя о буксире и о том, что Адамс был наготове в надежде, что условия могут улучшиться настолько, чтобы он мог управлять вертолетом. Внезапно он остановился на середине предложения, и я услышал, как он сказал, "Одну минуту’. А затем другой голос — голос, который я узнал, гораздо слабее, но все еще вполне слышимый: ‘Пожалуйста. Я должен увидеть тебя. Ты не можешь этого сделать. Если ты заставишь Майка прыгнуть


Я не заставляю его. Он вызвался добровольцем.’


Тогда останови его. Ты должен остановить его. Он покончит с собой. Это убийство - ожидать, что он прыгнет при таком ветре, просто чтобы доказать, что он может это сделать.


"Ради бога, Марджори. Возьми себя в руки. Он ничего не пытается доказать.


‘Конечно, он такой. Ты используешь его в своих интересах. Она была вне себя, ее голос дрожал от буйства эмоций.


‘Это несправедливо. Он будет убит и...’ Я услышала звон телефона, когда он бросил его, и его голос внезапно стал далеким: ‘Послушай, моя дорогая. Попытайся понять. Это вопрос не только к Майку Фергюсону. Где-то там есть выжившие, и единственный шанс вытащить их ...’ 7 им все равно. "Я думаю о Майке".


Твой отец с ним. Он проследит, чтобы не совершить ничего опрометчивого.’ Но она этого не приняла. Папа и Майк — они оба сделаны одинаково. Ты это знаешь. Они оба ... ” Она поколебалась, добавив: "Он прыгнет, каковы бы ни были условия’. И затем на другой ноте: ‘Это правда, что мистер Росс - один из выживших? Майор Рафферти сказал что-то о...’


"Я как раз сейчас с ним разговариваю".


И затем я услышал, как он сказал, "Марджори!" его голос был резким и злым. Должно быть, она схватилась за телефон, потому что ее голос внезапно зазвучал ясно и очень близко ко мне, неудержимо дрожа, так что я уловил ее настроение, отчаянную настойчивость ее страха. Она могла бы быть там, в хижине, со мной. ‘Мистер Росс. Помоги мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Ты слышишь? У тебя есть радио. Вы можете связаться с самолетом.’ И затем, почти со всхлипом: ‘Нет, дай мне закончить.’ Но он отобрал у нее телефон. ‘Росс? ‘Я перезвоню тебе через тысячу четырнадцать ноль-ноль’.Раздался щелчок, и после этого наступила тишина.


Феллоуз вылетел из Сторноуэя в 13.40. Условия немного улучшились, ветер восточный, около 30 узлов. Однако снова опустилась облачность, и начались шквалы дождя. Они оказались в облаке, не достигнув 1000 футов, и им пришлось подняться более чем на 6000, прежде чем они оказались над ним. Филд сидел в кресле второго пилота; Фергюсон, сержант и двое мужчин вернулись в фюзеляж. Самолет был старым Consul, металл крыльев до блеска отполирован градом и дождем, в результате многолетнего воздействия агрессивных сил стихий. Они летели почти сорок минут под водянистым солнечным светом над плоской, как вата, облачной равниной. Скорость полета 120, высотомер устойчив на отметке 6,5 и ближе к концу пилот ищет орографическое облако, выпуклость в облачности, которая точно указала бы местоположение Лэрга. Но не было никаких орографических облаков, и в 14.20 они начали спускаться сквозь облачность.


Расчет Феллоуза был основан на курсе и скорости. Он сделал поправку на дрейф, но у него не было возможности определить, оставался ли ветер постоянным, и он подсчитывал так, как это делали первые летчики, держа навигационные приборы на колене. И все это время ему приходилось управлять своим самолетом при сильном ветре. Он говорил со мной по радио. Но я не мог даже предположить скорость ветра, потому что он был нарушен Tarsaval и Malesgair и обрушился со стороны Седловины сильными вихрями. Все, что я мог ему сказать, это то, что потолок был меньше тысячи. Крига Даба было чуть больше тысячи, и Криг Дабх был покрыт пеленой.


Спускаться вот так сквозь густые облака было не очень приятно. Филд позже сказал мне, что он не осмеливался взглянуть на высотомер после того, как он открутился до двух тысяч. Он хотел бы иметь возможность закрыть глаза, но не мог; они оставались прикованными к серой пустоте впереди, его тело напряглось и подалось вперед, натягивая ремень безопасности. Двигатели издавали едва слышный звук, только тихий шепот, кончики крыльев трепетали в моменты турбулентности. Феллоуз тоже наклонился вперед, глядя сквозь лобовое стекло. Они оба ждали того внезапного потемнения в непрозрачной пленке впереди, которое означало бы хард-рок и конец. Теоретически Феллоуз промахнулся на пять миль и снижался над пустым, беспрепятственным морем. Но он не мог быть уверен. Тарсавал был ростом 1456 футов. кайф.


Пять минут — одни из самых длинных пяти минут в его жизни, сказал Филд. Наконец, он оторвал взгляд от пустого лобового стекла и взглянул на высотомер. Восемьсот футов. Облако незаметно потемнело. Его глаза, в которых не было ничего существенного, на чем можно было бы сфокусироваться, играли с ним злые шутки. Он снова был на высоких склонах огромной горы, вокруг него кружились облака. И затем внезапно появился узор — полосы черного и белого, длинные пенящиеся линии, приближающиеся к ним. Море и длинный марш волн были оторваны от них ветром.


Самолет резко накренился, кончик крыла, казалось, почти касался гребня валика, который вздыбился, скручиваясь, а затем разбился в огромной волне бьющей воды. Они выровнялись, скользя по поверхности, черная завеса дождевого шквала впереди. Снова накренился, чтобы обогнуть его, а затем на мгновение ослеп, когда вода ударила в лобовое стекло, гонимая силой ветра в длинные ручейки, которые никогда не были спокойными. А с другой стороны шквала им навстречу надвигается темная стена, возвышающиеся утесы из черного камня, отходящие от правого крыла, виднеются два самолета STAC, их вершины скрыты облаками. Добрый день. Затем курс 280° и впереди открывается залив Шелтер. Феллоуз вошел прямо в нее, пролетев чуть более 500 футов, и когда он развернулся, ветер подхватил его и швырнул, как раненую чайку, на вершину Сгейр Мор.


В тот первый заход они ничего не увидели, но когда он зашел снова, на этот раз медленнее, на курсе 020 °, направляясь прямо по ветру, Филд увидел людей, стоящих среди скал и машущих им. В бинокль он насчитал одиннадцать, и когда они появились снова, на этот раз немного ниже, задевая вершины скал, он насчитал четырнадцать. Затем они отошли, описав круг в открытом море за двумя рукавами залива, пока Феллоуз докладывал на базу по радио.


Четырнадцать человек все еще живы. Тогда у Стэндинга не было выбора. Как и Фергюсон. Как и Феллоуз. Он крикнул людям в фюзеляже приготовиться и направился обратно в отсек укрытия. Дверь фюзеляжа была открыта, прижатая к стропилам, и два пакета застыли на холодном ветру, дующем из отверстия. Феллоуз поднял руку. ‘Отпусти’. Они были выброшены. Дверь фюзеляжа захлопнулась. Самолет накренился.


Тогда я оставил радио и стоял с подветренной стороны хижины. Я видел, как упали два пакета — две черные точки, похожие на бомбы, падающие с борта самолета. Два белых купола расцветают, и самолет, как лист, уносится в сторону Сгейр Мора, теряя высоту, его крылья опускаются, как у птицы в полете. Он преодолел скалы и растворился в дожде. Парашюты двигались по небу над моей головой, увеличиваясь в размерах, но дрейфуя очень быстро. И затем сначала один, а затем и другой были захвачены нисходящими сквозняками, нейлоновые навесы наполовину рухнули. Они стремительно обрушились вниз, а затем, как раз перед тем, как упасть на пляж, каждый из них с хрустом, который я почти слышал, взлетел вверх, а затем мягко, почти грациозно приземлился на полпути к склонам Кеавы.


Я видел, что с ними случилось, но Феллоуз - нет. Он был слишком занят тем, что пытался увести свой самолет подальше от Сгейр Мора. И Филд смотрел на камни, а не на парашюты. Все, что они увидели, когда вышли из ливневого шквала и сделали круг над заливом, были два парашюта, лежащие бок о бок, как два белых гриба, близко друг к другу под первым каменистым склоном на Кеаве. Они не понимали, что это была удача, а не суждение, которое привело их туда. Филд подал ответный сигнал Майку Фергюсону, подняв оба больших пальца, и Феллоуз снова сел в самолет. Тренировка была такой же. Двое мужчин держали дверь фюзеляжа открытой. Сержант действовал как диспетчер. Но на этот раз он отправлял человека, а не два неодушевленных предмета. И снова Феллоуз оценил свой момент, поднял руку и крикнул: ‘Прыгай!’


Ошибся ли Феллоуз или Майк Фергюсон колебался, как сказал сержант, никто никогда не узнает. Впечатление Филда было такое, что он немедленно прыгнул. Но в такие моменты на счету доли секунды, и пилот, напряженный и контролирующий свою машину, обладает чувствительностью и скоростью реакции, которые намного быстрее, чем у обычного человека. Феллоузу показалось, что прошло много времени, прежде чем сержант крикнул, что Фергюсона нет. Учитывая его послужной список на парашютных курсах, кажется более чем вероятным, что Фергюсон на самом деле колебался. Если бы он это сделал, то это было фатальное колебание. Возможно, в те последние несколько мгновений столкновения он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант сообщил, что его лицо было очень белым, губы дрожали, когда он двинулся к двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт, некоторая нервная реакция была неизбежна.


В трагедии такого рода бессмысленно пытаться распределить вину. Каждый человек делает все возможное в соответствии со своими возможностями, и в любом случае жизненно важным фактором был ветер. Я прислонился спиной к хижине, и в тот момент, когда самолет накренился и этот крошечный комочек человеческой плоти вылетел из фюзеляжа, я почувствовал, как вся конструкция задрожала под натиском ветра. Это был не просто порыв ветра. Это был устойчивый рев, и он продолжал дуть. Я увидел, как раскрылся парашют, его падение внезапно остановилось. Он был тогда примерно в 500 футах и прямо у меня над головой; самолет, все еще кренясь, швыряло вбок через Сгейр Мор.


Если бы ветер был попутным, его парашют мог бы мгновенно распасться. Именно это случилось с двумя предыдущими парашютами. Возможно, он тяжело приземлился и был ранен, но он все еще был бы жив. Но это был устойчивый ветер. Благодаря этому его парашют был полон. Я видел, как он боролся с нейлоновыми шнурами, чтобы частично свернуть его, но это было похоже на воздушный шар, который был полон до отказа и на огромной скорости летел к Кеаве, таща его за собой. На мгновение показалось, что с ним все будет в порядке. Наклонный скалистый хребет Кеавы в том месте, куда он направлялся, достигал добрых 70 футов в высоту, но когда он приблизился к нему, крутой склон, обращенный к Шелтер-Бей, вызвал восходящую осадку. Парашют раскрылся, устремляясь к облакам. Он преодолел вершину на несколько сотен футов. На мгновение он пропал из виду, поглощенный облаками. Затем я увидел его снова, парашют наполовину раскрылся и быстро падал. Это был проблеск, не более, потому что в тот же миг он скрылся за Кеавой.


За хребтом был отвесный утес, а за утесом ничего, кроме Атлантики и истерзанных штормом волн. Все это было так далеко, что едва ли казалось реальным; только воображение могло связать этот краткий проблеск исчезающего белого нейлона с мертвым человеком, утонувшим во влажном, удушливом мире бурлящей воды.


Самолет остановился, делая круг у входа в залив. Это больше не повторялось, и больше никто не прыгал. Я медленно вернулся в хижину и услышал по радио голос Стандинга. Он был так потрясен, что я едва узнал его. Он приказывал пилоту возвращаться в Сторноуэй.


Я был рад этому — рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять возле хижины и смотреть, как еще один парашют улетает в Атлантику. Я обнаружил, что дрожу, все еще с той картиной в голове, где человек болтается, а из облаков выходит белый конверт, наполовину разрушенный, и бедняга падает замерзать в Атлантике. Мне нравился Майк Фергюсон. У него было много мужества, чтобы выдержать этот прыжок. И тогда я подумал о Марджори Филд и о том разговоре, который у нее был с полковником Стандингом, когда я был невольным подслушивающим. Кто-то должен был сказать ей, и я был рад, что я не ее отец. У мертвых есть свой момент борьбы, тот краткий момент шока, который хуже рождения, потому что связи с этим миром сильнее. Но для живых боль не прекращается со смертью. Это остается до тех пор, пока память не притупится и лицо, которое подчеркивало личность любимого человека, не поблекнет.


Я все еще думал о Марджори, когда мне позвонил Стэндинг, требуя оценить скорость ветра, силу сквозняков, высоту потолка. Я подошел к двери хижины. Рев ветра на мгновение стих. Я думал, что сейчас нет ничего сильнее 40 узлов. Мои глаза невольно устремились на покатую спину Кеавы. Если бы только Майк подождал. У него был бы шанс сейчас, но это было сделано. Он прыгнул и его не стало. Небо на юге, у входа в залив, было пустым, самолет улетел.


Я вернулся и доложил Стэндингу. Он спросил, в частности, о сквозняках, и я сказал ему, что они были прерывистыми, что в данный момент они потеряли большую часть своей силы. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что они попытаются совершить посадку на вертолете. Я не пытался отговорить его. Эти люди все еще были на Сгейр Море, и я устал. В любом случае, сейчас было тише. Как долго это продлится, я не знал. Я просто молил Бога, чтобы они полетели на вертолете, вместо того, чтобы пытаться сбросить людей с парашютом. Я задавался вопросом, действительно ли Адамс отказался летать, или на холодный математический склад ума Стэндинга повлияла высокая стоимость этих машин. Это была мысль, которая разозлила меня. Когда вы рассматриваете, как Службы тратят деньги налогоплательщиков, миллионы глупо потрачены, и здесь, возможно, порядочный человек был отправлен на смерть из-за страха рисковать несколькими тысячами. ‘Чертовски вовремя", - сердито сказал я. ‘Если бы ты с самого начала воспользовался вертолетом.


На этом я смирился. Бедный ублюдок! Это была не его вина. Решения должны приниматься людьми, находящимися в командовании, и иногда, неизбежно, это неправильные решения. Это было то, ради чего он пытался оказать помощь выжившим до наступления темноты. Я задавался вопросом, что бы сделал мой брат. При всех своих недостатках Иэн был человеком действия. Его поведение в чрезвычайной ситуации было инстинктивным. ‘Жаль, что вы не предоставили это майору Брэддоку’. Я сказал это прежде, чем смог остановить себя. Я услышал его учащенный вдох. И затем, жестким, холодным голосом, он сказал, "Мы будем с вами меньше чем через час". Мы! Я помню, как думал об этом, сидя там, ошеломленный усталостью. Стэндинг кончал сам? Но это, казалось, не имело значения — не тогда. Спасательное снаряжение было там, на склонах Кеавы, и все, что нам было нужно, - это люди, чтобы собрать его и установить. Мужчины, которые были свежи и полны энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое ноющее тело едва реагирует на приказы моего мозга. Нервы, мышцы, каждая часть моей анатомии взывала об отдыхе.


Я разбудил Купера, сказал ему следить за радиосвязью и разбудить меня через сорок минут. Затем я упал на кровать Пинни, не потрудившись раздеться, и мгновенно уснул.


‘Мистер Росс. Очнись’. Голос звучал все громче, рука трясла меня за плечо. Я моргнул глазами и сел. ‘Боже Всемогущий! Ты никогда не давал мне отмашки. Думал, ты сдох. Честно, я так и сделал.’ Купер склонился надо мной, с тревогой глядя на меня. ‘Вы правы, сэр?’ И затем он сказал: ‘Они сейчас в эфире. Хочу знать, на что похожи условия. Я сказал им: все еще дует сильный ветер, но уже яснее — только на вершине Тарсавала теперь есть надпись Cla'd.’


Я встал и подошел к радиоприемнику. Было без двенадцати минут четыре. Голос Адамса стал слабым и хриплым. Он хотел оценить скорость ветра, его направление, силу нисходящих порывов. Я подошел к двери хижины. Теперь это было, конечно, намного яснее; на самом деле, довольно ярко. Облачность рассеивалась, рваные лохмотья облаков спешили по холодному голубому небу, а разбитая вода в направлении моря сияла белизной в пятнах косого солнечного света. Кеава и Малесгейр, два рукава, которые окружали бухту Шелтер, были свободны от облаков. Таким был Криг Дабх. Впервые я смог увидеть смотровую площадку, где размещался радар станции слежения. Только вершина Тарсавала все еще была скрыта, гигант в матерчатой шапке, ставшей бесформенной из-за ветра. Мне показалось, что ветер усилился, и сквозняки были нерегулярными. Иногда был длительный промежуток, в течение которого просто дул ветер. Затем внезапно он обрушивался с высоты, два или три порыва в быстрой последовательности.


Я вернулся к рации и доложил Адамсу. Он сказал, что мог видеть Лэрга довольно отчетливо, и подсчитал, что ему осталось пройти около семи миль. "Я зайду с юга примерно на четырехстах", сказал он. ‘Ты знаешь, где находится посадочная площадка — рядом с домом Фактора. ‘Я буду ждать тебя там. ‘Я полагаюсь на то, что ты подашь мне сигнал. ‘Мне нужно около шестидесяти секунд, чтобы не было сквозняков. Понятно?’Я не думаю, что он услышал мой протест. В любом случае, он не ответил, и я вышел, проклиная его за попытку переложить бремя ответственности на меня. Неужели он думал, что я смогу контролировать сквозняки? В них не было никакой закономерности. Они приходили и уходили; только что я шел довольно легко, а в следующую секунду меня сбило с ног, и весь воздух застрял у меня в горле. Будь проклят этот человек! Если бы я подал ему сигнал, это было бы моей ответственностью, если бы что-то пошло не так.


Но не было времени обдумывать это. Я едва добрался до пляжа, когда увидел вертолет, пятнышко низко над водой за входом в залив. Он прибыл быстро, и к тому времени, как я добрался до дома Фактора, я мог слышать его двигатель, гудящий, как жужжащая пила, над шумом прибоя. Удар с понижением, примявший траву и со свистом пронесшийся над заливом, поверхность которого вскипела, как будто там носились миллионы мелких рыбешек, - он исчез почти так же быстро, как появился. Еще один и еще один ударяются о землю, приминая длинные коричневые пучки травы, взметая в воздух высушенные морские водоросли. Они приближались, как песчаные дьяволы, спускаясь по спирали. Вертолет, попавший в одну из них, упал почти до уровня моря, а затем взмыл ввысь. Теперь это было очень близко и увеличивалось с каждой минутой. звук его двигателя наполняет воздух. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом, мне показалось, что я слышу свист лопастей его винта.


Ждать не имело смысла, каждую секунду, пока он зависал там, ему угрожала смертельная опасность. Я помахал ему рукой, моля Бога, чтобы он одним быстрым броском шлепнулся на землю, прежде чем прогремит следующий взрыв. Но он этого не сделал. Он был осторожным человеком, что хорошо для пилота; за исключением того, что сейчас был неподходящий момент для осторожности. Он заходил медленно, нащупывая свой путь, и следующий порыв подхватил его, когда он был еще на высоте ста футов. Это было похоже на удар кулака: Вертолет швырнуло вбок и вниз, он врезался в берег; поплавки смялись, и в то же мгновение, когда лопасти несущего винта все еще вращались, всю машину подняло и швырнуло в море. Он коснулся воды, накренился, с лопастей капала пена, а затем он погрузился, пока не лег на бок, наполовину погрузившись, сломанная опора поплавка жестко торчала в воздухе, как нога какой-то раздутой туши.


Затем тишина, ветер стих, и все на мгновение стихло. Рядом с плавающим обломком вынырнула голова. Еще и еще. Трое мужчин неловко плыли, а затем жестяная туша подняла в воздух вторую раздробленную ногу и затонула. Из него вышел воздух, единственная отрыжка, которая подняла поверхность воды, и после этого ничего; только плоское море, покрытое рябью от ветра, и три темные головы, барахтающиеся на пляже.


К счастью, прибоя было немного. Один за другим они поднялись на ноги и выбрались на берег вброд, утопленники, хватающие ртом воздух, бросающиеся на мокрые камни, внезапно обессилевшие от охватившего их страха. Я подбежал к ним, вглядываясь в каждое лицо. Но это были люди, которых я не знал. Они были живы, потому что находились в фюзеляже, в пределах досягаемости двери. Стэндинг сидел с Адамсом за пультом управления. Они оба оказались в ловушке.


Это было всего несколько минут назад, несколько коротких минут назад, когда я разговаривал с Адамсом. Это казалось невозможным. Только что вертолет был там, так близко над моей головой, что я невольно пригнулся — и теперь его не было. Я стоял там с теми тремя мужчинами, которые стонали у моих ног, неверяще уставившись на воды залива. Ничего. Ничего, кроме сверкающей сталью поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стоящий и Адамс, все еще пристегнутые ремнями к своим креслам, с уже незрячими глазами .... Была ли это моя вина? Я чувствовал тошноту до самых внутренностей, был совершенно опустошен.


‘Господи, чувак. На что ты уставился?’


Одна из фигур, сержант, с трудом поднялся на ноги и уставился на меня дикими глазами, его волосы безвольно прилипли к голове.


‘Ничего", - сказал я. Это было ничто из того, что он мог видеть. Двое мертвых мужчин были у меня в голове, а он думал не о них, а только о том факте, что он был жив.


‘Господи! Было холодно.’ Он дрожал; стонал про себя. Но затем привычка и тренировки дали о себе знать. Он поднял своих людей на ноги, и я отвел их в лагерь.


Я думал, что это был конец всех надежд для выживших на Сгейр Мор; трое человек убиты и ничего не достигнуто.


Смерть Стэндинга оказала парализующее воздействие на спасательную операцию. Это был не столько сам человек, сколько команда, которую он представлял. Это оставило вакуум, и в Норттоне был только один человек с опытом, способный заполнить его; этот человек лежал на своей кровати, питая ненависть, которая больше не имела смысла. Посреди потока телепринтов туда и обратно никто и не подумал сообщить ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от сопровождавшего его офицера, который узнал об этом от санитара, который принес им чай. Потребовалось время, чтобы осознать последствия, и только почти в пятнадцать пятнадцать он, наконец, пришел в себя, поднялся на ноги и приказал лейтенанту Фиппсу сопровождать его в офис движения. Там он отправил телеграмму бригадному генералу Маттисону: В связи со смертью полковника Стандинга, полагаю, у меня есть ваши полномочия принять командование. Пожалуйста, подтвердите, чтобы я мог организовать попытку спасти выживших завтра на рассвете.Это сообщение было отправлено в 17.23.


Бригадный генерал Маттисон, который позже признался, что посчитал действия Стандинга по помещению своего заместителя под строгий арест опрометчивыми, немедленно дал ответный сигнал: Ваше временное командование Норттоном подтверждено. Сообщите о запланированных действиях по освобождению выживших. Правила королевы не очень конкретны в отношении принятия командования арестованным офицером, и в сигнале Маттисона тщательно избегалось упоминание этого вопроса. На самом деле у него было очень мало альтернативы. В Норттоне не было другого офицера, способного взять управление на себя в подобной ситуации, а для того, чтобы отправить командира на замену, потребовалось бы время. Более того, Брэддок пользовался доверием своего начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор. Пресса теперь была предупреждена о том, что происходило на Внешних Гебридах. Сотрудник пресс-службы шотландского командования в течение последнего часа или около того столкнулся со шквалом требований предоставить информацию из Лондона, а также из редакций шотландских газет. Они знали об исчезнувшем траулере.


• Они знали, что десантное судно столкнулось с трудностями к западу от Лэрга. Они также знали, что другой LCT потерпел кораблекрушение на острове и что там были выжившие. Без сомнения, они были проинформированы операторами—радиолюбителями - либо шотландскими радиолюбителями, отслеживающими мои радиосвязи с базой, либо ирландскими радиолюбителями, принимающими сигналы, проходящие между береговым командованием и их двумя "Шеклтонами’.


Каким бы ни был источник их информации, эффект был тот же; это убедило Маттисона, что это больше не является строго армейским делом, а стало чем-то гораздо большим. Как и катастрофа подводной лодки, она обладала всеми драматическими качествами, чтобы поразить воображение британской публики. Начиная с завтрашнего утра вся страна будет ждать новостей о выживших, и если новости будут плохими .... Что ж, он, конечно, не хотел, чтобы его обвиняли в этом, не тогда, когда ему оставалось всего несколько месяцев. Утверждая моего брата временным командиром базы, он хватался за соломинку. Если бы все пошло правильно, то он мог бы приписать себе некоторые заслуги. И если что-то пошло не так, то у него был козел отпущения. Я убежден, что именно так работал его разум, когда он принимал решение.


Примерно в половине шестого, когда мой брат официально принял командование, положение было таким: были подняты в воздух два запасных "Шеклтона", один для продолжения поисков пропавшего траулера, другой для наблюдения за L4400, пока эсминец, находящийся сейчас чуть более чем в 100 милях, не достигнет его. Судну "Индия" было приказано вернуться на станцию. Военно-морской буксир все еще был плотно прижат к причалу в Левербурге.


Кроме самолетов берегового базирования, в этом районе не было ничего другого, что могло бы оказать помощь в спасательной операции. Правда, эсминец прошел бы довольно близко от Learg, но L4400 срочно нуждался в нем. Десантное судно едва держалось на плаву. Почти половина ее экипажа стала жертвами, палуба мостика разорвана на куски, мачта и труба разрушены, трюм цистерны полон воды, а насосы едва способны сдерживать море, хлещущее через ее напряженные и прогнувшиеся пластины.


И поскольку условия делали использование самолетов практически невозможным, буксир оставался единственной надеждой.


В условиях неопределенности, которая последовала сразу после смерти Стэндинга, никто, по-видимому, не подумал о том, чтобы проинформировать шкипера об изменившейся ситуации. То, что его судно все еще было пришвартовано в Левербурге, не было связано с отсутствием инициативы с его стороны. Он ждал улучшения условий, зная, что ему не нужно отплывать раньше шести, чтобы добраться до Лэрга с первыми лучами солнца.


Немедленной реакцией Брэддока на ситуацию было послать три сигнала в быстрой последовательности — Командованию, требующему немедленной отправки двух вертолетов; Береговому командованию с просьбой, чтобы еще один "Шеклтон" был заправлен и готов к немедленному взлету, если ему это потребуется; эсминцу, призывающему своего капитана закрыть "Сгейр Мор" на пути к L4400 и попытаться доставить припасы выжившим, или, если это невозможно, сигнализировать им фонарем, что помощь уже в пути. Затем он отправился на встречу с Клиффом Морганом.


Капитан Флинт, который в то время находился в Движении, сказал, что лично он почувствовал большой подъем, когда Брэддок принял командование. Если бы кто-нибудь мог вытащить выживших, он думал, что это сделал бы Брэддок.


Реакция Клиффа Моргана, с другой стороны, была совсем иной. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, когда Брэддок вошел в его каюту — ‘Храбрый как медяк, чувак’, - так он выразился. ”Полковник Стандинг мертв, и я принял командование. Теперь, Морган, давай выслушаем твои соображения о погоде на следующие двенадцать часов.” Вот так просто. И когда я сказал ему, как жаль, что ушел Стэндинг, а не он, он рассмеялся мне в лицо; сказал мне заниматься своими чертовыми делами и придерживаться погоды, которую, как он думал, возможно, я понимаю. В то время я поддерживал радиосвязь с “радиолюбителем” в Тобермори, и когда я начал заканчивать разговор, он положил свою большую руку на клавишу. “Оторви свою жирную задницу от этого стула, ” сказал он мне, “ и приходи в офис Met. Office, или я отведу тебя туда за шиворот”.


В офисе Met. Office Клифф дал ему прогноз, которого, по его признанию, было достаточно, чтобы напугать любого человека, планирующего спасательную операцию на острове в сотне миль в Атлантике. Эффект локальной депрессии, вызвавшей весь хаос, полностью исчезнет в течение следующего часа или около того — вероятно, он уже исчез. Затем некоторое время остров снова попадал под влияние полярного воздушного потока с северными ветрами со скоростью от тридцати до сорока узлов. Позже эти ветры ослабнут и, возможно, на некоторое время утихнут, поскольку в полярном воздушном потоке постепенно доминировала новая впадина, надвигающаяся с Атлантики. За периодом относительного спокойствия последовали бы ветры быстро возрастающей силы, поскольку депрессия нарастала и распространялась по району. Поначалу на юге ветры сменятся на юго-западные, усиливаясь до штормовой силы.


- Когда? - спросил я. Брэддок спросил. ‘Когда это произойдет?’ И Клифф пожал плечами.


‘Вы спрашиваете меня, как быстро развивается эта депрессия. Я не знаю.’


‘Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале больше дюжины человек, и когда начнется депрессия... ’ Брэддок осекся. Он даже похлопал Клиффа по плечу. ‘Просто скажи мне, когда. А еще лучше, скажи мне, когда наступит этот период затишья.’


Клифф говорит, что колебался, не желая связывать себя обязательствами. Он смотрел на карту, которую сам нарисовал. Сайкс принес еще один листок с телетайпа, больше данных о барометрическом давлении. Он ввел их, соединил, обозначив изобары красным карандашом. Одна из этих цифр представляла собой отчет с борта "Шеклтона", совершающего облет L4400.


За последний час оно упало на два миллибара. ‘Вот-вот наступит затишье; во всяком случае, в течение часа’.


‘Черт возьми!’ Сказал Брэддок. - Через час. Ты уверен?’ И когда Клифф кивнул, он сказал. ‘Как долго это продлится? Послушай. Возможно, через полтора часа я мог бы прислать сюда вертолеты. Скажем, через три часа к тому времени, когда они заправятся и доберутся до Лэрга. Мне нужно четыре часа. Вы можете дать мне четыре часа?’


‘Нет’. Клифф покачал головой, теперь уже вполне определенно. ‘Вы можете сами убедиться’. Он указывал на красные линии, которые он нарисовал. Ближайшая почти касалась Лэрга, направляясь широким курсом из Исландии и убегая на запад к северу от Ирландии. ‘Я бы дал на это два часа, не больше. Через два часа ветер начнет дуть с юга. Это должно сработать.’


‘Тогда да поможет им Бог", - вот и все, что сказал Брэддок, повернулся и вышел, быстро шагая в меркнущем свете. Клифф крикнул вслед за ним, что был теплый фронт, связанный с депрессией. Вероятно, будет сильный дождь, сопровождающийся низким потолком и плохой видимостью. Брэддок не ответил. Он никак не отреагировал на то, что услышал, но шел прямо, расправив плечи, откинув голову назад на короткой толстой шее — человек, готовящийся к драке, подумал Клифф. А над головой снова сгущались тучи, воздушная кавалерия нового вражеского наступления выстраивалась в темные ряды, галопируя на восток и поднимая сине-зеленый полог позднего полудня, который, хотя и был холодным, нес светлое обещание надежды. Теперь надежда пала жертвой сгущающихся туч, и моему брату, оставшемуся в одиночестве командования, пришлось решать, какими еще жизнями, если таковые имеются, следует рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных пережить ночь ужаса, снова подвергшихся ярости стихии.


Филд вернулся, когда добрался до офиса движения — Чарльз Филд, выглядевший старым, седым и сутуловатым, черты его лица стали глубже, чем когда-либо, а в его стально-голубых глазах горел беспокойный, меняющийся огонек. Он сказал то, что должен был сказать, добавив: ‘В этом не было ничьей вины. Вообще никто не виноват. Я, конечно, напишу полный отчет.’ Он продвигался к двери. ‘Думаю, я пойду сейчас в столовую’.


‘В чем беспорядок?’ Брэддок уставился на него, увидел, как подергиваются губы, как слегка моргают глаза, как меняется взгляд. ‘Хочешь чего-нибудь выпить?’


Филд с несчастным видом кивнул. ‘Я подумал только об одном. Просто коротко, чтобы успокоить меня. Шок, знаете ли. Ужаснейший шок.’ И добавил, оправдываясь. ‘Надеюсь, ты понимаешь, что обычно я не пью. Но в данном случае. Ты понимаешь....’


Брэддок добежал до него в два быстрых шага, схватил за руку. ‘Конечно. Я понимаю. Только одно, и это приведет к другому. Ты единственный мужчина, которого я хочу видеть трезвым. Так что ты остаешься здесь. Понятно?’ И он толкнул его на стул. ‘Ты возвращаешься в Лэрг — сегодня вечером’.


‘Нет’. Филд поднялся со стула, его глаза сияли. ‘Нет. Я категорически отказываюсь.’


‘Тогда я помещу вас под арест и сопровожу на борт’. Он похлопал его по руке, как будто успокаивал ребенка. ‘Не волнуйся. Я буду с тобой. Мы отправляемся туда вместе.’ И он послал Фиппса за "Лендровером" с длинной колесной базой и продиктовал сигнал бригадиру Маттисону: Прогноз погоды предполагает совершенно невыполнимую попытку эвакуировать выживших вертолетом. Направляюсь в Лэрг на военно-морском буксире. Будет лично руководить спасательными операциями по прибытии завтра на рассвете. Письмо было отправлено с подписью: Брэддок, командир подразделения управляемого оружия, Норттон. Выходя на поле вместе с ним, мой брат инстинктивно искал поддержки у единственного человека, чей опыт и предыстория могли бы помочь. Он также взял с собой моториста, лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзерби и четырех человек, отобранных за их выносливость и известные способности в воде и на скалах Лэрг. Флинт пошел с ними. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать их, снаряжение и необходимое снаряжение — альпинистские веревки, надувную шлюпку, баллоны для акваланга и костюмы для ныряльщиков, все, что могло пригодиться. Тем временем с буксиром была установлена радиосвязь , и шкипер попросил быть готовым к отплытию, как только они прибудут на борт.


Они покинули базу без десяти шесть. К сожалению, одежда, в которой нуждался Филд, была у него на ферме. Это было всего в нескольких минутах езды от Левербурга, но Марджори была там. Последние два часа она была с Лорой Стэндинг. Она знала, что произошло. У нее было белое лицо, на грани истерики. ‘Почему ты позволил ему прыгнуть?" - спросила она у своего отца. ‘Почему, во имя всего святого, ты позволил ему?’ И он стоял там, не говоря ни слова, потому что нечего было сказать, в то время как его собственная дочь обвиняла его в том, что он несет ответственность за смерть Майка.


Брэддок вышел из "Лендровера". ‘Поторопись, Филд. Мы не можем терять время.’


Марджори все еще изливала поток слов, но тут она остановилась, уставившись на "Лендровер", значение которого, стоящего там, полного мужчин, медленно доходило до нее. Она не помнит, что она сказала или что сделала, но Флинт описала это мне: ‘В такие моменты, когда ты нарываешься на неприятности и не знаешь, насколько все будет плохо, ты не хочешь, чтобы рядом была девушка, особенно девушка, которая только что потеряла того, кто был ей дорог. В какой-то момент она устроила отцу разнос, сказав, что во всем виноват он, а затем внезапно переключила свое внимание на майора Б. Именно тогда она поняла, что он везет ее отца в Лэрг. “Ты не можешь этого сделать”, - сказала она. “Он не молодой человек.Он не лазил годами ”. Она знала, что все это значит. Она сообщила новость о смерти Стандинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок — догадывалась, что он не остановится ни перед чем, рискнет чем угодно, чтобы избавиться от этих людей. Она набросилась на него, как сука, защищающая своего последнего оставшегося щенка, крича на него, что это все его виноватость1, что он убил Майка, убил Саймона Стэндинга; это было обычное кровавое убийство, сказала она, и она не собиралась позволять он убил ее отца. Брэддок попытался успокоить ее логикой — ее отец служил в армии, была работа, которую нужно было выполнять, и все. Но рассуждать с девушкой, которая напугана до полусмерти, чьи эмоции разрывают ее нервы в клочья, все равно что лить воду на короткое замыкание высокого напряжения — это просто не имеет ни малейшего значения. В конце концов он дал ей пощечину. Не сложно. Всего два раза по лицу и сказал ей взять себя в руки и не позорить своего отца. Это заставило ее замолчать, и после этого она просто стояла там, побелев и ’дрожа всем телом’.


Было сразу после шести пятнадцати, когда они поднялись на борт буксира. Перекосы были немедленно отпущены, и она вышла на Саунд-оф-Харрис, направляясь на запад. Тогда мы переживали затишье, которое предсказывал Клифф. В хижине было так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После нескольких часов рукоприкладства внезапная тишина показалась неестественной. Темнота сгущалась над Лэргом, облака низко нависли над головой и висели неподвижно. Я мог видеть очертания Сгейр Мора, пологий хребет Кеавы, исчезающий в покрове облаков, но это были тусклые, размытые очертания. Воздух был тяжелым от влажности, и ни малейшего дуновения ветра.


Я достал фонарик и подал знак в сторону Сгейра Мора. Но ответной вспышки не последовало. Это ничего не значило, поскольку было маловероятно, что кто-то из выживших выбрался на берег с факелом. Я пытался связаться с базой, но был другой трафик — Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром, наконец, с береговым командованием. И затем эсминец для меня: РАСЧЕТНОЕ время прибытия в 01.25. Не мог бы я, пожалуйста, встать у радио, начиная с 01.00. База появилась сразу после этого: Расчетное время прибытия буксира составит около 04.30, в зависимости от условий. Меня попросили следить за радиосвязью с половины пятого и далее. Вас понял. У меня было шесть часов, чтобы немного отдохнуть. Я договорился с Купером о горячем ужине в час, завел будильник, разделся и рухнул в постель.


Должно быть, я восстановил часть своей энергии, потому что меня разбудил не будильник. Я протянул руку и включил свет. Мышь сидела на краю моей пустой тарелки, присев на задние лапы на прикроватном столике и чистя передними лапками усы. Это была одна из пород, характерных для лэргов, возврат к доледниковой жизни, к периоду до последнего ледникового периода, который покрывал Британские острова около десяти тысяч лет назад. Она была крупнее обычной британской полевой мыши, ее уши были больше, задние лапки длиннее, а хвост была такой же длинной, как и ее тело; коричневая шерсть имела отчетливый красноватый оттенок, переходящий в тускло-оранжевый под брюхом. Он сидел совершенно неподвижно, два блестящих черных глаза размером с булавочную головку уставились на меня. Казалось, ею владело скорее любопытство, чем страх, и через мгновение она возобновила свой туалет, чистя усы легкими поглаживающими движениями лап. Было одиннадцать минут первого ночи. Ветер вернулся, бил по углам хижины с устойчивым ревом, который заглушал звук генератора. И за шумом ветра был другой, более зловещий звук — тот, которого я не слышал уже некоторое время; грохот волн, разбивающихся о берег. Я думал, что меня разбудил этот звук, а не мышь.


В этом маленьком кусочке животной жизни было что-то бесконечно успокаивающее; возможно, признак неуничтожимости жизни. Мышь в тот момент много значила для меня и! Я лежал и наблюдал за ним, пока он не закончил свой туалет и тихо не исчез. Затем я встал, оделся и подошел к двери хижины. Это была черная ночь, два фонаря, которые Купер оставил включенными в лагере, светили изолированно. Ветер дул с юга, силой около 7. Волны, обрушивающиеся прямо на залив, разбивались с глухим стуком, сотрясающим землю. Шум прибоя был громче ветра, и когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть призрачное мерцание белой воды, омывающей пляж; просто мерцание, ничего больше. Это была дикая, уродливая ночь, воздух был намного теплее, так что мне показалось, что я снова чувствую запах дождя, приближается теплый фронт.


В час дня я связался с эсминцем. "Лэрг" был четко виден на радаре на расстоянии тринадцати миль. Расчетное время прибытия примерно в час тридцать. Рядом со мной появился Альф Купер, гном цвета хаки, его голова была покрыта шерстяной балаклавой. ‘ Подкрепись. ’ Он поставил поднос на стол рядом с радиоприемником — термос с супом из бычьих хвостов и две формочки, полные тушенки и картофельного окрошки, от которых шел пар. ‘Ночь для веселых медведей, не так ли?’ ‘Ибернация, это мое представление о рае в это время года. Как ты думаешь, этот эсминец сможет принести какую-нибудь пользу?’


‘Нет", - сказал я.


Он кивнул, посасывая свой суп. ‘Это то, чего я добиваюсь. Красные волны, должно быть, разбиваются прямо над беднягами.’ Я спросил его о людях из вертолета. ‘Спят их чертовы головы или нет", - сказал он. Это как раз для них. У них полные животы. Что касается меня, то я умираю с голоду.’ Он потянулся к одной из банок для каши. “Надеюсь, ты не возражаешь против хулиганства. Как видишь, это легко сделать. Тоже наполняюсь.’


В половине второго мы вышли из хижины и стояли под порывами ветра, вглядываясь в черную тьму, которая скрывала Сгейр Мор. Моросил дождь, был влажный, пронизывающий туман. Внезапно вспыхнул свет, карандашный укол прожектора, который превратил размытые очертания Сгейра Мора в черный рельеф. Он исследовал туман, создавая странные ореолы света во влажном воздухе. Сверкнул пистолет, слабый звук на фоне грохота разбивающихся волн. Облака озарились светом, когда лопнула звездная оболочка. Прошла минута или две, прежде чем он вырвался из облаков над Кеавой; на мгновение залив и окружающие скалы были залиты его раскаленным сиянием. Это было неземное зрелище: волны, набегающие на залив, нарастающие до тех пор, пока их вершины не закручивались и не разбивались, с ревом набегающие на пляж в вихре пены, и повсюду вокруг подковообразного изгиба разбивающейся воды в призрачном сиянии громоздились скалы. Скалы, утесы и заросший травой склон выглядели еще более адски в этом жутком свете. Я видел пену волн, разбивающуюся о нижние бастионы Сгейр Мора. Затем вспышка коснулась моря и мгновенно погасла, и после этого ночь стала еще чернее, страшнее, чем раньше.


Сигнальный фонарь высветил свою точку света сразу за оконечностью Сгейр Мор: Помощь прибывает с первыми лучами солнца. Потерпи еще четыре часа и …Это было все, что я прочитал, поскольку эсминец медленно двигался на запад, а свет его сигнального фонаря был скрыт скалами. Прожектор снова включился, обшаривая дальнюю сторону скалистого выступа, как будто пытаясь сосчитать выживших. А потом и это погасло, и после этого не было ничего, кроме непроглядной ночи.


Я снова включаю будильник и снова ложусь на кровать Пинни, на этот раз не потрудившись раздеться. Время тянулось медленно, и я не мог уснуть. Мышь вернулась. Я слышал, как ее когти скребут по алюминию мисок, но я не включил свет. Я лежал с закрытыми глазами, ожидая сигнала тревоги, думая о тех людях на скалах, пропитанных туманом и брызгами, задаваясь вопросом, возможно ли было бы вытащить их.


В половине пятого я был у радиоприемника, и буксир вышел точно по расписанию, голос моего брата запрашивал информацию об условиях выхода в море и посадки. Я смог сказать ему, что ветер теперь с запада на юг. Но она также увеличилась в силе. Сейчас определенно дул шторм, и шел сильный дождь. Однако, если ветер изменится еще больше, что казалось вероятным, был шанс, что посадка может быть произведена в западном изгибе залива, недалеко от Кеавы, где было бы какое-то укрытие. "Хорошо", сказал он. ‘Сначала мы проведем разведку с подветренной стороны Сгейр Мора, и если это не поможет, мы бросим якорь и попытаемся добраться до пляжа на надувных плотах’.Было еще темно, когда они вошли в бухту, и все, что я увидел на буксире, - это два дымящихся огонька, один над другим, раскачивающиеся и ныряющие. Судно вошло прямо в залив, почти у кромки волн, а затем огни раздвинулись, и расстояние между ними увеличилось по мере того, как судно поворачивало на запад. На некоторое время загорелись зеленые навигационные огни ее правого борта, все еще наполовину скрытые дождем. И затем это исчезло вместе с дымящимися огнями, и я уловил проблески ее кормовых огней, когда она двигалась вдоль западного рукава залива, блуждающий огонек прыгал с вершины на вершину волны. Прожектор пронзил яркий луч, переливающийся от влаги, и скалы Сгейр Мор стали призрачно-серыми на фоне бескрайних просторов моря; столбы брызг, похожие на перья страусиных перьев, колыхались за ним, опускаясь и поднимаясь вместе с волнами Атлантики.


Рассвет наступал медленно и с неохотой, бледная пелена прокрадывалась в изгиб под окружающими холмами. Буксир находился недалеко от Кеавы, недалеко от узкой, заполненной прибоем протоки, которая отделяла его от Сгейр Мора. Судно не встало на якорь, а двигалось против ветра на полной мощности, и они пристали к берегу в резиновых шлюпках там, где прибой был наименьшим.


Я шел вдоль берега, когда мой брат, пошатываясь, выбрался из засасывающих волн, с которого капала вода, и тащил за собой резиновую шлюпку. Он был одет, как и остальные, в костюм человека-водолаза, и я до сих пор вижу его, стоящего там, в том сумеречном мире, который был рассветом, расставив ноги в плавниках у кромки прибоя, не глядя в тот момент на своих товарищей, но уставившись на скрытые облаками высоты. В нем была какая-то неподвижность — на мгновение он казался окаменевшим, частью пейзажа, его тело окаменело, статное, как скала.


Затем остальные прорвались сквозь прибой, и он снова стал мужчиной, двинулся им на помощь, вернулся в волны, чтобы вытащить на берег еще две резиновые лодки.


Я встретил их на пляже. ‘Слава Богу, ты добрался", - прокричал я ему, перекрикивая ветер.


Он уставился на меня. Его лицо выглядело изможденным, глаза дикими. Клянусь, он меня не узнал.


Иэн. С тобой все в порядке, Иэн?’


На мгновение его лицо оставалось непроницаемым. Затем его глаза распахнулись. ‘Росс’. Он быстро взглянул на Филда, стоящего у кромки прибоя. Затем он подошел ко мне, схватил за плечо. ‘Меня зовут Брэддок, будь ты проклят", - прошипел он, его пальцы предупреждающе впились в мою плоть. Его рот сжался, а глаза сверкнули чернотой. Он бы скорее увидел меня мертвым и утонувшим, чем признался бы в своем настоящем имени.


Филд вытер мокроту из-под носа. ‘Мы видели нескольких мужчин, цепляющихся за скалы’. Его глаза выглядели мертвыми и усталыми, налитыми солью. ‘Где парашюты — спасательное снаряжение, которое вы сбросили?’ - Спросил Брэддок.


‘Там, наверху". Филд кивнул в сторону высот Кеавы, длинного склона, ведущего к хребту.


‘Да, там, наверху", - согласился я. Но в приглушенном дождем свете рассвета на склонах ничего не было видно - только облака, извивающиеся белыми столбами.


Их одежда, связанная в пластиковые свертки в шлюпках, была в безопасности и сухая. Они сменились запахом птичьего жира в старой расщелине, а затем мы полезли, растянувшись по склонам, поднимались, пока не встретились с облаками, вдыхая влажный воздух. К тому времени дневной свет усилился, и рваные просветы в облачности показали обнаженные склоны Кеавы до самого хребта и скал за ним. Парашюты исчезли. Я полагаю, что в какой-то момент ночью порыв ветра наполнил нейлоновые козырьки и унес их через верхушку далеко в море.


Брэддок потряс Филда за руку. ‘Ты уверен, что бросил их именно там?’


Филд кивнул.


‘Тогда они ушли’.


На лице Филда застыло деревянное выражение, когда он согласился, что они ушли. Там, наверху, под ветром и несущимися облаками, под грохот волн, разбивающихся у подножия утесов, я, он и я, мы оба могли вспомнить, как поднялись с парашютом в одиночку и поплыли в Атлантику. ‘Впустую. Все впустую.’ В его глазах стояли слезы, но, возможно, это был ветер.


‘Ладно. Что ж, есть только один способ перейти черту.’


Филд рассеянно кивнул.


‘Нам придется справиться с этим самим. Проплыви им через кишечник, а затем поднимайся вместе с ним.’


Легко сказать; не так легко сделать. Падение с торца Кеавы было возможным, с 350-футовой. утес обрушился серией уступов. Это была пропасть между ними и отвесный утес за ними. Самое узкое ущелье достигало 50 ярдов, и море разбивалось там в бурю пены; скалы Сгейр Мор были из черного вулканического габбро, твердого, как гранит, гладкого и нетронутого на протяжении долгих отрезков.


- Ну? - спросил я. Брэддок уставился на Филда. ‘Я переплываю ее, ты взбираешься на нее, а?’ И его лицо расплылось в ухмылке. Это был вызов. Это было то, что он любил — физические действия, приправленные опасностью. И если другой мужчина сломался.… Лицо бедняги Филда было пепельно-бледным, его глаза смотрели на гладкие черные панели мокрого камня за водоворотом пропасти.


Я думаю, что мой брат видел, как немало мужчин раскололись. Я не говорю, что это доставило ему удовольствие, но, вполне возможно, это было то, в чем он нуждался, поддержка его собственного боевого духа. Его мир всегда был физическим. Мысленно и эмоционально он был чем-то вроде ребенка; или таким он часто казался мне; вот почему, я полагаю, наши отношения, временами такие враждебные, были иногда такими странно близкими; каждый из нас давал то, чего не хватало другому.


Теперь он не колебался. Он даже не следил за реакцией Филда. Он с первого взгляда уловил страх этого человека и наложил на него свою собственную решимость, быструю отдачу приказов. Он повел нас толпой вниз по склону, обратно к пляжу и шлюпкам, нагруженным веревками и всеми вещами, которые, как он опасался, им могут понадобиться. А затем, снова в своем водолазном снаряжении, вверх по покатым склонам скал под влажный грохот прибоя, пробивающегося сквозь живот.


Сержанту и мне с двумя солдатами было приказано подняться на вершину утеса с одним концом нейлоновой альпинистской веревки. Внизу, на дне, он и Филд вместе с лейтенантом Фиппсом и двумя другими матросами управляли одной из резиновых шлюпок.


Распластавшись на животе на краю утеса, я наблюдал, как Йен прокладывает себе путь по уступам на запад через кишечник. Он был один, и его толстое, мощное тело в черном резиновом костюме выглядело как у тюленя, когда он прижимался к скалам, чтобы встретить каждую волну, разбивающуюся о выступы с пеной — детеныш тюленя с такой высоты, веревка вокруг его талии тянулась за ним белым, как пуповина. И затем из самой дальней точки на западе, куда он мог пробиться, он внезапно встал на выступ скалы с отвесными краями и нырнул.


Он нырнул в ответный прилив большой волны и ушел на глубину, яростно молотя плавниками по прибою. Это казалось таким простым. Только что он нырял, а в следующее мгновение вынырнул на спине буруна на дальнем берегу, черная голова и черные руки гребли. Быстрый взгляд вокруг, затем снова вниз, когда сломался следующий выступ, и поскольку он израсходовал свою энергию, он заехал на его спину на длинный, наклонный выступ и подтянулся.


Теперь, когда рассветный свет усилился, я смог разглядеть две фигуры, распростертые среди камней на дальней стороне, вглядывающиеся вниз. Мне показалось, что я узнал Вентворта, но я не был уверен. Лицо было размытым пятном под дождем и летящими брызгами.


Йан теперь был вне воды, вне досягаемости даже самых больших волн, свернулся калачиком на самом дальнем конце этого наклонного выступа и тянул за веревку. Подо мной я увидел, что Филд колеблется. Веревка натянулась во время набега волны. Резиновая шлюпка покачнулась на камнях. А потом она оказалась в воде, и он был в ней, голова опущена, руки вцепились в планшири, когда ее тянули через реку. Когда-то я думал, что он потерялся. Шлюпка встала на дыбы на изгибающемся гребне, наполовину перевернулась, когда сломалась. Но затем он выровнялся, поднятый обратной волной с дальней стороны, и в одном плавучем порыве остановился на выступе, где присел Йен.


Я видел, как на противоположном утесе махали руки. Теперь там было три тела, и все они махали руками в предвкушении неминуемого спасения. Но там все еще был тот отвесный утес, и люди на вершине ничего не могли сделать, чтобы помочь. Теперь все зависело от Филда. Один только Филд мог поднять конец этой веревки на 300 футов, что превратило бы ее из просто конца веревки в связующее звено, мост между двумя каменными массивами — мост, который мог бы послужить средством побега.


Филд пересек кишечник босиком, но в своей боевой форме. Как, промокший до нитки, он прислонился к отвесной скале и надел альпинистские ботинки. Покончив с этим, он застегнул на талии пояс, набитый каменными крючьями, похожими на стальные собачьи зубы. Ледяной молот прикрепили за ремешок к его запястью, веревку обвязали вокруг талии, и он был готов. Но потом он долго стоял с запрокинутой головой, глядя на скалу над ним.


Он стоял так так долго, что я подумал, что он крепко держится из-за абсолютной невозможности этого. Возможно, и от страха тоже. И я, например, не стал бы его винить. Эти сияющие панели из камня, журчащая вода — пауку пришлось бы потрудиться, чтобы найти опору. Там были выступы и расщелины, это было правдой. Они есть практически в любой породе. Но они были такими крошечными и находились так далеко друг от друга. И все это время море бушевало у его ног. Грохот был непрекращающийся, в кишечнике поднимались брызги, приносимые ветром, порывы пены, ее губчатые массы разлетались по воздуху.


Наконец он пошевелился; взмах руки, держащей веревку. Йен плотнее прижался к своей нише, выжидая, обе руки на веревке. Трое мужчин на вершине утеса напротив меня высунулись и помахали. Филд увидел их, потому что поднял руку. И затем, наконец, он начал подниматься, продвигаясь по трещине, которая была трещиноватым продолжением выступа, на котором он стоял.


Было захватывающе наблюдать за ним. Ему, должно быть, было за пятьдесят, и у него не было практики, тем не менее, он балансировал, как акробат, зависая в пространстве и уверенно двигаясь вверх, его ноги выполняли работу, остальное тело было неподвижным и безмятежным. Сначала влево, длинный разворот, а затем быстрый подъем, возможно, на пятьдесят или шестьдесят футов вверх по носкам, которые я не мог видеть; короткий разворот вправо, а затем пауза. Пауза затягивалась, его руки время от времени поднимались и отводились назад. Затем долгое время он висел там совершенно неподвижно.


Неужели у него сдали нервы? Я не знаю. Я спросил его однажды, но он только улыбнулся и сказал: ‘Это было уродливое место. Я подумал, что лучше начать все сначала.’


Я не видел, как он прыгнул. Только что он был там, а в следующее мгновение он был в море, и Йен тащил его обратно на выступ, где он некоторое время лежал, переводя дыхание. Затем он снова начал.


Тот же маршрут, но наверху поворот налево, а затем он забивал крюк в расщелину, цеплял за веревку крюк и снова поднимался, используя крюки из звенящей цепочки, обвязанной вокруг его талии, один за другим. Он, должно быть, забил около двух дюжин из них, прежде чем добрался до выступа, и там он застрял, преодолев менее пятидесяти футов - муха на мокром сланце, с пеной, вьющейся, как дым, из котла под ним.


В конце концов он обошел это, спустившись примерно на половину пройденного расстояния и пройдя еще одну линию расщелины справа. Это привело его почти напротив меня, и прямо под ним тогда была смертоносная масса камней, затопленных. Он один раз посмотрел вниз, и я мог представить, что он чувствовал, когда его удерживала только веревка, пропущенная через три крюка. Последние 50 футов, казалось, заняли у него почти столько же минут. Расщелины были слишком мелкими для крючьев, и он был бледен от холода, его одежда отяжелела от воды. Но он сделал это.


Его голова оказалась на одном уровне с клипсой. Руки потянулись вниз, и он перевернулся на живот. Затем он внезапно потерял сознание, безвольно лежа там. Но веревка была там, и это была жизнь для тех, кто выжил. Хвостовик, переданный Иэну со скалы, был прикреплен к более прочной веревке, и поэтому, совершив множество переходов туда и обратно в лагерь, мы соорудили импровизированный плавучий буй.


Нам потребовалось все утро в условиях шторма с пятью членами экипажа буксира, Доком и людьми, которые выжили после крушения вертолета. Приходилось подвозить бревна, тяжелые канаты, блоки и снасти, и все это подстраивалось методом проб и ошибок. Сразу после полудня нам удалось переправить им еду и одежду. Но только почти в 14:00 мы перевели первого человека через край и он благополучно добрался до Кеавы. И после этого это была медленная, изнурительная работа, потому что многие из них были на носилках, которых, когда они добрались до Кеавы, пришлось нести вниз по склонам и по пляжу в лагерь. Не было ни транспортного средства, ни другого способа их транспортировки, кроме как вручную.


Мы вывезли в общей сложности двадцать три человека из Сгейр Мора, пятеро из них без сознания, а несколько тяжело ранены. Все они страдали от переохлаждения, их кожа была белой, как у прокаженных, из-за постоянного погружения в соленую воду. Вентворт был последним, кто пришел на встречу, теперь это другой человек, сгоревший за те двадцать четыре часа, что он командовал. Стрэттон был мертв — вместе с рулевым он выводил людей с кают-компании, когда вся конструкция мостика была раздавлена, как банка из-под печенья; и Пинни, который считал, что Лэрг - лучшая должность, которая у него была. За ночь погибли четыре человека, в том числе молодой стюард Перкинс, чья грудная клетка была пробита при захлопывании водонепроницаемых дверей. Филд сказал, что не было никаких признаков десантного корабля, только куски металла, разбросанные среди камней.


В ту ночь ветер сменился на северо-западный, и буксир подошел близко к берегу. К полуночи все были погружены. Все, кроме моего брата. Это был Док, который обнаружил, что его не было на борту. Он составил список и объявил перекличку, потому что неразбериха на буксире была неописуемой — тридцать пять лишних человек, многие из них пострадали.


- Где майор Брэддок? - спросил я. Я слышал, как вопрос передавался по палубе. ‘Кто-нибудь видел майора Брэддока?’ Голоса, зовущие в темноте палуб. А затем шкипер отдает приказы. Сержант Уэзерби снова садится в лодку, подвесной мотор оживает. Я прыгнул в воду рядом с ним, и мы рванули прочь от борта буксира, шлепая по мелководью над песчаной отмелью во время отлива.


Подвесной мотор заглох, когда носовая часть заскрежетала, и лодка внезапно остановилась. Мы выбрались в воду глубиной в фут или больше и побрели по песку к пляжу. Уэзерби подумал, что он, возможно, пошел проверить остатки транспорта, которые лежали, разбитые и покинутые, среди камней за погрузочным пляжем. Он был сержантом MT. Пока он шел к смутным очертаниям бульдозера, который теперь стоял высоко на песке, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня звук его голоса, зовущего: “Майор Брэддок! Майор Брэддок!’


Сейчас в лагере не горел свет, генератор все еще работал. Я спотыкался в темноте, зовя. Сначала я назвал его армейское имя, но затем, поскольку здесь это, казалось, не имело значения само по себе, я позвал: ‘Иэн! Иэн, где ты?’ Я добрался до хижины и, пошарив в темноте, нашел фонарик, которым пользовался. Место было пустым; радио все еще было там, и весь беспорядок и завалы от его временного использования в качестве станции ликвидации последствий несчастных случаев. Тогда я вышел наружу, прощупал почву и позвонил.


Я бы никогда не нашел его без факела. Он стоял с подветренной стороны кухни, совершенно неподвижно, повернувшись ко мне спиной, как будто боялся, что на его лице может отразиться свет. ‘Во что, черт возьми, ты играешь?’ - Потребовал я. ‘Почему ты не ответил?’


Он уставился на меня, но мгновение ничего не говорил. Уголок его рта подергивался, а лицо было смертельно бледным. ‘Ты болен?’ Я спросил.


Затем он пошевелился, подошел ко мне вплотную и потянулся к моей руке. ‘Дональд’. Его голос был хриплым, чуть громче шепота на фоне шума ветра. ‘Возвращайся. Возвращайтесь на корабль. Ты меня не видел. Понимаешь?’ Срочность его просьбы была почти такой же поразительной, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. ‘Возвращайся назад’. За хрипотцой его голоса я уловил дрожь его настроения, что-то глубокое, что он не мог контролировать. ‘Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся’.


‘Но почему? Что случилось? Это Лейн?’ Я спросил. ‘Он тебя беспокоил?’


‘Он связывался со мной — дважды с материка. Но дело не в этом. ’ Его хватка на моей руке усилилась. ‘Оставь меня сейчас, пожалуйста’.


‘Но почему?’


‘Будь ты проклят, Дональд! Ты не можешь сделать то, о чем я прошу?’ И затем его голос стал более сдержанным: ‘Я должен кое-что сделать. Мы отчаливали в спешке — из-за прилива и смены ветра. Нет времени ... И Леру полумертвый, слишком слабый, чтобы что-либо предпринять. Оставалось либо это, либо оказаться в ловушке.’ Его голос упал до шепота.


‘Ты хочешь сказать, что ты был здесь?’ Я спросил. "После замка Дуарт ____’


‘Попытайся понять, не так ли? Просто оставь меня здесь и никаких вопросов.’


Я колебался. В свете фонарика на его лице были видны плотно сжатые губы и напряженный взгляд. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Если это то, чего ты хочешь....’


Но я опоздал. Когда я выключил фонарик и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос: ‘Значит, вы нашли его?’ Это был сержант Уэзерби. Его массивная фигура в куртке вырисовывалась со стороны генератора. И, обращаясь к Иэну, он сказал: ‘Майор Брэддок, сэр. Буксир полностью готов к отплытию — все на борту. Только вы сами, сэр. Они ждут тебя.’


Я услышал, как Йен пробормотал проклятие. И затем ровным голосом: ‘Очень хорошо, сержант. Извините, если я задержался — просто последний контрольный раунд.’ Тогда он пошел с нами. Он больше ничего не мог сделать, потому что не мог надеяться убедить сержанта позволить ему остаться. Итак, мы погрузились, и в 01.15 утра 24 октября буксир вышел из бухты Шелтер с последними остатками армейского отряда.


Эвакуация была завершена ценой пятидесяти трех жизней, потери одного десантного катера, вертолета и большого количества оборудования.


ЧАСТЬ III


Последствия катастрофы


ГЛАВА ПЕРВАЯ


ОХОТА НА ВЕДЬМ


(24 октября- 28 февраля)


Реакция прессы на новость о катастрофе была немедленной. Первые разрозненные фрагменты начали появляться в течение нескольких часов после того, как наш десантный корабль потерпел крушение. Радио и ТЕЛЕВИДЕНИЕ передавали это в своих выпусках новостей по мере того, как это просачивалось, и в течение дня история переместилась из хроники вечерних газет на первую полосу. У основной массы прессы, однако, было почти двенадцать часов, чтобы создать историю; и поскольку это касалось внешних островов, кораблей, моря, погоды, они знали, какое влияние это окажет на общественность. Весь тот день непрерывно звонили телефоны в пресс-офисах трех служб и в Метеорологическом управлении в Кингсуэе. Адмиралтейство и Министерство авиации были полезны; Армия в меньшей степени, поскольку они были подавлены знанием того, что командующий офицер приказал арестовать своего заместителя. В попытке избежать того, чтобы это стало известно прессе, они пресекли все комментарии, закрыли военную линию связи с Норттоном для всех звонков, кроме официальных, и ограничили свои пресс-релизы фактами ситуации. Результатом было то, что пресса заподозрила неладное.


Предприимчивый репортер местной газеты в Сторноуэе добрался до Феллоуза. Его история о полете в Лэрг и смерти Майка Фергюсона была опубликована популярной ежедневной газетой. Человек агентства Рейтер, вылетевший в то утро на север из Глазго, прибыл в Норттон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и посмотреть, как буксир отчаливает от причала Левербурга. Его депеши были разосланы по службе телепечати Reuter во все редакции газет.


К той ночи были известны все масштабы катастрофы, газеты национальных ежедневных изданий распространили эту историю, а репортеры и фотографы поспешили на север. Так много людей сели на ночной поезд до Глазго, что БИ, которая отменила утренний рейс в Сторноуэй, передумала. У газетчиков был нелегкий перелет, но к полудню они уже скапливались в Норттоне и Левербурге. Другие, в основном фотографы со специально зафрахтованными самолетами, стояли в Сторновее с рассвета, чтобы сфотографировать Лэрга. Феллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.


Тот факт, что были выжившие, придал новостям драматический оттенок, и у большинства жителей Британии эта история была на столах за завтраком, на первых полосах под яркими заголовками — история о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, погибших при попытках спасти людей, оказавшихся в ловушке на разрушенной штормом скале в Северной Атлантике. И драматизма добавляло предположение, что Армии было что скрывать. Инструкции редакторов заключались в том, чтобы докопаться до правды.


Два репортера в поисках выпивки высадились в отеле в Родиле. Они добрались до Марджори. Она была в очень эмоциональном состоянии и была готова говорить. Если бы Стандинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона. Но Стэндинг был мертв, и поскольку она боялась за своего отца, она возложила вину за все на майора Брэддока и за нападение на него. она рассказала, что он был помещен под арест за то, что заказал LCT на пляже. Для тех двух репортеров она была на вес золота.


Другие репортеры, осматривавшие штаб-квартиру в Норттоне и не добившиеся никаких изменений от армейского персонала, который был проинструктирован не вступать в контакт с прессой, переключили свое внимание на Met. Office. Они тоже нашли золото.


Клифф был историей сам по себе, и ничто не помешало бы этому маленькому валлийцу заговорить. Он нанес им удар за ударом, если смотреть с точки зрения синоптика. Один корреспондент, передавая о нем из записанного на пленку интервью, передал его слова дословно: ‘Говорю вам, этот человек, должно быть, был не в своем уме, приказывая высадить десантный катер на берег в такую ночь, как эта. О да, ветер тогда был северный, и они находились с подветренной стороны острова в заливе Шелтер. Но, оказавшись вот так на мели, она оказалась во власти стихии, понимаете, и когда ветер переменился на южный ... ‘


Было еще что-то в том же духе, и все это передавалось по телеграфу и телефону в ожидающие прессы в Лондоне. И к следующему утру общественность была убеждена, что человеком, ответственным за эту ужасающую гибель людей, был майор Брэддок. Им не было сказано об этом так многословно, но это подразумевалось, и это до того, как у него появился шанс защитить себя, когда он, фактически, все еще был на Лэрге, организуя спасательные операции.


Как только о выживших сообщили, что они в безопасности, ажиотаж вокруг этой истории поутих, и жадные до новостей репортеры в поисках свежего ракурса начали копаться в отношениях между Брэддоком и его командиром. Что произошло на том собеседовании в офисе Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он отправил Брэддока под арест? Клифф дал интервью на телевидении и радио. Как и Марджори. Лора Стэндинг тоже, и Феллоуз. Улики накапливались, и весь этот законсервированный материал срочно доставляли в Лондон , пока буксир все еще боролся с последствиями шторма.


Мы прибыли в Левербург сразу после половины пятого пополудни. Мы дважды уходили в дрейф, чтобы командир мог провести незначительные операции. В остальное время мы развивали скорость немногим более семи узлов. Внутреннего размещения буксира было достаточно только для серьезных потерь. Остальных — людей, страдающих от переохлаждения и крайнего истощения — пришлось оставить на открытой палубе. Если бы скорость была больше семи узлов, буксир перевозил бы воду в условиях сильного волнения. В результате путешествие заняло почти четырнадцать часов, и все это время люди подвергались воздействию ветра и брызг. Один человек умер ночью, и к тому времени, когда мы причалили, у нескольких были симптомы пневмонии.


Когда мы подошли к причалу, он был забит людьми, чья одежда выдавала в них иностранцев с Гебридских островов. Армейский персонал, отвечающий за транспортные средства, которые должны были доставить выживших в Норттон, попытался задержать их, но как только борт буксира коснулся причала, они столпились на борту. Все они охотились за одним человеком. ‘Где Брэддок? Кто такой майор Брэддок? Где он — в капитанской каюте?’


На самом деле, Иэн спал в шпигатах по левому борту. ‘Я не думаю, что он с кем-нибудь встретится. Он очень устал.’


‘Я ничего не могу с этим поделать. Он - новость.’ Он назвал мне газету, которую представлял, и сунул мне в руку записку. ‘Вот пятерка. Просто укажи мне на него, вот и все’. И когда я сказал ему идти к черту, он попытался поставить десятку.


В конце концов, конечно, они нашли его. Они загнали его, как свору гончих, в угол под корпусом моста, и он стоял там, лицом к ним, его избитое лицо было серым от усталости, голос хриплым от криков, перекрикивающих ветер. Они окружили его со всех сторон, достав блокноты, засыпая вопросами. И все, что он сказал, было: ‘Без комментариев’.


Он не понимал, что это была его единственная возможность защитить себя — что другой у него никогда не будет. Он придерживался буквы QRs и отказался делать заявление, полагаясь на то, что его поддержит начальство. Полагаясь также на тот факт, что без его усилий выживших никогда бы не вывезли со Сгейр Мора живыми. Тогда он не знал, что его начальство собиралось бросить его на растерзание волкам, что он должен был стать козлом отпущения. Как он мог? Последние тридцать шесть часов он был вовлечен в физические действия, тело и разум были посвящены одному — отделаться от этих мужчин . Он не понимал, что эти репортеры не могли представить себе обстоятельства. Он смертельно устал, и его собственный разум в тот момент был неспособен совершить скачок от индивидуальных усилий к более широким аспектам дела. Без комментариев! Соответствующее заявление будет опубликовано в надлежащее время. Его армейская подготовка перекрывала все его личные склонности. На самом деле он вел себя совершенно корректно и, поступая так, проклял себя перед самым жестоким и слепым из всех судей — общественностью.


Я видел, как ожесточились лица репортеров. Разочарование переросло в гнев. Один человек, захлопнув свой блокнот, казалось, говорил за остальных: ‘Ладно, майор, поступайте по-своему. Но не вините нас, если общественность сформирует собственное мнение о вашем приказе об эвакуации.’


Другие блокноты порвались. Круг распался, и Йен стоял там, поджав губы и с озадаченным выражением лица, когда они внезапно бросили его, чтобы побродить среди выживших в поисках личных историй, представляющих человеческий интерес. В них не было недостатка. Борьба за то, чтобы увести десантное судно с пляжа, борьба за то, чтобы вывести его из бухты Шелтер и подальше от скал Сгейр-Мора в зубах урагана, отказ двигателей, сцена полного замешательства, когда оно ударилось палубой мостика о массивную крепость Сгейр-Мор; как на короткое время поднятая вверх кормовая секция действовала как своего рода трап, позволяя тем, кто еще был жив, выбраться на берег, отчаянные часы ожидания в ту ужасную ночь, а поднявшееся море и новая буря, разразившаяся над ними.


Там было так много человеческого интереса. В частности, там был Филд. Они узнали историю его восхождения от сержанта Уэзерби, и группа из них столпилась вокруг него. ‘Скажите мне, мистер Филд, что вы чувствовали? Тебе было страшно?’ Он пытался рассказать им о том, как Брэддок рассек кишечник между прикладом Кеавы и Сгейра Мора, но сейчас это их не интересовало. Репортеры в Лондоне, работая над биографией задействованных офицеров, взяли интервью у жены Филда. В результате они узнали, кем он был. ‘Не могли бы вы поделиться с нами своей реакцией, пожалуйста? … Каково было взбираться на этот отвесный утес? ... Было ли это так же тяжело, как подъемы, с которыми вы сталкивались в Гималаях?’ Щелкнули камеры, телевизионщики приблизились.


И все это время капитан Флинт с отрядом людей пытался перенести раненых с корабля в ожидающие машины. ‘Убирайтесь к черту из этого, вы, чертовы кровососущие ублюдки’. Юмор кокни покинул его. Теплота, присущая его натуре, была возмущена этим зрелищем жаждущих новостей людей, слоняющихся среди раненых и измученных выживших, борющихся за то, чтобы разобраться в своих историях. Я видел, как он выхватил камеру из рук одного фотографа и выбросил ее за борт. Мужчина пытался снять крупным планом какого-то бедолагу с разбитым лицом. "Следующий кто-нибудь из вас, упыри, кто попытается это сделать, я выброшу нищего за борт вместе с камерой и всем прочим’.


Я обнаружил, что Марджори изо всех сил пытается подобраться к своему отцу — закрытая кольцом мужчин, окружающих его. ‘О, слава Богу!" - сказала она, когда увидела меня. ‘Что случилось? Почему они все толпятся вокруг него?’ Румянец сошел с ее лица, вся жизненная сила покинула ее. ‘Я не могу приблизиться к нему’. Зрачки этих странно голубых глаз были расширены, и слова вырвались в паническом порыве, почти рыдании.


Вкратце я рассказал ей, что сделал ее отец, и все это время она держала меня за руку, цепляясь за нее, как будто я был единственной надежной вещью, которая у нее осталась. Но пока я говорил, я увидел, что с ней произошла перемена. Казалось, она постепенно оживает. ‘Тогда, возможно, все в порядке", - выдохнула она. ‘Тогда, возможно, это конец всему’. Это было необыкновенно — восстанавливающая сила молодости. Ее глаза внезапно засияли надеждой, а затем она поцеловала меня прямо в губы без видимой причины, которую я мог видеть, за исключением того, что ей нужно было выразить свою радость, свое чувство облегчения от того, что ее отец был в безопасности, и ей больше не нужно было беспокоиться о нем. ‘А как насчет тебя? Все эти часы в одиночестве на Лэрге. Вы, должно быть, измучены.’ И она предложила мне подняться на ферму с ее отцом. ‘Это будет лучше, чем ехать в лагерь’. И с пониманием, которое удивило меня, потому что у меня никогда не было никого, кому было бы наплевать на мои чувства, она сказала: ‘Тебе нужно расслабиться — медленно’.


Я знал, что она была права. Я все еще был необычайно взвинчен. И все же в то же время я был совершенно измотан — состояние полной нервной усталости. Мне действительно нужно было расслабиться, и я был благодарен ей.


‘Если вы только попытаетесь вызволить моего отца....’


И вот я уехал с ними на маленьком универсале и долгое время больше не видел своего брата.


Газеты следующего дня были полны рассказом о катастрофе, целыми страницами — рассказами очевидцев и личными историями, расписанием событий, приведших к спасению и подъему Филда. Чарльз Филд внезапно снова стал героем. Там были его фотографии. Фотографии выживших. Но, читая газеты, в которых вся история написана как захватывающий сериал, подробный отчет о сильном шторме, в котором человеческое мужество преодолело катастрофу, я уловил зловещую нотку. Были лидеры, намекавшие, что люди погибли без необходимости. Были тематические статьи, которые показывали весь ход этой интенсивной локальной депрессии — в некоторых сообщалась скорость ветра до 150 узлов, хотя у них не было возможности узнать, поскольку не было анемометров, чтобы зафиксировать это, — и здесь подразумевалось, что если ответственный офицер (имеется в виду мой брат) последовал совету местного метрополитен-офицера, то никаких человеческих жертв не было. Они полностью проигнорировали тот факт, что предупреждение Cliffs поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации.


Во всех газетах была одна и та же пытливая, сердитая нотка вопроса. Кто-то был ответственен, и, учитывая, что Стоящий мертв, этим человеком мог быть только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и его последующий арест окончательно прокляли его. В Палате представителей задавали вопросы по этому поводу. Государственный секретарь по военным вопросам пообещал провести полномасштабное расследование.


Это была охота на ведьм, не меньше, и мой брат был тем человеком, за которым они все охотились. Люди, ответственные за его назначение на Гебридские острова, не сделали ничего, чтобы продемонстрировать свое доверие к нему. На самом деле все наоборот. Они освободили его от временного командования и отправили в бессрочный отпуск в ожидании результатов расследования. Без сомнения, это действие было направлено на то, чтобы избавить его от давления телефонных звонков, но его результатом, неизбежно, было подтверждение осуждения прессой его поведения.


Я только узнал, что его отправили в отпуск два дня спустя, когда я почувствовал себя достаточно выздоровевшим, чтобы посетить Норттон. Марджори отвезла меня в лагерь. Заботясь о нас с отцом, управляя фермой и держа на расстоянии репортеров, она была оторвана от лагерных дел. Я пошел прямо к администратору, заблокировать. Появился новый адъютант, капитан Дэвидсон, невысокий и щеголеватый, с маленькими усиками. ‘Майор Брэддок? Прошу прощения, он в отпуске. Теперь здесь командует полковник Уэбб.’ И добавил: "Боюсь, я не могу дать вам адрес Брэддока. Я не думаю, что нас уведомили, где он остановился.’


И на этом все закончилось. Я видел Рафферти и Флинта. Адреса Иэна ни у кого не было. Все было начисто, моего брата вычеркнули, как будто он никогда не существовал. Действовали ли они по приказу, я не знаю. Эффект, во всяком случае, был тот же. Он ушел, и никто не хотел или не мог сказать мне, куда. Я вернулся к Марджори, ожидающей в машине, и всю обратную дорогу до Родила я думал об Иэне, где-то на Британских островах, человеке, осужденном без слушания. Они даже не смогли сказать мне, когда будет проведено расследование. "Вы будете уведомлены в надлежащее время, мистер Росс", - сказал щеголеватый маленький адъютант.


‘По крайней мере, я предполагаю, что ты будешь, поскольку, как я понимаю, ты важный свидетель’.


Свидетель! Я об этом не подумал. Свидетель против моего собственного брата. И Иэн блуждает потерянный и одинокий, не к кому обратиться. Если бы он не был разлучен со своей женой, если бы он смог опереться на силу своей семьи .... Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.


‘Он один", - сказал я, не осознавая, что говорю вслух. ‘Абсолютно один’.


Марджори затормозила, быстро взглянув на меня. ‘Кто? Майор Брэддок?’ И затем, тихим голосом, она сказала: ‘Дональд, я задавалась вопросом — мы оба задавались вопросом…. Какая у вас связь с майором Брэддоком?’ Тогда она смотрела прямо перед собой, ее глаза были прикованы к дороге. ‘Здесь есть связь, не так ли?’


Значит, они заметили. Я на мгновение замолчал. ‘Если ты не хочешь говорить об этом .... Но я подумал, что, возможно, это могло бы помочь.’


Я должен был подумать об этом, о том, было ли это справедливо по отношению к Иэну. Но я тоже был один. И они были добры ко мне. Дружба, понимание … Полагаю, уже тогда я осознавал привлекательность этой девушки, растущую близость между нами, которая была не только физической. И поделиться своими страхами ....


Но, вспомнив затравленный взгляд на его лице, я покачал головой. ‘Не сейчас", - сказал я. ‘Возможно, позже....’


Она коснулась моей руки, жест сочувствия. ‘Если бы я знал ...’ Но затем она покачала головой. ‘Нет, я бы все равно чувствовал то же самое. Ты знаешь, что он отдал приказ’. И она добавила: ‘Почему? Почему он был так полон решимости убрать их во время последнего LCT?’


Действительно, почему? С женской интуицией она попала в самую точку, в основной факт, который делал моего брата виновным. Но тогда я этого не видел. Я думал только о катастрофе, а не о том, что могло произойти раньше, когда он маскировался под личность другого человека, и я сказал: "Это потому, что он знал, что если он не снимет их тогда, они застрянут там на зиму с недостаточными запасами’. Я цитировал Филда, который перенес это от Рафферти, и все это время эта штука была там, глядя мне в лицо.


Но Лейн, чей разум был сосредоточен на собственных финансовых делах, не затуманенный всеми подробностями катастрофы, увидел это. Он позвонил мне в течение часа после моего возвращения в Лондон. ‘Это ты, Росс? Рад знать, что ты наконец вернулся. Где твой брат?’ Я пытался отрицать, что он был моим братом, но он проигнорировал это. ‘Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Теперь ты просто скажешь мне, где он, или я собираюсь передать всю эту историю прессе. После того, что случилось, они просто проглотят это.’


‘Я так не думаю", - сказал я.


‘А почему бы и нет?’


‘В этой стране закон о клевете все еще очень ... “


‘Клевета!’ Его мягкий голос внезапно стал жестким. ‘Вы говорите о клевете, когда человек может оказаться убийцей. Да, убийца.’ Я думал, он имел в виду утонувших мужчин. Но дело было не в этом. Его однонаправленный разум выдвигал гораздо более конкретные обвинения. "Задумывались ли вы, мистер Росс, что случилось с настоящим Брэддоком — молодым Джорджем Брэддоком, двадцати лет, только что получившим назначение, плывущим на спасательном плоту с этим вашим братом-монстром?" Ты думал об этом?’


Это стало для меня шоком. И все же это было где-то на задворках моего сознания с тех пор, как я увидел Йена, стоящего, опустив ласты в прибой, и смотрящего на скрытые высоты Лэрга; с того самого момента, когда я вышел на берег и обнаружил, что он ждет в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили там одного. ‘Я думаю, ’ сказал я, пытаясь сохранить контроль над своим голосом, - тебе лучше этого не повторять. Возможно, майору Брэддоку грозит расследование, но это не значит, что вы можете выдвигать дикие обвинения ...’


‘Майор Брэддок!’ В его голосе звучали гнев и презрение. ‘Его зовут Иэн Росс. Мы говорим об Иэне Россе, и ты это знаешь. Зачем еще ты поехал на север, на Гебриды? Как еще тебе удалось бы попасть на тот десантный корабль и финишировать в Лэрге? Вы оба, там, на вашем собственном острове, вместе. Теперь ты просто скажи мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что я хочу от тебя — на данный момент.’ И когда я сказал ему, что не знаю, он сказал: ‘Хорошо, Росс. Ты держись рядом с ним. Очень достойно восхищения с вашей стороны — очень по-братски. Но тебе не удастся так легко от меня отделаться. Я просто останусь здесь, в Англии. Я могу подождать. Они предъявят его, когда соберется Комиссия по расследованию. И тогда я доберусь до него. Тогда я добьюсь от него правды, да поможет мне Бог, и если это то, что я думаю, я заклейму его как проклятого ублюдка-убийцу, которым он и является. Прощай.’ И он швырнул трубку на рычаг.


Я больше не видел своего брата до заседания Комиссии по расследованию, которое состоялось в шотландском командовании 2 ноября. Он, однако, связывался со мной однажды, очень кратко, в течение прошедших десяти дней. Это был телефонный звонок поздно ночью, примерно в одиннадцать пятнадцать. Я сразу узнал его голос, потому что он не делал вид, что скрывает свой естественный акцент. ‘Дональд? Это ты, Дональд?’


‘Где ты?’ Я сказал. - В Лондоне? - спросил я.


‘Да, в каком-то мрачном ночном клубе — забыл название. Я должен с тобой немного поговорить, Дональд. Ты можешь спуститься сюда? Немедленно. Я должен с тобой поговорить.’


‘Конечно’. И я добавил: ‘С тобой все в порядке, Йен?’ Его голос звучал хрипло и невнятно. Я думал, он был пьян.


‘Да, со мной все в порядке, парень. Просто я принял решение. Я должен с кем-нибудь поговорить. Видишь ли, я совсем один. И я подумал, может быть, если тебе больше нечем заняться»


‘Где ты находишься?’ Я сказал. Я не хотел его терять. ‘Я сейчас же спущусь. Просто скажи мне, где с тобой встретиться.’


‘Да, хорошо — я где-то на Керзон-стрит в стороне’. Акцент был очень широким и становился все более невнятным. ‘Что теперь с Cook's, встретимся возле Cook's на Беркли-стрит’.


‘Хорошо, я буду там в полночь", - сказал я.


‘Хорошо, хорошо, это будет прекрасно. Мы немного выпьем вместе, а? Как в старые добрые времена. Только поторопись. Я больше не могу выносить собственную компанию.’ И он повесил трубку.


Я только что лег спать, так что мне нужно было одеться, а потом возникла проблема с транспортом. К счастью, в студии у меня было достаточно денег на такси, и я нашел его на стоянке у восточного вокзала Олдгейт. Я был у Кука без пяти двенадцать. Но его там не было, и хотя я болтался поблизости до 2 часов ночи, он так и не появился.


Он больше мне не звонил, и это был мой единственный контакт с ним, пока я не увидел его в служебной форме, выходящим из конференц-зала, где проводилось заседание Комиссии по расследованию. Я был потрясен произошедшей в нем переменой. Подергивание в уголке его рта стало намного заметнее, морщины на лице углубились. Под его глазами были мешки, а над ними сами глаза смотрели устало и без блеска из потемневших глазниц. Очевидно, он был сильно пьян. Его руки дрожали. Он прошел мимо меня без малейшего признака узнавания.


Вскоре после этого меня вызвали для дачи показаний. Расследование проводил полковник. Он сидел за столом красного дерева с майором по одну сторону и капитаном по другую. Ни один из этих офицеров не был связан с Норттоном. Они снимали показания, и по тому, как они меня допрашивали, я был уверен, что это была всего лишь прелюдия к военному суду.


Они приняли мои показания под присягой. В какой-то степени это был перекрестный допрос, когда главный судья записывал мои ответы. Они обсудили всю последовательность событий и мою роль в них. И когда я рассказал им все, что знал, майор старательно написал от руки краткую версию. Затем он прочитал это мне, и когда я согласился, что это справедливое изложение того, что я им сказал, меня попросили подписать это.


Я думал, что это конец, и уже собирался уходить, когда полковник сказал: ‘Одну минуту, мистер Росс’. Он порылся в папке, лежащей перед ним, и достал письмо. ‘Знаете ли вы что-нибудь о мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене?’ Я ожидал этого и был готов к этому. ‘Да", - сказал я. ‘Он навестил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Иэн был среди пропавших без вести, когда замок Дуарт был торпедирован в 1944 году. У Лейна была теория, что он все еще жив.’


‘На самом деле, он думал, что майор Брэддок может быть вашим братом. Верно?’


Я кивнул.


‘На следующий день ты уехал из Лондона на Внешние Гебриды. Вы высадились в Родиле на острове Харрис 18 октября, и, как я понимаю, вы видели майора Брэддока на следующий день.’


‘Да’.


‘Вы когда-нибудь раньше бывали на Внешних Гебридах?’ И когда я признался, что не видел, он сказал: "Я так понимаю, что вы отправились туда с особой целью проверить личность майора Брэддока? Другими словами, вы думали, что существует вероятность того, что он может быть вашим пропавшим братом?’


‘Отчасти так оно и было", - согласился я. Лейн убедил меня, что мой брат мог быть с Брэддоком на том спасательном плоту, и я подумал, что он мог бы рассказать мне, что произошло. Кроме того, ’ добавил я, - появилась вероятность, что я смогу добраться до Лэрга’. Я начал объяснять ему тогда о моей связи с островом и моем желании нарисовать сцены, которые описал мой дедушка, но он прервал меня.


‘Мы здесь обеспокоены вашим визитом только потому, что он затронул майора Брэддока. Итак, есть ли доля правды в предположении Лейна?’


Я не дал ему прямого ответа. Вместо этого я сказал: "Я понимаю, что вы уже взяли показания у старшего офицера метеорологической службы в Норттоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в Метрополитен-офисе. Я полагаю, вы уже спрашивали Клиффа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.’


Он кивнул.


‘Что он сказал?’ Я спросил.


‘Что, насколько он может вспомнить, не было никаких признаков того, что вы когда-либо встречались друг с другом раньше’.


Это знание сняло с моей души огромный груз. ‘Тогда это, несомненно, ваш ответ, сэр", - сказал я. ‘Если бы Брэддок на самом деле был моим братом, то я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время, это проявилось бы в нашей реакции друг на друга на той первой встрече. Вы можете поверить мне на слово, если хотите, но я думаю, вы согласитесь, что лучшее доказательство, которое у вас есть, что между нами нет никакой связи, - это Морган.’ И я добавил: ‘Возможно, вы не оценили этот момент. Я не знаю, объясняет ли это Лейн в том письме, но сейчас он находится здесь в попытке доказать, что майор Брэддок не имеет права на состояние в четверть миллиона долларов, оставленное ему его тетей. Из того, что рассказал мне Лейн, у меня сложилось впечатление, что он был готов пойти практически на все, чтобы оспорить завещание и получить деньги для семьи своей жены.’


‘Я понимаю. Нет, он здесь об этом не упоминает.’ Полковник колебался. Наконец он сказал: ‘Это придает всему делу несколько иной оттенок’.


Ради Йена я был готов солгать, но после этого в этом не было необходимости. Полковник и так столкнулся с достаточно неприятной задачей. Он не хотел быть вовлеченным в то, что произошло более двадцати лет назад. ‘Очень хорошо, я согласен. Это решает дело. И я рад, потому что, если бы в этом была хоть капля правды, тогда возник бы вопрос о том, что случилось с настоящим Джорджем Брэддоком.’ Он слегка вздохнул и сунул письмо обратно в папку. ‘Невероятно, на что люди готовы ради денег. Я сожалею, что мне пришлось поднять этот вопрос … самое неприятное для вас.’ И он облегченно улыбнулся и сказал: ‘Это все, мистер Росс. Спасибо, что пришли дать показания. Мое начальство также попросило меня поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, чтобы помочь в спасении выживших.’


‘Я мало что сделал", - сказал я. Брэддок - человек, которому выжившие обязаны своими жизнями. Филд никогда бы не совершил это восхождение, если бы не Брэддок. Он организовал все это.’


Маленькие проницательные глазки полковника пристально посмотрели на меня, и на мгновение я задумался, не сказал ли я слишком много. Но это было правдой, и будь я проклят, если собирался оставить расследование, не изложив сути. Если они собирались обвинить его в том, что произошло, по крайней мере, они должны были понять, что без движущей силы его личности никто бы не был спасен, и потери жизней были бы намного больше.


Вероятно, они это уже знали. Но это не имело никакого значения.


Выслушав более дюжины свидетелей, они передали показания директору юридической службы армии, и со временем был сделан следующий шаг к разбирательству в военном суде. Это было краткое изложение доказательств, и меня снова вызвали. Иэн присутствовал на протяжении всего допроса свидетелей, и это, больше, чем что-либо другое, казалось, подчеркивало серьезность его ситуации.


Я понимаю, что он имел право допрашивать свидетелей. Воспользовался ли он этим правом, я не знаю; в моем случае он определенно этого не сделал, сидя напряженно и очень неподвижно, его глаза ни разу не поднялись на мое лицо. Я был в комнате почти два часа, и все это время я ощущал его нервное напряжение, буквально чувствовал его. И он выглядел безнадежно больным.


Я думал, возможно, он свяжется со мной позже, но он этого не сделал, и хотя я на всякий случай остался на ночь в Эдинбурге, от него не было никаких вестей. Возможно, он подумал, что это было бы неразумно. В любом случае я ничего не мог бы сделать — только оказать ему моральную поддержку. Вернувшись в Лондон, я написал ему тщательно сформулированное письмо, начинающееся с "Дорогой майор Брэддок" и спрашивающее, могу ли я чем-нибудь помочь. Я не получил ответа.


Я знал, что ожидание будет тяжелым для него, нервным напряжением. Одиночество тоже. Это беспокоило меня так же сильно, как и все остальное, и в отчаянии я пошел и увидел его жену.


У меня сохранилась вырезка из газеты, в которой был указан ее адрес, и я нашел ее живущей на одной из задних улиц Хартфорда, маленькую женщину с глазами лани и твердой, как железо, волей. Я пришел вечером с рассказом о том, что я был социальным работником для SAAFA, но ничто из того, что я мог сказать, не заставило бы ее навестить своего мужа. Она получала армейское пособие, и это было все, чего она хотела от него. И единственный намек, который она дала нам на то, почему они расстались, был, когда она сказала: ‘У меня было пять лет этого". И добавила: "Нервы - это одно, но нервы и выпивка .... Нет, я не хочу видеть его снова.’


И все же у нее все еще была его фотография в серебряной рамке, стоявшая на столике рядом с телевизором — ему было около тридцати, как мне показалось, и он был почти таким, каким я помнил его во времена в Глазго, черты его лица едва проступали, но все еще был этот шрам над переносицей. ‘Если это хоть как-то утешит его в его нынешних обстоятельствах, ’ сказала она, провожая меня до двери, - ты можешь сказать ему, что с обеими девочками все в порядке, и молиться за него каждую ночь. И она добавила, плотно сжав губы и без всякой нежности в глазах: "Я сказала им, что он был убит, а потом это дело с приходом сюда репортеров и новости об этом по телевизору, вы можете представить, каким это было потрясением - что я почувствовала’.


Рождество пришло и ушло, наступил Новый год. Марджори написала от Родила, что Иэн попал в больницу. ‘Мой отец говорит, что они думают, что майор Брэддок страдает от какого-то нервного срыва. По-видимому, это несерьезно, но я подумал, что ты захочешь знать. Это ожидание, конечно. И теперь я не могу не испытывать к нему жалости.’


Я ничего не мог с этим поделать. Я не мог написать ему снова, и если бы я попытался навестить его, власти удивились бы моему интересу. Я все время работал, и вот январь перешел в февраль с новостями от Марджори о том, что его выписали из больницы. Остальная часть ее письма была о рыбалке и о том, что соланские гуси начали возвращаться. ‘Скоро появятся всевозможные птицы, и станет теплее с ясным небом. Тогда возвращайся и рисуй. Весной так красиво....’


И вот, наконец, официальное письмо, уведомляющее меня о том, что Военный суд майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля, начиная с 10 часов утра: — Вы в соответствии со статьей 103 Закона об армии 1955 года и правилом 91 Правил процедуры (Army) 1956 года, составленных на основании этого, настоящим вызваны и обязаны присутствовать на заседании указанного суда… и так дежурить изо дня в день, пока вас должным образом не выпишут; чего вы на свой страх и риск не добьетесь. Четыре дня спустя я получил авиапочтой письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он платил кому-то, чтобы тот держал его в курсе. ‘Скажи своему брату, что я немедленно вылетаю и буду в Эдинбурге 24-го. Скажи ему также, что у меня есть кое-какие свежие доказательства. Мои агенты обнаружили одного из военных полицейских, сопровождавших его в замке Дуарт. Этот человек выжил на одной из лодок, которые достигли Ирландии, и он готов поклясться, что сержант Иэн Аласдер Росс был на том спасательном плоту. Он также видел, как второй лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за него. Более того, он говорит, что узнал бы вашего брата ...’


Трибунал проходил в лагере Дрегхорн недалеко от Эдинбурга. Заседание открылось ровно в десять часов с приведением суда к присяге. На этой церемонии присутствовали свидетели, все мы стояли в задней части зала суда. Это была голая, довольно унылая комната, но расположение столов и группировка офицеров преобразили ее, а цвет униформы придал ей впечатляющий вид, так что я почувствовал атмосферу, ощущение вовлеченности в военно-правовую машину. Вместо судьи в парике и алой мантии судили пять офицеров. И в составе суда - обвиняемый, офицер, защищающий его, офицер обвинения, все различные должностные лица, даже сержанты при исполнении служебных обязанностей, в полной форме. Эффект был ошеломляющим, и мне стало интересно, что чувствовал мой брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Судья-адвокат, сидящий по правую руку от президента, зачитал приказ о созыве заседания.


С того места, где я стоял, я мог видеть только затылок Иэна, втянутый в плечи, которые слегка поникли, когда он ссутулился на своем месте, уставившись в стол перед собой. Он казался довольно пассивным, почти ошеломленным, и когда его спросили, не возражает ли он против того, чтобы его судил Президент или кто-либо другой из членов Суда, его ответ был неразборчив. А затем голос судьи-адвоката, ясный и четкий: "Все будут стоять с непокрытыми головами, пока Суд будет приводить к присяге’. Послышалось шарканье стульев, и зал суда поднялся на ноги, когда он предстал перед президентом. "Пожалуйста, повторяйте за мной", - бригадир произнес слова, которые он знал наизусть, отрывистым, очень четким голосом: ‘Клянусь Всемогущим Богом, что я правильно предам обвиняемого суду в соответствии с доказательствами и что я должным образом отправлю правосудие в соответствии с Законом об армии 1955 года, без пристрастия, благосклонности или привязанности ...’


Четверо других должностных лиц, составлявших Суд, были приведены к присяге, а затем Президент привел к присяге самого судью-адвоката. После этого свидетели были выведены в соседнюю комнату. Всего было двадцать семь свидетелей. Большинство из них были из Норттон-Филда, Рафферти, Флинта, моториста, Фиппса, сержанта Уэзерби и нескольких других чинов, которых я никогда раньше не видел, включая сержанта связи, который был на дежурстве, когда был отдан роковой приказ. Там был Клифф и еще один гражданский, который оказался Феллоузом, пилотом, который управлял самолетом, с которого спрыгнул Майк Фергюсон навстречу своей смерти. Вентворт тоже, и молодой капитан, о котором Филд сказал мне, был командиром L4400. Бригадный генерал Маттисон и старший сержант из военного министерства также были вызваны, но их ранг позволял им избежать скуки ожидания в тесноте этой маленькой комнаты.


У двери стоял военный полицейский, который следил, чтобы мы не обсуждали это дело, ничего не делали, кроме как сидели и курили, и у меня была прекрасная возможность подумать о том, что, должно быть, переживает мой брат в соседней комнате. Время от времени мы могли слышать приглушенные голоса, топот сапог, когда кто-то из сержантов двигался, скрип стульев, звук кашля.


Предварительные слушания заняли чуть больше часа — зачитывание обвинений и речь обвинителя, в которой он изложил свою точку зрения. Мы могли только слышать журчание его голоса. Первого свидетеля вызвали вскоре после половины двенадцатого. Это был сержант-связист. За ним последовал дежурный водитель, затем Флинт, затем Вентворт. Вентворт все еще давал показания, когда Суд объявил перерыв на обед. Порядок, в котором были вызваны свидетели, был нашим единственным указанием на ход дела. Очевидно, что сотрудник прокуратуры устанавливал факт отдачи приказа об эвакуации .


Филда вызвали во второй половине дня, и когда Корт, наконец, поднялся, он ждал меня снаружи. ‘Марджори попросила меня передать тебе ее любовь’. Он улыбнулся. Он выглядел моложе, более жизнерадостным, и его глаза перестали нервно моргать.


"Как Брэддок?" - спросил я. Я спросил.


Он поколебался, затем покачал головой. ‘Боюсь, не очень хорошо. Очень нервный на вид; временами я задавался вопросом, понимает ли он, что происходит. Боюсь, он все еще больной человек.’


Я спросил его о нервном срыве, но он не знал подробностей. ‘Напряжение ожидания, я полагаю. Почти три месяца. Это надолго. Слишком долго. Но как только все закончится, возможно, с ним тогда все будет в порядке.’


‘Каковы шансы?’ Я спросил.


Он пожал плечами. ‘Трудно сказать. Его защищает хороший человек, во всяком случае, достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он заставит их сказать, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг арестовал его. Если бы Стэндинг был здесь, чтобы подвергнуться перекрестному допросу ...’ Снова это легкое пожатие плечами. Но, видите ли, это не так, и, умирая вот так, он в некотором роде герой. Это имеет большое значение в таком деле, как это. И это все из-за рекламы. Судья-адвокат может говорить им, что такое закон, но Суд - это человек; они не могут не поддаваться его влиянию. И масштабы катастрофы. Пятьдесят три человека погибли. Кого обвинять, если Брэддок будет оправдан? Пресса скажет, что армия прикрывает, и в Палате представителей будет больше вопросов.’


‘Значит, ты не думаешь, что у него есть шанс?’


Он колебался. И затем он сказал: ‘Нет. Честно говоря, я не знаю.’


Меня вызвали на следующий день, сразу после того, как Клифф Морган дал показания. Когда я занял свое место за столом для дачи свидетельских показаний, я был потрясен, увидев, как плохо выглядел Иэн, его глаза рассеянно блуждали, его большие, сильные руки никогда не останавливались — теребили пуговицы формы, играли с карандашом, иногда быстрым, нервным жестом проводили по лицу и волосам. Я не думаю, что он хоть раз посмотрел прямо на меня за все время, пока меня допрашивали. Как сказал Филд, он все еще казался больным человеком — вся его напряженная нервная энергия была подавлена, как будто что-то уничтожило его волю к сопротивлению. У меня было очень сильное чувство, что его силы подтачивались изнутри, и я задавался вопросом, до какой степени на него повлиял тот факт, что Лейн был в Эдинбурге. Я видел Лейна тем утром, просто мельком увидел его, когда входил в главные ворота лагеря. Он сидел там в машине с другим мужчиной.


‘Не будет ли свидетель, пожалуйста, отвечать на вопрос’. Голос президента, любезный, но твердый, вернул меня в тишину зала суда и к довольно вкрадчивому на вид майору, который защищал Иэна, который стоял лицом ко мне, терпеливо ожидая моего ответа.


‘Мне жаль", - сказал я. ‘Возможно, вы могли бы повторить вопрос’.


‘Я спросил вас, мистер Росс, можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ об эвакуации с острова?’


‘Да", - сказал я. ‘Или, скорее, я могу вспомнить, когда десантный корабль подошел к берегу. Она приземлилась в девять сорок восемь.’


‘ А приказ майора Брэддока?


‘Примерно десятью минутами ранее. Десантный корабль приближался к пляжу, когда мы покидали хижину. Скажем, в девять тридцать.’


‘Теперь я хочу, чтобы Суд понял обстоятельства, при которых был отдан этот приказ. Каким было направление ветра в то время?’


‘На север. Весь день ветер дул на север.’


‘И никаких признаков изменений?’


‘Нет’.


‘После того, как десантное судно причалило к берегу, вы поднялись на борт?’


‘Да’.


‘Где ты был тогда?’


‘Я помогал на палубе танкера почти до полуночи. После этого я пошел в кают-компанию.’


‘Где вы застали лейтенанта Вентворта, разговаривающего с капитаном Стрэттоном?’


‘Да’.


‘Что они обсуждали?’


‘Радиограмма, которую они получили от метрополитен-офицера в Норттоне’.


‘Вы знаете, когда было получено это сообщение?’


‘Он только что поступил, так что это было вскоре после полуночи’.


‘Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ’.


‘Да/


‘И ветер в Лэрге тогда все еще был северным?’


‘Да’. Я увидел точку, которую он пытался установить, и добавил: ‘Она оставалась в северном направлении еще четыре с половиной часа’.


Майор потянулся за очками и взглянул на свои записи. "Мистер Морган в своих показаниях сказал, что он контактировал с "Викинг Фишер" в двадцать три сорок семь. Это траулер, который в конце концов был потерян со всем экипажем. До полуночи остается тринадцать минут. По вашему мнению, был ли какой-либо способ, которым майор Брэддок мог предвидеть, как изменятся обстоятельства?’


‘Нет", - сказал я. ‘Определенно нет’. Я взглянул на Иэна, когда его защищающий офицер сказал: ‘Спасибо, мистер Росс’, удовлетворенным тоном. Я был удивлен, увидев, как он водит карандашом взад-вперед по столу перед собой, явно не проявляя никакого интереса к происходящему.


Защищающийся офицер повернулся к председателю суда. ‘Это тот момент, который я хочу установить’. И затем, обращаясь ко мне: "Я полагаю, у вас есть некоторый опыт общения с морем. Год на флоте и десять на торговой службе в качестве палубного офицера. Верно?’


‘Да’.


‘Вы были на мостике с капитаном Стрэттоном часть времени во время перехода в Лэрг и во время событий, которые привели к потере корабля. Вы бы сказали, что он был способным моряком?’


‘Очень способный’.


‘Так что, подойдя к берегу, вы бы сказали, не так ли, что это был поступок способного моряка?’


‘Да", - сказал я. ‘Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не привел свой десантный корабль к берегу, если бы он думал, что существует какая-либо опасность’.


‘И он был в гораздо лучшем положении, чем майор Брэддок, чтобы оценить местную погодную ситуацию?’


‘Я думаю, вы высказали свою точку зрения, майор Селкирк", - сказал Президент.


Майор кивнул и быстро улыбнулся. ‘Я просто хотел внести предельную ясность, сэр’. Он опустил взгляд на бумаги на своем столе. ‘Лейтенант Вентворт в своих показаниях сказал, что после разгрузки судна капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Вы можете это подтвердить?’


‘Да. В то время я был в рулевой рубке.’


‘Когда это было?’


‘ Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя.


‘Ты можешь вспомнить тот разговор?’


‘Вряд ли это был разговор", - сказал я.


- Скандал? - спросил я.


‘Нет, не ссора’. Вкратце я рассказал им, каким было отношение Пинни.


‘Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя, были сомнения по поводу смены ветра с северного?’


‘Да’.


‘Не только в сознании Пинни, но и в сознании Стрэттона?’


Я кивнул.


‘Спасибо’. Он сменил позу, взглянул на моего брата, который все еще возился с этим проклятым карандашом, а затем его взгляд вернулся ко мне. ‘Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стандингом. Примерно в какое время это могло быть?’


‘Около половины первого. Мы тогда были в кают-компании. Он хотел поговорить с полковником Стандингом лично и сказал оператору, что полковника при необходимости нужно поднять с постели.’ И я добавил: "Он сказал что-то о том, что людям, отдававшим приказы, пора немного поспать из-за нас.* Быстро, как вспышка, он сказал: "Вы намекаете, что он знал, что полковник Стандинг поднялся в свой дом, который находился в миле от лагеря — что он, фактически, удалился в »


Но президент прервал его. ‘Майор Селкирк. Я должен еще раз напомнить вам, что полковник Стандинг мертв. Ссылки на него должны быть ограничены фактами. Вы не должны включать расплывчатые заявления о нем, выражения мнения или комментарии других офицеров.’


‘Я вполне понимаю, сэр’. Лицо защищающегося офицера было деревянным, и он шуршал бумагами в своей руке, когда повернулся лицом к суду. ‘Я постараюсь следовать вашему решению, но я должен указать, что офицеру, которого я защищаю, предъявлены очень серьезные обвинения, и мое дело в некоторой степени основывается на столкновении личностей, которое, как я утверждаю, было прямым и неизбежным результатом этого несколько, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы заслушали показания двух бригадиров, оба из которых проинформировали обвиняемого после его назначения. Оба признали, что их инструкции могли быть истолкованы как возлагающие на майора Брэддока прямую ответственность за успех операции. Однако, если не упоминать поведение полковника Стандинга....’ Он швырнул свои бумаги на стол. ‘Мистер Росс, теперь вы расскажете Суду, что сказал капитан Стрэттон после того, как он поговорил с полковником Стандингом’.


Я колебался, потому что не понимал, как это может помочь Иэну. Но Суд ждал, и я сказал: "Он почти ничего не сказал — только то, что полковник Стандинг не знал о приказе и был зол’.


‘Зол? Потому что его подняли с постели посреди ночи?’ Я видел, как президент наклонился вперед, но Селкирк был слишком быстр для него. ‘Или это было потому, что в то время он не знал, что на пляже в Шелтер-Бэй приземлился десантный корабль?’


‘Я думаю, это потому, что он не знал об эвакуации’.


‘Знал ли он, что на пляже был десантный корабль или нет?’


‘Он не мог этого сделать’.


‘Знал ли он о последнем прогнозе Метрополитен-офицера?’


‘Я так не думаю’.


‘Другими словами, он был совершенно не в курсе ситуации, и это был майор Брэддок ...’


Офицер обвинения вскочил на ноги, но Президент опередил его: ‘Я должен настаивать, чтобы вы ограничились вопросами, касающимися фактов, и воздержались от того, чтобы вкладывать собственное мнение в уста свидетеля’.


‘Очень хорошо, сэр. Но я бы попросил Суд о снисхождении. Немного сложно понять, кто именно был в команде.’ Он снова поправил очки, наклоняясь, чтобы проверить свои записи. ‘Теперь о радиосвязи. В ваших показаниях, которые у меня здесь, вы утверждаете, что сами разговаривали с мистером Морганом по радио. На что был похож прием?’


‘Очень плохо", - сказал я ему. ‘И Стрэттон сказал, что это было плохо, когда он разговаривал с полковником Стандингом’.


‘Как вы думаете, это было причиной того, что капитан Пинни не получил прямого приказа от своего начальства убрать своих людей с корабля?’ И прежде чем я смог ответить, он продолжил: ‘Или, исходя из собственного опыта, вы бы сказали, что в подобной ситуации майор Брэддок был бы полностью оправдан, предоставив принимать подобные решения людям на месте?’


‘Я думаю, к тому времени, - сказал я, ‘ ситуация вышла из-под контроля кого бы то ни было на базе’.


Он кивнул, и после этого он на мгновение замер, просматривая свои записи. Я увидел, как внимание моего брата переключилось на дверь в задней части корта. Он делал это несколько раз. Майор Селкирк отступил от своего стола, вскинув голову и снова уставившись на меня. ‘Теперь мы подходим к потере L8610 ... Причина, или, скорее, две причины, потому что их было две, не так ли?’ И когда я кивнул, он продолжил: ‘Лейтенант Вентворт очень подробно осветил это в своих показаниях, но я хотел бы. чтобы подтвердить вам один момент — неисправность рулевого управления. Помните, лейтенант Вентворт сделал замечание по поводу спущенного руля? Он говорит, что сказал капитану Стрэттону, что его затопило. Вы помните, как он делал этот отчет?’


‘Да’.


‘И он назвал причину?’


Затем я рассказал им, как группа с носилками отнесла тело Макгрегора на румпельную площадку и не смогла закрыть люк при выходе. ‘Это было то, что вызвало наводнение’.


‘И это была неисправность рулевого управления, не так ли, из-за чего судно накренилось на концах балки и стало невозможным справляться с морской водой в резервуаре для готового использования?’


‘Да’.


‘И это опять было то, чего капитан Стрэттон не мог предвидеть?’


‘Никто не мог этого предвидеть", - сказал я.


‘И, конечно, не майор Брэддок, вернувшийся на базу?’


‘Нет’.


И на этом он сел. В зале суда на мгновение воцарилось шаркающее расслабление, а затем офицер обвинения поднялся, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Он был крупным, тихим мужчиной с мягким голосом и непринужденными, почти дружелюбными манерами. ‘Одно или два небольших замечания, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался забрать своих людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как ты ушел с пляжа, я думаю, я прав, говоря, что полковник Стандинг говорил с ним по радио. Прав ли я также, говоря, что результатом этого разговора стал прямой приказ его полковника высадить своих людей?’


‘Я верю в это, но к тому времени это было совершенно невозможно". Я знал, чего он добивался. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ, но и был очень близок к спасению ситуации. Он собирался попытаться показать себя решительным человеком, подчиненный которого подвел его и который в последнюю минуту предпринимал усилия, чтобы исправить нанесенный ущерб. Я взглянул на своего брата, но его голова снова была повернута к двери, которая была приоткрыта. Вошел сержант и как раз закрывал ее. Я повернулся к Президенту, полный решимости не использовать этот момент в интересах обвинения. ‘Первый контакт полковника Стандинга с кораблем состоялся, когда он разговаривал с капитаном Страттоном. У меня сложилось впечатление, что он уже принял личное командование; однако он не отдал приказа о высадке отряда лэргов. Я согласен, что в конце концов он отдал приказ Пинни, но к тому времени было по меньшей мере на два часа поздно.’


Президент кивнул. ‘И, по вашему мнению, обвиняемый офицер не был ответственен в то время?’


‘Это мое впечатление — что полковник Стандинг контролировал ситуацию’.


Офицер обвинения продолжил: ‘Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохими ....’ он менял позицию, но в этот момент сержант прошел через комнату, его шаги громко стучали по голым доскам. Он вручил президенту записку. Прочитав это, президент быстро взглянул на меня, а затем перевел взгляд с меня на Иэна. Он ничего не сказал, но после консультации с судьей-адвокатом он очистил зал суда.


Никто никогда не говорил мне, что было в той записке. Но я могу догадаться, потому что Лейн сделал заявление в суде, и это было поддержано человеком, которого он привел с собой. После того, как нас заставили ждать около получаса, было объявлено, что Суд откладывается до следующего дня.


Зная, что Лейн сказал бы суду, я каждую минуту ожидал, что меня вызовут на допрос. Но ничего не произошло. Вместо этого распространился слух, что майор Брэддок потерял сознание и был доставлен без сознания в приемный покой. Это оказалось правильным. В тот вечер для прессы было опубликовано заявление, а на следующее утро моя газета опубликовала эту историю под заголовком:


ОБВИНЯЕМЫЙ МАЙОР СРЫВАЕТСЯ — ВОЕННЫЙ СУД ЛЭРГА ОТЛОЖЕН.


Я прочитал это за завтраком и все еще пил кофе, размышляя об этом, когда вошла администратор отеля и сказала, что меня ожидает армейский офицер. Он был молодым вторым лейтенантом, и у него был приказ доставить меня в госпиталь. Мне даже сейчас не ясно, приняла ли Армия тот факт, что майор Брэддок и я были братьями. Я думаю, вероятно, они имели — в частном порядке. Но Армия, как и любая другая крупная организация, сама по себе является сообществом со своим собственным кодексом поведения. Таким образом, она смыкает свои ряды и набрасывает защитный плащ на своих членов, когда они подвергаются нападению со стороны внешнего мира. Я подозреваю, что обвинение Лейна не было принято Судом — во всяком случае, официально. В любом случае, это выходило за рамки их разбирательства.


Лейну это, должно быть, показалось не чем иным, как заговором молчания. Сначала армия, а потом пресса. Я знаю, что он обратился в несколько газет, потому что они раскопали историю с замком Дуарт, и вдобавок они написали о самом Лейне — не очень любезно. Но никто из них не ссылался на его обвинения, кроме как косвенно. Закон о клевете сделал эту историю слишком горячей. Был и еще один фактор. Крах Брэддока в некоторой степени повлиял на общественное мнение. Катастрофа теперь стала историей. Это случилось более трех месяцев назад, и вот этого человека преследовали до нервного срыва.


Полковник RAMC и психиатр ждали меня на станции скорой медицинской помощи. Возможно, они думали, что мое присутствие может вернуть разум Брэддока к осознанию окружающего мира. На самом деле, он уставился на меня без проблеска узнавания или даже интереса, лицо и глаза были совершенно пустыми. У него была отдельная комната, и он лежал в постели, обложенный подушками. Линии его лица, казалось, разгладились, так что он выглядел намного моложе, почти как юноша, которого я знал. Он мог говорить довольно доходчиво, но только о том, что происходило вокруг него. Он, казалось, ничего не помнил о Военном трибунале или о событиях на Лэрге. По крайней мере, он не ссылался на них. ‘Я вас знаю?" - невинно спросил он меня. ‘Я полагаю, мы встречались раньше, но, боюсь, я не помню. Они говорят, что я потерял память, понимаете.’


‘Поговори с ним о Лэрге’, - прошептал мне психиатр.


Но Лэрг ничего для него не значил. ‘Ты был там", - сказал я. ‘Ты спас жизни двадцати трех человек’.


Он нахмурился, как будто пытаясь вспомнить. А затем он улыбнулся и покачал головой. В этой улыбке было что-то рассеянное. ‘Я поверю тебе на слово", - сказал он. ‘Я не помню. Я ни черта не помню."Вещь".


Я был там почти час, и все это время в глубине моего сознания был вопрос — был ли это настоящий мозговой штурм или он притворялся? У него было разглаженное, совершенно безмятежное лицо, пустой, озадаченный взгляд. И в случае такого рода где проходит граница между подлинным психическим заболеванием и необходимостью искать убежище от напряжения событий? Одно ведет к другому, и к тому времени, когда я уходил, я был убежден, что даже если он намеренно искал это убежище, теперь не было сомнений, что он сам привел себя в состояние умственного затемнения.


‘Как мило с твоей стороны прийти и навестить меня", - сказал он, когда я уходил. Он говорил довольно бодро, но его голос звучал устало, как будто разговор со мной был напряженным.


Снаружи психиатр сказал: ‘Боюсь, это не сработало. Возможно, через несколько недель, когда его разум отдохнет, а?’ Никаких ссылок на возможность того, что мы можем быть родственниками. Но это все равно было там, подразумевалось в его предположении, что я буду готов проделать весь путь из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить его.


Это я сделал примерно через две недели по их просьбе. К тому времени моего брата перевели в гражданское учреждение, и он был на ногах и одет. В этот раз они оставили нас наедине. Но это не имело никакого значения. В его голове было пусто, или казалось, что было — пусто от всего, что он не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то не показал этого. ‘У них микрофоны в стенах", - сказал он. Но были ли у них, я не знаю. Психиатр сказал "нет". Они назначали ему лечение, лечение электрическим током. "Это место похоже на заведение для промывания мозгов . Утонченная ментальная жестокость. Они думают, что я кто-то другой. Они продолжают пытаться сказать мне, что я кто-то другой. Если я признаю это, то мне не нужна шоковая терапия. И когда я говорю, что знаю, кто я, они надевают мне на голову зажимы и включают свои реостаты на полную мощность. Когда-нибудь проходил шоковую терапию?’ И когда я покачал Рэю головой, он ухмыльнулся и сказал: ‘Счастливчик! Послушай моего совета. Никогда не позволяй им добраться до тебя. Сопротивляйся, и ты окажешься в смирительной рубашке и отправишься в камеру пыток.’


Было еще много чего, чего я не могу вспомнить, и все это с нитью правды, проходящей через фантазию. ‘Они думают, что сломают меня". Он повторил это несколько раз, а затем слова снова слетели с его губ, как будто он боялся, что я брошу его, если он не продолжит говорить, — как будто он отчаянно нуждался в моей компании. ‘Они хотят, чтобы я признал, что я ответственен за смерть многих людей. Что ж, старина, я тебе скажу. Они могут содрать с меня кожу живьем своими проклятыми машинами, но я ни в чем не признаюсь. Ничего, ты меня понял. У меня даже был здесь адвокат . Хотел дать мне немного денег — десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но так они меня не поймают.’ Он пригвоздил меня взглядом, а теперь схватил за руку и потянул вниз. ‘Ты знаешь, что у них заседание суда, они ждут, чтобы судить меня’.


‘Хорошо", - сказал я. Мое лицо было так близко к его лицу, что никто не мог подслушать. ‘Тогда почему бы не рассказать им: Почему бы не рассказать им, что произошло там, в Атлантике? Покончи с этим.’ Всю дорогу в поезде я думал об этом, уверенный, что в этом корень проблемы.


Но все, что он сказал, было: "Я думаю, это где-то в подвале. И если я признаю что-нибудь...’


‘Это было давно", - сказал я. Если ты просто расскажешь им, что произошло.’


Но, похоже, до него это не дошло. ’... тогда они ждут меня, и я буду там, столкнувшись с множеством грязных обвинений. Говорю вам, нет ничего, чего бы они не сделали’. И так продолжалось, слова лились потоком, открывая мысленный калейдоскоп, правда и фантазия были неразрывно перемешаны.


Сумасшедший? Или просто умная симуляция? Я задавался вопросом, и, очевидно, психиатр тоже. ‘Что ты думаешь?’ он спросил меня, когда я уходил. Это был тот же человек в очках с толстыми черепаховыми стеклами и серьезным, лишенным чувства юмора видом человека, который верит, что тайна его профессии возвышает его до своего рода священства. ‘Если мы выпустим его, значит, он здоров, и Военному суду придется заседать снова. Он не подходит — или подходит?’ Он испытующе уставился на меня. ‘Нет, конечно - не по вашему ведомству. И ты бы сам ни в чем не признался, не так ли?’


Подобные завуалированные намеки. И дьявол всего этого был в том, что я ничего не мог сделать, чтобы помочь Иэну. Неделю спустя они предприняли еще одну попытку шоковой терапии — на этот раз ментальной, а не электрической. Они привели Лейна, чтобы увидеть его, и прежде чем несчастный пробыл там пять минут, им пришлось ворваться и спасти его. Иэн схватил его за горло и душил, выбивая из него жизнь.


После этого они оставили его в покое.


Два дня спустя полиция пришла в мою студию. Это было сразу после обеда, и я работал над холстом, который делал исключительно для себя — портретом Марджори, написанным по памяти. В то время у меня даже не было ее фотографии. Я услышал их шаги на голых лестничных досках, и когда я подошел к двери, там стояли сержант и констебль. ‘Мистер Росс?’ Вошел сержант, крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. "Я так понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который проходит лечение в Институте Джеймса Крейга, Эдинбург?’И когда я кивнул, он сказал: ‘Что ж, сэр, вас бы удивило, если бы вы узнали, что он сбежал?’


‘Сбежал — когда?’ Я спросил.


‘Прошлой ночью. Он был обнаружен пропавшим сегодня утром. Мне поручено проверить, видели ли его в этом районе и, в частности, посещал ли он вас.’


‘Нет", - сказал я. ‘Почему он должен?’


‘Мне дали понять, что вы родственники. Они, похоже, думали, что он может попытаться связаться с вами. ’ Он стоял, уставившись на меня, ожидая моего ответа. ‘Ну, а он сделал это?’


‘Боюсь, я не могу вам помочь. Его определенно здесь не было.’


Я видел, как его глаза обшаривали студию, как будто он не был готов поверить мне на слово. Наконец он сказал: ‘Очень хорошо, мистер Росс. Я скажу им. И если он все-таки свяжется с вами, немедленно позвоните нам. Я должен предупредить вас, что он может быть опасен.’ Он дал мне номер полицейского участка, а затем, кивнув головой констеблю, который тихо обнюхивал студию, как терьер кость, он ушел.


Их шаги затихли на лестнице, а я стоял там, не двигаясь, думая об Иэне в бегах, за которым гонится полиция, а также Армия. Куда бы он пошел? Но я знал, куда он пойдет — в то же мгновение понял, что мне тоже придется туда пойти. Все, что произошло, каждое его действие … все неизбежно возвращалось к Лэргу.


Я закурил сигарету, мои руки дрожали, все мои страхи внезапно достигли апогея. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадались бы — догадались, что ни один человек не смог бы продержаться так долго, не в середине зимы; и Лэрг на его прямом пути. Они бы разобрались с этим, точно так же, как я разобрался с этим, и тогда … Я повернулся к окну; унылые виды серого сланца, туман, висящий над рекой, и мои мысли далеко, задаваясь вопросом, как туда добраться — как добраться самому до Лэрга так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а арендовать ее означало привлекать других людей. Но я мог позволить себе резиновую шлюпку, и при условии двадцатичетырехчасовой спокойной погоды… Я думал, что Клифф Морган мог бы помочь мне в этом. Радио, чтобы получать его прогнозы, компас, подвесной мотор — это должно быть возможно.


Я полночи не спал, обдумывая это, составляя списки. А утром я снял все свои наличные из банка, забронировал место на ночной поезд до Маллаига и провел беспокойные шесть часов, покупая необходимое мне оборудование.


ГЛАВА ВТОРАЯ


ОДИНОКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ


(1-6 марта)


В тот вечер в газетах были новости об Иэне. В прессе появилась информация о том, что ПРОПАВШЕГО МЕЙДЖОРА ВИДЕЛИ В СТИРЛИНГЕ. Автомобилист подвез его до Киллина в верховьях озера Лох-Тей. И утром, когда поезд прибыл в Глазго, я обнаружил, что шотландские газеты полны этим, его фотографии на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крианлариче и снова в Форт-Уильяме. На пристани в Маллаиге было установлено полицейское наблюдение на случай, если он попытается сесть на пароход, идущий на Западные острова, и все деревни вдоль побережья были подняты по тревоге. Сеть приближалась к нему, и в этом малонаселенном районе я не думал, что у него есть шанс.


Мужчина, который сел на поезд в Арисайге, сказал мне, что видели незнакомца, идущего вдоль побережья в сторону озера Мойдарт, и поскольку Арднамурчан был так близко, я поиграл с идеей, что он, возможно, направляется к нашей старой ферме. Но в Маллаиге были более определенные новости: ночью из бухты Лох-Невин была украдена лодка для ловли омаров. Весь город говорил об этом, и старик на набережной сказал мне, что это была открытая лодка длиной 30 футов с одним винтом и дизельным двигателем. "Старенькая лодка, вы знаете, но надежная, и "синеватый человек" наверняка разобьет ее.’Я был уверен, что он ошибался там; так же, как я был уверен сейчас, что Йен направлялся к Лэргу. Он добирался до Эйгга, или Рама, или одного из небольших островов и ложился с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч и покрыть восемьдесят с лишним миль Атлантики за его пределами, ему понадобится погода получше, чем эта; ему также понадобится топливо. Сев на пароход, я был бы на Внешних Гебридах еще до того, как он покинул побережье материка.


Я добрался до Родила ближе к вечеру следующего дня, 3 марта. Переход через Минч был неудачным — серо-стальное море с белыми разводами разбивающихся волн, небо бледное, почти зеленовато-голубое, с кобыльими хвостами, стелющимися по нему, как следы пара. Позже черные очертания Западных островов стали размытыми из-за дождя.


Я планировал разбить свою палатку в верховье озера Лох-Родил, подальше от отеля, но лодочник отказался от этой попытки и вместо этого высадил меня на пристани вместе с моим снаряжением и двумя другими пассажирами. ‘Вы надолго задержитесь на этот раз, мистер Росс?’ Он с сомнением посмотрел на меня. ‘В прошлый раз, когда ты был здесь ...’ Он покачал головой. ‘Это был настоящий шторм’. Два пассажира, армейские офицеры в гражданской одежде, рассматривали меня с интересом.


Я сбросил свое снаряжение и связался с Марджори. Я слишком спешил, чтобы подумать, как она отреагирует на мое внезапное появление. Все, чего я хотел, это связаться с Клиффом и убраться подальше от Родила, прежде чем армия обнаружит, что я был там.


Когда она отвозила меня в Норттон, она сказала: ‘Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку Mallaig. Вот почему ты здесь, не так ли?’


Я не хотел, чтобы меня допрашивали, и когда я не ответил, она одарила меня кривой усмешкой. ‘На один безумный момент я подумал, что ты, возможно, пришел повидаться со мной’.


‘Прости’, я должен был лучше организовать эту встречу, но ничего не мог поделать. На ней была выцветшая куртка-анорак, в которой она была, когда я впервые увидел ее. Пряди ее черных волос выбились из-под капюшона, блестя от влаги. Она выглядела очень привлекательно и в любое другое время …


‘Эта резиновая лодка, подвесной мотор, все это снаряжение на пристани — я так понимаю, это твое’. И когда я кивнул, она сказала: "Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Так было почти две недели, ничего, кроме дождя и ветра.’ Она имела в виду это как предупреждение. И она добавила: ‘Это Лэрг. не так ли? Ты отправляешься в Лэрг.’


‘Да", - сказал я. ‘Я отправляюсь в Лэрг’. Не было смысла отрицать это, когда она знала это инстинктивно. ‘Но, пожалуйста, никому не говори. Я надеюсь, что Клифф даст мне местные прогнозы, и тогда я уеду отсюда, как только смогу.’


Тогда мы ехали в лагерь, и она остановилась. у главных ворот. ‘Я буду ждать тебя здесь. Я все равно должен забрать своего отца.’


Мне улыбнулась удача. Клифф был в дневную смену, и он все еще был там, стоя у наклонного стола, просматривая лист с отпечатками телепередач. ‘Росс’. Он отложил листы с отпечатками телепередач. ‘Черт возьми, чувак, что ты здесь делаешь?’ Он не изменился — все тот же старый кардиган, рубашка с открытым воротом, быстрые, непостоянные манеры.


‘Мне нужна твоя помощь", - сказал я. И я рассказал ему о своем плане отправиться в Лэрг.


‘Боже милостивый! Я должен был думать, что тебе хватит этого места после того, через что ты там прошел.’ Быстрые карие глаза с любопытством уставились на меня из-за очков с толстыми линзами. ‘Что заставляет тебя хотеть вернуться?’


‘Ты забываешь, что я художник", - сказал я. ‘И мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда армия эвакуирована, появилась возможность побыть там одному. Птицы сейчас вернутся. Я хочу рисовать.’


Он кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он все еще смотрел на меня с любопытством. ‘У вас есть разрешение армии?’


‘Нет’.


‘А как же тогда охрана природы?’


‘У меня нет ничьего разрешения", - сказал я. ‘Я просто собираюсь пойти туда’. И я объяснил, чего я хочу от него; прогноз погоды в первый же возможный момент, уверенность в том, что по крайней мере двадцать четыре часа будет дуть слабый ветер; и один, предпочтительно два, личных прогноза погоды на время плавания. ‘Я хочу отплыть как можно скорее, и очень важно, чтобы по прибытии в Лэрг у меня были спокойные условия’.


Затем он спросил о том, какая у меня лодка, и когда я сказал ему, он потянулся за сигаретами. ‘Я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. Он не ожидал ответа на это, но продолжил расспрашивать о моем радио. Могу я взять Морзе? Какая скорость?


‘Достаточно быстро", - сказал я.


‘И ты будешь предоставлен самому себе?’


‘Да’.


Он закурил сигарету, задумчиво глядя в окно.


‘Ну, - сказал я, - ты сделаешь это?’


‘И вам нужна спокойная погода на другом конце’. Казалось, он размышлял вслух. ‘Это означает, что вы не планируете приземляться в Шелтер-Бэй’. Я думал, он был слишком проницателен, когда дело касалось погоды. Но вместо того, чтобы продолжить разговор, он резко повернулся к картам на стене. ‘Ну, вот такая ситуация’. Нижний из них показал область низкого давления к юго-востоку от Исландии и еще один низкий уровень, пришедший с Атлантики. Но меня заинтересовал верхний, тот, который дал свой прогноз на полночь. Он показал второй минимум к западу от Гебридских островов. "Южный воздушный поток, понимаете, с изменением направления ветра на юго-запад некоторое время ночью’. За впадиной с ее клиновидными линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, находился неглубокий хребет высокого давления. За этим, дальше в Атлантике, еще одно понижение.


‘Это выглядит не очень многообещающе", - сказал я.


Он подошел к карте и стоял там, уставившись на нее. ‘Нет. Завтра будет хорошая погода с довольно слабым ветром, а после этого снова сильный. Но все не так плохо, как кажется. Уровень Азорских островов укрепляется — я как раз смотрел на цифры, когда вы вошли. Может быть, через пару дней...’ И затем, не меняя тона: ‘Вы знаете, Брэддока видели на материке’. Он резко повернулся и посмотрел на меня. В Столовой поговаривают, что он украл лодку — одну из тех лодок для ловли омаров. Он мог бы добраться до Лэрга на такой лодке, как эта.’Он смотрел на меня, его взгляд был прикован к моему лицу. ‘В последний раз, когда вы были в этом офисе, зашел Брэддок. Помнишь? Они спрашивали меня об этом на дознании. Они спросили меня, узнали ли вы друг друга. Ты знал это?’ И когда я кивнул, он добавил: ‘Я сказал им "нет"". Он колебался. ‘Ты не совсем откровенен со мной сейчас, не так ли? Это из-за Брэддока ты отправляешься в Лэрг.’


Отрицать это было бесполезно. Мне нужна была его помощь. ‘Да", - сказал я. ‘Но я бы предпочел не говорить об этом сейчас’.


К моему облегчению, он, казалось, принял это. ‘Ну, это твое личное дело, ко мне оно не имеет никакого отношения. Мне наплевать на Брэддока, черт возьми. Он стоил жизни многим людям, и если бы он потрудился сначала посоветоваться со мной … Однако— ’ Он пожал плечами. ‘Теперь это сделано, и мне не нравится видеть, как человека травят до потери рассудка. Ты знал, что на его поиски подняли самолет?’ Он постоял там мгновение, обдумывая это. ‘Предположим, я откажусь сообщить вам местный прогноз — что тогда, вы бы все равно поехали?’


‘Да. Мне пришлось бы полагаться на прогнозы судоходства BBC, а это не то же самое, что получать от вас информацию о местной погоде. Но я бы все равно поехал.’


Он кивнул. ‘Ладно. Именно так я и думал.’ И он добавил: ‘Я не знаю, что вас связывает с Брэддоком или чего вы надеетесь достичь, отправляясь в Лирг, но никто не предпринял бы подобную поездку, если бы у них не было очень веских причин для этого. Я принимаю это и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. ’ Он затушил сигарету. ‘Последние несколько недель погода была чертовски ужасной, и тот низкий уровень, который надвигается с Атлантики, — он кивнул на карту погоды, - все еще усиливается. Новые цифры только что поступили по телетайпу. Давление в центре составляет девять-семь-два падает, и если перед ним не нарастет полоса высокого давления — а я не думаю, что это произойдет, — то следующий минимум начнет проявляться через некоторое время завтра вечером. После этого… что ж, это всего лишь догадки, но у нас может получиться отличное заклинание. Знаешь, самое время.’ Он вернулся к столу. ‘Я дам вам свой позывной и частоту, на которой вы должны слушать’. Он записал это для меня и предложил мне настроиться на его сеть в 22.00. ‘Просто чтобы убедиться, что ты заезжаешь за мной нормально. Позвони мне завтра в девять часов утра сюда. Обычно я заглядываю примерно в это время, если я не в утреннюю смену.’


Я поблагодарил его, но когда повернулся, чтобы уйти, он остановил меня. ‘Послушай моего совета, Росс, и держись подальше от военных. Они беспокоятся не только о Брэддоке. Есть сообщение о российском траулере в этом районе, и этот новый парень, полковник Уэбб — он очень осторожен. Не могу винить его после того, что случилось. И парень, одинокий в резиновой шлюпке, понимаете ... Подумал, что мне лучше предупредить вас.’


Я ушел от него тогда. Было сразу после половины седьмого. Машина ждала меня у главных ворот, и там был офицер, прислонившийся к ней, разговаривающий с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который заменил Майка Фергюсона на посту адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье машины, и я подумал, что он узнал меня.


‘Марджори сказала мне, что ты едешь в Лэрг", - сказал Филд, когда мы отъезжали. ‘Один?’


‘Да’.


‘Что ж, я надеюсь, Клифф Морган смог предложить вам перспективу улучшения погоды’. Он не спросил меня, почему я уезжаю.


Но позже тем вечером, сидя у торфяного костра на их ферме, было очевидно, что он догадался. ‘Поиск с воздуха усиливается завтра — два вертолета и "Шеклтон". Они будут сосредоточены на Минче и Внутренних Гебридах, и каждое рыболовецкое судно будет его искать.’


‘Значит, его никто не видел?’


‘Нет. Но это всего лишь вопрос времени.’ И он добавил: "Я полагаю, он проходил лечение. Возможно, он говорил вещи ...’ Он не смотрел на меня, а сидел, уставившись в огонь, его вытянутое клювообразное лицо выделялось силуэтом на фоне света лампы. ‘Знаешь, эти наркотики правды, они довольно часто срабатывают". И затем он дал мне тот же совет, что и Клифф. ‘Если ты не хочешь, чтобы Армия беспокоила тебя, я должен убраться отсюда как можно скорее. Северный брод, между Норт-Уистом и Бенбекулой, является таким же хорошим местом для старта, как и любое другое. Там вас никто не побеспокоит, и когда вы отправитесь в плавание, у вас будет острова Монаха, к которым можно пристать, если поднимется ветер.’ Он внезапно повернул голову и посмотрел на меня. ‘Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется в Лэрг?’ И когда я ничего не сказал, он добавил: "В ту ночь, когда мы уезжали, он хотел, чтобы буксир отправился без него, не так ли?’ Я не ожидал, что он догадается об этом. Его взгляд вернулся к огню. ‘Странный человек. Довольно безжалостный. Но очень много мужества. И с напором … Я думаю, это то, чем больше всего восхищались, его движущая энергия. И через мгновение он добавил: "Ради твоего же блага я надеюсь, что конец всему этому не будет— ‘ он поколебался, "какой-нибудь ужасной трагедией’.


Затем вошла Марджори с ужином на подносе. Мы ели это там, у костра. Это был уютный, приятный ужин, и на какое-то время я смог забыть о погоде и чувстве одиночества, почти изоляции, которое росло во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.


Мне пришлось уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя, чтобы перехватить передачу Клиффса и протестировать прием. ‘Я пойду с тобой", - сказал Филд. Марджори подошла к двери вместе с нами. ‘Увидимся утром", - сказала она. ‘Надеюсь, у тебя была не слишком неприятная ночь’.


Дождь снаружи прекратился, но дул сильнее, чем когда-либо. Филд ничего не сказал, пока мы не проехали мимо церкви. ‘Я хотел поговорить с тобой наедине’.


Его голос был неуверенным. ‘Насчет Марджори. Ты понимаешь, что она влюблена в тебя?’ И он быстро продолжил. ‘Она кельтка — с обеих сторон. Она из тех девушек, которые из-за кого-то разобьют себе сердце.’ Он остановился и посмотрел на меня. ‘Я бы не разговаривал с тобой подобным образом, если бы ты был обычным парнем. Но это не так. Ты художник. Я не знаю, почему это имеет значение, но это так.’


Я не знал, что сказать, потому что я не особо задумывался о том, как развивались отношения между нами, и теперь … ‘Возможно, это просто реакция … Я имею в виду, она любила Фергюсона.’


‘Люблю, да. Но не более того. Ты пожилой человек... ’ Он заколебался. ‘Ты не женат, не так ли?’


‘Я был — в течение нескольких месяцев. Но это закончилось много лет назад.’


‘Я понимаю. Ну ... ” Теперь его голос звучал неловко из-за этого. ‘Мы с Марджори очень близки — всегда были с тех пор, как умерла ее мать. И теперь она выросла...’ Он снова зашагал, опустив голову. ‘Возможно, это не твоя вина, но не делай из нее дурочку. Я не смог бы этого вынести — и она тоже.’ И он добавил: ‘Что ж, вот оно ... Просто чтобы вы поняли’. Он не дал мне шанса что-либо сказать, но резко переключился на тему моего путешествия в Лэрг. ‘Мне это не нравится", - сказал он. ‘Погода здесь может меняться очень быстро. Прямо сейчас с полдюжины рыбаков, ловящих омаров, выброшены на Монах. Пробыл там почти две недели.’


‘Со мной все будет в порядке", - сказал я. ‘Утесы сообщают мне местные прогнозы’.


‘Если бы я не был привязан здесь, я бы предложил поехать с тобой. Мне не нравится идея, что ты будешь делать это в одиночку. И Марджори тоже.’ Мы достигли поворота на дороге, которая вела к отелю, и он остановился. ‘Ну, я полагаю, ты знаешь, что делаешь’. И он добавил: "Я дам вам знать, если будут какие-либо дальнейшие новости о Брэддоке’. Тогда он оставил меня, возвращаясь по дороге, и темнота почти сразу поглотила его.


Я разбил свою палатку на том же травянистом склоне сразу за маленькой лодочной гаванью и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клиффса. Сначала он дал мне свой позывной GM3CMX, повторенный несколько раз; затем прогноз погоды, набранный намного медленнее, чем он обычно отправлял. Прием был хорошим, громким и четким, без перерывов. Он последовал за прогнозом кратким сообщением: Прокомментировал ваше прибытие. Помни мой совет и убирайся отсюда завтра. Он закончил свое сообщение буквами CL, что означало, что он закрывает свою станцию.


Я зажег манометр и достал свои карты, начиная с 2508, которые покрывали всю сотню миль цепи Внешних Гебридских островов и включали все внешние острова. Лэрг стоял одинокий на самом краю карты, крошечное пятнышко, окруженное чистой белизной океана, с разрозненными измерениями. Кратчайшая линия от Лэрга до Гебридских островов соприкасалась с Северным Уистом в его самой западной точке, Air-an-Runair. Расстояние составляло восемьдесят три морские мили.


Но теперь, когда я выгрузил свое снаряжение и связался с Клиффом, я больше не был привязан к Родилу и мог сократить путешествие, пересекая пролив Харрис. Западное побережье Северного Уиста было слишком открыто, но, помня, что сказал Филд, мой взгляд был прикован к Северному Форду и к группе островов, по форме напоминающих крылья бабочки, которые лежали всего в дюжине миль к западу. Они были отмечены на карте — ‘Хейскер (острова Монаха)’.


Я закурил сигарету, достал схему № 3168 и начал детально изучать Северный Брод. До того, как я добрался туда, вода была низкой, и я с первого взгляда понял, что узкие каналы в песке позволят мне пройти через любой прилив. А на западной оконечности, за дамбой, соединяющей Северный Уист с Бенбекулой, остров Бейлшер протянулся с севера огромным языком дюн - голой пустошью, лишенной каких-либо полей. Я обвел карандашом круг вокруг него, ослабил давление лампы и лег с чувством удовлетворения. От Бейлшера до Монахов было около девяти миль. От Монахов до Лэрга семьдесят шесть миль. Таким образом, я должен сократить путь в открытом море по крайней мере на тринадцать миль.


Я уехал на следующее утро сразу после звонка Клиффу. Холодный, ясный день, ветер стих, а облака высоко в небе превратились в тонко-серую перисто-слоистую пленку. И ближе к вечеру того же дня я разбил свою палатку на фоне, настолько совершенно отличающемся от того, что было в другой стране. Ушли в прошлое высокие холмы Харриса, ощущение замкнутости, прижатой к кромке моря промокшими высотами. Также исчез коричневый цвет морских водорослей, мрачная темнота скал. Здесь все было покрыто песком, огромные его просторы, ярко-золотистые и простирающиеся до далекого горба одинокой, пурпурной вершины. Мой лагерь выходил окнами на восток, и был отлив. Пик пришелся на Эйвал. Позади меня были дюны Балешера. Все остальное было небом, тонкими, как макрель, чешуйками облаков, серебристо-серыми и полными света. И не видно больше ни души, только далекие очертания одиноких ферм, расположенных на отдаленных островах в Броде.


С вершины дюн я мог видеть протоковый вход в Брод, обозначенный для меня белизной волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или больше неспокойной воды, а за ней, низко на западном горизонте, едва видны очертания Монахов, заостренный палец заброшенного маяка.


Солнце село, и небеса вспыхнули фантастическим, огненно-красным. От горизонта до горизонта небо пылало, зловещий покров пронизывали пылающие клочья облаков. Это была цветная кровавая баня, и пока я наблюдал за ней, красный цвет постепенно темнел до пурпурного, все огромное пространство неба было похоже на медленно затягивающуюся рану. Наступила темнота и начался прилив; шлюпка подплыла ближе, пока не остановилась прямо под моей палаткой.


Клифф срочно позвонил в десять часов. Погодные условия не изменились. Потом я немного поел и ушел. в постель и лежал в темноте, думая о Лэрге — там, на западе, за полосой прибоя на песчаной отмели, за смутно различимыми очертаниями Монахов, скрытых за горизонтом.


Если бы, когда я покидал Родил тем утром, двигатель не завелся, или я обнаружил утечку воздуха в шлюпке, или что-нибудь пошло не так, тогда, я думаю, мне следовало бы расценить это как предзнаменование. Но через пролив Харрис и на всем пути вдоль побережья Северного Уиста двигатель работал без сбоев. Скорость, измеренная между указанными островами, составляла чуть более 31/2 узла. Даже в Норт-Форде, где ветер шел против течения и вода довольно сильно качалась, я не испытал ни малейшего беспокойства. Судно было плавучим, несмотря на тяжелый груз. Она преодолела пороги под мостом Козуэй, не набрав воды, и, хотя в то время был отлив, а канал извилист, она всего дважды садилась на мель, и каждый раз мне удавалось вытащить ее на поверхность.


Той ночью, лежа в своей палатке, я был уверен, что смогу сделать Лэрг. Но нелегко сохранять уверенность в себе против такой стихийной силы, как море. Разбивающиеся о бар волны были не более чем шумом в моих ушах, когда я ложился спать. Когда я проснулся, это был оглушительный рев, сотрясавший дюны, и воздух был густым от порывов шторма; огромные клубы пены разносило ветром. Дождь серой пеленой гнал вверх по Броду, и стоять на дюнах и смотреть в сторону моря означало сталкиваться с нагромождением валов слой за слоем, их сливочные верхушки несло ветром к берегу.


Это продолжалось несколько часов, вот и все, но скорость, с которой это произошло, и внезапность этих больших волн вызывали беспокойство.


Синопсис в начале прогноза на час сорок подтвердил картину, переданную мне Клиффом предыдущей ночью; депрессия с центром над Шотландией движется на северо-восток, а за ней формируется система высокого давления, покрывающая Восточную Атлантику от Азорских островов примерно до 60 ° северной широты. Прогнозируемый для морского района Гебридских островов ветер силой 6, отклоняющийся на северо-запад и уменьшающийся до слабой переменной; море смягчается, становится спокойным; видимость от средней до хорошей, но возможны локальные участки тумана.


После этого я действовал быстро. Из-за шторма я потерял половину дня, а теперь начался прилив. Там, где я разбил лагерь на южной оконечности Бейлшера, глубоководный канал подходил вплотную к дюнам, но на другой стороне, по направлению к Грамисдейлу, пески уже начинали высыхать. Моей самой острой потребностью был бензин. Я израсходовал более восьми галлонов, пока спускался. Я наполнил бак подвесного мотора, спустил свое неуклюжее суденышко на воду и оттолкнулся с двумя пустыми канистрами, следуя по каналу на северо-восток мимо заросшего хохлатой травой острова Стромей к деревне Кариниш.


За Стромеем глубоководный канал разветвлялся. Я выбрал правильную развилку. Все еще дул довольно сильный ветер, и, придерживаясь самой бурной воды, я избегал отмелей. Я пристал к берегу к югу от деревни, привязал пейнтера к камню и поспешил вверх по тропе, неся канистры. В Карнинише не было заправочной станции, но на карте было отмечено почтовое отделение, и, как я и ожидал, это был информационный центр деревни. В маленькой комнате было около полудюжины женщин, сплетничавших, и когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу сказала: ‘Вот теперь Родди Макнил. Он управляет машиной. Ты знаешь эту шлюху?’ И когда я покачал головой, она сказала: ‘Ну что ж, я сам тебе это принесу’. И она уехала с моими канистрами.


Я спросил, могу ли я тогда позвонить, и почтальонша подтолкнула телефон ко мне через прилавок. ‘Вы будете парой, которая разбила лагерь в дюнах по ту сторону воды, чтобы добраться до каждого Камиша", - сказала она. Эачкамиш - так называлась южная часть Бейлшера. ‘Вы бы сейчас кого-нибудь ждали?’


‘Нет", - сказал я, сразу подумав об армии.


‘Может быть, девчонка?’ Ее глаза уставились на меня, плутоватые и полные любопытства. Ну нет, для тебя это будет приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе с Ньютон-Ферри, а теперь уехала к Моррисонам, чтобы узнать о лодке.’


‘Это была мисс Филд?’


Она покачала головой, улыбаясь мне. ‘Я не знаю названия. Но она очень спешила добраться до тебя’. И она повернулась к молодой женщине, стоявшей там, и сказала ей сходить к Моррисонам и вернуть девочку.


Я снял трубку и дал обменнику номер Метрополитен-офиса в Норттоне. Это не мог быть никто другой, кроме Марджори, и я задавался вопросом, зачем она приехала, ведь это было нелегкое путешествие из Родила. Раздался щелчок, и голос произнес: "Сайкс, встречающий. Офис Норттон, здесь’. Очевидно, Клиффа вызвали в лагерь. ‘Не передашь ли ты ему сообщение от меня", - сказал я. ‘Скажи ему, что я уезжаю завтра с первыми лучами солнца. Если в погодных условиях произойдут какие-либо изменения, он должен сообщить мне об этом сегодня вечером.’ Тогда он спросил мое имя, и я сказал: ‘Он поймет, кто это", - и повесил трубку.


Пять минут спустя прибыла Марджори, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. ‘Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидел там шлюпку. Если бы я не зашел на чашку чая с Моррисонами, я бы увидел, как ты подходишь.’


‘Как ты узнал, где я был?’


‘Папа был уверен, что ты будешь где-то в Норт-Форде, и это место казалось наиболее вероятным’. Она обвела взглядом лица, нетерпеливо наблюдавшие за нами. ‘Пройди со мной по дороге, будь добр. Мы не можем говорить здесь. Что с твоим странным кораблем и со мной, которые пришли сюда просить о человеке, разбившем лагерь в дюнах - к вечеру об этом узнает весь Северный Уист.’ Она одарила меня быстрой, немного нервной улыбкой. ‘Я не называл твоего имени’. И затем, когда мы отошли от почтового отделения, она сказала: ‘Лодку видели в Эрискее, на востоке. Полковник Уэбб был уведомлен этим утром, и папа позвонил в отель. Он подумал, что ты захочешь знать.’


Я


И она добавила: ‘Фермер видел это там прошлой ночью. Они не уверены, что это та самая лодка, которую захватил майор Брэддок, но это лодка для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.’


Итак, он пересек Минч и, как и я, ждал ожидаемого изменения погоды. Я был совершенно уверен, что это Иэн. Остров Эрискей находился непосредственно под Южным Уистом и прямо напротив Маллаига. ‘Что они делают“по этому поводу?’ Я спросил.


‘Они послали самолет для расследования’.


- Вертолет? - спросил я.


‘Нет. Самолет, сказал папа.’


Дикий берег и негде высадиться. Самолет не остановил бы Иана. И для меня не могло быть и речи о том, чтобы попытаться перехватить его. Он переместится на маленькие острова в проливе Барра и к завтрашнему дню его не будет.


‘Это то, чего ты ожидал, не так ли?’ Она остановилась и стояла лицом ко мне, ветер дул ей в лицо.


‘Да’. И я добавил: ‘Это было мило с твоей стороны. Проделать весь этот путь.’


‘Я полагаю, ты сейчас уйдешь’.


‘Завтра утром’.


‘У него лодка намного больше, чем у тебя. Если бы что-нибудь случилось … Я имею в виду, тебе следует взять кого—нибудь с собой - на всякий случай.’


‘На случай, если я упаду за борт?’ Я улыбнулся. ‘Мне не пришлось бы далеко падать — всего несколько дюймов, вот и все’.


‘До Лэрга почти сто миль, а эта жалкая маленькая шлюпка ...’ Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. ‘Я понимаю, что ты не можешь взять никого — никого, кто не понял бы. Но... ’ она заколебалась, ее взгляд, ровный и прямой, был устремлен на меня. ‘Я захватил одежду для холодной погоды и непромокаемые куртки. Я подумал, что если ты не возьмешь никого другого ...’ Ее рука коснулась моей руки. ‘Пожалуйста. Я хочу пойти с тобой.’


Я не знал, что сказать, потому что она не была дурой; она знала об опасности. И она, конечно, имела это в виду. ‘Не говори глупостей", - сказал я. ‘Представь, что сказал бы твой отец’.


‘О, папа знает’. Она сказала это довольно весело, и я понял, что она действительно все с ним уладила. И когда я сказал: "Ты знаешь, что об этом не может быть и речи", - ее гнев немедленно вспыхнул. ‘Я не знаю ничего подобного. Ты не можешь пойти один....’


‘Я должен", - сказал я.


Тогда она начала спорить, но я оборвал ее. ‘Это никуда не годится, Марджори. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. В любом случае, здесь нет места. Когда в ней все припасы, эта резиновая шлюпка полна — там едва хватает места для меня.’


‘Это всего лишь предлог’.


Я взял ее за плечи, но она отшвырнула меня. Теперь она была зла, и ее глаза сверкали. ‘Ты такой чертовски упрямый. Просто потому, что я девушка....’


‘Если бы ты была мужчиной, ’ сказал я ей, ‘ ответ был бы таким же. Здесь нет места ни для кого другого. И, если быть предельно честным, я никого не хочу. Это то, что я должен сделать один.’


‘Но почему? Почему ты должен?’


‘Он мой брат", - сказал я. Нет смысла скрывать это от нее сейчас.


‘Твой брат?” Она уставилась на меня, и я мог видеть, как она обдумывает это и прокручивает в уме.


‘Теперь ты понимаешь? Это то, с чем я должен разобраться сам. Возможно, и для Иана тоже.’ Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась.


‘Тогда все решено. Ты уезжаешь — завтра.’


‘Да’.


Она больше не спорила, и когда я привлек ее к себе, она позволила мне поцеловать ее. ‘Спасибо тебе", - сказал я. ‘Спасибо, что пришла, за предложение пойти со мной’. Ее губы были прохладными от ветра. ‘Это то, что я всегда буду помнить. И когда я вернусь...’ Я почувствовал, как ее тело прижалось ко мне, его мягкость, ее руки обвились вокруг моей шеи, ее рот на моем; а затем она отстранилась. ‘Я все равно провожу тебя’. Она внезапно стала практичной, и мы шли обратно в тишине.


Женщина, которая ушла с канистрами, ждала меня возле почтового отделения. ‘Ты найдешь Родди Макнила с твоим бензобаком у места посадки’. Я поблагодарил ее. ‘Это не проблема. И тебе не нужно благодарить Родди. Он возьмет с тебя плату за свое время так же, как и за бензин, ты знаешь.’


Макнил ждал меня на песке, маленький, суровый мужчина с волосами песочного цвета. ‘Есть небольшая надбавка за проезд", - сказал он. Я заплатил ему, и он помог мне спустить на воду шлюпку и погрузить канистры. ‘И долго вы будете стоять лагерем в Бейлшере?’ И когда я сказал ему, что уеду утром, если погода будет хорошей, он сказал: ‘Да, мы ...’ И он принюхивался к ветерку, как шелти. ‘Я думаю, погода в ноо будет хорошей’.


Он придерживал лодку, пока я заводил двигатель, а затем я оглянулся на Марджори. В ней было что-то почти мальчишеское, когда она стояла там одна на песке, в выцветшей куртке-анораке и зеленых вельветовых брюках, заправленных в резиновые сапоги, с непокрытой головой и разметавшимися по лицу волосами. И все же не мальчишеская; я подумал, что она больше похожа на островитянку: ее тело стройное и выпрямленное, лицо омраченное — и она была вполне готова выйти в море. Шум двигателя заглушил всякую возможность говорить. Я помахал, и она помахала в ответ, и на этом все закончилось, и чувство печали охватило меня, когда я ехал на автомобиле по каналу. Я не оглядывался назад и меньше чем за двадцать минут вытащил шлюпку на берег под своей палаткой. Я снова был сам по себе, песок на поверхности дюны уже высох, и ветер просеивал его сквозь жесткие стебли травы.


Я начал загружать шлюпку, готовую к утру. В морском альманахе Рида время восхода солнца указано как 06.43. Луны не было. Я подумал, что у меня должно быть достаточно света, чтобы пересечь планку незадолго до пяти. И как только я выйду за пределы бара, я должен буду торчать у руля час за часом, не имея возможности поменять укладку или поискать вещи. Все, что мне было нужно, должно было быть под рукой.


Была и другая проблема. В пять часов утра прилив будет почти низким. Если бы я оставил шлюпку там, где она была, пришвартованной к берегу, она была бы высокой и сухой, когда я хотел уйти, и загруженной, она была бы слишком тяжелой, чтобы затащить ее в воду. Единственной альтернативой было бросить якорь на большой глубине и переночевать на борту.


Я разложил все по местам, кроме палатки и радиоприемника, и к тому времени, когда я закончил, светило солнце, а ветер не более чем шелестел в траве. Это был тихий, ясный вечер, Ивал выделялся коричневым цветом и улыбался на фоне черных грозовых туч, все еще нависавших над холмами материка. Я взобрался на вершину дюн, и на западе небо было чистым, бледно-пастельного оттенка синего, с белыми волнами на полосе, но сейчас они лениво и без особой силы разбивались о берег.


Я больше ничего не мог сделать, и я достал свой альбом для рисования. На двух рисунках, которые я сделал, изображена нагруженная шлюпка, лежащая подобно гигантской акуле, выброшенной на берег у кромки воды, палатка, уютно устроившаяся в углублении у дюн, и этот плоский мир песка и воды, простирающийся до затонувших корпусов далеких холмов. Они создают сцену, но им не хватает яркого спокойствия этого внезапно безоблачного неба, пения кроншнепов на более тревожную ноту ловцов устриц, полета серой ржанки и трудолюбивых взмахов цапли. Солнце село, оранжевый шар, который сделал Монахов черными, как корпус корабля , и когда опустились сумерки, темнеющий мир, казалось, погрузился в некую святость, так что я почувствовал, что понимаю, что именно привлекло ранних христиан на эти острова.


Передача Клиффа Моргана в ту ночь прошла очень четко, почти без помех. Сообщение получено. Погода сохранится как минимум на 24 часа, возможно, на 48. Туман - ваша главная опасность. Будущие передачи дважды в день в 13.30 и 07.00 продолжаются в течение 3 дней. После этого в 22.00, как и раньше, в течение 4 дней. Если до 10 марта не получено никакого сообщения, это означает, что вы попали в беду, и примите соответствующие меры. Он повторил сообщение, скорость нажатия его клавиши неуклонно увеличивалась. Наконец-то; Приятного путешествия, кл. Я отметил время его передач на графике и еще раз проверил курс, которым я должен был следовать. Он дал мне семь ясных дней, в течение которых я мог передать ему сообщение. Достаточно времени, чтобы подумать, как я собираюсь это сделать, когда доберусь до Лэрга. Я хотел бы, чтобы Иэн ”услышал этот прогноз. Туман был именно тем, чего он хотел сейчас.


Я проверил приливы, указанные на карте, за каждый час до и после половодья в Сторновее, отметив карандашом направление и скорость за двадцать четыре часа, начиная с 05.00. Я также отметил магнитное отклонение — 13 ° западной долготы — и отклонение моего компаса, которое, как я обнаружил, составило еще 4 ° западной долготы, когда все мое снаряжение было уложено. Принимая во внимание эти факторы, курс по компасу, которым я должен был следовать после прохождения Монахов, составлял 282 °.


Убедившись, что вся необходимая мне навигационная информация была внесена в карты, и еще раз проверив их точность, я сложил их и убрал в защищенный от брызг чехол. Вместе с рацией я положил ее в шлюпку так, чтобы до нее можно было дотянуться у руля. Затем я ударил по палатке, и когда она была загружена, а лагерь полностью очищен, я вошел в воду, оттолкнулся и забрался внутрь. Я пришвартовался в канале, привязав камень к "пейнтеру", и отправился спать под звездами, одетый в свои непромокаемые куртки, лежа поперек, свесив ноги за борт, а голову положив на дальний изгиб туго продуваемой ткани.


Той ночью было холодно, и я спал урывками, ощущая, как раскачивается шлюпка, как рябь прилива натягивает швартовы. У меня не было будильника, но в этом не было необходимости. Морские птицы разбудили меня, когда первые проблески рассвета показали серость на востоке, очерчивающую темные очертания Эавала. Я окунул лицо в соленую воду, осознавая теперь чувство напряжения; глаза и голова были вялыми из-за ночи, а холод пробрал мои кости. Я выпил чай, который оставил горячим в термосе, съел немного диетического печенья и сыра, а затем я поднял швартов, отвязал камень и позволил ему упасть обратно в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка, и я был в пути, описывая круги во время прилива и направляясь по центру светлой ленты воды, которая бежала между песками к открытому морю.


Свет на востоке был бледным и холодным, как сталь; звезды над головой все еще были яркими. Скорость моего плавания вызвала небольшой ветер, и он тоже был холодным, так что я дрожал под своими непромокаемыми куртками. Все впереди было покрыто черной тьмой. У меня был момент паники, что я должен потерять канал и застрять среди бурунов на баре. Проходя через пролив между Эчкамишем и северной оконечностью Бенбекулы — канал, обозначенный на карте как Бьюл-ан-Тоим, - разбитая вода бара призрачным полукругом виднелась за грудой моих запасов. Даже когда я мог видеть разбивающиеся волны, я не мог их слышать. Все, что я слышал, был мощный рев подвесного мотора. Я придерживался курса по компасу, медленно управляя двигателем, и когда дюны скрылись за моей спиной, мое судно внезапно ожило под воздействием движения волн.


Прямо по курсу вспыхивает вода, и никакого просвета не видно. Светало неуклонно, и я немного побродил вокруг, осматривая линию бурунов. Более темное пятно, южнее, чем я ожидал … Я ощупью пробирался к нему, ощущая прилив под лодкой, отмечая боковой дрейф. И затем внезапно мои глаза, привыкшие к свету, различили канал, узкую полосу темной воды, которая становилась все шире по мере того, как я входил в нее. Здесь, на отмели, была сильная зыбь, волны были крутыми, но лишь изредка разбивались. Шлюпку сильно качнуло, двигатель заработал, когда винт подняли над водой.


Был момент, когда я подумал, что пропустил канал, волны были выше моей головы и начинали закручиваться наверху. Тогда я хотел повернуть назад, но не осмелился, опасаясь, что лодка перевернется. Канистры смещались, несмотря на их крепления, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у моих ног, чтобы меня не выбросило. Это продолжалось, возможно, минуту. Затем внезапно волны стали менее крутыми. Мгновение спустя я уже вел машину по спокойной воде, и единственным движением моря была длинная, плоская, маслянистая зыбь. Я был над отмелью, и, оглядываясь назад, я едва мог поверить, что нашел путь с суши, потому что позади меня была сплошная полоса белой воды, беспорядок волн, обрушивающихся массами на фоне рассветного неба, низменность, окружающая Брод, уже терялась в дымке брызг, которая висела над отмелью. Я проложил курс по компасу, сделал небольшой глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгой работе по управлению рулем и поддержанию работы двигателя.


Незадолго до семи взошло солнце. Тогда было совсем светло, и монахи были отчетливо видны по левому борту. В 06.45 я настроился на BBC на дистанции 1500 метров. Погодные условия не изменились, и прогноз для морского района Гебридских островов был переменной силой ветра 1-2, видимость хорошая, но местами туман. Вскоре после девяти "Монахи" были на траверзе слева примерно в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на таком расстоянии трава махайра выглядела как газон. Мой компас был одним из тех, которые можно было вынимать из держателя и использовать как ручной компас. Я взял пеленг на заброшенный маяк и еще один на острове Хаскейр далеко на севере. Это, вместе с направлением кормы на вершину Клеттравал на Северном Уисте, дало мне трехочковую оценку. Я отметил свое местоположение на карте и сверил его со своими расчетами, которые были основаны на курсе и скорости, с учетом прилива. Разница составила 1,4 мили при 275°.


Это исправление было очень важно для меня, потому что после этого я смог основывать свои расчеты на скорости 3,8 узла.


Солнце теперь было теплым, оно поблескивало на воде ослепительным блеском, от которого меня клонило в сон. Единственное, о чем я не подумал, это о темных очках. Я снял свою непромокаемую куртку несколько миль назад. Теперь я снял первый из своих свитеров и заправил бак, при этом двигатель работал медленно. При этом я чуть не пропустил единственное судно, которое мне довелось увидеть в тот день — траулер корпусом вниз на горизонте, за которым тянулось пятно дыма.


Каждый час я записывал свой журнал и заносил на карту свое положение DR, точно так же, как я всегда делал в старые времена на мостике грузового судна. Двигатель был моей главной заботой, и я был чувствителен к каждому изменению тона, реальному или воображаемому. Вокруг меня море было живым, движение волн, полет птиц; и всякий раз, когда я чувствовал необходимость, всегда было радио с легкой программой, извергающей бесконечную музыку.


Сразу после одиннадцати я наткнулся на косяк морских свиней. Сначала я подумал, что это приливное завихрение, приняв их изогнутые спины за тень, отбрасываемую краем небольшой волны, разбивающейся о берег. И затем я увидел одно менее чем в пятидесяти ярдах от себя, темное тело, блестящее на солнце и изогнутое, как верхушка вращающегося колеса. Стая, должно быть, насчитывала больше дюжины. Они выходили из воды три раза, почти в унисон и с каждым заходом набирали обороты. При последнем ненасытном погружении вся поверхность моря передо мной вскипела; из ровного спокойствия оно внезапно превратилось в кипящий котел, по поверхности которого в панике носились миллионы мелких рыбешек. На мгновение мне показалось, что я направляюсь к пласту расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, так что я уставился на него, гадая, не почудилось ли мне это.


Белая вспышка с неба, внезапный всплеск снаряда, врезавшегося в воду ... Это новое явление взволновало меня, как нечто смутно припоминаемое, но давно не виденное. Прибыли олуши.


Их было с дюжину или больше, они низко кружили, а затем бросались в море, сомкнув крылья и выставив вперед голову, как ракета с острым клювом, стремглав пикирующая на сельдь, которой кормилась морская свинья, а та, в свою очередь, нападала на мелкую рыбешку. Я мог вспомнить слова моего дедушки, сказанные еще до того, как я впервые увидел, как ныряет олуша: "Да, — сказал он, и его густой, гортанный голос донесся до нас, - вы не увидите более прекрасного вида небес, потому что ни одна мелкая птица (он произносил это по-норвежски - Fugl) не может нырять так, как пасленовый гусь’.


Откуда взялись олуши, я не знаю, потому что до этого момента я не видел ни одной. Они появлялись как по волшебству, появляясь со всех сторон и на любой высоте, и маленькие бомбовые шлейфы их погружений разлетались в море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, совсем их не беспокоило. Возможно, это было потому, что шлюпка сильно отличалась по форме и внешнему виду от любой лодки, с которой они сталкивались раньше. Трое из них нырнули в быстрой последовательности, ударившись о воду так близко, что я почти мог протянуть руку и коснуться струй. Они всплыли практически вместе, каждый с зажатой в его длинный клюв. Энергичная промывка, быстрый поворот, чтобы сначала повернуть рыбе голову, а затем она была проглочена, и они снова взлетели, неуклюже выруливая в длинном забеге, работая крыльями и ногами на поверхности воды. Там были и другие птицы — большие чайки-сельди и черноспинки; думаю, буревестники и острокрылые тоже, но в то время я не был так опытен в распознавании птиц. Плавно движущиеся морские холмы были усеяны обломками резни; усеяны также экскрементами морской свиньи — маленькими коричневыми аэрированными комочками, плавающими налегке, как пробки.


Все закончилось так же внезапно, как и началось. Внезапно птицы улетели, и я остался наедине с шумом двигателя, только тогда осознав, как крик чаек перекрыл этот звук. Я посмотрел на монахов и был удивлен, обнаружив, что они почти не двигались. Больше ничего не было видно, даже рыбацкой лодки, и единственным самолетом, который я видел, был самолет BEA, заходящий в Бенбекулу, серебристый взмах крыльев на фоне голубого неба.


Хотя от Стокея до маяка меньше четырех миль, монахи были со мной долгое время. Только почти в полдень они начали исчезать из виду за кормой. Видимость тогда была еще очень хорошей. Камень маяка выделялся чистотой и белизной, и хотя Северный Брод и вся низменная местность Бенбекула и Уистс давно исчезли, возвышенность оставалась отчетливо видимой; особенно массивная коричневая громада холмов Харрис.


Примерно в это время мне показалось, что я увидел, выглядывающий из-за горизонта впереди, слабый контур чего-то, похожего на одинокую скалу. Пик Тарсавал на Лэрге? Я не мог быть уверен, потому что, хотя я смотрел, смотрел и несколько раз моргал, чтобы сфокусировать взгляд, это оставалось неопределенным, как мираж, эфемерная форма, которая с таким же успехом могла быть отражением моего собственного желания; ибо то, что я больше всего хотел увидеть — то, что хочет видеть любой моряк, — была моя цель, поднимающаяся прямо над носом, чтобы подтвердить мои навигационные навыки.


Но я никогда не испытывал такого удовлетворения. Мне показалось, что это было там какое-то время; тогда я не был уверен. Наконец-то я был уверен, что это не так, потому что к тому времени даже холмы Харриса стали размытыми и нечеткими.


Тогда я почувствовал падение температуры. Солнце утратило свое тепло, небо - свой блеск, и там, где небо встречалось с морем, бледная водянисто-голубая окраска приобрела оттенок дымки сепии. Там, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрга, вскоре не было четкого горизонта, только бледное размытое пятно света, похожее на преломление от неглубокого облака, лежащего на поверхности моря.


Туман! Я чувствовал это нутром, и прошло совсем немного времени, прежде чем я смог это увидеть. И на 13,3 ° Клифф Морган подтвердил мои опасения. После того, как он дал мне прогноз погоды, который был почти таким же, как и раньше, он добавил: Ваша самая большая опасность сейчас - туман. Метеорологическое судно ‘Индия’ сообщает о видимости в 11.00 в 50 ярдах.В прогнозе Би-би-си на 13.40 просто говорилось о вероятности появления пятен тумана. Я уже снова надел свои свитера; теперь я надеваю свою клеенчатую куртку. В течение нескольких минут атмосфера остыла и сгустилась. Поднялся небольшой ветерок, кошачьи лапы покрыли рябью маслянистую поверхность волны. Только что холмы Харриса все еще были там, едва различимые, затем они исчезли, и единственным, что было видно, кроме моря, была башня маяка Монакс, переливающаяся в лучах солнца. Затем и это тоже исчезло, и я остался один в мире, где небо казалось губкой, воздух был настолько насыщен влагой, что солнце едва просачивалось сквозь него.


Полчаса спустя я вошел в собственно полосу тумана. Сначала это накатило на меня незаметно, медленное затемнение атмосферы впереди, постепенное уменьшение видимости. Затем, внезапно, белые завесы обвили меня дымчатыми завитками. Кошачьи лапы слились воедино, превратившись в устойчивый леденящий бриз; маленькие волны начали разбиваться о борт, бросая брызги мне в лицо. Внезапно мой мир превратился в пятидесятиярдовый участок моря, сырую тюрьму со стенами из водяного пара, которые двигались вместе со мной по мере моего продвижения, иллюзорное, но непроницаемое ограждение.


После этого у меня не было ощущения прогресса, и даже звук двигателя или рокот пропеллера за кормой не могли убедить меня в том, что я двигаюсь, потому что я забрал с собой свою серую тюрьму, плененный неспособностью моих глаз проникнуть сквозь завесу влаги, которая окружала меня.


Время не имело для меня тогда никакого значения. Я ухаживал за двигателем, следил за компасом, вглядывался в туман и думал о Лэрге, гадая, как мне найти вход в гео — гадая также, смогу ли я хотя бы определить местонахождение острова в этом толстом мокром одеяле нищеты, которое закрывало все поле зрения. Тогда была бы ночь, и малейшая ошибка в навигации …


Я постоянно проверял и перепроверял свой курс, влага капала с моего лица и рук, стекала по рукавам моей клеенчатой куртки на целлулоидную поверхность картотеки. Уставший и замерзший, с затекшими конечностями, я вяло скорчился у штурвала, снова слыша голос моего дедушки; рассказы о Лэрге и его доблести на скалах. Он утверждал, что был быстрее, чем кто-либо другой. Даже в шестьдесят, по его словам, он смог достичь таких высот, на которые не отважится ни один юнец. Вероятно, он был оправдан в своих заявлениях. В то время, когда островитяне покинули Лэрг, там оставалось всего пятеро мужчин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, и, вспоминая эти длинные, почти обезьяноподобные руки, эти огромные ладони и необычайную ширину плеч, я вполне мог представить старого дьявола, спускающегося с тысячефутовой скалы, его седая борода блестела от пара, который клубился вокруг него, когда он искал какой-нибудь почти невидимый выступ, где гнездились кайры или пасленовые гуси.


В точно такой же туман, как этот, он спустился по отвесным скалам на северной стороне острова, ниже Тарсавала, спустившись по старой веревке из конского волоса, которая была частью приданого его жены, когда они поженились на рубеже веков. Эти скалы были высотой более 1300 футов. высокая, самая впечатляющая вулканическая стена на Британских островах. Он был предоставлен самому себе и оступился. Его руки соскользнули с мокрой веревки, и он упал с пятидесяти футов, его нога зацепилась за петлю в конце. Они нашли его утром висящим там головой вниз. Он был в таком состоянии большую часть ночи, в общей сложности пять часов, но, хотя он был окоченевшим, как доска, и его суставы сковало намертво, ему, тем не менее, удалось дойти до своего коттеджа. Тогда ему было пятьдесят два года.


Эти и другие истории нахлынули на мой разум; как, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти испытание Камнем влюбленных. Эта наклонная скала, выступающая высоко над морем там, где оно кипело у подножия утеса, произвела неизгладимое впечатление на мой юный разум. Он сказал нам, что все женихи должны были пройти это испытание, пройдя по наклонному камню, чтобы встать на острие ножа, балансируя на подушечках ног и протягивая руку, чтобы коснуться пальцев ног. Это был тест, чтобы доказать, что они были компетентными скальными жителями, мужчинами, достаточными, чтобы содержать женщину на острове, где способность собирать яйца и птиц с мест их гнездования могла сделать разницу между полным желудком и голодной смертью зимой. ‘Да, и я был настолько глуп, что встал сначала на одну ногу, потом на другую, а потом опустил голову и встал на руки — просто чтобы доказать, что я вообще ничего не боюсь во всем мире’. Голос старика, казалось, снова донесся до меня сквозь рев двигателя.


К тому времени я, конечно, устал, и у меня была иллюзия, что, если бы я только смог проникнуть сквозь серый занавес передо мной, я бы увидел возвышающиеся скалы Лэрга, поднимающиеся из моря. Временами мне даже казалось, что в тумане внезапно потемнело. Но затем я потянулся за таблицей и, взглянув на нее, убедился, что мое воображение сыграло со мной злую шутку. В пять часов остров был все еще почти в тридцати милях от нас. У меня была большая часть ночи впереди, прежде чем я добрался до него. Тогда, если туман продержится, первым признаком будет не что-либо видимое, а удары волн у подножия скал, возможно, отблеск белой воды.


И это при условии, что моя навигация была точной.


Сразу после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си впервые признала, что вся Восточная Атлантика окутана туманом, произошло то, чего я больше всего боялся. Произошли изменения в характеристиках двигателя. Революции прекратились, и он начал работать. Я попробовал на полной скорости, но это ничего не изменило. Я отрегулировал дроссель, придав ему более насыщенную смесь, но он все еще продолжал работать. Поток охлаждающей воды истончился до тонкой струйки и, наконец, прекратился. Двигатель начал стучать, когда прогрелся. В конце концов это вообще прекратилось.


Внезапная тишина была пугающей. Более двенадцати часов у меня в ушах стоял рев двигателя, заглушавший все остальные звуки. Теперь я мог слышать плеск волн о плоские прорезиненные планшири. Я мог слышать тихое стремительное шипение, которое они издавали, когда разбивались вокруг меня. Там не было ничего похожего на бегущее море, но зыбь прерывалась небольшими перепадами волн. Ветер был примерно 3-й силы, северный, и в тишине я почти слышал его. Были слышны и другие звуки — плеск бензина в полупустой канистре, капли влаги с моих непромокаемых плащей, дребезжание плохо уложенных жестянок, когда шлюпка качалась от быстрого, непредсказуемого движения.


Моей первой мыслью было, что в двигателе закончилось топливо, но я заправил бак менее получаса назад, и когда я проверил, он все еще был заполнен более чем наполовину. Тогда я подумал, что в бензине, должно быть, вода, особенно когда обнаружил, что канистра, которой я пользовался в последний раз, была одной из тех, что были заправлены фермером в Каринише. Вместо того, чтобы опорожнить бак, я отсоединил топливопровод, опорожнил карбюратор и снова наполнил его из другой канистры; трудное и кропотливое дело, несмотря на то, что я был стеснен, а движение временами было довольно резким.


Двигатель завелся при первом же толчке, и на мгновение я подумал, что нащупал неисправность. Но из системы охлаждения не вытекла вода, и хотя она некоторое время работала вполне нормально, обороты постепенно снова упали, и, опасаясь необратимого повреждения из-за перегрева, я остановил ее.


Тогда я понял, что, должно быть, что-то пошло не так с системой охлаждения. Перспективы были мрачными. Я не был механиком, и у меня было мало запасных частей. Более того, свет уже угасал. Скоро должно было стемнеть, и разбирать двигатель при свете факела означало напрашиваться на неприятности из-за того, что шлюпку швыряло, а все доступное пространство было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался; но, возможно, это было мое воображение.


Я долго сидел там, размышляя, что делать — начать ли работу над ним сейчас или подождать до утра. Но ждать утра означало рисковать изменением погодных условий, и, по крайней мере, было еще достаточно светло, чтобы я мог приступить к работе. Сначала я должен был снять двигатель с кронштейна и погрузить его в лодку. Это был большой подвесной мотор, и тяжелый. В целях безопасности я обвязал его пейнтером, а затем, опустившись на колени на корме, расстегнул зажим и изнурительным движением сумел поднять его на пол у своих ног.


Это было невероятно тяжело — намного тяжелее, чем я ожидал. Но только когда он лежал на полу у моих ног, причина стала очевидной. Пропеллер и вся нижняя часть вала, включая впускное отверстие водяного охлаждения и выпускной патрубок, были обмотаны и забиты морскими водорослями. Я чуть не рассмеялся вслух от облегчения. ‘Ты глупый, чертов дурак’. К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой. Я продолжал повторять: ‘Ты чертов дурак!"потому что теперь я вспомнил, что, когда я сидел в наушниках, слушая прогноз, я проезжал на машине через участок моря, который был усеян разрушениями от недавнего шторма — темными пятнами водорослей, которые создавали собственное спокойствие там, где море не бушевало.


Очищенный от сорняков и заново закрепленный на кронштейне, двигатель возобновил свою целеустремленную работу, и шум моря снова пропал. Пропало и то чувство страха, которое на мгновение заставило меня пожалеть, что Клифф Морган не дал мне меньше семи дней, прежде чем предположить, что я в беде.


Я включил индикатор компаса, и он сразу же попал в фокус моих глаз, маленький оазис яркости, в котором туман казался удушающим одеялом, состоящим из миллионов и миллионов крошечных капелек влаги. Все остальное было черной тьмой.


Стало очень холодно. Удивительно, но я страдал от жажды. Но немного воды, которую я захватил с собой, было убрано на всякий случай — и в любом случае, облегчиться было проблемой. Я тоже страдал от судорог. Обе ноги давно омертвели из-за нарушения кровообращения.


Мои глаза, загипнотизированные светом компаса, прикрылись, и я начал клевать носом. Тогда я вел машину как в тумане, мои мысли блуждали. ‘Ты отправишься в Лэрг, а я сойду в могилу, сражаясь за гребаных сассенахов’. Это был Иэн, много-много лет назад, в пабе на Соучихолл-стрит. Что заставило его сказать это, стоя в переполненном баре в своей новой боевой форме? Я не мог вспомнить сейчас. Но я все еще мог видеть его, его темные волосы взъерошены, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще, что он сказал … ‘Этот чертов старый дурак.И я знал, кого он имел в виду, потому что старик одновременно очаровывал и отталкивал его. ‘Умираю от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он бы пережил это в одиночку на острове, вместо того, чтобы болтать об этом нам двоим.’ Но это было не то, что я пытался вспомнить. Это было то, что он сказал после этого. Он повторил это, как будто это была великая правда, невнятно произнося слова. ‘Зачем умирать там, где тебе не место?’ А потом он хлопнул меня по спине и заказал еще выпить. ‘Тебе повезло", - сказал он. ‘Ты слишком молод’. И я ненавидел его, как часто делал.


Или это было в следующий раз, когда он вернулся с важным видом, в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда был слишком молод, когда дело касалось его! Если бы я не был слишком молод, я бы взял Мэвис ....


Двигатель кашлянул, предупреждая, что бак на исходе. Я снова наполнил его, все еще видя Иэна таким, каким видел его тогда, самоуверенным и безумно пьяным. В тот раз в другом пабе, его черные глаза дикие, а на лице уже проступают морщины, он хвастается девушками, которых он трахнул, и мной, говорящим: ‘У нее будет ребенок’.


‘Твоя или моя?’ - спросил он с издевательской, дружелюбной усмешкой.


Я был близок к тому, чтобы ударить его тогда. ‘Ты чертовски хорошо знаешь, чья она’.


‘Ох, ну что ж, идет война, и у многих девчонок есть дети, а отца, в честь которого их можно назвать, нет". И он рассмеялся мне в лицо и поднял свой бокал. ‘Что ж, выпьем за них. Стране нужно все, что они могут произвести, учитывая, как идет эта кровавая война.’ Таким был Иэн, живущий настоящим моментом, хватающий все, что мог, и к черту последствия. У него была неплохая репутация даже на той фабрике в Глазго, и, видит Бог, там было непросто заработать репутацию. Они называли его диким — необузданным, как молодой жеребец, с девушками, трущимися вокруг него, и напитком, который в нем говорит громко и сердито.


А потом, в тот последний вечер, который мы провели вместе ... Он забыл, что я взрослею. Это закончилось ссорой, когда он разбил стакан и пригрозил изрезать мне лицо в клочья зазубренным краем, если я не выпью с ним еще по стаканчику — "По стаканчику на дорожку", - сказал он. ‘Но не кровавая дорога на Острова’. И он пьяно рассмеялся. ‘Дональд, мой Дональд, мой маленький брат Дональд’. Я всегда ненавидел его, когда он так меня называл. ‘В твоем животе нет мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной, чтобы показать, что любишь меня и не хотел бы видеть, как я умираю’.


Я выпил с ним в последний раз и проводил его обратно в казарму. Стоя там, под наблюдением часового, он взял меня за плечи. ‘Я заключу с тобой сделку, Дональд, мой Дональд. Если ты умрешь первым, чего, черт возьми, я прекрасно знаю, ты никогда не сделаешь, я отвезу твое тело в Лэрг и брошу его там в расщелине на растерзание ветрам. Ты делаешь то же самое для меня, а? Тогда старый ублюдок сможет лежать спокойно, зная, что один из членов семьи вечно смотрит незрячими глазами, наблюдая, как птицы совокупляются, производят потомство, мигрируют и прилетают снова каждый год.’Я пообещал, потому что он был крутым, и потому что я хотел уйти и забыть о том, что я недостаточно взрослый, чтобы быть солдатом.


Черт бы его побрал, подумал я, зная, что он где-то там, в тумане. Он бы не думал обо мне. Он думает о том, когда в последний раз был в этих водах — поплавок Карли вместо лодки для ловли лобстеров и люди, умирающие от воздействия. Все те годы назад, и воспоминание об этом, как червяк, въедающийся в него. Прав ли был Лейн, выдвигая это дикое обвинение? "Довольно безжалостный", - сказал Филд. Я задрожал. Один здесь, в темноте, он казался очень близким.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


ОСТРОВ МОИХ ПРЕДКОВ


(7 марта)


Думая о нем, вспоминая моменты, которые, как я думал, стерлись из моей памяти, время пролетело, не быстро, но незаметно. Я получил прогноз погоды сразу после полуночи — ветер северо-западный силой 3, отступающий на запад и усиливающийся до 4. Туман. Клифф Морган в 01.00 был более конкретен: Пояс тумана очень обширный, но есть вероятность, что к середине утра ваш район очистится.Ветер был западный, сила 4 уже, и моя проблема оставалась — как определить местонахождение острова.


Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. К тому времени я был у руля более двадцати часов, и для меня было почти невозможно держать глаза открытыми. Шум двигателя, казалось, притуплял мозг, а свет компаса оказывал гипнотический, вызывающий сон эффект. Каждые несколько мгновений я ловил себя на том, что моя голова падает, и резко просыпался, обнаруживая, что карта компаса раскачивается. Это случалось так много раз, что я потерял всякую уверенность в своей способности держать курс, и в результате начал сомневаться в своем точном местоположении.


Это был опасный поступок, но тогда я приложился к фляжке. Этот запах и острый вкус на моем пересохшем языке, струйка тепла, просачивающаяся в мои внутренности — я внезапно полностью проснулся. Время было 02.48. Было ли это моим воображением, или движение было слабее?


Я взял график, отметил в своей позиции DR 03:00, а затем отмерил расстояние, которое еще оставалось пройти, с помощью пары разделителей. Это было 4,8 мили - около полутора часов.


Я не заметил этого, пока дремал, но ветер определенно стих. Я, конечно, мог бы уже оказаться под прикрытием Learg, если бы моя скорость была выше, чем я рассчитывал, но у меня не было возможности узнать. Туман оставался непроницаемым. Я на мгновение выключил индикатор компаса, но это ничего не изменило — тогда я просто столкнулся с темнотой, настолько абсолютной, что, возможно, ослеп.


Поскольку мое расчетное время прибытия было подтверждено примерно в 04.30, у меня больше не было ни малейшего желания спать. Я легко мог бы ошибиться в своих расчетах на час, полтора. В этот самый момент я, возможно, направляюсь прямо к каменной стене — или прямо мимо острова, в Атлантику.


Я долил в бак, чтобы не было опасности остановки двигателя в тот самый момент, когда я больше всего в этом нуждался, и после этого продолжил движение. Я больше ничего не мог сделать — просто сидеть, уставившись на компас.


Четыре часа. Четыре пятнадцать. И ничего не видно, совсем ничего. Если бы эта ночь была такой же, как предыдущая, большая часть Тарсавала была бы черной на фоне звезд. Тогда вообще не было бы никаких трудностей.


В половине пятого я заглушил двигатель и погасил индикатор компаса. Черная тьма и раскачивающаяся лодка, и ни звука, кроме плеска и движения моря. Ни крика птиц, ни стука волн о скалы. Я, возможно, был в тысяче миль от суши.


Конечно, мне оставалось только сидеть там, пока туман не рассеялся. Но человек не думает так рационально, когда он болтается в резиновой лодке, один в полной темноте и практически сидит в море. Снова голос моего дедушки, рассказывающий нам о туманах, которые длились неделю и более. Я включил фонарик и снова поработал над своими расчетами, глядя на график. Был ли это прилив, или ошибка в навигации, или просто, задремав, я ходил кругами? Но даже комбинация всех трех не привела бы к ошибке более чем в несколько миль, а Леарг был группой островов; он занимал довольно обширная территория. Единственным ответом было поискать, пока я не найду это. Разработанный мной шаблон поиска представлял собой простую прямоугольную коробку. Пятнадцать минут по моему первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток, час на север. В четыре сорок пять я снова завел двигатель, придерживаясь прежнего курса до пяти часов. Остановись и послушай еще раз. Затем направляюсь на юг, сквозь который просачивается серый свет рассвета, и море обретает форму вокруг меня, бугристое, смятенное море, с начинающими разбиваться белыми волнами.


Ветер теперь свежел. Я чувствовал это на своем лице. В пятнадцать минут шестого я снова остановился, чтобы послушать. Волны издавали негромкий плеск, и слева от меня, по левому борту, мне показалось, что я слышу всплеск волны на каком-то препятствии — мне также показалось, что я различаю движение в тумане.


Становилось все светлее, и я сидел там, минуты тикали, напрягаясь, чтобы слушать, напрягаясь, чтобы видеть. Мои глаза сыграли с нами злую шутку, покалывая от усталости. Я мог бы поклясться, что липкая завеса тумана сдвинулась; и затем я был уверен, когда по правому борту открылась полоса и туман закружился, образуя узор на изломанной поверхности моря. Где-то закричала чайка, но это был далекий, несущественный звук — невозможно определить его направление.


Затем я продолжил, все время наблюдая за меняющимися, призрачными движениями тумана. Порыв ветра ударил в меня, завывая на поверхности моря. Сквозняк? У меня не было времени обдумать это. Внезапно впереди замаячила тьма. Клубящийся туман поднялся, и впереди меня по левому борту была скала, мокрая, черная скала.


Я потянул штурвал на себя, почувствовав откатное течение в тот же момент, когда увидел, как волны лениво вздымаются и обрушиваются на возвышающийся утес, который поднимался вертикально, как стена, и исчезал в белых, шевелящихся завитках тумана. Лэрг, или Фладдей, или один из стейков - или это был западный аванпостный риф Вэллей? В момент открытия мне было все равно. Я совершил посадку, достиг своей цели.


Я отпраздновал это, выпив из своей фляжки и съев немного шоколада, пока ехал на юго-запад, держа в поле зрения скалу.


Это был не один из stacs, что было очевидно сразу. Это затемнение в тумане продолжалось слишком долго. А затем это внезапно исчезло, как будто его поглотил туман. Я повернул влево, снова закрывая его, следуя курсом, который был почти строго на юг. Ветер был передо мной, позади меня, со всех сторон; море было очень смущенным. Затем я увидел волны, разбивающиеся о вершину скалы недалеко впереди. Я повернулся к правому борту. Больше рока. Снова на правый борт, скалы близко по левому борту.


Взгляд на компас подсказал мне, что я нахожусь в бухте, поскольку теперь я держал курс на северо-запад, держа скалу близко по левому борту. Скалы снова стали утесами. Четыре минуты на северо-запад, а затем мне пришлось повернуть на запад, чтобы держать эти скалы в поле зрения. Я знал, где я был тогда. Была только одна бухта, которая могла проложить мне те курсы, которыми я управлял, — бухта Страт на северной стороне самого Лэрга.


Я сверился с обзорной картой, просто чтобы быть уверенным. Больше я нигде не мог быть. Подтверждение пришло почти сразу с разворотом на девяносто градусов влево, когда я огибал мыс, отмечавший северную оконечность Эйрд-Муллайчин. Теперь курс на юго-запад, и море становится крутым и изломанным. Я прижимался к скалам чуть в стороне от обратного потока, и через десять минут движение стало более сильным.


Я был во время прилива, звук двигателя отражался от скрытых поверхностей скал. Навис островок, белый от пятен гуано, и когда я огибал его, со скрытых высот наверху налетел ветер, достаточно сильный, чтобы выровнять море; а затем нисходящий поток сменился восходящим, засасывая туман вместе с ним, и на мгновение я увидел ошеломляющее зрелище — два скалистых утеса, окружающих меня и возвышающихся с обеих сторон, как стены каньона.


Они поднялись колоссально, чтобы раствориться в тумане; темные вулканические массы породы габбро, высокие, как врата ада, уходящие в бесконечность. Отвесная несокрушимая скала.Разве не так это описывал Милтон? Но прежде чем я смог вспомнить точные слова, я пропал, выброшенный приливом, а Эйлинн нан Шоай исчезла за кормой, окутанная туманом, когда туман снова сомкнулся.


Я отметил географическое положение на обзорной карте, догадываясь о местоположении по рассказам моего дедушки о том, как он случайно наткнулся на это место и в результате иногда удавалось добыть омаров, когда волны в Шелтер-Бэй были такими большими, что никто не осмеливался выходить в море. ‘Я не говорил им, ты знаешь. Это опасно в таком близком сообществе, как наше.’ И его глаза блеснули из-под косматых бровей. ‘Для Кена это был секрет, и я рассказываю его тебе, чтобы ты не знал, что это не умрет со мной. Возможно, настанет день, когда вам нужно будет знать об этом географическом положении.’


Для меня этот день наступил сейчас. Я приближался к скалам, двигатель работал достаточно быстро, чтобы дать мне право управления. К югу от Эйлинн нан Шоай, сказал он, примерно так же далеко, как от дома Фактора до старого кладбища. Измеренная по карте, она составляла чуть более шестисот ярдов. Средняя из трех — он описал две другие как полные камней и очень опасные для входа.


Я увидел первую из зияющих дыр, черную от волн, набегающих на вход. Это была огромная зияющая впадина. Два других были меньше и располагались близко друг к другу, как две шахтные штольни, пробитые в основании скал.


Гео на Клейджанне, как назвал это старик. ‘И с воды это выглядит восхитительным местечком с нависающей над ним довольно большой плитой’. Я все еще слышал его слова, и там была плита, выступающая из скалы, и черная щель внизу, такая же манящая, как крысиная нора, в устье которой плещется море. Мне потребовалось мгновение, чтобы принять решение, вспомнив суровое чувство юмора старого дьявола. Но это было неподходящее место, чтобы слоняться без дела, когда ветер со свистом срывался со скал наверху и прилив бушевал у подножия этих окутанных туманом утесов.


Я поднял факел, резко опустил штурвал и направился к выходу. Чайка шарахнулась от меня и с криком понеслась вверх по склону утеса, как лист бумаги, уносимый ветром. Туман, разорванный восходящим потоком, обнажил скалу за скалой, возвышающиеся надо мной. У меня возникло мимолетное впечатление, что вся огромная масса рушится вперед; затем нависающая плита заслонила это, и я оказался лицом к лицу с влажным входом в саму пещеру, серым мраком скалы, переходящим в черную тьму и отражающимся от шума двигателя.


Дыра была больше, чем я сначала подумал — около пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Западная волна, разбившаяся о шхеры Шоай Сгейр, которые выступают к югу от Эйлинн-нан-Шоай, вызвала лишь незначительный прилив. Позади меня гео был похож на туннель, пробитый в скале, вход в который был серым отблеском дневного света.


Я посветил вперед лучом своего фонарика, каждую секунду ожидая увидеть очертания лодки для ловли омаров. Я был так уверен, что Йен должен быть впереди меня, и если бы я был на его месте, я подумал, что направился бы в гео, а не в Шелтер-Бей. Поверхность воды была черной и неподвижной и мягко падала; впереди качнуло, и я заглушил двигатель. Крыша здесь была выше, а борта дальше. Я был в огромной пещере, своего рода расширительной камере. Впереди не было дневного света, никаких признаков того, что был выход. Нос лодки коснулся скалы, и я потянулся к ней, вцепившись пальцами во влажную поверхность и подтягиваясь вперед.


В западном направлении, когда волны перекатываются через риф Шоай Сгейр, это место было бы смертельной ловушкой. Камень, вокруг которого я подтягивался, был оторван от крыши, теперь он был так высоко, что мой фонарик едва мог его обнаружить. Я попробовал веслом. Вода все еще была глубокой. За скалой я осторожно греб. Стены снова сомкнулись. Обрушилась крыша. А затем носовая часть причалила к пляжу с крутым склоном, сплошь усеянному валунами. Я был на берегу в темном чреве тех скал из габбро и никаких признаков Иана.


В напряжении последнего часа я забыл, каким скованным я был. Когда я попытался выбраться, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я выпил немного виски, а затем начал массировать свои конечности. Вынужденное ожидание заставило меня все больше осознавать жуткость этого места, плеск моря у входа усилился, и повсюду капала, капала влага с крыши. В этом месте пахло соленой морской сыростью, а надо мной Бог знает, сколько сотен футов скалы давило на гео.


Как только я убедился, что ноги меня выдержат, я перемахнул через борт и нырнул в воду. Было по колено и ужасно холодно; на берегу я привязал пейнтера к скале, а затем продолжил подъем, нащупывая своим фонариком, теперь мне не терпелось найти выход в этот подземный мир. Прошло более тридцати лет с тех пор, как мой дедушка был здесь; могло произойти падение, что угодно.


Пляж поднимался под углом около двадцати градусов, сужаясь до точки, где крыша, казалось, была расколота разломом. Это была расщелина в скале шириной около шести футов. Валуны здесь были меньше, склон круче. Мне показалось, что я пересекаю водораздел с грязью под ногами, и я соскользнул в другую пещеру, чтобы найти дно, усеянное такими же большими округлыми валунами.


Мне потребовалось немного времени, чтобы найти продолжение разлома, и это был не тот разлом, который я нашел первым, а скальный выступ с остатками нескольких старых горшочков для омаров, покоящихся на куче сгнивших перьев. На земле под выступом был кусок отслаивающейся цепи, наполовину погребенный среди останков рыбьих скелетов. Все свидетельства тайной рыбной ловли старика, все, кроме лодки, которую он построил сам и оставил здесь, когда уходил с остальными островитянами. А затем, исследуя дальние уголки пещеры, я увидел почерневший круг из камней и следы давно потухшего костра. Хотя вся обшивка исчезла, все еще можно было различить полуобгоревшие остатки форштевня и часть киля, которые сейчас гнили среди груды обугленных костей.


Тогда я был слишком уставшим, слишком озабоченным поиском выхода на гео, чтобы беспокоиться о бессмысленном уничтожении лодки, смутно задаваясь вопросом, кто и когда разжег этот костер, когда я карабкался по последнему крутому склону, чтобы увидеть отблеск солнечного света высоко надо мной. Склон здесь был почти вертикальным, а в стены были вставлены каменные плиты, образующие примитивную лестницу, предположительно, работы какого-то давно умершего поколения островитян.


Расщелина наверху была мокрой и заросла травой, расщелины были заполнены крошечными папоротниками; маленькая коричневая птичка, крапивник, с шумом пролетела мимо меня. А потом я оказался на крутом травянистом склоне, на солнце, подо мной был туман. Она лежала подобно молочно-белому морю, омывающему склоны Страт Мурайн, извивающемуся вдоль линии утесов к северу от Тарсавала, а над всем этим была синева неба — холодная, прозрачная синева без единого облачка. Солнце грело, а воздух был напоен запахом травы. Овцы двигались, паслись на склонах Криг Дабх, а позади меня белые полосы пара поднимались и опускались странными извилистыми волнами над краем утеса, где фулмары кружили в постоянном полете, паря, все еще с крыльями на восходящих ветрах.


Я постоял там мгновение, наполняя легкие свежестью воздуха, позволяя великолепию сцены омыть меня — благодаря Бога, что мой дедушка не солгал, что выход из geo остался нетронутым. Я подумал, что теперь, вероятно, Йен приземлился в Шелтер-Бэй, и поскольку я боялся, что туман может сгуститься в любой момент, я снял свои непромокаемые куртки и отправился через остров. Я пересек вершину Страт Мурайн, огибая черные края торфяных болот, и поднялся на хребет Друим, где нагретые солнцем холмы стоят островками в тумане, и единственным звуком является непрекращающийся крик птиц.


С хребта Друим я посмотрел вниз на огромную подкову залива Шелтер. Военная магистраль была прямо подо мной, извиваясь в тумане. Слева от меня Криг Дабх с армейским наблюдательным пунктом в форме дот, поднимающийся к Тарсавалу; темные каменистые склоны, переходящие в пунктирные очертания расщелин, а за ними длинный хребет Малесгейр, исчезающий в молочно-белой пустоте. Справа от меня отрог Главной дороги, уходящий к подножию Кеавы, скалистый хребет холмов, пронзающий берег тумана, как зазубренный риф. Это была странная, жуткая сцена с волнами на штормовом пляже, которые становились слабыми в порывах воздуха; что—то еще тоже - звук двигателя, подумал я. Но потом это прошло, и я не мог быть уверен.


Я поспешил дальше, следуя по дороге вниз, в туман, сначала переливающийся, но по мере спуска становившийся все гуще, пока он не превратился в серое одеяло, пропитанное влагой. Без дороги спуск был бы опасным, поскольку на склонах холмов стоял густой туман, а видимость сократилась до нескольких ярдов. Он немного поднялся, когда дорога выровнялась за пляжем. Я мог видеть, как разбивается волна и за ленивыми грядами проступают очертания первого разрушенного коттеджа, все расплывчатое, размытое промозглостью атмосферы. А затем зовущий голос остановил меня на полпути. Это пришло снова, бестелесное, странное и невещественное. Другие голоса ответили, слова были неразборчивы.


Я стоял, прислушиваясь, все мои чувства были настороже, намереваясь пробиться сквозь барьер тумана. Тишина и единственные звуки - плеск волн и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не мог его разглядеть. Впереди виднелись смутные очертания моста. И затем снова голоса, тихо разговаривающие, звук странно усиливается. Туман закручивался в движение воздуха с высоты. Я мельком увидел руины старого причала и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ним стояли две фигуры, двое мужчин, разговаривавших на иностранном языке, и за всплеском волн мне показалось, что я увидел темные очертания корабля; судя по виду, траулер. Еще две фигуры присоединились к мужчинам у лодки. Туман опустился снова, и я остался только со звуком их голосов. Тогда я вернулся, потому что замерз и устал, и у меня не было никакого желания вступать в контакт с экипажем иностранного траулера. Вероятно, мародерствовал, и если бы Йен высадился в Шелтер-Бэй, он бы спрятался в одной из расщелин или среди руин Старой деревни. Я устало взбирался по крутым изгибам, обратно к хребту Друим и солнечному свету, и теперь мне ничего не оставалось, как спуститься в недра этого гео и забрать свое снаряжение."У меня пересохло во рту , и я пил из ручейка торфяной воды в верховьях Страт Мурайн.


И затем я снова оказался на склонах Эйрд-Муллайчин, идя в оцепенении, мой разум снова столкнулся с тайной того пожара, осознавая растущее чувство беспокойства по мере того, как я приближался к скальному выступу, который отмечал вход в этот темный подземный разлом. Неужели команда какого-то траулера забралась на веслах в гео и устроила пожар на лодке просто так, к чертям собачьим? Но это не объясняло наличие костей, если только они не убили овцу и не зажарили ее. И сжечь лодку.... На самом Лэрге и на всех островах Гебридских островов лодки были неприкосновенны. Ни один мужчина не одолжил бы даже весла без разрешения.


Я взял свой фонарик и начал спускаться обратно по выщербленной лестнице. Тьма окружила меня. От этого промозглого холода у меня на теле выступил пот. Я пытался убедить себя, что это всего лишь необычность этого места, мое одинокое блуждание в черной тьме и похожий на пещеру шум моря заставляли меня чувствовать себя так неловко. Но кто бы вошел в этот geo, если бы ему не сказали об этом? Кто бы мог знать, что там была лодка, дрова для костра? Тогда я дрожал, и, подходя к пещере, где стояла лодка, я внезапно почувствовал нежелание, наполненный ужасающей уверенностью. Двадцать два дня. У меня была всего ночь в море, единственная холодная ночь со слабым ветром. Но я знал, на что это было похоже сейчас — знал, что он, возможно, не выжил … И затем я оказался в пещере, мой взгляд, наполовину очарованный, наполовину потрясенный, следовал за лучом моего фонарика, зная, что я собираюсь найти.


Опустившись на колени, я протянул руку к костям, дотронулся до одной, вытащил ее из почерневшей кучи с чувством болезненного отвращения, когда узнал, что это было. Конец кости рассыпался в пыль, оставив меня с коленным суставом в руке. Я пошарил вокруг — тазовая кость, бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все было на месте, все, кроме головы, которую я нашел спрятанной под каменной плитой — человеческий череп, не тронутый огнем и со следами все еще прилипших волос.


Я положил его обратно и с минуту сидел, чувствуя оцепенение; но теперь, когда я знал, я не был шокирован или даже испытывал отвращение. Это должно было быть что-то вроде этого. Я думал, как это, должно быть, было для него, его жизнь была испорчена тем, что здесь произошло, перспектива разоблачения всегда висела над ним. А затем автоматически, почти не задумываясь, я снял свой анорак и начал складывать в него мрачные реликвии того военного путешествия. Там было больше, чем кости — пуговицы, похожие на ржавые монеты, расплавленная бронза значка подразделения, едва узнаваемые наручные часы, все прочные мелочи, из которых состояли личные вещи солдата. И среди всего этого идентификационный диск — номер и имя все еще видны; РОСС, президент I. A.


В темноте позади меня звякнул камешек, и я обернулся. Но не было ничего, только плеск волн в огромной пещере гео, слабый, гулкий звук, доносившийся до меня из-за узкого ущелья разлома. Последнее, что я сделал, это разбросал почерневшие камни по пещере, отбросив их от себя. Затем, сложив кусочки кости в мою куртку, убрав последние следы, я с трудом поднялся на ноги и, подхватив свою ношу, направился к разрушенному выходу, который вел в geo.


я Я был на полпути вверх по склону к нему, когда луч моего фонарика нашел его. Он стоял у выхода, совершенно неподвижно, наблюдая за мной. Его лицо было серым, серым, как скала, к которой он прислонился. Его темные глаза блеснули в свете фонарика. Я остановился, и мы стояли лицом друг к другу, не говоря ни слова. Я помню, как посмотрел, был ли он вооружен, думая, что если бы он убил Брэддока … Но у него не было никакого оружия; он был с пустыми руками, в старом плаще и неудержимо дрожал. Шум воды в geo был здесь громче, но даже так я мог слышать, как у него стучат зубы. "С тобой все в порядке?’ Я сказал.


‘Холодно, вот и все’. Он сделал жесткий шаг вперед, протягивая руку вниз. ‘Дай мне это, я сам сделаю свою грязную работу, спасибо’. Он взял у меня свернутый анорак.


‘Кто это был?’ Я спросил. - Брэддок? - спросил я. Мой голос перешел в шепот, неестественный в этом месте.


‘Дай мне факел, будь добр’.


Но я отступил назад. ‘Кто это был?’ Я повторил.


‘Человек по имени Пайпер, если хочешь знать’.


“Значит, это был не Брэддок?’


‘Брэддок? Нет — почему?’ Он рассмеялся; или, скорее, он издал звук, который звучал как смех. ‘Ты думал, что я убил его? Это все?’ Его голос был хриплым, отрывистым из-за стука зубов. ‘Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрга’. И он добавил: ‘Ты чертов дурак, Дональд. Ты должен был знать меня лучше, чем это’. И затем, его голос все еще был деловым: ‘Если ты не дашь мне фонарик, просто посвети сюда’.


Я сделал, как он просил, и он прошел через узкое ущелье в скале, вниз по склону в гео, прижимая к себе сверток. Прилив оставил мою шлюпку высоко поднятой и сухой. Нос его лодки сел на мель прямо за ней. В нем были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры для топлива, несколько старых горшочков для омаров; но никакой одежды, даже непромокаемых плащей. ‘ У тебя есть что-нибудь выпить с собой? ’ спросил он, бросая сверток.


Я отдал ему свою фляжку. Его руки дрожали, когда он отвинтил крышку, а затем откинул голову назад, выпивая ликер. ‘Как долго ты там пробыл?’ Я спросил.


‘Недолго’. Он допил виски, завинтил крышку на место и протянул мне пустую фляжку. ‘Спасибо. Мне это было нужно.’


‘Ты все это время наблюдал за мной?’


‘Да. Я проходил через разлом, когда увидел свет твоего факела. К счастью, это отразилось на твоем лице, иначе ...’ Снова этот смех, в котором не было и следа юмора. ‘Ты достигаешь определенной точки … Тогда тебе все равно.’ Он вошел в воду и через мгновение перекинул ногу через борт лодки. Глубокая вода ... Если бы я был в состоянии сделать это в то время ... ’ Он повернул двигатель, и он сразу же завелся, мягкий стук отдавался от стен. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход. Двигатель взревел, нос судна заскрежетал, а затем он отъехал от пляжа и медленно дал задний ход, возвращаясь по этому рельефу к серому свету входа. Он попятился назад и затем исчез, а я стоял там в полутьме сумрака пещеры, задаваясь вопросом, вернется ли он, и если вернется, что тогда произойдет. Доверял ли он мне? Или он думал, что я, как и весь остальной мир, настроен против него? Мы с моим собственным братом не были уверены; не были уверены, что бы он сделал, что происходило в его странном, запутанном сознании — не были даже уверены, был ли он в здравом уме или безумен.


И все это время капала, капала влага с крыши, плеск воды никогда не прекращался, когда волна мягко ударялась о каменные стены.


Снова звук двигателя, а затем нос лодки утыкается носом в щель под этой нависающей плитой. Оно вошло, черное на фоне дневного света, с ним, стоящим на корме, темный силуэт, его рука на румпеле. Нос моей шлюпки заскрежетал за кормой, и он выбрался наружу, прихватив с собой пейнтера. ‘Прилив все еще спадает?’ он спросил.


• ‘Еще на два часа’.


Он кивнул, привязывая веревку к камню. ‘Ни таблицы приливов, ни карт, ничего в шкафчиках и чертовски холодно’. Он выпрямился, глядя вниз на резиновую шлюпку. ‘Как тебе удалось устроиться в этой штуковине — все в порядке?’ И затем он двинулся ко мне, его глаза были прикованы к моему лицу. ‘ Почему? ’ хрипло спросил он. ‘Зачем ты пришел сюда?’


‘Я знал, что ты направляешься в Лэрг’. Я отступил от него.


‘Ты знал почему?’


‘Нет’.


‘Но вы догадались, не так ли?’ Он остановился, стоя неподвижно, его глаза все еще были на мне.


‘Как я мог?’ Теперь я чувствовал себя неловко, немного испуганно, осознавая силу этого коренастого тела, длинных рук. Стоя вот так, темным силуэтом, он напомнил мне моего дедушку — и то же безумное безрассудство, та же безжалостная решимость. ‘Я просто знал, что что-то было, знал, что ты должен был вернуться". И я добавил: ‘Двадцать два дня - это долгий срок ....’


‘Да, слишком долго’. Тогда он, казалось, расслабился. Теперь он осматривал пещеру, и я мог видеть, что его мысли вернулись в прошлое. Это заняло у нас тринадцать дней. И затем на рассвете я увидел Тарсавал. Боже! Я думал, что никогда не видел ничего более прекрасного.’ Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, наслаждаясь знакомством. ‘Это место — возвращает меня к этому. Мы были пять дней … Да, пять, я думаю.’


- Здесь? - спросил я.


Он кивнул, возвращая мне мою куртку, теперь уже пустую.


‘Сколько вас?’


‘Только мы двое — Леру и я. Живой. Другой — он умер ночью. Видите ли, мы были наказаны. На одной из скал Эйлинн нан Шоай, вон там. У меня не было сил оттолкнуть ее. Он был тяжелым, этот плот. Это сделал прилив, некоторое время ночью, и когда наступил рассвет, мы были прямо под утесами. В тот рассвет с северо-востока дул легкий бриз. Холодная, как лед, и звезды, замерзшие, как сосульки, исчезающие на рассветном небе — бледно-голубом и полном кобыльих хвостов. Мы гребли вдоль скал. Просто подоспел вовремя. Ветер налетел с севера. Я бы никогда не выдержал такого ветра. Мы и так были заморожены, заморожены жестко, как доски, в нас не было тепла — совсем никакого. Мы не питались шесть дней, может быть, неделю — я не знаю. К тому времени я уже сбился со счета.’ Он повернул голову. ‘Что заставило тебя прийти?’ - снова спросил он.


Я пожал плечами. Я действительно не знал себя. ‘Ты был в беде.


Он рассмеялся. Но опять в этом смехе не было юмора. ‘Похоже, у меня всю жизнь были неприятности. И теперь я слишком стар, ’ добавил он, ‘ чтобы начинать все сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто—нибудь знал ... об этом’. И он добавил: ‘Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.’


Я уставился на него, задаваясь вопросом, сколько в нем было раскаяния, сколько гордости и страха разоблачения. ‘Тебе обязательно было это делать?’ Я не должен был спрашивать об этом, но это вырвалось прежде, чем я смог остановить себя, и тогда он в ярости набросился на меня.


‘Должен? Что бы ты сделал на моем месте? Умер, как Леру, я полагаю? Бедняжка. Он был католиком. Я полагаю, если вы католик ...’ Он покачал головой. ‘Господи, чувак — шанс на жизнь, а человек мертв. Какое это имело значение? Ложись и умри. Я боец. Всегда был таким. Умереть, когда был шанс.... это неправильно. Совсем не то. Если бы все легли и умерли, когда стало тяжело — это не тот способ, которым человек завоевал свой мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек с мужеством — любой человек, не связанный условностями; у меня не было никаких угрызений совести по этому поводу. Какого черта я должен? И под рукой была лодка — топливо для костра. Я буду честен. Я не мог бы поступить иначе. Но жизнь, человек — жизнь, манящая.... И этот бедняга Леру. Мы спорили об этом всю ночь, там, в пещере, когда ветер свистел в том разломе. Боже на небесах, было холодно - пока я не разжег тот огонь.’ Затем он остановился, дрожа под этим тонким плащом. ‘Холоднее, чем прошлой ночью. Холоднее, чем все, что вы можете себе представить. Холодно, как в самом аду. Почему они всегда представляют ад пылающим жаром? Для меня это холодное место. Холодная, как эта Богом забытая гео.’ Он двинулся, подошел на шаг ближе. ‘Был ли прав старик? Есть ли выход отсюда?’


‘Да", - сказал я. ‘Если бы ты только попытался .... ” Я думал об овцах, которые дико бродили по острову. ‘Разве ты не пытался?’


‘Как я мог? У нас едва хватило сил доползти до той пещеры. Мы были мертвы, чувак — мы оба были настолько близки к смерти, что не имеет значения. Ты не понимаешь. Когда корабль пошел ко дну … Я не собирался иметь ничего общего с лодками. У меня был эскорт. Ты знал это? Меня везли обратно под конвоем. Я видел, как эти двое чертовых полицейских, черт возьми, убедились, что они сели в лодку. Тогда они не беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. Я видел, как там висел этот поплавок Карли, и никто ничего с этим не делал. Поэтому я пустил все на самотек и прыгнул. Другие присоединились ко мне как раз перед тем, как она затонула. Был поздний полдень, солнце садилось, великолепный бал. И затем она исчезла, очень внезапно, котлы взорвались огромными пузырями. Кроме меня, их было семеро.’ Он сделал паузу, и я ничего не сказал. Я не хотел прерывать его. Некому довериться, некому разделить с ним весь ужас происходящего; это слишком долго было заперто внутри него. Но он снова оглядывался по сторонам, и у меня было ощущение, что он ускользнул от меня, его разум вернулся к своим воспоминаниям. И затем внезапно: ‘Вы говорите, что выход все еще есть — вы были на вершине, не так ли?’


‘Да’.


‘Что ж, давайте выбираться отсюда. На свежий воздух.’ Он начал продвигаться по пляжу к разлому, а затем остановился. ‘На что это похоже там, наверху? Туман, я полагаю.’


‘Нет, это над туманом. Светит солнце.’ ‘Солнце?’ Он смотрел на меня так, как будто не верил мне. ‘Солнце. Да, я хотел бы увидеть солнце ... еще немного.’ Я не могу описать тон, которым он это сказал, но это было грустно, полно странной грусти. И тогда у меня было чувство, что он достиг конца пути. У меня было очень сильное чувство, когда я следовал за ним вверх по склону и через разлом, как будто он был осужденным. ‘Дай мне фонарик на минутку’. Его рука была на нем, и я позволил ему это сделать. Мгновение он стоял там, играя лучом на том углублении, стоит совершенно неподвижно и обыскивает место своими глазами. ‘Спасибо", - сказал он. ‘Понимаете, я не мог уйти с мыслью, что кто-нибудь это найдет. Это не имело бы значения — не так уж и много, — если бы я не сменил свою личность. Но взять фамилию Брэддок … Они подумают, что я убил бедного ублюдка. Тогда как, на самом деле, я спас ему жизнь. Вытащил его из воды с разорванной на куски правой рукой. Удалось наложить жгут. Он был жестким, этот парень. Продержался дольше, чем большинство других, несмотря на кровь, которую он потерял. Знаешь, Дональд, я об этом не подумал. Но когда он умирал, той последней ночью — он был у меня на руках, как ребенок, и я пытался согреть его. Хотя, видит Бог, к тому времени во мне было не так уж много тепла. Двое других, они лежали замороженные в коме, и юный Брэддок, что—то шептавший мне, испуская последний вздох. Ты примерно моего телосложения, Иэн, - сказал он. И, пошарив здоровой рукой по карманам, он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи и идентификационный диск, висевший у него на шее, и все это время шепотом рассказывал мне историю своей жизни, все, что мне нужно было знать. Луч фонарика все еще был направлен на нишу, и через мгновение он сказал: ‘Когда человек делает это — это дает тебе возможность начать все сначала; и у него было такое мужество, он никогда не жаловался, не то что некоторые другие, и ни у кого из них не было даже царапины. Черт! Ты не можешь просто взять и упаковать это. Не после этого.’ И затем он внезапно повернулся ко мне. ‘Вот. Возьми факел. Ты показываешь дорогу, и давайте поднимемся на свет дня.’ Но вместо того, чтобы отойти в сторону, он протянул руку и схватил меня за плечи. ‘До тех пор, пока ты понимаешь. Ты понимаешь?’ Но затем он отпустил меня и отступил назад. ‘Неважно. Это не имеет значения. Теперь все кончено’. И он мягко, почти ласково подтолкнул меня к выходу из пещеры. ‘Мы будем сидеть на солнышке и слушать птиц. Забудь о годах, которые прошли. Просто подумай о старике и о том, как все было до его смерти. Остров не изменился, не так ли? Все по-прежнему выглядит так, как он нам описал?’


‘Да", - сказал я. ‘Это выглядит очень красиво’. И я вскарабкался по продолжению разлома, вверх по выщербленной лестнице и вышел через последнюю расщелину на солнечный свет. Туман поредел, так что он больше не был похож на море под нами, а больше походил на дым какого-то большого лесного пожара. Теперь она была в виде длинных полос, ее усики лежали на нижних склонах, касаясь скальных обнажений, окрашивая весь мир под нами в ослепительно белый цвет. Йен на мгновение замер, впитывая это, наслаждаясь красотой сцены точно так же, как это делал я. Но его глаза изучали все время, изучающее склоны холмов и море, где открывались просветы в тумане, чтобы дать представление об Атлантике, мягко вздымающейся на бесконечной зыби. Солнечный свет подчеркивал серость его лица, глубокие морщины, прорезанные усталостью. Он выглядел старым не по годам, в черных волосах появилась седина, а плечи поникли. Как будто почувствовав мой пристальный взгляд, он выпрямился. ‘Мы пойдем пешком", - хрипло сказал он. ‘Немного упражнений — пойдет нам на пользу’. И он направился к верховью Страт Мурайн, не оглядываясь, чтобы посмотреть, следую ли я за ним. Он ничего не говорил и держался чуть впереди меня, как будто не хотел, чтобы я видел выражение его лица.


На вершине хребта Друим он остановился, глядя вниз, на залив Шелтер, где все еще был густой туман. И когда я присоединился к нему, он развернулся и пошел вверх по Главной дороге, направляясь к Смотровой площадке. Он шел быстро, наклонив голову вперед, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг Дабх. Затем он бросился на траву, выбрав склон, обращенный к югу, чтобы, когда туман рассеется, он мог видеть залив Шелтер внизу. ‘У тебя не найдется сигареты?" - спросил он.


Я дал ему сигарету, и он прикурил, его руки теперь тверже. Некоторое время он курил молча, глубоко втягивая дым в легкие, повернув голову, чтобы ощутить солнечное тепло, и полуприкрыв глаза. ‘Как ты думаешь, они догадались, куда я направлялся на той лодке?’ - внезапно спросил он.


‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно’.


Он кивнул. ‘Ну, если у них есть, они пришлют вертолет, как только рассеется туман. Или они приплывут на корабле?’ Я не ответил, и он сказал: ‘Это не имеет значения. Отсюда вы сможете наблюдать за их прибытием.’


‘ И что потом? Я спросил.


‘Тогда...’ Он оставил будущее висеть в воздухе. Он наблюдал за двумя овцами, которые внезапно материализовались на обнажении под нами. Они были маленькими и аккуратно сбалансированными, с лохматой шерстью и длинными изогнутыми рогами. ‘Было бы здорово, не так ли, ’ сказал он, откидываясь на спину с закрытыми глазами, ‘ если бы кто—то мог трансформироваться - в овцу, например, или еще лучше в птицу’. Испуганная его голосом, овца двигалась с невероятной скоростью и проворством, уверенно прыгая вниз по уступам этого обнажения и исчезая из виду.


‘Тебе не о чем беспокоиться — сейчас", - сказал я.


‘Нет?’ Он приподнялся на одном локте, уставившись на меня. ‘Ты думаешь, я должен вернуться, не так ли? Скажи им, что я вовсе не Брэддок, а сержант Росс, дезертировавший в Северной Африке. Боже! Пройди через все это. ’ Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой, которая не коснулась его глаз. ‘Забавно, не правда ли — как повторяется схема? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг.... Интересно, жив ли еще этот маленький ублюдок Мур. Десять к одному, что так оно и есть, и готов поклясться, что отдал единственный возможный приказ. Наверное, уже верит в это. Нет, - сказал он, - я не собираюсь возвращаться, чтобы столкнуться с этим лицом к лицу’.


Тогда он молчал, лежал там и курил свою сигарету — курил медленно, теперь его лицо, все его тело расслабились. Я подумал, как странно устроен человеческий разум, в одно мгновение пустой, а теперь вспоминающий каждую деталь. Солнце, освещавшее изгиб подковы Шелтер-Бэй, прогоняло туман. Весь мир под нами был ослепительно ярким. И высоко в сверкающем небе парил орел, возвышающаяся точка, совершающая тихие круги. ‘Что ж...’ Он пошевелился и сел. ‘Сейчас я тебя покину’. Он огляделся вокруг, медленно поворачивая голову, охватывая взглядом всю панораму высот. ‘Боже! Это так прекрасно.’ Он сказал это тихо, про себя. Затем быстрым, решительным движением он поднялся на ноги. Я начал подниматься, но он положил руку мне на плечо, удерживая меня там. ‘Нет. Ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не придут, а потом скажи им ... скажи им, что тебе чертовски нравится.’ Он бросил сигарету и раздавил ее каблуком. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться обо мне’.


‘Куда ты идешь?’ Я спросил.


Но он не ответил. Он смотрел вниз, на залив, где туман истончился до белых полос с проблесками моря между ними. ‘Что это? Мне показалось, что я видел там корабль.’


‘Я думаю, это траулер", - сказал я.


‘Ты уверен, что это не ...’


‘Нет", - сказал я. ‘Это иностранный траулер’. И я рассказал ему, как спускался в залив и слышал, как команда разговаривала на языке, который я не мог распознать.


Он постоял мгновение, глядя вниз, на залив. Клочья тумана развевались под дуновением морского бриза, и в просвете я мельком увидел судно, стоящее на якоре, а рядом с ним лодку.


‘Да. Судя по ее виду, иностранка.’ Еще одна аренда, и вид проясняется. Я мог видеть людей, передвигающихся по его палубам, и множество радарного оборудования на его верхней части. И затем его рука сжала мое плечо. ‘Дональд, мой Дональд", - сказал он, и то, как он это сказал, вернуло меня в прошлое. ‘Спасибо, что пришли — за всю вашу помощь. Кое-что взять с собой. Знаешь, я бы предпочел быть Иэном Россом и иметь такого брата, как ты, чем остаться без друзей, как Джордж Брэддок.’ И, напоследок похлопав меня по плечу, он повернулся и оставил меня, быстро зашагав вниз по хребту Друим.


Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за гребнем, не двигаясь со своего места, потому что в этом не было никакого смысла. Немного позже он снова появился в поле зрения, пересекая вершину Страт Мурайн, прогуливаясь по склонам Айрд Муллайхин, пока не достиг обнажения. Он остановился на мгновение, маленькая, далекая фигурка стояла неподвижно. А потом он ушел, а я сидел там, все еще представляя, как он спускается по подземному разлому обратно к гео и ожидающей лодке для ловли омаров. Яркий солнечный свет и теплый аромат травы, отдаленный крик птиц и тот орел, который все еще кружил высоко в небесной синеве; весь мир вокруг меня был полон дыхания жизни, а я просто сидел там, желая, чтобы я мог что-нибудь сделать, и зная в глубине души, что я ничего не мог сделать.


Я наблюдал, как туман рассеялся и траулер поднял свою лодку на шлюпбалку. Затем она подняла якорь и вышла из залива. На корабле развевался красный флаг, и когда он развевался по ветру, мне показалось, что я смог разглядеть на нем серп и молот. Она обогнула Сгейр Мор, повернула на запад и исчезла за коричневой громадой Кеавы. И позже, возможно, час спустя — я потерял всякое представление о времени — прилетел вертолет и приземлился на ровной зеленой площадке рядом с домом Фактора. Люди в хаки вывалились наружу, выстроились в линию и двинулись к лагерю. Тогда я встал и пошел им навстречу, теперь грустный и идущий медленно, потому что мне нечего было им сказать — только то, что мой брат мертв.


Они нашли лодку для ловли лобстеров два дня спустя. Траулер подобрал ее, пустую и брошенную примерно в восьми милях к северо-востоку от Лэрга. Никто не сомневался в том, что произошло. И в сообщении об этом не было упоминания о моем брате. Погиб майор Джордж Брэддок, и я думаю, что именно история, которую я рассказал им о том, что на самом деле произошло в Северной Африке, побудила различных заинтересованных офицеров, вплоть до ДРА, быть такими откровенными в своих ответах на мои вопросы. И теперь здесь, на Лэрге, снова март, зима закончилась, птицы вернулись, мое одиночное бдение почти закончилось. Завтра придет лодка, чтобы отвезти меня обратно в Родил. Я закончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день рисовал, в основном на Кеаве. И сидя там в полном одиночестве, солнце светит, в воздухе весна, сезон гнездования только начался — все так похоже на тот последний день, когда мы были вместе на Creag Dubh — я задавался вопросом. Такой человек, полный неугомонной, безграничной энергии, и этот траулер, стоящий в бухте. Действительно ли он был слишком стар, чтобы начать свою жизнь заново — в другой стране, среди других людей?