# Мой Шерлок Холмс: нерассказанные истории великого детектива

Майкл Курланд

Содержание


Титульный лист


Уведомление об авторских правах


Содержание


Введение


Случай с безденежным кавалером


Кукольник из Маригото Уок


Авантюра забытого зонтика


Зовите меня Уиггинс


Великая игра Майкрофта


Гринвичская ведьма


ПРОЛОГ


ГЛАВА 1 - ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ


ГЛАВА 2 - ПУСТОЙ ГРОБ


ГЛАВА 3 - БОЛОТНЫЙ ГОРОДОК


ГЛАВА 4 - МЕСЬЕ ВИКТОР


ГЛАВА 5 - ФЕЙЕРВЕРК


ГЛАВА 6 - ЧУМА НАД ЛОНДОНОМ


ГЛАВА 7 - УЖАС В ЛОНДОНСКОМ ТУМАНЕ


ЭПИЛОГ


Много лет назад и в другом месте


Миссис Хадсон Предается воспоминаниям


Кабаре с Убийцами


Этюд в оранжевых тонах


Загадка молодого протестующего


Приключение в небесных снегах


И другие …


Также Майкла Курланда


Об авторах


Примечания


Страница авторских прав


OceanofPDF.com


Автор и издатель предоставили вам эту электронную книгу только для личного использования. Вы не имеете права каким-либо образом делать эту электронную книгу общедоступной. Нарушение авторских прав противоречит закону. Если вы считаете, что копия этой электронной книги, которую вы читаете, нарушает авторские права автора, пожалуйста, сообщите издателю по адресу: us.macmillanusa.com/piracy.


OceanofPDF.com


Содержание


Титульный лист

Уведомление об авторских правах

Введение


Случай с безденежным кавалером

Кукольник из Маригото Уок

Авантюра забытого зонтика

Зовите меня Уиггинс

Великая игра Майкрофта

Гринвичская ведьма


ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 - ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ

ГЛАВА 2 - ПУСТОЙ ГРОБ

ГЛАВА 3 - БОЛОТНЫЙ ГОРОДОК

ГЛАВА 4 - МЕСЬЕ ВИКТОР

ГЛАВА 5 - ФЕЙЕРВЕРК

ГЛАВА 6 - ЧУМА НАД ЛОНДОНОМ

ГЛАВА 7 - УЖАС В ЛОНДОНСКОМ ТУМАНЕ

ЭПИЛОГ


Много лет назад и в другом месте

Миссис Хадсон Предается воспоминаниям

Кабаре с Убийцами

Этюд в оранжевых тонах

Загадка молодого протестующего

Приключение в небесных снегах

И другие …


Также Майкла Курланда

Об авторах

Примечания

Страница авторских прав


OceanofPDF.com


Введение


О, я мечтаю о музе огня, которая вознеслась бы на самые яркие небеса изобретения; о королевстве для сцены, о принцах, чтобы действовать, и монархах, чтобы созерцать разрастающуюся сцену! Тогда— ну, тогда вы бы читали Шекспира вместо Шерлока Холмса. Генрих V, или Хэнк Чинкве, как нам нравится его называть, если быть точным. Что общего у Уильяма Шекспира и Артура Конан Дойля? Они оба, по-настоящему не стараясь, создали вымышленных персонажей, которые достигли литературного эквивалента бессмертия.


Без особых усилий? Да, я думаю, это верно как для Шекспира, так и для Конан Дойля. Не то чтобы они не делали все возможное, чтобы создавать замечательные истории для своей публики, но ни один из них не предполагал, что его творения переживут его на столетия. Посмотрите, как Шекспир назвал некоторые из своих пьес: Комедия ошибок — эй, это комедия; персонажи продолжают совершать эти ошибки, вот что делает ее забавной. Как вам это понравится— все равно что сказать: “Я думаю, что этот сюжет глупый, но новичкам нравятся подобные вещи, так что вот он”. Много шума из ничего — насколько скромным вы можете быть? "Труды любви потеряны"— звучит как плохой ситком. (Шекспир, по-видимому, также написал пьесу под названием "Победа любовного труда", которая была, э-э, неуместна. Если вы сможете найти экземпляр, скажем, на задней полке какой-нибудь старой библиотеки, вы сами можете получить благоприятное упоминание в паре учебников.)


А Конан Дойл, как мы хорошо знаем, был настолько невысокого мнения о своем популярном детективе-консультанте, что сделал все возможное, чтобы убить его, чтобы оставить себе больше времени для написания своих серьезных исторических работ, таких как Мика Кларк и Белый отряд.


Что такого можно сказать о Шерлоке Холмсе, чего не было сказано раньше? Его подвиги были описаны сэром Артуром Конаном Дойлом (на данный момент мы отбросим утверждение, что Конан Дойл был всего лишь “агентом” доктора Джона Ватсона); расширены Адрианом Конан Дойлом, Джоном Диксоном Карром и другими; стилизованы Августом Дерлетом, Робертом Л. Фишем, Энтони Буше, Джоном Ленноном и множеством других; спародированы Марком Твеном, Стивеном Ликоком, П. Г. Вудхаусом и бесчисленным множеством других.


Каждый аспект вымышленного существования Холмса обсуждался, анализировался, а выводы оспаривались такими выдающимися литераторами, как Винсент Старрет, Уильям Бэринг-Гулд, Рональд Нокс, Рекс Стаут и Дороти Сэйерс, и это лишь те, кто приходит на ум легче всего. (Если вы поклонник Холмса, у вас, вероятно, есть свой собственный список любимых нерегулярных персонажей, и вы немного обижены на меня за то, что я не упомянул Пола Андерсона, Айзека Азимова, Джона Кендрика Бэнгса, Мартина Гарднера, Майкла Харрисона, Джона Беннетта Шоу, Николаса Мейера, Джона Гарднера или, возможно, Колина Уилсона. Ну, извини; они просто не пришли на ум.)


Люди, которые говорят подобные вещи, говорили, что существует только пять общепризнанных вымышленных персонажей: Санта Клаус, Ромео, Супермен, Микки Маус и Шерлок Холмс. Некоторые расширили бы список, добавив в него Дон Кихота, Дона Хуана, Кинг-Конга, Дороти (вы знаете, Дороти Волшебника), Багза Банни, Чудо-женщину, Чарли Чана, Джеймса Бонда и, возможно, Питера Пэна, и, как говаривала моя бабушка, они тоже правы.


Кроме того, есть те, кто отошел на второй план. Пятьдесят лет назад почти любой грамотный взрослый, чьим родным языком был английский, мог узнать, например, Раффлса, Ника Картера, Стеллу Даллас, Эфрама Татта, Берти Вустера и Бульдога Драммонда. Но членство в этом клубе вымышленной элиты для большинства преходяще; персонажи стареют и исчезают из общественного сознания, заменяясь более молодыми, современными творениями.


Но Шерлок Холмс продолжает жить.


Люди, занимающиеся подобными вещами, подсчитали, что сегодня живет более миллиарда человек, которые могли бы рассказать вам, хотя бы в какой-то смутной форме, кем был Шерлок Холмс. Многие из них не понимают, что он вымышленный персонаж или что, если бы он был реальным, ему было бы сейчас намного больше ста лет, о чем свидетельствует объем почты, которую почтовое отделение Лон-Дона продолжает получать на адрес Бейкер-стрит, 221Б.


Что есть такого в этом творении доктора Конан Дойла, что позволило ему так быстро войти в пантеон вымышленных бессмертных, войти в пятерку лучших и оставаться там более века? Я изложу вам свою теорию, но вам придется смириться с небольшим отступлением. Далее:


Создание детективной истории заняло некоторое время. Обычно считается, что Эдгар Аллан По был ее первым практиком, поскольку в его рассказах участвовал шевалье К. Огюст Дюпен. (Встречался ли Холмс когда-нибудь с Дюпеном? Смотрите “Приключение безденежного шевалье”, написанное гусиным пером Ричарда Лупоффа, в этом самом томе.) До Дюпена в рассказах появлялись детективы; до Дюпена были истории о расследованиях. Что же тогда сделало "Убийства на улице Морг" По первым настоящим детективом? Просто это был первый рассказ, в котором:


• Детектив - главный герой этой истории.


• Проблема, которую предстоит раскрыть, - вот главная проблема рассказа.


• Детектив обнаруживает; то есть он решает проблему путем применения наблюдения, руководствуясь интеллектом.


Последний рассказ Дюпена был опубликован в 1845 году. В течение следующих четырех десятилетий, пока Артур Конан Дойл не решил называть главных героев своего первого детективного романа Шерлоком Холмсом и Джоном Ватсоном вместо Шеррингфорда Холмса и Ормонда Сакера (на что указывает сохранившаяся страница предварительных заметок, описывающих план "Этюда в алых тонах"), в мире художественной литературы появилось мало детективов, достойных этого названия. "Инспектор Бакет" Чарльза Диккенса ("Холодный дом", 1853) и "Сержант Кафф" Уилки Коллинза ("Лунный камень, 1868) - заслуживающие доверия полицейские, и их действия развивают сюжеты соответствующих книг, но они второстепенные персонажи (не менее четырех других персонажей вносят свою лепту в расследование событий в ходе "Лунного камня"), и в каждой книге раскрытие преступления занимает второе место после изучения романистами того, как ситуация влияет на других персонажей.


В книге "Дело Леружа" (английское название: Дело Леружа; американское название: Вдова Леружа), впервые опубликованной в 1866 году, Эмиль Габорио представил Лекока, детектива, который использует наблюдение, размышления и логическое мышление (слово По, обозначающее то, что делал Дюпен; оно означает логическое мышление) для раскрытия своих дел. Лекок - это сплав Дюпена и Франсуа Эжена Видока, настоящего детектива, который прошел путь от профессионального вора до главы парижского полицейского управления в 1811 году. После вынужденной отставки в 1827 году Видок написал четыре тома мемуаров, в которых дал в высшей степени беллетризованные рассказы о своем мастерстве детектива.


Кажется уместным, что первый детективный роман на английском языке был написан женщиной: Анной Кэтрин Грин. Книга называлась "Дело Ливенворта", впервые была опубликована в 1848 году и стала бестселлером. В своей книге Кровавое убийство Джулиан Саймонс рассказывает, что дело Ливенворта было любимым чтением премьер-министра Великобритании Стэнли Болдуина. Поскольку Болдуин впервые занял пост премьер-министра только в 1923 году, ясно, что у книги, как выражаемся мы, профессионалы, были ноги.


Было также множество внутренних подражателей По, Габорио и Грину. С 1870 года, после публикации “Детектива Бауэри” Кенварда Филпа, до 1920-х годов в так называемых дешевых романах были опубликованы сотни, возможно, тысячи детективных историй; сильных действием, неизвестностью, переодеваниями, пикантными диалогами, хорошими людьми, ставшими плохими, плохими людьми, которые хотят быть хорошими. У них были слабые характеристики, сюжет и все, что приближалось к реальному раскрытию, но они двигались быстро, и благодаря сочетанию безостановочного действия и экзотических местностей они стали долгожданным средством от серости и рутины повседневной жизни.


А затем, в 1887 году, появился Этюд в алых тонах, и все более мелкие попытки были смыты, как будто их никогда и не было. Шерлок Холмс был мгновенно признан мастером сыска публикой, которая ждала именно такого героя, не зная, чего именно они ждут, пока он не появился.


Для читателей последних лет девятнадцатого века Шерлок Холмс был идеальным викторианцем; не таким, каким мы сегодня представляем викторианцев: чопорными, ханжескими, подавленными, чрезмерно воспитанными и нелепо одетыми педантами, но таким, какими сами викторианцы себя считали: логичными, трезвомыслящими, научными, совершенно современными лидерами цивилизованного мира. Возможно, Холмс был немного чересчур логичен, немного холоден и бесстрастен; но это просто позволяло его читателям восхищаться им, не желая быть им. И, подобно Дарвину, Пастеру, Максвеллу, Беллу, Эдисону и другим научным гениям того времени, он разгадывал тайны, которые ставили в тупик других людей. И вы могли наблюдать, как он это делал! Вы могли видеть результаты, когда этот могучий мозг взялся за проблему с Мостом Тора, или Вторым пятном, или Танцующими человечками.


“Это моя работа - знать вещи”, - объясняет Холмс в Случае с идентификацией. “Возможно, я приучил себя видеть то, что другие упускают из виду”.


А сегодня? У нас есть все это, а также дополнительное удовольствие от посещения того, что для нас является инопланетной страной чудес, тантала и газогена, двуколок и квадроциклов — “Никогда не бери такси первым в ряду”, — от проведения часа или дня в Лондоне, где, как выразился Винсент Старрет, “всегда 1895 год”.


Возможно, было неизбежно, что, когда Конан Дойл бросил писать продолжающуюся сагу о Шерлоке Холмсе, за перо взялись другие. Еще до того, как Холмс ушел на пенсию, чтобы заняться пчеловодством, начались пародии и стилизации. Винсент Старрет, Марк Твен, Джон Кендрик Бэнгс - все они не смогли устоять перед желанием стилизовать или спародировать творение доктора Дойла. В статье в немецком журнале 1973 года Пьер Лаша отмечает, что с 1907 по 1930 год появилось более 300 грабежей Холмса. И это только на английском языке, и не считая испанского, португальского или обширного немецкого сериала "Аус ден Гехеймактен в мире детективов" (Из "Тайных досье мирового детектива"), в котором фигурирует Шерлок Холмс, но отсутствует Ватсон, заменяя его юношей по имени Гарри Таксон.


Но это были, в лучшем случае, слабые воспоминания о Мастере. И большинство из них даже близко не подходили к лучшему. Возможно, самыми успешными из тех авторов, которые черпали из канона не только вдохновение, но и мизансцену, были те, кто предпочел не искать еще одну старинную записную книжку Ватсона в сейфе в Коксе, но кто рассказывает свои истории другим голосом, а не голосом многострадального доктора, хотя действие рассказов происходит в мире Шерлока Холмса. В некоторых из них Холмс по-прежнему является главным персонажем, как в моих собственных романах о профессоре Мориарти, а в других Холмс появляется ненадолго, если появляется вообще.


Продолжение существования вымышленного персонажа не только в постоянно переиздаваемых произведениях автора, но и в новых произведениях, созданных другими авторами, является одним из признаков литературного бессмертия. Если это так, то Холмс и Ватсон более бессмертны (да, я знаю, быть ”более бессмертным“ все равно что быть "менее мертвым", но это всего лишь выражение, достойное восхищения), чем большинство, и мы здесь значительно увеличиваем его долголетие вместе с некоторыми великими писателями.


Шерлок Холмс появляется во всех рассказах этого сборника. Его “Ватсон” в каждом рассказе - это не сам добрый доктор, а один из легиона запоминающихся второстепенных персонажей, которых Конан Дойл создал с такой легкостью. Что может забыть читатель — приведу несколько примеров, не вошедших в этот том-Dr. Торникрофт Хакстейбл, магистр медицины, директор школы Приората и автор книги "Второстепенные взгляды Хакстейбла на Горация"? Или Джейбис Уилсон, ростовщик с Кобург-сквер, с его огненно-рыжими волосами? Или Госмер Энджел, жених близорукой Мэри Сазерленд, которому было легко исчезнуть в день своей свадьбы, потому что на самом деле он никогда не существовал?


И так далее, чтобы еще раз взглянуть на Шерлока Холмса глазами некоторых из тех, кто знал его лучше всех, но у кого до сих пор не было возможности рассказать свои истории.


Эта книга представляет собой сборник новых историй о Шерлоке Холмсе, рассказанных с точки зрения различных людей, упомянутых в оригинальных историях, за исключением доктора Холмса. Ватсон или Шерлок Холмс. Авторы этих рассказов, освобожденные от необходимости говорить голосом Ватсона, развили свои истории в нескольких интересных направлениях. Как миссис Хадсон, многострадальная домовладелица Холмса, заполучила такого знаменитого жильца? И кто же такой был мистер Хадсон. и что с ним стало? Узнайте об этом в романе Линды Робертсон “Миссис Хадсон вспоминает”. "Этюд в оранжевых тонах” Питера Тремейна даст некоторое представление о том, что думал полковник Себастьян Моран о своем противнике и немезиде. В романе Джорджа Алека Эффинджера “Приключения в небесных снегах” Реджинальд Масгрейв становится свидетелем встречи Шерлока Холмса с печально известным доктором Фу Манчи.


Кара Блэк показывает нам более поздние отношения Ирен Адлер с Шерлоком Холмсом, историю, которая, даже если бы Ватсон знал о ней, осталась бы запертой в его потрепанном жестяном ящике для писем в хранилищах Cox & Co. Мы узнаем о ранних отношениях между Шерлоком Холмсом и его преподавателем математики Джеймсом Мориарти. Ричард Лупофф описывает неожиданные отношения между молодым Шерлоком Холмсом и шевалье К. Огюстом Дюпеном.


Я должен упомянуть, что, как мы знаем, течение времени создает провалы в памяти, и, как указал Рюноскэ Акутагава в своем рассказе “Расемон”, разные люди будут видеть одно и то же событие с совершенно разных точек зрения и могут излагать версии события, которые, казалось бы, не имеют никакого отношения друг к другу. Так обстоит дело с некоторыми из этих историй. Не спрашивай, какие из них правдивы: они все правдивы, и все они ложь.


OceanofPDF.com


ШЕВАЛЬЕ К. ОГЮСТ ДЮПЕН


“Это достаточно просто, как вы это объясняете”, - сказал я, улыбаясь. “Вы напоминаете мне Дюпена Эдгара Аллана По. Я понятия не имел, что такие личности существуют вне историй”.


Шерлок Холмс встал и раскурил трубку. “Без сомнения, вы думаете, что делаете мне комплимент, сравнивая меня с Дюпеном”, - заметил он. “Так вот, по моему мнению, Дюпен был очень неполноценным человеком. Этот его трюк - прерывать размышления друзей уместным замечанием после четверти часа молчания - действительно очень эффектный и поверхностный. Без сомнения, у него был некоторый аналитический гений; но он ни в коем случае не был таким феноменом, каким, по-видимому, представлял себе По.”


—Этюд в алых тонах


автор РИЧАРД А. ЛУПОФФ


Случай с безденежным кавалером


Я продолжал читать при керосиновой лампе не по собственному желанию, а по необходимости, вместо того чтобы организовать новое газовое освещение. Во время моих скитаний по метрополии я присутствовал при демонстрации чудесного изобретения месье Лебона, и особенно улучшенной ториево-цериевой мантии, изобретенной герром фон Вельсбахом, и, наконец, подумал о том, какое удовольствие доставляет этот блестящий способ освещения, но скудное состояние моего кошелька не позволяло мне добиваться такого изменения состояния моего жилья.


Тем не менее, я утешался вечерами, сидя на корточках у камина в своей квартире, когда маленький огонек сухого плавника мерцал на камнях, у моего локтя стояла лампа, а на коленях лежал том. Радости старости немногочисленны, и я не ожидал, что испытаю их еще много месяцев, прежде чем покинуть эту планету и ее тяжелую жизнь. Какую судьбу может уготовить мне Создатель, когда мои глаза закроются в последний раз, я мог только гадать и ждать. Священники могли утверждать, что грядет Судный день. Теософы могли бы утверждать, что доктрина Кармы применима ко всем существам. Что касается меня, парижский мегаполис и его разнообразные обитатели действительно были достаточно мирскими.


Мое внимание отвлеклось от лежащей передо мной печатной страницы, и мой разум блуждал по закоулкам философских размышлений до такой степени, что громкий стук в дверь вызвал сильный толчок в моей нервной системе. Мои пальцы ослабили хватку на книге, которую они держали, глаза широко раскрылись, и громкий стон сорвался с моих губ.


С усилием я поднялся на ноги и прошел через свою холодную и затемненную квартиру, чтобы ответить на звонок в дверь. Я встал рядом с порталом, отдернув шторы, которые держал задернутыми днем от пытливых взглядов незнакомцев, а ночью - от влажного холода парижской зимы. За дверью я заметил мальчишку в кепке, надетой под нестриженым углом на его нестриженую голову, в руке он сжимал какой-то предмет или обрывок материи, которым он не колотил ракеткой по моей двери.


Подняв железный засов, который я держал рядом с дверью на случай необходимости защититься от вторжения хулиганов, и накинув цепочку, чтобы дверь не открывалась больше чем на ширину ладони, я повернул щеколду и приоткрыл дверь достаточно, чтобы выглянуть наружу.


Мальчику, стоявшему на моем крыльце, было не больше десяти лет, он был в лохмотьях и с грязным лицом. Скудный свет из коридора за пределами моей квартиры отражался в его глазах, создавая впечатление настороженной подозрительности. Мы изучали друг друга через узкое отверстие в течение долгих секунд, прежде чем кто-либо из нас заговорил. Наконец я потребовал объяснить причину, по которой он нарушил мои размышления. Он проигнорировал мой вопрос, ответив на него, назвав мое имя.


“Да, ” ответил я, “ это действительно я. Повторяю, мне необходимо знать цель вашего визита”.


“Я принес вам сообщение, месье”, - заявил мальчишка.


“От кого?”


“Я не знаю имени этого джентльмена”, - ответил он.


“Тогда в чем же заключается послание?”


Мальчик поднес предмет, который держал в руке, ближе к отверстию. Теперь я мог разглядеть, что это было письмо, сложенное и запечатанное воском, смятое и покрытое грязью. Мне пришло в голову, что мальчик мог найти газету, лежащую в канаве, и принести ее мне как часть коварного плана, но потом я вспомнил, что он знал мое имя, что маловероятно для необузданного уличного мальчишки.


“Я не умею читать, месье”, - сказал ребенок. “Джентльмен дал мне это и направил к вам домой. Я немного разбираюсь в цифрах и смог найти ваше место, месье.”


“Хорошо, ” согласился я, “ дайте мне газету”.


“Сначала мне нужно заплатить, месье”.


Требование мальчика было раздражающим, и все же он оказал услугу и, я полагаю, имел право на свое вознаграждение. Возможно, таинственный джентльмен, отправивший его на тот свет, уже заплатил ему, но это было непредвиденное обстоятельство, на которое я не мог повлиять. Сказав ребенку, чтобы он подождал моего возвращения, я закрыл дверь, направился к месту, где я храню свою маленькую сокровищницу, и достал из нее монету в су.


В дверях я еще раз обменял монету на газету и отправил ребенка восвояси. Вернувшись к двойному освещению камина и масляной лампы, я сломал печать, скреплявшую письмо, и развернул листок бумаги. Мерцающий свет камина показал мне работу знакомой руки, хотя я и не видел ее мельком много лет, и послание, которое было характерно кратким и требовательным.


Приезжайте немедленно. Дело срочное.


Сообщение было подписано одной буквой, инициалом D.


Я откинулся на пятки, опускаясь в старое кресло, которым пользовался как утешением и убежищем от мира на протяжении последних десятилетий. Я был в тапочках и халате, на голове у меня был ночной колпак. В мои планы входило после небольшого ужина провести час за чтением, а затем отправиться на свою узкую кровать. Вместо этого я переоделся для прохлады на улице. Я снова совершил набег на свою бедную сокровищницу и запасся небольшим запасом монет. Вскоре я вышел из своей квартиры и встал на крыльце, прикрыв за собой дверь и повернув ключ в замке.


В требовательном послании не было указано никакого адреса, и посыльного нигде не было видно. Из-за отсутствия информации об обратном я мог только заключить, что мой старый друг все еще находится в квартире, которую мы когда-то, давным-давно, снимали вместе.


Идти пешком было слишком далеко, поэтому я не без труда поймал проезжавшее такси и проинструктировал водителя, куда мне ехать. Он смотрел на меня с подозрением, пока я не повторил адрес: улица Дюно, 33 в Сен-Жерменском предместье. Он протянул руку и отказался взбивать, пока я не передам ему еду.


Улицы мегаполиса были пустынны в этот час и по большей части безмолвны, если не считать случайных криков гнева или стонов отчаяния — ночных звуков даже после того, как гуляки разошлись по домам или еще куда-нибудь.


Когда подъехало такси, я вышел из него и остановился, глядя на старое каменное строение, где мы так долго жили вдвоем. Позади себя я услышал, как кучер что-то проворчал, затем хлестнул кнутом, а затем отъехал от дома № 33 со скрипом деревянной оси и цоканьем лошадиных копыт по булыжнику.


В окне появился свет, и я безуспешно попытался разглядеть фигуру человека, который держал его. Через мгновение свет переместился, и я понял, что мой бывший друг направляется к двери. Я появился как раз вовремя, чтобы услышать, как отодвигается засов, и увидеть, как распахивается дверь.


Передо мной стоял мой старый друг, первый и величайший в мире детектив-консультант, шевалье К. Огюст Дюпен. И все же, хотя это, несомненно, был он, я был потрясен разрушительными действиями, которые годы нанесли его некогда резкому лицу и тонкой, как плеть, фигуре. Он постарел. Плоть не столько покрывала его кости, сколько свисала с них. Я увидел, что он все еще носит очки с дымчатыми стеклами прежних времен; когда он поднял их, чтобы взглянуть на меня, его некогда похожие на хорьковые глаза были тусклыми, а руки, когда-то твердые и непоколебимые, как железные прутья, казались хрупкими и дрожащими.


“Не стойте там, как гусь, - скомандовал Дюпен, “ наверняка к этому времени вы уже знаете дорогу”.


Он отступил на шаг, и я вошел в квартиру, которая так много значила для меня в те дни нашего общения. Что характерно, Дюпен не произнес больше ни слова, а вместо этого повел меня через мой бывший дом. Я закрыл за собой дверь, затем задвинул тяжелый железный засов, помня о врагах, которые, как известно, стремились уничтожить Дюпена в прежние времена. То, что кто-то из них все еще выжил, было сомнительно, то, что они остались способны причинить вред великому уму, было близко к тому, что Дюпен счел бы “нулевой возможностью”, но все же я нажал на засов.


Дюпен направился к своему книжному шкафу, и через несколько мгновений мне показалось, что десятилетия ускользнули прочь. Казалось, к нему вернулась его юношеская энергия, а ко мне - прежний энтузиазм. Не дожидаясь, пока я усядусь на диван, на котором я так часто возлежал, просматривая заплесневелые тома за последние десятилетия, Дюпен бросился в свое любимое кресло. Он схватил том, который лежал раскрытыми страницами лицевой стороной вниз на подлокотнике его кресла.


“Вы видели это?” - сердито спросил он, размахивая томом.


Я наклонился вперед, пытаясь в полумраке разглядеть публикацию. - В ней нет ничего знакомого, ” признался я. “Книга выглядит совсем недавно, а мое чтение в последние годы носило исключительно антикварный характер”.


“Конечно, конечно”, - пробормотал Дюпен. “Я скажу вам, что это такое. Я читал книгу, переведенную с английского. На нашем родном языке это называется Une Étude en Écarlate. Автор разделил работу на главы. Я прочту вам главу, которую он простодушно озаглавил ”Наука о происхождении".


Зная, что Дюпена не остановить, если он твердо решил действовать, я устроился на диване. В комнате не было неудобно, я был в компании моего старинного друга, я был доволен.


“Я опущу авторские вставки, ” начал свое чтение Дюпен, - и представлю вам только значительные фрагменты его работы. Тогда очень хорошо! ‘Так вот, по моему мнению, Дюпен был человеком очень низкого уровня. Этот его трюк - прерывать мысли друзей уместным замечанием после четверти часа молчания - действительно очень эффектный и поверхностный. Несомненно, у него был некоторый аналитический гений; но он ни в коем случае не был таким феноменом, как, по-видимому, представлял себе По ”.


Яростным жестом он швырнул тонкий том через всю комнату на полку с томами, где он ударился, страницы затрепетали и упали на ковер. Я знал, что Эдгар По, о котором говорил автор, был американским журналистом, который время от времени навещал Дюпена и меня, составляя отчеты о нескольких тайнах, которые Дюпен разгадал, и я с гордостью вспоминал о своей скромной, но не лишенной смысла помощи.


“Что вы об этом думаете?” Спросил Дюпен.


“ Жестокая оценка, “ отважился я, - и неточная. Почему—то я припоминаю множество случаев...


“В самом деле, мой добрый друг, вы можете вспомнить случаи, когда я прерывал ваши слова, чтобы высказать вам ваши мысли”.


“Как вы только что сделали”, - подтвердил я. Я ждал дальнейших слов от Дюпена, но их в тот момент не последовало, поэтому я продолжил свою речь. “Кто автор этой оскорбительной оценки?”


“Имя автора не имеет значения. Значение имеет злодей, которого он цитирует”.


“И кем, позвольте полюбопытствовать, может быть этот человек?”


Дюпен поднял глаза к потолку, где угрожающе клубился дым из камина, по-прежнему продуваемый сквозняками. “Это тот, кого я встретил несколько лет назад, задолго до того, как вы покинули эти апартаменты, друг мой. К тому времени я в значительной степени отошел от дел в качестве детектива-консультанта, и, конечно, моя репутация давным-давно достигла островов дураков.”


К этому времени я понял, что Дюпен увлекся рассказом, и устроился на диване более основательно, чем когда-либо, приготовившись слушать до конца:


Это были смутные дни в нашей стране (сказал Дюпен), когда опасность подстерегала на каждом шагу и самые обычные муниципальные службы нельзя было принимать как должное. Когда я получил сообщение с другого конца Канала, я, конечно, был заинтригован.


Автор был молодым человеком, который выражал восхищение моими подвигами и желание изучить мои методы, чтобы он мог подражать им в построении репутации и карьеры для себя в своей стране. В те дни я получал много подобных сообщений, на которые неизменно отвечал, что вся наука сыска - это всего лишь вопрос наблюдения и дедукции, и что любой мужчина или даже женщина с обычным интеллектом могли бы сравниться с моими подвигами, если бы он или она использовали те способности, которыми мы все наделены, на полную мощность. Но человек, написавший мне, упомянул конкретное дело, для расследования которого его наняли, и когда он описал это дело, мое любопытство было задето.


Выражение вашего лица говорит мне, что вы тоже взволнованы перспективой этого дела, и я расскажу вам, чего оно касалось.


В письме с заявлением молодого человека содержался лишь намек на клад баснословной ценности, тайник с золотом и драгоценными камнями, утерянный около трех столетий назад, который стал предметом легенд и фантастических сказок, но который, как он верил, существовал на самом деле и находился во Франции, нет, не только во Франции, но и в окрестностях самого Парижа. Если бы он только нашел это, он был бы невообразимо богат, и если бы я только помог ему в его поисках, часть этого досталась бы мне.


Как вы знаете, хотя я из хорошей семьи, я долгое время был небогат, и перспектива восстановить состояние моих предков была привлекательной. Мой корреспондент был скуп на подробности в своих письмах, поскольку я ответил ему в поисках дополнительной информации, но не смог получить полезных данных.


В конце концов я разрешил ему навестить меня — да, в этой самой квартире. С самого начала проявилась его эксцентричная натура. Он прибыл в поздний час, осмелюсь сказать, так же поздно, как вы сами прибыли этой ночью. Это было ночью накануне полнолуния. Воздух был чистым, а небо заполняли небесные объекты, освещенность которых, добавленная к освещенности луны, приближалась к дневной.


Он сидел на том самом диване, на котором вы сейчас полулежите. Нет, нет необходимости вставать и разглядывать обстановку. Вы действительно заставляете меня улыбаться, старый друг. Этот старый диван ничему не научит.


Молодой человек, англичанин, был высоким и мускулистым, с ястребиным лицом, резкими чертами и проницательным, наблюдательным взглядом. От его одежды сильно пахло табаком. Его ввалившиеся глаза наводили на мысль о его привычке к какому-то более сильному стимулятору. Его движения наводили на мысль о человеке, который тренировался на боксерском ринге; более того, о человеке, который, по крайней мере, ознакомился с японским искусством барицу, утонченной формы боя, но недавно представленной в нескольких секретных салонах Парижа и Берлина, в Лондоне и даже в городе Балтимор в Мэриленде.


Мне потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, что это был человек необычных способностей, потенциально практикующий детективное ремесло, способное приблизиться к моему собственному уровню мастерства. Пока мы беседовали на эту тему и о том, что политика наших стран, растущий уровень преступности, не знающей границ и морей, достижения науки и литературы среди галльской и англичанской рас, мне было очевидно, что он внимательно наблюдал за мной, пытаясь оценить меня так же, как я оценивал его.


Наконец, чувствуя, что я увидел все, что он мог рассказать о себе, и начиная терять терпение из-за того, что он избегал темы, которая привела его в мои апартаменты, я раз и навсегда потребовал, чтобы он описал то, что он искал и в поисках чего нуждался в моем руководстве, или же покинул мое жилище, предоставив мне возможность отвлечься на час и не более.


“Очень хорошо, сэр, ” ответил он, - я скажу вам, что ищу птицу”.


Услышав это заявление, я расхохотался, но тут же был потрясен суровым выражением лица моего посетителя. “Конечно, сэр, - воскликнул я, - вы же не бросили вызов бурным водам Ла-Манша в поисках куропатки или цесарки”.


“Нет, сэр, - ответил он, - я пришел в поисках простой черной птицы, которую в литературе по-разному называют вороном или, что более вероятно, ястребом”.


“Перья ястребов не черные”, - ответил я.


“Действительно, сэр, вы правы. Перья ястребов не черные, и перья этого ястреба не имеют никакого цвета, но цвет этого ястреба золотистый”.


“Вы оскорбляете меня, сэр”, - сердито заявил я.


Мой посетитель поднял брови. “Почему вы так говорите?”


“Ты приходишь ко мне и говоришь только загадками, как будто ублажаешь шаловливого ребенка. Ястреб, который черный, но без перьев, и все же золотой. Если вы не выразитесь более ясно, вам придется покинуть мои апартаменты, и я желаю вам скорейшего возвращения в вашу страну ”.


Он примирительно поднял руку. “Я не хотел ни оскорбить вас, сэр, ни загадывать загадки. Прошу, потерпите меня еще немного, и я проясню природу и историю странной птицы, которую я ищу.”


Я позволил ему продолжать.


“Это было изображение птицы, - сказал он, - творение группы талантливых мастеров по металлу и ювелирным изделиям, турецких рабов, нанятых великим магистром Вилье де л'Иль д'Адам из ордена рыцарей Родоса. Он был изготовлен в 1530 году и отправлен на галере с островов Родос в Испанию, где должен был быть подарен императору Карлу Пятому. Его высота равнялась длине вашего предплечья. Он был из чистого золота в форме стоящего ястреба или ворона и был усыпан драгоценными камнями самого разнообразного и высочайшего качества. Его ценность даже в то время была огромной. Сегодня это было бы неисчислимо!”


Он сделал паузу, и в его глазах появилось такое выражение, словно он мог представить себе фантастическое зрелище золотого сокола с изумрудами вместо глаз и рубинами вместо когтей, кружащего по комнате. Затем он возобновил свое повествование.


Затем он сделал нечто, что в тот момент казалось очень странным, но чего, как я начинал понимать, на самом деле следовало ожидать от такого человека, как он. Он вскочил со своего места на подушке и принялся беспокойно расхаживать по комнате. Я сразу же поинтересовался, что послужило причиной столь резкой перемены в его манерах и поведении, после чего он повернул ко мне преобразившееся лицо. Мускулы его лица были напряжены, губы оттянуты назад, обнажая блестящие зубы, а глаза, клянусь небом, его глаза блестели, как глаза дикого леопарда.


“Я должен немедленно посетить аптеку”, - воскликнул он.


В ответ на это требование я сделал ему замечание. “Сэр, на улице Дюно, в нескольких минутах ходьбы отсюда, есть отличная аптека, но что за срочность? Минуту назад вы спокойно описывали необыкновенную птицу. Теперь вы требуете, как пройти к аптеке.”


“Это пройдет”, - ответил он самым загадочным образом, - “это пройдет”.


Он снова опустился в свое прежнее положение на диване и, прижав ладони к глубоко запавшим глазам, сделал паузу, чтобы сделать глубокий вдох.


“ Вы хотите продолжить? - Спросил я.


“Да, да. Но если вы будете так любезны, месье, угостить меня бокалом вина, я был бы вам очень признателен”.


Я встал и направился к винному шкафу, откуда достал покрытую пылью бутылку моего второго лучшего вина. В те дни, как и в нынешние, как вы, конечно, знаете, я считал нужным вести собственное хозяйство, не прибегая к услугам прислуги. Я налил бокал своему гостю, и он опрокинул его, как выпивают глоток воды, протягивая опустевший бокал за второй порцией, которую я тут же налил. Он внимательно изучил его, поднес к губам и отпил глоток, затем осторожно поставил на табурет перед собой.


“Вы хотите продолжить свое повествование?” Спросил я.


“С вашего позволения, ” ответил он, - я прошу вашего снисхождения к моей вспышке. Я, должен признаться, не совсем здоров”.


“Если возникнет необходимость, ” заверил я его, “ М. Константинидис, химик, достаточно квалифицирован, чтобы предоставить информацию обо всех известных заболеваниях. Час поздний, и он бы уже закрыл свое заведение на ночь и удалился в свою комнату, но я мог бы разбудить его ради вас.


“Вы великодушны, сэр. Я надеюсь, что в этом не будет необходимости, но, тем не менее, я благодарен”. Он снова сделал паузу, словно собираясь с мыслями, затем приступил к дальнейшему изложению. “Я не буду утруждать вас подробностями странствий "золотого сокола", за исключением того, что на протяжении жизни нашего поколения он перешел во владение карлистского движения в Испании”.


На это заявление я кивнул. “Войны за наследство утомительны, но, похоже, они будут с нами всегда, не так ли? Я был поражен недавней капитуляцией баскских сторонников сеньора Марото после их длительного и упорного сопротивления.”


“Вы хорошо информированы, сэр! Если вы знакомы с судьбой баскских карлистов, то вы должны знать, что сеньор Рамон Кабрера продолжил борьбу в Каталонии”.


“Он тоже в отчаянном положении, не так ли?”


“Да, похоже, что ее величество Изабелла Вторая наконец-то собирается пожинать плоды Салического закона, на который ссылался ее царственный отец. Но, боюсь, я наскучил вам, месье Дюпен ”.


“Не столько скучный, сколько возбуждающий мое любопытство. Конечно, сэр, вы приехали сюда из Лондона не только для того, чтобы рассказать сагу о сказочной птице, а затем отвлечься на политику испанского наследства. Как все это связано, ведь, несомненно, так и должно быть. Тогда, если вы будете так любезны перейти к делу. ”


“В самом деле”. Он склонил голову, затем снова поднял ее. “Вы, конечно, знаете, что у дона Карлоса есть сторонники здесь, во Франции. Возможно, вы не знали, что сеньор Кабрера отправил агента с опасным и секретным заданием - пересечь Пиренейские перевалы и пробраться в замок сторонника Франции, не меньшей персоны, чем герцог де Ланьи.”


“Я знаком с Ланьи”, - признался я. “Я имел удовольствие быть представленным Его светлости и Ее светлости герцогине. Их замок примечательной архитектуры. Но о карлистских симпатиях герцога я должен признаться в глубоком невежестве.


“Это неудивительно, сэр. Герцог известен, если позволите немного поиграть словами, своей замкнутостью”.


Он сделал паузу, чтобы еще раз отхлебнуть из своего, или, возможно, мне следовало бы сказать, моего, вина. “Рассматривая золотую птицу как предзнаменование и знак величия и предчувствуя неминуемое поражение дела карлистов, сеньор Кабрера отправил птицу в Ланьи. лучше, чтобы оно попало в руки последователей его племянницы.”


“И вы хотите, чтобы я помог вам вернуть птицу из замка герцога де Ланьи?” - Спросил я.


“Это моя миссия”.


“Вы работаете на ее величество Изабеллу?”


“Я работаю на человека, личность которого я не имею права разглашать”. Он поднялся на ноги. “Если вы поможете мне — поскольку мои знания французской сельской местности и культуры ограничены, — вы получите, так сказать, награду королевских размеров”.


“Вы хотите, чтобы я сопровождал вас в замок герцога, - возразил я, “ чтобы забрать у него легендарную птицу. Что заставляет вас верить, что он откажется от нее?”


“Уверяю вас, месье, герцог будет рад расстаться с тем, что он охраняет, получив подтверждение личности моих нанимателей”.


“У вас есть с собой такие доказательства?” - Спросил я.


“У меня есть, сэр”, - настаивал он. “В этом факте я вас торжественно заверяю.


Не в силах отрицать заинтересованность в получении доли прибыли, о которой он говорил, и, возможно, в некоторой степени привлеченный соблазном придуманной им романтической истории, я согласился, по крайней мере, сопровождать его в Ланьи. Я уже говорил вам, что час прибытия моего гостя был необычно поздним, и из-за его пытливой манеры речи прошли часы, прежде чем наша сделка, какой бы она ни была, была заключена.


Наконец я извинился и направился в переднюю гостиную своей квартиры. Раздвигание штор подтвердило то, о чем я уже подозревал, а именно, что наступил рассвет и наступил новый день. Чувствуя побуждение нарушить свой обычай и выйти из дома при свете дня, я подтолкнул моего посетителя к крыльцу, закрыл за нами дверь и запер ее. Мы отправились пешком в аптеку М. Константинидеса. Здесь мой гость приобрел препарат и ввел его в свой организм.


Я ни в коем случае не был новичком в воздействии различных стимуляторов и депрессантов на человеческий организм, но даже при этом признаюсь, что был поражен силой и долей, выпавшей этому почти костлявому англичанину. Страдальческое выражение сразу же покинуло его, и его лицо приобрело в целом более дружелюбный и оптимистичный вид, чем было раньше. Он заплатил мистеру Константинидесу его гонорар, добавив к нему щедрую прибавку, а затем, повернувшись ко мне, предложил отправиться в Ланьи.


Наше путешествие было несложным. Мы наняли наемный экипаж, договорились о стоимости проезда до деревни Ланьи, сумма была выплачена из кошелька моего гостя, и двинулись на восток от столицы. Пришлось остановиться лишь однажды в гостинице, где мы купили буханку хлеба, сыр и бутылку, и мы с моим английским гостем демократично поужинали с хэкменом.


Солнце садилось низко в небе позади нас, когда мы подъезжали к Ланьи. Я смог, опираясь на свою память о прежних днях, направить извозчика мимо деревни к замку герцога. Это было высокое и беспорядочное строение старинной готической постройки; когда мы приблизились к замку, солнечные лучи раскрасили его стены, словно палитрой пламени. Мы вышли из экипажа и велели извозчику возвращаться в деревню и вернуться за нами утром.


Он спросил в своей грубой, но очаровательно красочной манере: “А кто будет платить за мой ужин и за то, чтобы я вздремнул, вы, двое бездельников?”


“В самом деле, так и сделаем”, - ответил мой английский гость, бросив пригоршню монет на козлы кареты, после чего кучер вскочил и уехал.


Замок Ланьи, если можно так его описать, излучал атмосферу возраста и упадка. Когда мы с моим гостем стояли, разглядывая его фасад, он повернулся ко мне и задал странный вопрос. “Что ты слышишь, мой дорогой Дюпен?”


Возможно, мне следовало бы обидеться на такую непривычную фамильярность, но вместо этого я решил разобраться с его вопросом. Я навострил ухо, внимательно прислушался к любым звукам, которые могли доноситься из замка, затем ответил: “Я ничего не слышу”.


“Точно!” - воскликнул англичанин.


“И какова же, сэр, цель этого обмена мнениями между школьными учителями?” Я поинтересовался.


“Сэр—” - Он улыбнулся. “— разве не ожидаешь услышать о суете жизни в такой обстановке, как эта? Ржание лошадей из конюшен, крики слуг и рабочих, может быть, шум гуляк? Ничего этого, повторяю, ничего этого мы не слышим. Только тишина, мсье Дюпен, только жуткая, гробовая тишина.


На этот раз я был вынужден признать, что мой посетитель превзошел меня на одно очко. Я признал это, на что он, возможно, неохотно признал, что я все еще мастер, а он усердный ученик. Он воздержался от комментариев по поводу приближающегося дня, когда ученик может превзойти учителя в достижениях, да и я не был готов к этому.


Рука об руку мы подошли к главному входу в замок. Разумеется, у нас были трости, и я позволил моему спутнику поднять свою и сильно ударить по большой деревянной двери. К моему удивлению, слуги, похоже, не было, чтобы впустить нас. Вместо этого дверь медленно отворилась, и мы вдвоем ступили на мощеный холл замка.


Сначала ничего необычного не появилось, но через несколько мгновений наши ноздри уловили безошибочный запах разложения. Обменявшись взглядами, но не произнеся ни слова, мы достали из карманов платки и завязали ими ноздри и рты. Я повернулся к своему спутнику и увидел его в шляпе и маске, как у разбойника с большой дороги. Я прекрасно знал, что моя собственная внешность была такой же зловещей, как и у него.


Первый труп, с которым мы столкнулись, был трупом ливрейного лакея. Сначала, проинструктировав моего гостя внимательно следить, чтобы изнутри замка не появилось проявлений насилия, я склонился над неподвижным телом. Если бы зловоние не было достаточным доказательством смерти, состояние тела лакея полностью убедило бы самого неопытного человека. Его ударили сзади. Он лежал ничком с размозженным затылком, по лужице запекшейся крови уже начали ползать насекомые.


Отойдя в сторону, чтобы глотнуть чистого воздуха, или, во всяком случае, воздуха более прозрачного, чем тот, что окружал труп, я осмотрел одежду покойного в поисках ключа к разгадке мотива его убийства, но ничего не обнаружил.


Проходя по дому, мы с моим помощником, в свою очередь, обнаружили останки горничных, поваров, прачек и пожилого слуги, которого мы приняли за мажордома заведения. Но что же произошло и где хозяин замка?


Мы нашли его в конюшнях позади замка. В окружении конюхов лежал месье ле Дюк. С сердечным дворянином, обществом которого я не раз наслаждался, обращались отвратительно. По состоянию останков было очевидно, что герцога пытали. Его руки были связаны за спиной, а на лице виднелись пятна, вызванные применением раскаленного инструмента. Несомненно, намерение состояло в том, чтобы выудить у него местонахождение легендарной золотой птицы. Отметин на его торсе было достаточно, чтобы вызвать отвращение у зрителя, в то время как последняя, смертельная атака была нанесена в виде заостренного лезвия, проведенного поперек его живота, обнажив жизненно важные органы и вызвав окончательное обескровливание.


С ее светлостью герцогиней обращались подобным образом. Я не буду описывать унижения, которым она подверглась. Оставалось только молиться, чтобы ее более хрупкое телосложение достигло предела и чтобы ей была дарована милость в виде более быстрой и менее мучительной смерти, чем у ее мужа.


Лошади и собаки, как и обычные обитатели поместья, лежали как попало, убитые все до одной.


“Это работа сеньора Кабреры и его людей?” Я спросил.


“Скорее всего, слуги Изабеллы”, - ответил мой гость. “Смерть этих несчастных людей и их животных вызывает сожаление, но немедленное беспокойство вызывает местонахождение птицы”. Он постоял сначала над одним трупом, потом над другим, изучая их, как студент-медик изучал бы расчлененные останки животного.


“Представляется маловероятным, что секрет был разглашен”, - наконец предположил он. “Очевидно, герцога сначала пытали и отправили на тот свет, поскольку такой благородный человек, как он, не позволил бы обращаться со своей супругой так, как мы это видим. Я бы предположил, что герцогиня также не знала, где находится птица, поскольку после смерти ее мужа у нее не было причин хранить тайну. Напротив, предположительно увидев нападавших, она попыталась бы выжить, чтобы отомстить за убийство своего мужа.”


Его бессердечное отношение к кровавой бойне, которую мы только что наблюдали, было ужасающим, но англичане, как известно, хладнокровная раса, и, возможно, этот англичанин испытывал некоторую степень сочувствия и возмущения, которые он не показывал. Тогда очень хорошо. Когда завтра за нами вернется извозчик, я сообщу мэру деревни Ланьи о нашем ужасном открытии. Жестокие преступники, ответственные за это, будут разысканы и, как можно надеяться, в должное время предстанут перед своей судьбой под гильотиной. Но мой гость был прав, по крайней мере, в той степени, в какой наше собственное присутствие в замке Ланьи было вызвано сообщением о присутствии птицы.


Мы бы искали его, и если бы оно было здесь, я знал, что мы бы его нашли.


“Давайте продолжим поиски золотой птицы”, - объявил я своему гостю. “Такой великолепный предмет должен бросаться в глаза любому, кроме слепого”.


“Возможно, и нет”, - возразил англичанин. “Признаюсь, мой дорогой Дюпен, что я утаил от вас одну деталь в истории и описании птицы”.


Я потребовал, чтобы он немедленно просветил меня, и то, что для него сошло за прямой ответ, он выполнил. “Вы, несомненно, заметили, что в своих описаниях птицы я называю ее и золотой, и черной”.


“Я так и сделал, сэр. Возможно, вы помните, как я обратил ваше внимание на это несоответствие и ваше обещание согласовать противоречивые описания. Если вы не возражаете, сейчас, по-видимому, самое подходящее время для этого ”.


“Тогда очень хорошо. Птица, первоначально созданная пленными турецкими мастерами из чистого золота, практически инкрустированная драгоценными камнями, считалась слишком привлекательной мишенью. В какой-то момент своей истории — признаюсь, я не знаю точной даты — его покрыли черным веществом, густым смолистым пигментом, так что теперь он напоминает не что иное, как скульптуру из черного дерева в виде стоящего ястреба.”


“Что наводит вас на мысль, что птица все еще в замке? Даже если герцог и герцогиня умерли, так и не раскрыв тайну своего убежища своим врагам, эти негодяи все равно могли обыскивать замок, пока не нашли птицу. Но оглянитесь вокруг, сэр, и вы увидите, что мы окружены сценой не просто резни, но и разорения. Очевидно, что замок был разграблен. Вы сами не знали о месте, где спрятана птица? Ваши работодатели вас не проинформировали?”


“Мои наниматели сами не знали, где спрятан тайник. Это сам герцог выбрал его после того, как посыльные ушли”.


“Тогда, насколько нам известно, птичка улетела”.


“Нет, сэр”. Англичанин покачал головой. “Судя по состоянию тел, даже зимой, этот кошмар произошел по меньшей мере четыре дня назад, перед моим отъездом из Лондона. Я бы получил известие, если бы злодеям это удалось. Они совершили эти ужасные преступления напрасно. Вы можете быть уверены, что птица все еще здесь. Но где?”


“Давайте подумаем”, - предложил я. “Внутреннее убранство замка и даже, насколько мы могли судить, хозяйственные постройки были разнесены в клочья. Мебель разгромлена, картины и гобелены сорваны со стен. Библиотека герцога разграблена, его бесценная коллекция древних рукописей и редких томов превратилась в бесполезные обломки. Даже древние доспехи были сброшены со своей подставки, так что они разлетелись на куски и лежат на каменных плитах. Захватчики замка, может быть, и чудовища, но они не лишены разума и в то же время не лишены основательности.”


Я сделал паузу, ожидая дальнейших комментариев англичанина, но их не последовало. Я внимательно наблюдал за ним и заметил, что он сильно вспотел и что он попеременно сжимал и разжимал кулаки, как человек, страдающий припадком.


“Если птица все еще в поместье, ” продолжил я, - но она не в замке или его пристройках, логика подсказывает нам ее местонахождение. Подумайте вот о чем, молодой человек. Мы частично устранили содержание нашего списка возможностей. Сделав это, мы неудержимо приходим к выводу, что оставшиеся возможности должны содержать решение нашей головоломки. Следуете ли вы за нитью рассуждений, которую я изложил перед вами?”


Он, казалось, расслабился, как будто приступ прошел. Он достал из кармана своего костюма салфетку и вытер пот со лба. Он признал неопровержимость моих аргументов.


“Но, ” продолжил он, “ я не вижу следующего шага в вашей процедуре”.


“Вы меня разочаровываете”, - произнес я. “Очень хорошо. Если вы, пожалуйста, последуете за мной”.


Я отступил в главный вестибюль замка, а оттуда на террасу снаружи. Я пошел еще дальше, мои ботинки оставляли за собой следы в обильной росе, которая скопилась на пышной лужайке, окружающей замок. Луна достигла полнолуния, и небо над Ланьи было еще более впечатляющим, чем над метрополией.


“Посмотри на замок”, - наставлял я своего ученика, поскольку именно так привык относиться к англичанину.


Он стоял рядом со мной и смотрел на здание, на его каменные фронтоны, переливающиеся бледной светотенью в свете, льющемся с небес. “Что ты видишь?” Я спросил его.


“Ну, в Шато де Ланьи”, - сразу же ответил он.


“В самом деле. Что еще вы видите?”


Молодой англичанин нетерпеливо поджал губы. “ Только это, сэр. Конюшня и другие хозяйственные постройки скрыты за массивом замка.


“Действительно”, - кивнул я. Я больше ничего не сказал, ожидая дальнейших комментариев от собеседника. Последовало долгое молчание.


Наконец, нетерпеливым тоном мой ученик заговорил снова. “Лужайка перед замком. Леса, которые нас окружают. Луна, звезды. Крошечное облачко на юго-западе”.


Я кивнул. “Очень хорошо. Еще”.


“Ради всего святого, Дюпен, на что еще здесь можно посмотреть?”


“Только то, что жизненно важно для нашей миссии”, - ответил я.


Пока я наблюдал, англичанин снова поднял глаза и замер. “Я вижу ряд птиц, усевшихся на парапет замка”.


“Мой дорогой друг!” Я воскликнул: “Теперь, возможно, у вас есть задатки детектива. Далее, я настоятельно призываю вас, не удовлетворяйтесь простым наблюдением, а наблюдайте, наблюдайте, наблюдайте и докладывайте!”


Некоторое время он стоял молча и неподвижно, затем предпринял действие, которое вызвало мое восхищение. Хотя мы стояли по щиколотку в мокрой от росы траве перед замком, поблизости была подъездная дорожка, по которой проезжали машины, подъезжающие к поместью и выезжающие из него. Наш собственный кэбмен следовал по этой дороге, и я ожидал, что он воспользуется ею еще раз, когда вернется за нами утром.


Англичанин подошел к подъездной дорожке, наклонился и поднял пригоршню гравия. Он откинул плащ, чтобы освободить руку, и швырнул камешек в птиц, усевшихся на парапет. Я был впечатлен силой и меткостью его руки,


С сердитым криком несколько птиц слетели со своего насеста. Их силуэты вырисовывались на фоне ночного неба, их силуэты выделялись тускло-черным цветом на фоне сверкающих звезд и чистой темноты небес. Один из них пролетел над ликом полной, яркой луны, ее широко распростертые крылья и сияющий диск позади нее создавали иллюзию, что птица была такой же большой, как легендарный Пегас.


Мы с моим учеником оставались неподвижны, наблюдая за поведением воздушных существ. Они были скорее раздражены, чем напуганы грохочущей галькой, по крайней мере, я так предположил, потому что множеству существ потребовалось всего несколько мгновений, чтобы вернуться на свои прежние места, сопровождаемые слышимым хлопаньем перистых крыльев и ворчливыми криками.


Англичанин наклонился, поднял еще одну пригоршню гравия, отвел руку назад и запустил камнями в птиц. И снова его поступок вызвал гневную реакцию, большинство птиц раздраженно закричали и, хлопая крыльями, улетели со своих насестов. К этому времени разгадка тайны пропавшего ястреба была очевидна.


“Хорошая работа”, - поздравил я своего ученика. “Очевидно, что вы уловили разницу между наблюдением и просто зрением, и заметили то, что необходимо для обнаружения вашей добычи”.


Легкий признак удовольствия отразился на его лице, на мгновение уголки его рта приподнялись на несколько миллиметров. Не произнеся ни слова, он сел на траву и принялся снимать сапоги и чулки. В таком же молчании я наблюдал, как он направился к внешней стене замка.


Я ожидал, что он вернется внутрь здания и попытается попасть на крышу с помощью внутренних лестниц. Вместо этого, к моему изумлению, изучив стену с плотно подогнанными камнями и ползучим плющом, он продолжил взбираться по внешней стороне замка, используя свои мощные пальцы и почти орангутангоподобные ступни, чтобы увереннее держаться. Когда он приближался, его плащ развевался вокруг его фигуры, как два огромных крыла.


Подойдя к парапету, он окликнул сидевших там крылатых существ, издав при этом странный звук, не похожий ни на один из слышанных мной ранее. Без предисловий птицы, наблюдавшие за его приближением, расправили крылья и поднялись над замком, исчезнув в окружающей их черноте. Все, кроме одной. Одинокая птица оставалась неподвижной, вырисовываясь силуэтом на фоне звездного неба.


Странное, почти нечеловеческое существо, в которое превратился мой прежний посетитель, восседало теперь рядом с единственной оставшейся птицей, так высоко над землей, что я мог видеть, что одно-единственное промахивание обрекло бы его на верную гибель. Однако до меня не донеслось ни звука от этого странного персонажа, ни каких-либо признаков страха.


Он поднял неподвижную птицу с места, и через мгновение она исчезла под его плащом. Я мог только предположить, что он пришел заранее с дополнительным отрезком кожаного ремня или веревки, который до сих пор был скрыт под верхней одеждой.


Затем, пока я стоял в ужасе, он наклонился, чтобы лечь плашмя на парапет, затем перегнулся через его край, чтобы ухватиться за каменную стену, затем соскользнул со своего безопасного насеста и начал спускаться по стене замка головой вперед, спрятав птицу под одеждой. Внешне он напоминал гигантскую летучую мышь.


Добравшись до лужайки, он выпрямился и вытащил птицу из-под плаща. “Я благодарю вас, мой дорогой Дюпен, за уроки, которые вы мне дали, в равной степени в наблюдательности и дедукции. Наша добыча найдена.”


С этими словами он протянул черную птицу мне. Даже сквозь ее черное покрытие я мог различить форму ее перьев, когтей, клюва и глаз. Несомненно, это был великолепный образец искусства скульптора. Мой ученик попросил меня подержать статуэтку, пока он снова надевает чулки и ботинки. Вес черной птицы был так велик, что я был еще больше поражен его способностью спускаться по стене замка с ней, привязанной под одеждой.


То немногое, что осталось от ночи, мы провели, исследуя интерьер замка, используя факелы, оставшиеся от более счастливой эпохи этого печального сооружения. Единственными уликами, которые мы обнаружили, были дальнейшие свидетельства жестокости захватчиков, которые убили герцога и герцогиню, а также их слуг, и все это в тщетной попытке узнать местонахождение сокровища, которым теперь обладали я и мой ученик.


Утром прибыл наш наемный работник, несколько потрепанный и, как можно было предположить, из-за чрезмерного употребления спиртного. Я велел ему отвезти нас в деревню Ланьи, где мы спрятали птицу в багажнике нашей машины, пообещав хозяину щедрые чаевые в обмен на его молчание. После этого мы составили полный отчет о наших кровавых находках в замке, ни словом не упомянув птицу. Причина, которую мы назвали для нашего визита в замок, заключалась в том, что я был старым знакомым герцога и герцогини и очень хотел представить им моего гостя из Англии.


Мэр деревни Ланьи и шеф жандармерии были должным образом шокированы нашими описаниями, но разрешили нам отправиться в Париж, взяв с нас обещание предоставить всю возможную информацию и помощь, если они потребуются на более позднем этапе их расследования.


В назначенный срок экипаж остановился у моей квартиры в Сен-Жерменском предместье. В столице выпал легкий снежок, и я осторожно пробирался к своей двери, чтобы не поскользнуться и не упасть на камни. Измученный делами прошедшего дня и ночи, я повернул ключ в замке своей квартиры и толкнул дверь, чтобы мы с моим гостем могли войти. Когда мы это сделали, то столкнулись с неожиданным зрелищем. В моей квартире был произведен обыск. Мебель была перевернута, ящики выдвинуты со своих мест и валялись на полу. Ковровое покрытие было разорвано и откатано, чтобы можно было поискать люки или расшатанные доски.


Все картины были сорваны со стен и брошены на пол, включая фотографию моего друга и кумира великого Видока. Потрясенный и оскорбленный вторжением в мою каюту, я приступил к осмотру ее содержимого, оценивая ущерб и скорбя об уничтожении драгоценных воспоминаний о моей долгой карьере. Я схватился за голову и выразил свое возмущение.


Наконец, взяв себя в руки и надеясь каким-то образом смягчить причиненный вред, я повернулся, чтобы посовещаться со своим посетителем, но обнаружил, что он бесследно исчез.


Я подлетел к двери и покинул свое помещение. Экипаж, конечно, давно уехал, но на свежем снегу виднелся ряд темных следов. Следуя за ним, не обращая внимания на риск упасть, я промчался по улице Дюно. Наконец я обнаружил, что стою на пороге заведения М. Константинидеса. Я несколько раз нажал на звонок, но ответа не последовало, затем постучал в дверь. Внутри магазина не было видно ни света, ни движения, и на мой зов не последовало никакой реакции.


Смысл этих событий мгновенно проник в мой измученный мозг. Англичанин был наркоманом, греческий аптекарь - поставщиком его зловещих химикатов. Как Константинидис узнал об этой птице, было непостижимо, но меня завербовали скорее по его указке, чем по указке карлистов или бурбонов.


Константинидис обыскал мою квартиру просто для того, чтобы отвлечь мое внимание, пока англичанин приносил птицу в свой магазин. К этому времени, хотя прошло всего несколько минут, было ясно, что и англичанин, и грек вместе с черной птицей покинули предместье и их не найдут в окрестностях Парижа.


Что стало с птицей, с английским детективом, с греческим химиком, оставалось загадкой на долгие годы. И вот, наконец (Дюпен закончил свой рассказ). Я узнаю о дальнейшей карьере моего ученика и о презрении, с которым он отвечает на мои наставления.


Пока я сидел, подавленный унижением моего друга и наставника, я увидел, как он сжимает маленький томик, из которого прочел жестокие слова, как будто это был кинжал, которым он планировал покончить с собой. Все то время, пока он рассказывал свою историю, я был увлечен повествованием, перенесся в другое время и место, в то время, когда Дюпен был молод и находился в расцвете сил. Но теперь я вернулся в настоящее и увидел перед собой человека, ослабленного течением лет и тяготами жестокого существования.


“Что стало с птицей?” Спросил я. “Она совсем исчезла?”


Дюпен покачал головой. “Аптеку грека Константинидеса вновь открыл племянник. О старшем Константинидесе больше ничего не было слышно, а если и было, то в лоне семьи это хранилось в неприкосновенности. Я попытался узнать у племянника местонахождение его дяди и англичанина, а также самой птицы, но младший Константинидис сослался на незнание судьбы двух мужчин, а также того, что птица. Вот уже два поколения магазин остается в семье, и тайна, если она вообще существует, остается за семью печатями.”


Я понимающе кивнул. “ И, значит, вы больше никогда не слышали о своем ученике, странном англичанине?


Дюпен помахал передо мной книгой. “Видишь, старый друг? Он стал, так сказать, новым Дюпеном. Его слава распространяется по морям и всему земному шару. Если бы он хотя бы скупо признал свой долг передо мной, я был бы удовлетворен. Мои материальные потребности удовлетворяются за счет небольшой пенсии, назначенной нашим старым другом Джи из столичной полиции. Мои воспоминания принадлежат мне, и ваши собственные труды принесли мне мою небольшую долю славы ”.


“Это самое меньшее, что я мог сделать, Дюпен, уверяю тебя”.


Последовало печальное молчание, во время которого я размышлял о печальном состоянии, в которое впал мой друг. Наконец он испустил вздох, полный отчаяния. “Возможно, ” начал он, затем запнулся, затем начал снова, - возможно, немногим проницательным было бы интересно узнать о некоторых других моих начинаниях”.


Покачав головой, я ответил: “Я уже записал их, Дюпен. Было дело об убийствах на улице Морг, о похищенном письме и даже о вашем блестящем раскрытии тайны Мари Роже.”


“Это не те случаи, о которых я говорю”, - возразил Дюпен.


“Я не знаю других, кроме, конечно, того, что вы рассказали мне этой ночью”.


Услышав мои слова, Дюпен позволил себе одну из редких улыбок, которые я когда-либо видел на его лице. “Было много других, дорогой друг, - сообщил он мне, - действительно много”.


Пораженный, я попросил его перечислить несколько таких.


“Там были загадка фальшивого изумруда царицы, приключение американского торговца оружием Уэйда, тайна алжирских трав, случай с багамским беглецом и улетевшим воздушным шаром и, конечно, трагедия с фараоновым шакалом”.


“Мне не терпится записать это, Дюпен. Таким образом, список полон?”


“Ни в коем случае, старый друг. Это только начало. Такие отчеты могут в какой-то мере смягчить боль от того, что ты состарился и был забыт, замененный на стадии расследования новым поколением сыщиков. И, я подозреваю, несколько монет, которые ваши отчеты могут пополнить ваш кошелек, не будут лишними.”


“Они этого не сделают”, - был вынужден признать я.


“Но это—” Дюпен еще раз взмахнул книгой. “— это оскорбление поразило меня в самое сердце. Горький, как полынь, и острый, как обоюдоострый меч, так гласит пословица.”


“Дюпен, ” сказал я, “ ты не будешь забыт. Этот английский педант явно скопировал ваши методы, вплоть до того, что нанял помощника, который имеет определенное сходство со мной. Несомненно, справедливость запрещает миру забывать шевалье К. Огюста Дюпена!”


“Не забыл?” - пробормотал мой друг. “Не забыл? Ученик будет вечно жить в славе, в то время как мастер станет всего лишь примечанием к истории расследований. Ах, мой друг, мой дорогой, дорогой друг, но мир, в котором мы живем, несправедлив.”


“Так было всегда, Дюпен, ” согласился я, “ так было всегда”.


OceanofPDF.com


ПЕРВАЯ МИССИС ВАТСОН


“Ну, вот и конец нашей маленькой драмы”, - заметил я после того, как мы некоторое время посидели, молча покуривая. “Боюсь, что это может быть последнее расследование, в ходе которого у меня будет возможность изучить ваши методы. Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись стать моим будущим мужем”.


Он издал самый унылый стон.


“Я этого и опасался”, - сказал он. “Я действительно не могу поздравить вас”.


Мне было немного обидно.


“У вас есть какие-либо причины быть недовольным моим выбором?” - Спросил я.


“Вовсе нет. Я думаю, что она одна из самых очаровательных молодых леди, которых я когда-либо встречал, и могла бы быть наиболее полезной в той работе, которой мы занимались. В этом отношении она была несомненным гением ... " Но любовь - вещь эмоциональная, а все эмоциональное противоречит тому истинному холодному разуму, который я ставлю превыше всего. Я бы никогда не женился на себе, чтобы не предвзято судить. ” …


“Разделение кажется довольно несправедливым”, - заметил я. “Вы сделали всю работу в этом бизнесе. Я получаю от этого жену, Джонс получает все заслуги, скажите на милость, что остается вам?”


“Для меня, “ сказал Шерлок Холмс, - все еще остается бутылка с кокаином”. И он протянул за ней свою длинную белую руку.


—Знак Четырех


автор БАРБАРА ХЭМБЛИ


Кукольник из Маригото Уок


“Я слишком много видел, чтобы не знать, что впечатление женщины может быть более ценным, чем заключение аналитика”.


“Люди, у которых было горе, слетались к моей жене, как птицы на маяк”.


— “ЧЕЛОВЕК С ИСКРИВЛЕННОЙ ГУБОЙ”


Мой муж, доктор Джон Ватсон, часто писал, что его друг мистер Шерлок Холмс любит раскрывать преступления и ловить злодеев, как охотник любит погоню или художник - кисть и масла.


И все же, что касается раскрытия преступлений — а иногда мне кажется, что даже больше, — я заметил, что мистер Холмс любит загадки человеческого поведения ради них самих, даже если они не имеют отношения к нарушению или соблюдению закона. Сам хладнокровный и логичный, эксцентричность человеческого поведения восхищает его: я полагаю, ему доставляет больше удовольствия обсуждать с местным торговцем кошачьим мясом математическую систему, с помощью которой этот джентльмен выбирает скаковых лошадей для ставок, чем привлекать к ответственности директора банка, который присвоил тысячи долларов из простой жадности, лишенной воображения.


Таким образом, когда бедная старая миссис Вульф вошла в столовую при Вордсвортском поселении в Уайтчепеле, рыдая о том, что ее накачал наркотиками и ограбил — и оставил невредимой — состоятельный джентльмен. Мне стыдно признаться, что почти моей первой мыслью было поинтересоваться, что бы мистер Холмс сказал о таком удивительном поведении.


Этот конкретный вечер понедельника был туманным и холодным, потому что весь день то и дело шел дождь. Я чуть не плача ушел с небольшого урока, который я там веду, потому что мое здоровье всегда было ненадежным. Но я знал, что маленькие продавщицы, которых я учил читать, с нетерпением ждали этого. Несколько моих друзей приходят в Поселенческий дом в дневное время, чтобы помочь со стиркой и складыванием одежды, пожертвованной бедным, или научить девочек и мальчиков из этих ужасных портовых трущоб — научить также бесчисленных русских, румын, индусов и китайцев, которые ютятся по десять-двенадцать человек в съемной комнате, английскому языку, достаточному для поиска работы, — но я один из очень немногих, кто будет работать там по ночам. По крайней мере один вечер в неделю, а иногда и два, Джон проводит со своим другом мистером Шерлоком Холмсом, либо участвуя в расследовании какого-нибудь уголовного дела. Холмс преследует или ужинает с ним и идет куда-нибудь послушать музыку. В такие вечера я часто приезжаю в Поселок, чтобы преподавать или помогать тамошним постоянным работникам любым доступным способом.


Таким образом, я был там в десять часов — на самом деле, как раз заканчивал вечернюю главу из "Повести о двух городах", — когда миссис Вольф, спотыкаясь, вошла со двора, вымощенного кирпичом, сжимая в одной руке корзину со всякой всячиной, которую она несет на продажу, а в другой - грязные остатки шерстяной шали, накинутой на нее, всхлипывая, как побитый ребенок.


“Кто бы мог так поступить с бедной женщиной, миссис Ватсон?” - спросила она, когда я подвел ее к крошечному камину в большой комнате и послал одну из девочек приготовить ей суп. “Он тоже такой приятный джентльмен, у него такая красиво расчесанная борода и очки в золотой оправе. Он угощает меня выпивкой, он говорит мне, что я похожа на его сестру, а сам — гойский джентльмен, одетый в теплое пальто в такую холодную ночь! Посмотри, как я нашел свои дела, когда проснулся в переулке за Виш-энд-Ринг, а?”


Конечно, с содержимым ее большой плетеной корзины — красиво вышитыми носовыми платками, перочинными ножками причудливой формы, плетеными куклами с яркими лентами на шее и кошками, сделанными из сложенной жести со стеклянными пуговицами вместо глаз, — обращались грубо, и теперь оно было все мокрое и грязное от того, что его вывалили из корзины в канаву и растоптали.


“Я делаю шкатулки из жести”, - продолжила она, когда одна из девочек — ее звали Ребекка, и это был очень милый, смышленый ребенок — принесла ей чашку супа. “Красивая коробочка, на ней все пуговицы mit; я прошу за эту коробочку два шиллинга. А теперь оно пропало, и он украл его у бедной женщины, и у него была красивая шляпа, и перчатки, и пальто, и он был так любезен, что угостил меня шнапсом, а? Ой, как у меня разболелась голова, когда я проснулась” — и действительно, изможденное лицо женщины в тусклом свете газовой горелки и камина приобрело оттенок пепла. “Почему он так поступает, а?”


“Может быть, вам просто стало плохо в "Рыбе и кольце”, - предположил я, - вы споткнулись в переулке и упали. Улицы вокруг в этот час не очень безопасны ” — что было, мягко говоря, мягко сказано, поскольку "Рыба и кольцо" находились на одной из наименее здоровых улиц района, известного побоищами, поножовщиной, драками и хулиганством всех видов. “Может быть, кто-то случайно прошел мимо и украл вашу шкатулку?”


“Ой”, - простонала она и плотнее закуталась в шаль. “Почему гойский джентльмен захотел вот так отравить бедную женщину, а?”


“Я не знаю, Бубби Вольф”, - пропищала Ребекка, усаживаясь на скамейку рядом с женщиной и протягивая потрескавшиеся руки к огню. “Но Золтан Берг, он рассказал мне, как то же самое случилось с одной женщиной, которую его мама знает в Уоппинге”.


“Что?” Я вертела в руках одну из плетеных кукол, очарованная тонкой работой; теперь я положила ее обратно в корзину и с удивлением посмотрела на ребенка. “Это случилось с кем-то еще?”


“ Сказала мама Золтана, ” тянула время Ребекка, самый точный свидетель, если таковой когда-либо существовал. “Этот человек подошел и заговорил с ней на улице, друг мамы Берг, и пригласил ее в паб "Синяя дверь" на безалкогольное и горькое, и следующее, что она помнит, - она просыпается в переулке за пабом, вся замерзшая и под дождем. Она сказала, что он был настоящим милым джентльменом, с большой темной бородой и в очках, как говорила мама Вольф, и сказала, что он был одинок, а она напоминает ему кое-кого, кого он знал ”.


Девочка пожала худенькими плечиками в поношенном передничке, а глаза у нее были слишком мудрые для десятилетнего ребенка. Местная полиция называет их невзрачными и дерзкими, но чем больше времени я провожу в Ист-Энде, тем больше я думаю, что если когда-нибудь мне будет даровано чудо родить Джону живого ребенка, я бы хотела, чтобы у нее были такие же отвага и остроумие.


“Он не грабил ее — во всяком случае, мама Берг не говорила, что он это делал, — и она получила от этого выпивку. И вы знаете, что иногда случается в Уоппинге и здесь, могло быть намного хуже ”.


Я вздрогнул и успокаивающе положил руку на плечо маленькой девочки. Другая причина, по которой я был единственным из моих друзей, кто работал в Зале заседаний по ночам, заключалась, конечно, в том, что злодей, которого популярная пресса назвала Джеком Потрошителем, действовал в нескольких улицах от того места, где мы сидели, только в прошлом году. Хотя об этом ужасном убийце ничего не было слышно почти двенадцать месяцев — и хотя я всегда верил, что, принимая разумные меры предосторожности, можно оставаться в относительной безопасности, где бы ты ни был, — когда пришло время возвращаться домой, по меньшей мере шестеро дюжих местных джентльменов проводили меня через мрачный двор Поселка к моему кэбу и оставили размышлять на протяжении всего долгого грохочущего обратного пути в Кенсингтон об особенностях человеческого поведения.


В рассказах Джона о делах мистера Холмса события четко следуют одно за другим, без вмешательства повседневной суеты. Я полагаю, в этом и заключается необходимое различие между картиной и фотографией — упрощение фона, чтобы передний план был более рельефным. Но на самом деле мы живем гораздо больше на фотографиях, чем на картинах, и в течение следующих нескольких дней Приключение Дружелюбного Джентльмена было вытеснено из моих мыслей Приключением Слабоумной служанки, Приключением Болтливого соседа, Приключением с засорившейся печной трубой и Приключением со свадебным подарком мистера Стэмфорда. Если я не упомянул об этом Джону, то только потому, что у меня вошло в привычку рассказывать о более безобидных курьезах и происшествиях в Поселенческом доме: и это, я полагаю, указывает на то, что, как бы мало вреда ни причинило миссис Холмс. Вольф или миссис Закадычный друг Берга в руках Дружелюбного джентльмена, я догадался, что он был не совсем таким дружелюбным, каким казался.


Почти неделю спустя, когда я оказался на Портман-сквер в поисках патентованной авторучки ко дню рождения Джона, я вспомнил о мистере Холмсе — хотя он никогда не имел ни малейшего представления о том, когда день рождения Джона, да и о своем собственном, я уверен. И эта мысль пришла мне в голову главным образом потому, что прошло несколько недель с тех пор, как я в последний раз навещал Марту Хадсон.


Только осознание того, что воскресными вечерами она часто отдыхала в узком городском саду за Бейкер-стрит, 221, побудило меня повернуть на Одли-стрит. Обычно я бы никогда не прервал ее работу, которая, как я знал, — она была хозяйкой двух комнат и двух одноместных покоев — требовала физических усилий и была практически бесконечной.


Однако, как я и подозревал, я застал ее за обрезкой роз на зиму, готовящейся обернуть более нежные сорта соломой от холодов, ее высокая фигура была облачена в очень нетипичное (для Марты) платье из бело-голубого ситца, а светлые волосы, вместо обычного тугого пучка, свисали косами по спине, как у школьницы. Она приветствовала меня улыбкой и объятиями, и я сидел на единственной железной скамейке в голом саду, пока она не закончила, а потом мы пошли в дом пить чай. И ее овдовевшая невестка Дженни Тернер, которая тогда жила там (хотя вскоре после этого она съехала), и ее главная помощница, вопиющая Элис, отсутствовали весь день. На кухне было тепло и необыкновенно приятно пахло корицей и сахаром, и мы обсуждали самые разные темы: от дня рождения Джона (скоро) до формы шляп этой зимой (идиотизм) и развития романа Джона (разочарование из-за необходимости зарабатывать на жизнь самому, вести домашнее хозяйство и жене без приданого).


“Если бы его не ранили и не отправили домой, ” размышлял я, “ я думаю, он навсегда остался бы в своем полку, сочиняя рассказы о приключениях, романтике и битвах в горах за Пешаваром. На самом деле, он никогда не хотел ничего другого. Неудивительно, что он доводит бедного мистера Холмса до безумия, "сочиняя романы на основе логики ”.


И мы вдвоем тихо рассмеялись. “Но если бы его не ранили и не отправили домой, — сказала Марта, - он бы не встретился с мистером Холмсом, что, я думаю, было бы позором. Ваш муж ему подходит. Я знаю, мистеру Холмсу никогда бы не пришло в голову искать друга или работать над разгадкой тайны другой человеческой души так, как ваш муж пытался разгадать свою. Мистер Холмс наблюдает за людьми, как он будет наблюдать за пчелами среди роз летом: очарованный, но отстраненный. ”


Что, вполне естественно, привело нас к размышлениям о том, почему мужчина с очевидным достатком должен разгуливать по Уайтчепелу, покупая допинговые напитки для женщин без гроша в кармане.


“Я подумал, что это как раз то, что могло бы заинтриговать мистера Холмса”, - сказал я, бросая в свой чай кусочек коричневого сахара с сильным вкусом. “Я бы рассказал об этом доктору Ватсону, только он сильно беспокоится о том, что я туда спущусь — не то чтобы я когда-нибудь принял предложение выпить стаканчик безалкогольного и горького от совершенно незнакомого человека. Уж точно не в одном из этих пабов.”


“Нет.” Марта задумчиво смотрела сквозь многослойное стекло окна кладовой на голый двор, ее большие руки обхватили бело-голубую фарфоровую чашку. “Хотя, имейте в виду, это просто соседние пабы. Если вы не лезете не в свое дело, то вероятность попасть в беду так же мала, как и в "Лэмбе" на соседней улице — если, конечно, вы не пьете джин. И все же … Любопытно, что вы упомянули об этом. Нечто подобное случилось — или почти случилось — две недели назад со старой миссис Оррис, которая продает на улицах цветы, вязание и кукол из яблок.”


Все мое лицо, должно быть, превратилось в пару поднятых бровей, потому что Марта продолжила: “Это повергло ее в шок, потому что ее племянница знала Мэри Келли, одну из девушек, убитых Джеком Потрошителем в прошлом году. Миссис Оррис шла домой по Три-Кольт-стрит, которая, как вы знаете, находится в очень неблагополучной части Лаймхауса, когда почувствовала, что кто-то следует за ней. Она услышала, как мужчина позади нее ускорил шаги, и сама ускорила свои, но была слишком уставшей, чтобы идти очень быстро, потому что было поздно, а она шла большую часть дня. Она сбавила скорость, чтобы зайти на Канатную дорогу, где горел свет и были люди.


“Мужчина догнал ее перед Канатной дорогой и крикнул хриплым голосом: ‘Мадам, я хотел бы взглянуть на ваших кукол’. Итак, он шел за ней всю дорогу от Коммершиал-роуд, но когда она повернулась и встала под фонарями перед пабом, он подошел к ней, посмотрел ей в лицо, едва взглянул на ее кукол, нетерпеливо махнул рукой и сказал: ‘О, боюсь, у моей дочери уже есть некоторые из них’, - и сразу же зашагал прочь по Канатным дорогам и исчез в тумане. Как я уже сказал, миссис Племянница Орриса знала одну из девушек, убитых в прошлом году, и была очень расстроена этой встречей, и, возможно, именно это сделало ее более наблюдательной, но она сказала, что заметила, что, несмотря на дочь, у джентльмена не было обручального кольца.”


В этот момент у входа в дом зазвонил колокольчик. Я поднялся на ноги, думая, что это, возможно, мистер Холмс — история Марты, добавленная к тем двум, что я слышал ранее, наполнила меня беспокойством. Но с того места, где я стоял в дверях кухни и смотрел в коридор, я увидел, что это были мужчина и женщина. Мужчина был высоким и дородным, чрезвычайно красивым и хорошо одетым в пальто из верблюжьей шерсти и высокой шляпе, женщина — как мне показалось, почти девочка — элегантно одета в твидовый костюм медного цвета, который подчеркивал поразительную темноту ее волос. Я слышал, как девушка извинялась, в то время как мужчина рявкнул: “Я четко сказал Холмсу держать меня в курсе всех деталей, которые он может обнаружить”.


Ворчливое возмущение в его голосе вкупе с моим знакомством с мистером Холмсом показалось мне абсурдно забавным. После того, как посетители ушли, мы с Мартой сдержанно посмеялись при мысли о мистере Холмсе, который, несмотря на все свои заверения в логичности и деловитости, любил таинственность, как школьник, и разглашал все подробности кому попало, не говоря уже о красивом и надменном джентльмене на пороге.


Когда я пересказал этот инцидент Джону в тот вечер, он закатил глаза и вздохнул: “Мистер Торн. Так и должно быть. Лайонел Торн в течение нескольких недель почти ежедневно заходил в гостиную Холмса, полный планов относительно того, как можно было бы найти его пропавшую жену, и Холмсу с трудом удается убедить его, что все предлагаемые им варианты действий приведут к успеху, лишь загонят ее еще дальше в тень.”


Первое замечание, которое пришло мне на ум, было то, что я едва ли винил миссис Торн, кем бы она ни была, за бегство от мужа. Несмотря на поразительную красоту, он казался одновременно раздражительным и властным, если не сказать хуже; но это, в любом случае, было не мое дело. Вместо этого я заметил: “Недели? Это необычно для мистера Холмса, не так ли? Обычно он распутывает свои головоломки в течение дня или двух.”


“Это довольно любопытный случай”. Джон набивал чашечку своей послеобеденной трубки со своей обычной тщательной сосредоточенностью, как будто чистил ружье, в то время как мечтательный аромат чистого табака смешивался с ароматом огня в камине и последних нескольких роз, которые Марта подарила мне, чтобы я отнесла домой. Мы живем небогато, Джон и я, но после жизни, проведенной половину в унылом эдинбургском пансионе, а другую половину в таких кающихся кварталах, которые отведены гувернанткам, я нахожу четырехкомнатный особняк в Кенсингтоне вершиной благополучия и радости.


“Миссис Джульетта Торн, по словам ее мужа, всегда была женщиной с большой эксцентричностью, чьи странные манеры на протяжении многих лет вызывали у него большое беспокойство, что однажды ей придется быть сдержанной. Шесть лет назад она исчезла, не взяв с собой ничего, кроме одежды, которая была на ней. С тех пор, хотя она ни разу не попросила ни пенни, письма регулярно приходили семейному предпринимателю — миссис Торн владеет значительными поместьями в Норфолке, ее отцом был виконт Уэйл, который передал все земли в доверительное управление своей единственной дочери - и единственному ребенку Торнов, девушке по имени Виола, которой сейчас двадцать.”


“Кажется, я видел именно ее”, - сказал я. “Темноволосую девушку, очень хорошенькую?”


“Действительно. Письма отправлены из разных европейских городов — несколько из Марселя, одно из Гамбурга и, я полагаю, из таких мест, как Брюссель и Данциг. Они неизменно короткие, написаны от руки, что, по словам Холмса, безошибочно является почерком Джульетты Торн. Они говорят, что у нее все хорошо и она счастлива, и время от времени дают указания относительно состояния, которым она полностью управляет по условиям завещания своего отца. Я прочитал письма — в них нет ничего личного — и нахожу их вполне ясными, хотя и немного резкими. Но мистер Торн была жертвой растущего беспокойства, что этот упорный отказ либо вернуться к своей семье, либо предоставить им какие-либо средства связи с ней указывает на постепенное сползание к безумию. Год назад он начал предпринимать серьезные усилия, чтобы найти ее; несколько месяцев назад он пришел к Холмсу.”


“И что мисс Торн может сказать на все это?” - Спросил я.


“Именно мисс Торн настояла на том, чтобы ее отец пришел к Холмсу. Я понимаю, что сначала он сопротивлялся, но потом стал самым навязчивым клиентом, звонившим, как я уже говорил, в последнее время два или три раза в неделю и требовавшим, чтобы его держали в курсе каждой детали поисков. Мисс Торн, по-видимому, очень мало что может сказать, за исключением того, что она не считает свою мать сумасшедшей.”


Я подобрал под себя ноги, насколько это было возможно в довольно тесных пределах честерфилда, который мы делили с Джоном до пожара. На самом деле у нас в гостиной есть два довольно удобных кресла, но вечером после ужина мы часто занимаем вместе огромный старый зеленый "Честерфилд", Джон обнимает меня, и мы вместе читаем вечернюю газету. Я сказал: “Жаль, что кто-то не ищет в Лондоне еще одного сумасшедшего”, - и пересказал историю Дружелюбного джентльмена с бородой и в очках, как я ее знал до сих пор: “Зачем кому-то делать такое?” - Спросил я.


“Я думаю, ты имеешь на это право, моя дорогая”. Он затянулся своей трубкой, которая уже погасла, и отложил ее в сторону, притянув мою голову к своему плечу. У камина старый кот Плутарх (названный так в честь множества своих жизней) сонно моргал, глядя на пламя. В тепле и уюте комнаты я думал о таких женщинах, как миссис Вольф и миссис Оррис, и маленькие продавцы цветов, и дочки костеров, которые приходили в Поселенческий дом, женщины, у которых в эти холодные ночи было не больше одной неотапливаемой комнаты у реки, и которые тащились по затянутым туманом улицам, пытаясь продать свои цветы, конфеты или кукол, пока ночь не становилась невыносимой. “Похоже, этот человек сумасшедший, хотя и не опасный, за исключением того, что женщины, которых он накачивает наркотиками, подвергаются опасности, оставаясь без сознания в переулках”.


Он набрал в грудь воздуха, чтобы сказать — я уверен, — я действительно хотел бы, чтобы вы не ездили в Поселение Уайтчепел, а потом, благослови его Господь, проговорился. Через мгновение он сказал вместо этого: “И женщинам не причинили никакого другого вреда, пока они были без сознания? Кроме миссис Ограбление Вольфа, которое, как вы сказали, мог совершить любой из уличных арабов в этом районе.”


“Я уверен в этом”, - сказал я.


“Это любопытно”, - продолжил Джон через мгновение. “Я помню, насколько широко распространилась паника в городе прошлой зимой из—за преступлений Потрошителя - до такой степени, что у меня были серьезные сомнения в вашей безопасности, когда весной вы поступили в Поселенческий дом. Но, несмотря на все опасения, он взял всего пять жертв, и они были в пределах разумного: это были падшие женщины, на которых мужчина мог легко поссориться за то, что они передали ему какую-нибудь отвратительную болезнь. Преступления были ужасающими, но в них была логика. Но это … Это просто очень странно ”.


“Это любопытно”, - сказала я, устраиваясь поудобнее в теплом кольце его рук. “Несмотря на то, что Дружелюбный джентльмен никому не причинил вреда, я тоже подумала о Потрошителе”.


В последующие дни, конечно, было много других дел, требовавших моего внимания: почистить дымоходы перед началом настоящей зимы, снова договориться с миссис Робертсон по соседству о ее непрестанно визжащем попугае, убедить Флорри — четвертую в длинной череде едва достигших совершеннолетия горничных - не отдавать такие предметы, как салфетки и полотенца, старьевщику только потому, что он заверил ее, что “Таким леди, как ваша миссис, такая старая вещь больше не нужна”. ."


И все же Дружелюбный Джентльмен не выходил у меня из головы. Когда я остановилась, чтобы купить цветы у девушек на Пикадилли, и немного поболтала с ними, пока они составляли свои букеты и прикрепляли петлицы к ступенькам Фонтана, я упомянула предупреждение об этом человеке. Хотя одна женщина пожала плечами и сказала: “Ку-ку, леди, за глоток хорошего джина я бы выпила в переулке” — и рассмеялась вместе со своими соседями по этому поводу.


ее голос выглядел задумчивым, и она поблагодарила меня за предупреждение. И в Поселенческом доме я распространил это слово среди женщин, которые прогуливались по городу с корзинками хризантем, наконечниками для перьев или вязанием на шее.


Была одна женщина, за которую я особенно беспокоился, которая делала кукол в своей единственной комнате на Мэриголд-Уок недалеко от ост-индских доков и разъезжала по городу за многие мили, продавая их. Все звали ее Куини, в основном, я думаю, потому, что она разговаривала более вежливо, чем ее соседи. Куклы, которые она сделала, были поистине изысканными, их круглые серьезные лица с выражением любви, или застенчивости, или озорства сильно отличались от обычной безвкусной привлекательности игрушек. Куини выпрашивала или обменивала кусочки кружев и шелка у тряпичных человечков, или лоскутки атласа у портних с Оксфорд-стрит, или бусы, которые находили мусорщики, и у этих ангелов моды, которыми я дорожила бы ценой своей жизни в моем собственном довольно унылом детстве без кукол. Она была несколько эксцентричной и абсолютно бесстрашной и могла поговорить с кем угодно и о чем угодно. Иногда после полудня я видел, как она болтает с городскими банкирами возле Королевской биржи, продавая свои товары, или ранним утром с носильщиками на рыбном рынке Биллингсгейт. Ей никак не удавалось заставить себя понять, что в мире есть люди с дурными намерениями или что одинокой женщине — а она была не девушкой, а женщиной, я бы предположил, лет сорока с небольшим — подобает быть осторожной с тем, где и с кем она гуляет.


“Нет, но кто мог желать мне зла?” - спросила она, глядя на меня с легким недоверием в своих больших темных глазах, в то время как носильщики, уличные торговцы и продавцы овощей на рынке Ковент-Гарден толкались вокруг нас: я встретил ее на рынке, увлеченную беседой с беззубым бродягой и его собакой, возле группы женщин, лущивших горох за стеной корзин. “Я не желаю зла никому и никогда не хотел”.


Я не смог убедить ее в обратном и со временем просто купил у нее куклу — прелестнейшую Коломбину с темными волосами цвета шелковой нити, тщательно заплетенными в косички, — и пошел своей дорогой с цветами, за которыми пришел сюда купить. Пробираясь по узкому переулку между корзинами, лотками и тележками, я оглянулся и увидел, что одна из продавщиц пристально наблюдает за мной, ведьма с крючковатым носом и глазами-буравчиками в ядовито-зеленой клетчатой шали. Но когда я посмотрел снова, ее уже не было.


Однако в тот вечер, когда я отправился в Поселенческий дом, все мысли о ней и о беспомощной Куини вылетели у меня из головы. Я закончила свой небольшой урок для продавщиц и готовилась отправиться домой, когда, выйдя на голый кирпичный двор мрачного здания Поселения, меня чуть не сбила с ног шумная компания местных мальчишек, которые дрались и смеялись, носясь по холоду. Некоторые из этих оборванных юнцов годами жили на улице, продавая газеты, или держа лошадей для джентльменов, или, что еще опаснее, выбегая в толчею и грохот уличного движения, чтобы смахнуть лошадиный помет с пути переходящих дорогу пешеходов, которые затем давали им шиллинг. “Дай им”, - говорю я, если бы они были порядочными людьми, хотя меня доводит до внутренней ярости вид молодых людей — джентльменами я не могу их назвать, — которые выбросили бы деньги на дорогу, чтобы покатиться со смеху над ловкими выходками мальчишек, когда они, рискуя жизнью, ныряют за деньгами, достаточными для того, чтобы купить им ночь под крышей.


Меня всегда удивляет, что у тех же самых мальчиков после двенадцати или четырнадцати часов такого времяпрепровождения остается энергия для игр, но, конечно же, она есть. Я отпрыгнул с их пути, но недостаточно быстро, и один из них налетел на меня, отшвырнув спиной к кирпичной стене и растянувшись на полу, вылетел через открытую дверь в коридор. Он тут же вскочил на ноги, заикаясь: “Простите, миссис У.”, в то время как его товарищи по играм добродушно подшучивали: “Ага, ты что, залезла в карман, пока была там, Джинджер?” и “Эй, мы должны называть его Джинджер Дубина!”, столпившись вокруг меня, чтобы убедиться, что со мной все в порядке.


Столкновение сбило с плеча Джинджера сумку, в которой он носил газеты и другие сокровища, которые ему удавалось найти на улицах: волчок, мешочек с шариками (который, к счастью, остался завязанным) и — я увидел, когда он снова собирал их, все еще извиняясь, — жестяную коробку, подозрительно похожую на миссис Холмс. Работа Вольфа. ] сказал: “Джинджер”, и он оглянулся на меня, держа коробку в руке, и я поманил его к себе.


“Да, отдайте это ему, миссис У.”, - подтвердили остальные, но я жестом отослал их прочь. Я думаю, Джинджер заметил направление моего взгляда и выражение моих глаз, потому что он держался позади, пока остальные не отошли.


Я взял коробку у него из рук. “ Не думаю, что даже Дик Терпин, ” сказал я, понизив голос, - занимался воровством у пожилых женщин, которые не могли себя защитить.


Я подозреваю, что он с самого начала знал, что переступил черту даже грубой уличной этики, потому что густо покраснел. В то же время я понимал, почему он не смог устоять перед искушением. Шкатулка была искусно сделана из восьми или десяти различных узоров потолочных плиток из прессованной жести и была поразительно красивой. Он пробормотал: “Ну, она была пьяна в стельку. Я подумал, что она просто подумает, как это воспринял тот тип”.


“Вы видели его?” Возможно, мне следовало воспользоваться возможностью и рассказать ему о том, что ни предполагаемая недостойность владельца, ни маловероятность обнаружения не оправдывают кражу, но вопрос, который я задал, скорее всего, принесет кому-то пользу, а не будет пустой тратой времени.


“О, да. Я пытался продать последние свои газеты и вышел в переулок, чтобы отвлечься от ветра. Этот тип тащит старушку леди Вульф за угол, сбрасывает ее туда, где крыша немного выступает из-за спины Рыбы, и звенит, потому что все еще шел дождь, и чиркает спичкой. Я хорошо разглядел его физиономию. Квадратное лицо, борода, как куст остролиста, очки в роговой оправе и красивая шелковая шляпа. Он снимает с ее головы шарф и подносит спичку к ее лицу, разглядывая ее вблизи. Я думал, он подожжет свою бороду или ее брови. Затем он срывается с места и направляется в переулок, спотыкаясь о корзину. Я чуть не рассмеялся вслух, но ...


Он заколебался, и острая воробьиная бравада сошла с его лица, показывая, что, в конце концов, ему не намного больше девяти.


Понизив голос, словно опасаясь, что друзья услышат его признание в испуге, он добавил: “Он был плохим человеком, миссис У. Я почти не видел его лица, но было что-то в нем, в том, как он двигался, как будто он скорее ударит вас, чем нет ... Я видел таких мужчин раньше. То, как он обращался с ней, как будто она была дохлой кошкой, а не женщиной вообще. И я не посмел смеяться. Я не знаю, что ему было нужно от миссис Вульф Но на минуту я испугался ... ”


Он покачал головой, не сказав того, чего боялся увидеть.


“Я рад, что с ней все в порядке. Что все, что он хотел, это взглянуть на нее”. Затем: “Вы не скажете миссис Вульф, что это я украл ее коробку? Это коробка для крекеров.”


“Это действительно так, Джинджер”, - сказал я. “И ты знаешь, как сильно она нуждается в деньгах, которые заработает, продавая это. Она будет очень рада получить его обратно, потому что она потратила на него много часов труда, и это может иметь значение между тем, есть ли у нее немного угля для растопки по ночам или она замерзнет. Я скажу ей, что нашел это в мусорных баках за "Рыбой и кольцом”.


“Черт возьми”, - возмущенно запротестовала Джинджер. “Что вы делали, клянусь Рыбой и кольцом, миссис У.? Скажите ей, что я нашла это и отдала вам”.


Как и мистер Шерлок Холмс, Джинджер чувствовала правдоподобие истории.


Эта странная история так взволновала меня, что, когда за мной приехало такси, я поехал не в Кенсингтон, а на Бейкер-стрит. Когда я смотрел на неровные пятна желтых газовых фонарей сквозь густеющий туман, я не мог сказать, что именно в рассказе Джинджер напугало меня, потому что на самом деле никому не было причинено вреда, но меня это напугало. Марта, должно быть, прочитала это по моему лицу, когда открыла мне дверь, — либо это, либо просто тот факт, что я редко прихожу без предупреждения письмом в такой поздний час, — потому что она сразу спросила: “В чем дело?”


Я спросил: “Мистер Холмс дома?”


Она покачала головой и повторила: “Что случилось, дорогая? У тебя замерзли руки”, - и повела меня обратно на кухню выпить чаю. “Мистер Холмса нет дома, ” продолжила она, усаживая меня на кухне у плиты. У меня действительно замерзли руки, и я начал кашлять. “Он приходил и уходил во все более странные часы, так часто выскальзывая через кухню. Прошлой ночью он напугал эту безмозглую Алису чуть не до полусмерти, прокрадываясь в дом в костюме самого мерзкого старого китайского негодяя. Я сказал ему, что ему повезло, что я не натравил на него собаку.”


Но она улыбнулась, говоря это. В своих рассказах Джон обычно недооценивал интеллект Марты, хотя совершенно не обращал внимания на ее красоту и на тот факт, что она была всего на год старше меня. Я не думаю, что он когда-либо осознавал, что причина, по которой мистер Холмс никогда не смотрел на других женщин, заключалась в том, что Холмс и Марта были любовниками в течение многих лет.


“Значит, вы понятия не имеете, когда он вернется?”


“Нет. Он не приходил прошлой ночью ...” Ее лицо омрачилось беспокойством, которое ей удавалось большую часть времени подавлять. “Я подозреваю, что кто-то наблюдал за домом — следил за его передвижениями. Так что никто ничего не знает”. Она поставила горшочек с медом на стол, чтобы добавить немного в мой чай, и пока она это делала, я отодвинула свою сумку в сторону. Он накренился, и изменение его положения заставило маленькую куклу Коломбину высунуть голову из-за бортика. Марта вздрогнула, чуть не расплескав чай, и спросила: “Где ты это взял?”


“Коломбина?” Я достал ее из пакета и поставил рядом с сахарницей, затем посмотрел Марте в лицо. “Что это?”


Она сделала мне знак оставаться на месте и вышла из кухни; я услышал ее шаги на семнадцати ступеньках, ведущих на этаж выше. Через несколько мгновений она вернулась, неся на руках сестру-близнеца Коломбины. Круглолицый, загадочно улыбающийся, волосы с шелковой нитью заплетены в замысловатый шиньон вроде тех, что были популярны лет десять назад. …


“Один из клиентов мистера Холмса принес это сюда сегодня днем”, - сказала она. “Это приготовила ее мать, ее мать, которая исчезла шесть лет назад ... ”


“Миссис Торн? Джон сказал мне.” Я поставил двух кукол рядом на стол. Одежда старшего близнеца была ярче, кружева - новыми, а бусы и пуговицы - более дорогими, но и то, и другое, вне всякого сомнения, соткала одна и та же рука. Мы посмотрели друг на друга, сбитые с толку и потрясенные. Именно Марта сказала,


“Он ищет ее”.


“Ее муж?” В моем сознании возник образ крупного мужчины в очках, “с бородой, похожей на куст остролиста”, склонившегося над беспомощной женщиной в переулке, поднося свечу к ее лицу.


Он был плохим человеком, сказала Джинджер. Как будто он скорее ударил бы тебя, чем нет. Я боялся ... .


Марта дернула за звонок, чтобы вызвать Билли из его комнаты в подвале, и пошла за своим плащом.


У нас не было такого полного дела, как могло потребоваться мистеру Холмсу, чтобы запрыгнуть в такси и начать действовать, но мы оба знали, что происходит что-то нездоровое и опасное.


Пока такси тряслось по темным, как смоль, улицам в удушливом тумане, я пересказал Марте то, что рассказала мне Джинджер. “Звучит так, будто мистер Торн неделями бродил по улицам в переодетом виде, подходя к любой женщине, торгующей куклами, — а, бог свидетель, их много, — чтобы рассмотреть ее поближе. Хотя откуда он мог знать, что его жена продает кукол в Ист-Энде, и зачем ей это делать … Если только она действительно не сумасшедшая, как он утверждает.”


“Мистер Холмс догадался, что она все еще в Лондоне”, - сказала Марта. “Как, я не знаю. Возможно, Торн следил за ним или пытался. Его попытки приходить и уходить тайно начались вскоре после того, как мистер Торн впервые приехал с мисс Торн, чтобы ‘помочь в расследовании”.


“Или это мог быть сообщник Торна”, - сказал я. И я рассказал ей о продавщице с крючковатым носом, которая так пристально наблюдала за мной, когда я разговаривал с Куини в Ковент-Гарден в тот день. “Если она видела, как я разговаривал с Куини — а мистер Торн легко мог видеть меня здесь в тот день, когда я приходил в гости, — его сообщник рассказал ему об этом”.


Джарвей покачал головой, оставляя нас на Мэриголд-Уок, одном из тех унылых узких переулков, ведущих прочь от доков, где дома жмутся друг к другу, как раненые в какой-то бесконечной войне, и тени, кажется, поглощают слабый свет газовых фонарей. Но мы не могли быть уверены, когда Куини вернется. Трактир на углу отбрасывал на мокрый тротуар охристые блики, и хотя мы с Мартой согласились, что в крайнем случае найдем там убежище, мы обе решили какое-то время подождать в темном дверном проеме грязной квартирки Куини. Даже обычная компания пьяных матросов, старьевщиков, грузчиков угля и костеров не бродила по промозглым улицам; только одна пожилая женщина, пошатываясь, брела по противоположному тротуару, тонким, скрипучим воем воспевая призрак Анны Болейн. Было уже больше двенадцати, и только случайный влажный цокот копыт с Док-роуд и приглушенный музыкальный лязг такелажных блоков в самих доках доносились до нас сквозь темноту.


Я закашлялся и плотнее закутался в плащ. Джон никогда не позволил бы мне дослушать до конца, если бы я снова заболел от этого. “Миссис Торн пропала уже шесть лет назад, ” сказал я через некоторое время. “ Почему ее муж начал искать ее только сейчас?


“До этого он наводил о ней справки в Европе”, - тихо ответила Марта. “Но ее дочери было пятнадцать, когда Джульетта Торн сбежала ... ”


Я вздрогнул, вспомнив, как мельком увидел суровое лицо Лайонела Торна. Я вспомнил также страх в глазах Джинджера, когда он рассказывал о бородатом мужчине, склонившемся над лежащей без сознания женщиной в переулке. “Вы думаете, она действительно сумасшедшая, как он говорит?”


“Когда мужчина говорит, что женщина сумасшедшая, - сказала Марта сухим мягким голосом альта, - он часто имеет в виду, что она не будет делать то, что он прикажет. Мужу смертельно легко объявить жену сумасшедшей только на основании его собственного слова, особенно если у нее есть какие-то другие эксцентричные манеры, которыми, как вы говорите, обладает Куини. Тогда все положения, принятые ее отцом для контроля над ее собственностью, были бы аннулированы, и ее муж стал бы опекуном. Возможно, я ошибаюсь, и Джульетта Торн на самом деле безумна как шляпница, но жизнь отдельно от мужа, возможно, единственный способ, который она могла придумать, чтобы сохранить свою свободу до совершеннолетия дочери. Слушайте!”


Ибо теперь мы оба услышали приглушенный свинцовый стук женских шагов по тротуару. Пристально вглядываясь во мрак, я ничего не увидел, кроме размытого пятна огней трактира. Затем мимо них промелькнула тень, сутулая и маленькая, торопливая.


Я сбежал по ступенькам из укрытия и ускорил шаг, чтобы встретить ее. Я снова кашлянул, и маленькая фигурка остановилась, но теперь я мог разглядеть, что это была Куини. Я позвал: “Джульетта”, - и она резко повернула голову, испугавшись, и бросилась бежать—


И перед ней, из тумана, внезапно вырисовалась темная фигура, которая, как я знал, была Лайонелом Торном.


“Джульетта, беги!” Я закричал, но Торн был слишком быстр для нее. Он быстрым шагом подбежал к ней, схватил за руку, уронив корзинку с куклами на тротуар, и в свете газового фонаря паба я увидел блеск стали в его руке. К этому времени я тоже побежал и бросился на мужчину, толкая его изо всех сил.


Он пошатнулся, споткнулся о бордюр. Он выпустил женщину и вместо этого схватил меня. Я увидела блеск его ножа и увернулась, почувствовала, как сталь запуталась в моем плаще и заскрежетала на корсете. Затем в следующую секунду Марта набросилась на него, хватая за руку с ножом, а мгновением позже пожилая женщина на другой стороне улицы, внезапно ставшая шести футов ростом и сбросившая шаль, шляпку и удостоверение личности в кучу старых тряпок, нанесла мистеру Торну такой удар в подбородок сложенным кулаком, что ноги мистера Торна оторвались от тротуара и снова соприкоснулись с ним только после удара по затылку. Я слышал, как мистер Безошибочно узнаваемый легкий голос Холмса кричит: “Марта!”


“Со мной все в порядке ...”


Затем Холмс стоял на коленях рядом со мной на тротуаре — я не помнил, как упал, но я сидел на мокрых каменных плитах, пытаясь отдышаться, рядом со мной лежал нож Торна, зловеще поблескивающий в тусклом свете. “Моя дорогая миссис Ватсон, с вами все в порядке?”


Мне удалось кивнуть — у меня действительно закружилась голова, — и он ощупал мои руки и лицо.


“С ней все в порядке?” — спросил голос Куини - миссис Голос Торна — и я, моргнув, уставился на Холмса с длинным седым париком злобной торговки с Ковент-гарденского рынка, свисающим распущенными кобыльими хвостами вокруг его лица, и дыханием, вырывающимся паром из его губ. Вокруг нас кричали мужчины, выходя из паба:


“Тогда взгляните на этот свинарник!”


“Клянусь богом, это снова Джолли Джек из ’is tricks”, бьюсь об заклад!"


“С тобой все в порядке, мам?” (Обращаясь к Холмсу) “С этой леди все в порядке?”


“Этот человек пытался ударить меня ножом”, - сказал я, с усилием сохраняя голос ровным, и указал на мистера Торна, все еще лежащего без сознания в дорожной грязи. Я развернул край своего плаща, чтобы показать ужасную дыру. “Я и эта леди...”


Но Джульетта Торн исчезла.


Только после того, как Суд присяжных заключил ее мужа под стражу — на основании моих показаний и показаний Цив Вульф, Гордона “Джинджера” Робинсона и двух или трех других бродячих торговцев куклами, — Джульетта Торн пришла в Судебный дом и попросила меня отвезти ее на Бейкер-стрит на встречу с мистером Холмсом.


“Конечно, я была сумасшедшей”, - сказала она совершенно спокойно, когда мы уселись в уютной гостиной мистера Холмса: я, мистер Холмс, Джон (который провел вечер со своим другом, пока я была в Поселенческом доме) и Марта. “Каким другим словом вы бы назвали девушку, которая настояла на том, чтобы выйти замуж за человека, которого все, включая ее умирающего отца, считали охотником за приданым, эгоистичным, расчетливым, жестоким и холодным? Мой отец умолял меня подождать, сделал все, что в его силах, чтобы заставить меня поклясться на Завещании, что я не выйду замуж в течение пяти лет — ибо он хорошо знал мою импульсивность и знал, что через несколько лет моя одержимость пройдет и я больше не буду думать о свадьбе с Лайонелом Торном, как о том, чтобы броситься с Лондонского моста. Но я бы не стал ждать.”


Она покачала головой. Она не так уж сильно отличалась от миссис Вульф. Они были примерно того же роста и, как и она, брюнеткой. Только после того, как я присутствовала в Суде присяжных, я поняла, что все женщины, к которым приставал Лайонел Торн и накачивал их наркотиками, имели хотя бы поверхностное сходство друг с другом. Шесть лет лишений и бедности наложили свой отпечаток на Джульетту Торн, как сказываются на всех женщинах, которым приходится изо всех сил зарабатывать себе на жизнь. Но я видел, что когда-то она была довольно красивой девушкой.


“Через несколько лет я поняла, что это не так”, - продолжила она. “Мой дорогой отец, слава Богу, если он не смог отговорить меня, то, по крайней мере, связал деньги и имущество так, чтобы Лайонел не мог к ним прикоснуться, ведь это было за несколько лет до принятия Закона о собственности замужних женщин. Это — и то, что он назвал моей "неблагодарностью" к его маленьким прихотям и желаниям, касающимся акций железной дороги и собственности в трущобах, — было тем, что быстро пробудило зверя в моем муже. Это были мои деньги, которые я мог вкладывать, распоряжаться и сберегать по своему усмотрению. Вместо того, чтобы искать собственную профессию — он служил в лейб-гвардии, когда мы поженились, но почти сразу же продал свой офицерский чин, — он постоянно строил планы, как воспользоваться моим имуществом, после того как растратил свое собственное на довольно глупые спекуляции, которые всегда проваливались, по его словам, по чьей-то вине и злому умыслу.


“За несколько лет брака я лучше узнала человека, за которого вышла замуж. И с годами мое отвращение и сожаление превратились сначала в подозрение, а затем в страх. Я оставался с ним, чтобы защищать нашу дочь так долго, как мог, но когда я обнаружил в его столе переписку с различными врачами относительно попыток признать меня сумасшедшим — и Лайонела назначили хранителем имущества, — я понял, что должен бежать ”.


“Признаюсь, у меня не было много времени наблюдать за вами, мадам”, - застенчиво сказал Джон, сидя рядом со мной на диване. “И все же тот небольшой опыт общения с сумасшедшими, который у меня был, заставляет меня усомниться в том, что такое суждение могло быть приведено в исполнение”.


“Теперь вы меня видите, доктор”, - улыбнулась миссис Торн. “Если бы вы видели меня в годы, последовавшие сразу после смерти моего дорогого отца, когда я переходил от спиритуалиста к спиритуалисту в поисках контакта с ним, прощения грехов и совета, когда я проводил часы и дни, запершись в своей комнате, мастеря куклу за куклой, чтобы отвлечься от того, что разрушило мою жизнь, — вы могли бы сказать иначе. Даже в этой стране мужу достаточно легко объявить свою жену сумасшедшей, особенно если она верит — как верю я, — что мертвые продолжают проявлять активный интерес к тем, кого они любили при жизни.”


“И поэтому вы сбежали”, - сказал Холмс. От зловещего вида седовласой торговки с рынка, которая так пристально смотрела на меня в Ковент-Гардене, не осталось и следа - неудивительно, что он уставился именно на меня, а не на кого—то другого, разговаривая с женщиной, за которой ходил понаблюдать, как за возможной кандидатурой на роль пропавшей миссис Холмс. Торн. Если бы он был дома в тот день, когда мисс Виола Торн принесла в его комнату куклу, сделанную ее матерью, именно он, а не я, первым установил бы связь между Джульеттой Торн и Кукольницей Куини.


Но, возможно, не услышав некоторых слухов, ходящих по Поселению, об этом Дружелюбном Джентльмене, он бы не стал разыскивать ее.


Миссис Торн кивнула. “Среди спиритуалистов я встречала людей, которые помогали мне, хотя они понятия не имели, кто я такая. И после того, как я поселился в Уайтчепеле, я познакомился с несколькими моряками, готовыми возить письма за границу, отправлять их из Европы, чтобы создать впечатление, что я покинул страну. Я не смог бы следить за поместьями через газеты, если бы действительно уехал за границу. И было абсолютно необходимо сообщить семейному предпринимателю — и моему дорогому ребенку - что я не умер. Как умно с вашей стороны было выследить меня, мистер Холмс, ” добавила она, погрозив детективу пальцем. “Лайонел был хитрецом, и ему это никогда не удавалось”.


“Ваш муж и иностранная полиция, с которой он контактировал на протяжении многих лет, уделяли слишком много внимания стране происхождения марок и слишком мало - стране происхождения бумаги”, - с улыбкой ответил Холмс. “Бумага и чернила определенно были британского производства. Более того, они всегда были дешевыми, ничего такого, чем могла бы воспользоваться женщина, ведущая странствующий образ жизни обычной модной путешественницы с Континента, — которой, по мнению вашего мужа, вы являетесь. Далее, такая женщина не стала бы отправлять письма из таких портов, как Марсель и Гамбург. Итак, с самого начала мое внимание привлек Ист-Энд. Хотя прошло несколько недель, прежде чем ваша дочь смогла вернуться в Норфолк, чтобы найти одну из ваших кукол и показать мне — как я просил ее с самого начала, — в начале моего расследования она упомянула, что вы их сделали. Это - и ваш отказ выслать вам деньги, по которым вас можно было бы выследить, — сразу же подсказало мне способ, с помощью которого женщина могла бы, по крайней мере, скромно зарабатывать на жизнь, скрываясь. ”


“И все же вы ничего не сказали об этом моему мужу?”


Холмс на мгновение замолчал, глядя в огонь. Миссис Торн пришел в Поселенческий дом, только когда начали опускаться первые вечерние тени, так что Джон и мистер Холмс как раз заканчивали свой совместный ужин — готовясь к давно обещанному вечеру разговоров о некоторых ранних делах мистера Холмса, отчеты о которых Джон надеялся написать, — когда Марта показала миссис Холмс, что у нее есть сын. Мы с Торном поднимаемся по лестнице.


“Если бы я был таким безупречным аналитиком, каким Ватсон любит делать из меня, - медленно произнес Холмс, ” я полагаю, у меня не было бы причин не информировать Лайонела Торна о ходе моих поисков. Швею можно отличить по левому рукаву, а сапожника — по большому пальцу, но следы, которые оставляет на человеке дурной характер, классифицировать труднее - возможно, потому, что, как блестяще указывает Мильтон в первых песнях ”Потерянного рая", зло принимает разнообразные формы, хотя лично я обнаружил, что добро принимает столько же форм в мире."


“И все же даже такой маленький уличный араб, как Джинджер Робинсон, ” тихо сказал я, “ догадался, что его намерения были злыми, сам не зная, как он догадался”.


“Я должен улучшить свое знакомство, ” пробормотал Холмс, “ с молодым мистером Робинсоном. Если бы я был совершенно хладнокровным и аналитически мыслящим человеком, каким предстает мистер Шерлок Холмс из рассказов, я бы не позволил простому предубеждению повлиять на то, как этот человек отводил глаза, когда говорил о своей жене, или на слишком гладкие описания ее исчезновения, не запятнанные ни малейшими сомнениями относительно его мотивов. Вашему мужу, миссис Торн очень хорошо умеет делать вид, что действует из лучших побуждений. ”


“Насколько я знаю, - сказала миссис Торн, “ к моему сожалению”.


“И все же такие вещи, как зуб ткача или правое плечо конюха, тоже являются подсказками, на которые отреагировал мой разум. Вскоре после того, как я начал свои исследования в Ист-Энде, я осознал, что за мной наблюдают, когда я выходил из дома. В преступном мире Лондона есть ряд преступников, у которых могли быть причины для этого. Но в следующий раз, когда пришел мистер Торн, я заметил румянец на его щеках и губах, оставленный спиртовой резинкой там, где он прикручивал позаимствованные усы. Поскольку он не упомянул при мне об использовании маскировки, я догадался, что моим преследователем был он. После этого я сделал все, что мог, чтобы избавить его от запаха, но, боюсь, он тоже делал то же, что и я: искал тебя среди людской толпы на этих несчастных улицах. Он совершенно ясно показал, что намеревался с вами сделать, когда наконец нашел вас, полагая — и, к сожалению, совершенно верно, — что вашу смерть спишут на возвращение Джека Потрошителя или какого-нибудь другого преступника в этом роде. Если только они не носят особо отвратительного характера или не сопровождаются какими-то сенсационными обстоятельствами, мало кто тратит много времени на расследование смертей бедняков.”


“В тот же вечер он остановил меня на Коммершиал-роуд, и если бы я не был предупрежден моей дорогой миссис У. — миссис То есть Ватсон, ” поспешно поправилась она, - я не знаю, но я могла бы пойти с ним выпить. Из-за этой огромной бороды и этих очков я не узнал его, и голос у него был низкий и хрипловатый, а слова короткие. Он знал, что у него мало времени. В этом месяце нашей дочери исполняется двадцать один год, и он, должно быть, догадался — видя, как она выступала против него сегодня в суде, — что его шанс контролировать какую-либо часть семейных денег исчезнет, когда она достигнет совершеннолетия.”


“Важность предстоящего дня рождения мисс Торн не ускользнула от меня”, - сказал Холмс. “Что вы намеревались делать, когда она достигнет совершеннолетия?”


“Я намеревалась умереть”, - совершенно спокойно сказала Джульетта Торн. “О, не совсем умереть”, - добавила она, когда и я, и Джон вскрикнули от ужаса. “Я составил завещание, полностью завещав все Виоле и не упоминая ее отца. Я планировал инсценировать "несчастный случай’ в Брюсселе или Гамбурге с некоторыми из моих друзей-моряков, имея достаточные доказательства того, что Джульетты Торн больше нет. Только так я могла быть уверена в освобождении себя и моего бедного ребенка от негодяя, за которого вышла замуж. Мое сердце разрывалось от осознания того, что я никогда больше не увижу своего ребенка ... ”


Ее голос дрогнул, и она заставила себя улыбнуться. “Я видела ее сегодня на суде присяжных”, - сказала она. “Я был в зале суда — разве она не выглядела красавицей, когда встала и рассказала свою собственную историю о том, что он причинил мне зло, свидетелем которого она была, о злоупотреблениях, которые она сама претерпела от его рук? Есть девочка, которая никогда не узнает, что ее мать глупо верит в мужскую ложь.”


Она замолчала и прижала руки к губам, ее темные глаза наполнились слезами. “Моя бедная Виола”, - прошептала она. “Через что ей, должно быть, пришлось пройти после моего побега — думала, что я брошу ее, просто чтобы спастись от неприятностей. Теперь, когда Лайонел там, где он не может до меня добраться, я подам на развод, который, я уверена, будет удовлетворен, учитывая его попытку убийства бедной миссис Ватсон ... ”


Она протянула мне руку и сжала мои пальцы своей сильной, загрубевшей от работы хваткой. “Но я боюсь, что никогда больше не смогу посмотреть в лицо своей дочери”.


Пока миссис Торн говорила, я увидел, как мистер Холмс повернул голову, прислушиваясь к звукам на улице. Прислушавшись, я услышал, как подъехало такси, и невестка Марты, Дженни Тернер, открыла входную дверь. Мгновение спустя дверь гостиной открылась, и на пороге появилась высокая стройная темноволосая девушка, которую я мельком видел только однажды. Миссис Торн негромко вскрикнула, но ее дочь всего лишь одним-двумя шагами пересекла комнату и заключила мать в объятия.


Когда две женщины крепко прижались друг к другу, Джон нежно обнял меня за талию и вывел из комнаты.


OceanofPDF.com


МИСТЕР ДЖЕЙМС ФИЛЛИМОР


Где-то в хранилищах банка Cox & Co. на Чаринг-Кросс есть потертый жестяной почтовый ящик с моим именем, Джон Х. Ватсон, доктор медицины, бывший военнослужащий Индийской армии, написанным на крышке. Он забит бумагами, почти все из которых представляют собой отчеты о делах, иллюстрирующие любопытные проблемы, которые мистеру Шерлоку Холмсу приходилось в разное время изучать. Некоторые, и не менее интересные, оказались полными неудачами, и как таковые вряд ли стоит рассказывать, поскольку окончательного объяснения не последует. Проблема без решения может заинтересовать студента, но вряд ли может не раздражать обычного читателя. Среди этих незаконченных рассказов есть рассказ о мистере Джеймсе Филлиморе, который вернулся в свой дом за зонтиком и больше никогда не появлялся на этом свете.


— “Проблема моста Тор”


автор МЕЛ ГИЛДЕН


Авантюра забытого зонтика


В “Проблеме моста Тор” доктор Ватсон упоминает несколько случаев, которые “вряд ли стоит описывать, поскольку окончательного объяснения не предвидится”. Далее он говорит, что “Среди этих незаконченных рассказов есть рассказ о мистере Джеймсе Филиморе, который вернулся в свой дом за зонтиком и которого больше никто в этом мире не видел”.


Я, мистер Джеймс Филимор, все еще пребывающий в этом мире, беру на себя смелость объяснить, что произошло тем холодным апрельским утром, полагая, что истинные подробности дела должны быть сохранены. Факты менее загадочны и более драматичны, чем некоторые фантастические предположения, выдвинутые в наиболее сенсационных статьях ежедневной прессы, — они не имеют отношения ни к черной магии, ни к похищениям марсианами мистера Уэллса, а только к человеческой жадности.


Я начинаю:


Пять лет назад я познакомился с молодой леди, которая называла себя Элис Мэдисон. Это была солидная женщина с румяными щеками и приятным нравом. Она мне сразу понравилась, и, похоже, мои теплые чувства были взаимными. В течение нескольких месяцев наше взаимное уважение и наслаждение обществом друг друга переросли в любовь. Она, казалось, не была обременена личными связями, а я неплохо зарабатывал в качестве вице-президента Morehouse & Co., так что не было причин, по которым мы не планировали пожениться.


В начале нашего брака у Элис вошло в привычку заходить в мой офис на Трогмортон-стрит, чтобы мы могли вместе пообедать в полдень. Нам обоим нравилось это развлечение, и мы не видели в нем ничего плохого, поэтому продолжали встречаться таким образом раз или два в неделю. В то время не казалось важным, что в углу моего кабинета стоит большой сейф. В сейфе хранились деньги, а также акции, облигации, контракты и другие важные бумаги, которые могли потребоваться нашим инвесторам, и наличие этих документов под рукой избавило нас от необходимости снова и снова посылать курьера в банк в течение рабочего дня. Только мистер Морхаус и я знали комбинацию от сейфа.


Моя жизнь протекала без неприятных происшествий, пока однажды вечером, придя домой с работы, я не застал свою дорогую жену за серьезной беседой с невысоким круглым мужчиной с багровым лицом с крупными чертами, хотя и небритым, под густыми нависшими бровями. Он был одет так, как мог бы быть одет умеренно преуспевающий торговец на отдыхе — в слегка вышедший из моды костюм, немного тесноватый под мышками и потертый на манжетах. Его шляпа знавала лучшие дни, и в последнее время никому не приходило в голову чистить его ботинки.


Он посмотрел на меня так, словно оценивал животное. “А лордство симпатичный парень, не так ли?” заметил он оскорбительным тоном.


Моя жена ничего не сказала, а только продолжала в ужасе смотреть на него.


“Не забывай”, - сказал этот неприятный человек и погрозил ей пальцем.


“Что означает это вторжение?” Воскликнул я. “Почему вы пристаете к моей жене?”


Мужчина ухмыльнулся. “Действительно, ваша жена”, - сказал он, приподнимая шляпу передо мной, и неторопливо вышел, закрыв за собой дверь. Я распахнул ее и смотрел, как он важно идет по улице мимо пары ожидающих такси. Я закрыл дверь и повернулся к жене, намереваясь разобраться в этой ситуации. Но она расхаживала передо мной взад-вперед и самым ужасным образом заламывала руки. Очевидно, я не мог допрашивать ее, пока она была в таком состоянии. Я попросил принести воды, затем посоветовал ей успокоиться и сесть. После того, как горничная принесла кувшин с водой и стакан, Алиса сделала несколько глотков, а затем закрыла голову руками и зарыдала.


“Конечно, - сказал я, - пока я здесь, вам нечего бояться этого человека”.


“Напротив”, - сказала она. “Я боюсь, что он может разрушить наши жизни”.


“Наши жизни?” Удивленно спросил я. “Нам грозит опасность? Я немедленно вызову полицию”.


Она подняла голову и промокнула платком покрасневшие глаза. “Боюсь, “ сказала она, - что полиция не сможет помочь”.


“Моя дорогая, в твоих словах нет смысла”. В течение многих лет моим единственным контактом с сотрудниками полиции был обмен кивками, если мы случайно проходили мимо на улице. Я никогда не нуждался в их помощи, но всегда предполагал, что если я попрошу о ней, она будет оказана.


В ответ она прерывисто вздохнула.


“Возможно, вам лучше объяснить”, - сказал я.


Она кивнула. “Я должна начать, - сказала она, - с признания в чем-то настолько ужасном, что скрывала это от вас, опасаясь того, что вы можете сделать”.


“Я люблю тебя, моя дорогая”, - сказал я, совершенно сбитый с толку ее предупреждением. “Ты не могла сделать ничего настолько ужасного, чтобы я мог причинить тебе какой-либо вред”.


“Я тоже люблю тебя, Джеймс”, - сказала она. “И я прошу только, чтобы ты не думал обо мне слишком сурово”.


“Готово!” Я закричал громче, чем намеревался. “Только в чем заключается ваше признание?”


“Я был женат до того, как мы встретились”.


Ее слова были для меня большим потрясением, но все же не настолько сильным, как я опасался. Пока я все еще переваривал ее информацию, она продолжила. “И я боюсь, что все еще женат”.


Ее второе признание доказало, что я все еще не лишен способности удивляться. И мне было трудно сдержать обещание, которое я так недавно дал. Тяжелые мысли заполнили мой мозг. “Продолжай”, - это было все, что я позволил себе сказать.


Именно тогда Алиса рассказала историю, в которую я бы не поверил, если бы не знал ее так хорошо и не видел искренности на ее лице. Так случилось, что мое доверие к ней не было напрасным, потому что события позже доказали ее правоту.


Она была (как она объяснила) чуть старше ребенка, когда встретила и каким-то образом влюбилась в неприятного человека, с которым я только что познакомилась, некоего мистера Харви Мейнарда. Вскоре она и мистер Мейнард поженились.


“Сначала он был добрым, но не прошло и нескольких дней, как Харви показал себя человеком с самой дурной репутацией и склонным к насилию”, - продолжала моя Алиса. “Он бил меня только когда выпивал, но пил постоянно. Вскоре стало очевидно, что его любовь ко мне была таким же несомненным следствием его алкоголизма, как и его энтузиазм бить меня рукой. Я бы даже развелась с ним, если бы могла, позор развода был не большим, чем страдания, которые я перенесла, будучи замужем за этим негодяем. Когда я поехал навестить свою сестру в Кент, он приехал и потащил меня обратно в Лондон.


“И вот однажды утром я проснулся и обнаружил, что он еще не вернулся с кутежей, которым предавался по ночам. Я не могу сказать, что был недоволен таким поворотом событий, но признаюсь, что испытываю определенное нездоровое любопытство к тому, что с ним случилось. Только несколько недель спустя я узнал, что его арестовали за самое жестокое ограбление и в конечном итоге отправили в Дартмурскую тюрьму. Несколько лет спустя мне сообщили, что он погиб, переходя вересковые пустоши при попытке побега. Казалось, огромная тяжесть свалилась с моих плеч. Вскоре после этого я встретил тебя, моя дорогая, и подумал, что моя жизнь изменилась навсегда.”


“Тогда кто был этот раздражающий маленький человечек?” Спросила я, сбитая с толку. “Надеюсь, вы тоже не вышли за него замуж?”


“Нет, дорогой”, - терпеливо ответила она. “Я этого не делала. Это был Харви Мэйнард”.


“Но вы сказали—”


“Что он мертв? Действительно, я думал так много лет. Затем, незадолго до того, как ты сегодня вернулся домой с работы, Харви появился у нас на пороге. Он с самодовольным высокомерием хвастался, что во время побега из тюрьмы случайно встретил на вересковых пустошах человека, заставил его поменяться одеждой, а затем убил. К тому времени, когда тело было найдено, его уже нельзя было опознать должным образом. Одежда, казалось, говорила сама за себя. ”


Я не могу в достаточной мере описать свои чувства жалости к жене и отвращения к мистеру Харви Мейнарду. Я похлопал Элис по руке и предложил ей сделать еще глоток воды. Когда эта помощь была на данный момент завершена, я попросил ее продолжить свой рассказ. “Конечно, должно быть что-то еще”, - сказал я.


“Нет”, - с трудом произнесла она. “Больше нет”. Она отвела от меня взгляд и вздрогнула.


“Но чего он хотел?”


“Только для того, чтобы немного позлорадствовать по поводу его побега”.


“Конечно, я должен позвонить в полицию”.


Элис вздохнула. “Харви Мейнард - очень плохой человек, - сказала она, - но, к сожалению, он не глуп. Полиция наверняка не найдет его до того, как он сядет на корабль, направляющийся в Южную Америку”.


День или два я размышлял над тем фактом, что Алиса была, если не иначе, двоеженкой в глазах закона. И все же это казалось мелочью по сравнению с преступлениями, совершенными мистером Харви Мейнардом. Что еще более важно, я не мог перестать любить Элис только из-за неосторожных поступков, которые она совершила в молодости. Теперь Харви Мейнард был на пути в Южную Америку, где, скорее всего, и останется; если он вернется в Англию, то рискует быть узнанным полицией. Нет, он больше никогда не побеспокоит мою любимую Элис или меня. Уход Мейнарда, казалось, положил конец инциденту. Чего я тогда не знал, так это того, что мистер Мейнард на самом деле не ездил в Южную Америку, а вместо этого вынудил мою жену совершить поступок, который был так же противен ее натуре, как и моей.


Вскоре после появления Харви Мейнарда Элис пришла ко мне на ленч. Я не придал этому значения, когда она пришла несколько раньше обычного и заняла свое обычное место в кожаном кресле с высокой спинкой напротив моего стола. Мы немного поговорили, а затем я занялся своими делами. Казалось, ей доставляло удовольствие наблюдать за моей работой, и я признаю, что мне доставляло определенное удовольствие наблюдать, как она наблюдает за мной.


“Извините меня, моя дорогая”, - сказал я, вставая. “Я должен получить подпись мистера Морхауса на этих бумагах”.


Она кивнула и разрешила мне продолжать.


Я вышел из комнаты и отсутствовал всего несколько минут. Когда я вернулся, Элис все еще сидела, но читала книгу, которую теперь убрала обратно в сумочку, и тепло улыбнулась мне.


“На этом утренняя работа завершена”, - сообщил я ей. “Не поужинать ли нам?”


“Конечно, так и сделаем”, - сказала она и встала.


Я захлопнул сейф, покрутил ручку и предложил Алисе руку.


Как обычно, мы отправились в "Луиджи", маленький ресторанчик на Брод-стрит, который мы оба знали и любили. Говядина была необычайно вкусной, хотя птица, возможно, была немного недожарена. Во время ужина Элис попыталась рассказать мне веселую историю о нашей горничной Мэри Энн, у которой была привычка бессознательно исполнять маленькие танцевальные па во время работы. Но история рухнула сама по себе, когда Алиса, казалось, отвлеклась другой мыслью.


“В чем дело, моя дорогая?” Спросил я. Мы не говорили о Харви Мейнарде несколько дней, но эпизод не был забыт.


“Ничего”, - сказала Элис, покачав головой. Она рассеянно, как будто что-то еще было у нее на уме, жевала говядину.


В тот вечер я снова застал свою жену в слезах. Неужели какая-то новая катастрофа постигла мою бедную Алису?


“Я должна сделать ужасное признание”, - сказала она, когда я бросилась к ней.


“Что?” Я спросил с удивлением. “Еще один?”


Как свет на воде, улыбка появилась и погасла на ее лице.


“Я не сказал вам истинной причины визита Харви Мейнарда”.


“Да?” Осторожно заметил я.


“Он потребовал, чтобы я дал ему тысячу фунтов, иначе он разрушит наши жизни, сообщив в полицию и ежедневные газеты, что я двоеженец”.


“Значит, он не уехал в Южную Америку?”


Она покачала головой. “ Во всяком случае, пока нет.


Мое изумление было потрясающим. “ Вы заставили меня поверить, что он пришел сюда только позлорадствовать, ” сказал я, стараясь не звучать обвиняюще, но у меня это не получилось.


“Моим самым заветным желанием было не впутывать вас в эти дела”.


“Ты так плохо думаешь обо мне, что я готов на все, кроме как помогать тебе, насколько это в моих силах?


“Скажи лучше, что я очень высокого мнения о тебе. Что чем меньше ты знаешь и чем меньше был вовлечен, тем больше вероятность, что ты выйдешь невредимым”.


Ее слова глубоко тронули меня. “Но тысяча фунтов”. Я плакал. “Как вы могли надеяться собрать такую сумму?”


“Я пыталась заложить свои драгоценности”, - объяснила она. “Но, как я ни торговалась, я не смогла получить достаточно взамен”.


“И что?” Я предложил, подталкивая ее, не в силах сдержать любопытство, прокрадывающееся в мой голос.


“Я увидел, что для меня закрыты все пути, кроме одного. И мое единственное решение не было идеальным. Казалось, что у меня был выбор: разоблачить тебя как пешку в руках женщины-двоеженца или как человека, ограбившего свою компанию на тысячу фунтов. Сегодня днем, вернувшись домой после нашего ленча, я отдал деньги, которые взял из вашего сейфа, Харви Мейнарду в обмен на его молчание.”


Мне было нетрудно понять ее затруднительное положение, но оставался один вопрос. “Насколько мне известно, - сказал я, - код от сейфа известен только мистеру Морхаусу и мне”.


“Совершенно верно”, - признала она. “И таким образом ты становишься главным подозреваемым в ограблении”. Она снова закрыла лицо руками.


“Но как вы узнали комбинацию?” Я настаивал.


С почти мужской прямотой она посмотрела мне прямо в глаза. “Мне не нужна была комбинация”, - сказала она ровным, бесстрастным голосом. “Я просто взял деньги из открытого сейфа, когда вы ходили за подписью мистера Морхауса на этих бумагах”.


Я кивнул. Ее объяснение имело смысл. Когда она снова заплакала, я отметил, что на следующий день, когда обнаружится недостача, как уже указала Алиса, я, безусловно, буду первым человеком, который попадет под подозрение.


Я долго сидел молча, прислушиваясь к ее плачу и грохоту машин, проезжавших по улице снаружи. Мэри Энн издавала тихие постукивающие и шаркающие звуки, когда танцевала вокруг стола, готовя его к ужину. В моей груди нарастал гнев, весь он был направлен на мистера Харви Мейнарда, презренного первого мужа моей милой Элис. Я хотел заверить ее, что вдвоем мы найдем решение наших проблем, но у меня не было ни малейшего представления, как действовать дальше.


“Что ты сказала, дорогая?” - Что? - спросил я.


Алиса шмыгнула носом. “Я сказала, что понимаю, что совершила много ошибок в своей жизни. Возможно, это ограбление было еще одной. Я, конечно, не думала о последствиях, о том, как эта кража может разрушить наши жизни. Только одна мысль пронеслась в моем мозгу, что я должен каким-то образом раздобыть деньги. Теперь я готов признаться в своих преступлениях полиции и с радостью отправиться в тюрьму за двоеженство и грабеж, рад избавиться от этого ужасного человека. Я сожалею только о том, как это фиаско повлияет на вашу репутацию. Меня не волнует моя собственная, что тоже хорошо. Конечно, когда полиция узнает, что я совершил эти преступления и что вы непричастны ни к одному из них, вы не будете слишком сильно страдать. Я все еще люблю тебя, моя дорогая, и когда меня выпустят из тюрьмы, я постараюсь как-нибудь загладить перед тобой эту муку ”.


“Возможно, еще не поздно вернуть деньги”, - предположил я. “Вы не знаете, где можно найти мистера Харви Мейнарда?”


Она устало покачала головой.


Мне пришла в голову идея. Это потребует определенной тонкой театральности с моей стороны, но это могло бы спасти нас обоих. .


“Нет никаких причин, - сказал я, - чтобы кто-то из нас пострадал за действия Харви Мейнарда”. Я взял ее маленькие ручки в свои. “Ты доверяешь мне, моя дорогая?” - Спросил я.


“Ценой моей жизни”, - сказала она.


“Я надеюсь, что до этого наше приключение не дойдет”, - сказал я. “А теперь ты должен быстро собрать вещи и уехать к своей сестре в Кент”.


“Но—”


“А теперь быстро. Я позабочусь обо всем завтра утром”.


“Очень хорошо, дорогой. Я оставляю все это тебе”.


Пока она собирала вещи, я проверил расписание поездов. Меньше чем через час я посадил ее в экипаж, и она была на пути к Кенсингтонскому вокзалу.


Я знал, что вызову подозрения в своей причастности к ограблению не только из-за того, что знаю комбинацию сейфа, но и потому, что на следующее утро не появлюсь в своем офисе. Я не сомневался, что полиция будет искать меня дома. Я быстро подготовился к их приезду.


На следующее утро я встал рано. К их большому удивлению и радости, я отпустил Кухарку и Мэри Энн на весь день. Они не задавали мне вопросов, но через несколько секунд они ушли. Я надел кепку и плохо сидящий рабочий халат маляра, которые нашел в сарае вместе с галлоном или двумя белой краски, взобрался по приставной лестнице к стене дома и начал наносить краску на наружную стену. Кепка пришлась мне впору, но халат развевался вокруг меня, как палатка. Нанесение краски на наружную стену моего дома было достаточно приятной работой, и я мог бы наслаждаться ею, если бы не знал, что меня ждет впереди.


Мистер Морхаус скоро откроет офис, и клерки, проверяющие содержимое сейфа, сообщат о недостаче. Начнутся поспешные обсуждения, сначала недоверчивые, а затем разъяренные. Мое отсутствие будет замечено. Полиция прибудет ко мне домой, возможно, в сопровождении мистера Морхауса. Только тогда я буду точно знать, сработал ли мой план.


Мне не пришлось долго ждать. К моему дому подъехал экипаж, за которым следовала упряжка, запряженная четверкой всадников. Худощавый, похожий на хорька мужчина выпрыгнул из экипажа, и по его указанию из него выскочила группа полицейских и рассредоточилась, окружив дом. Я перестал рисовать, наблюдая за всем этим занятием с большим интересом. Мое сердце билось в груди, как барабан, а кровь бурлила во всем теле.


Человек, руководящий деятельностью полиции, собирался постучать в парадную дверь моего дома, когда его окликнул высокий стройный мужчина, который быстрым шагом приблизился к нему. Пристальность его взгляда не походила ни на что, что я видел до или после. Это был, конечно, мистер Шерлок Холмс. У меня не было возможности встретиться с ним, но один из моих клиентов указал мне на него на улице. Полицейский и мистер Холмс о чем-то переговорили, а затем полицейский постучал в дверь молотком, чтобы сообщить о своем присутствии.


Я влез в окно второго этажа, поспешно сбросил халат маляра и положил его вместе с рабочей фуражкой в сундук. Я оторвал усы, которые приклеил ранее спиртовой жвачкой, и засунул их внутрь крышки сундука. Под костюмом художника на мне был мой обычный костюм, так что спуститься вниз в собственном обличье и посмотреть, кто постучал, было делом одной минуты.


“Мистер Джеймс Филимор?” - громко спросил полицейский.


Я признал, что я был таким человеком.


“Я инспектор Лестрейд из Скотленд-Ярда. Я вынужден попросить вас пройти со мной, сэр”.


“Почему? В чем дело?”


“В "Морхаус Энд Ко" произошло ограбление, сэр, и вы находитесь под подозрением”.


“Нелепый”.


“Это еще предстоит выяснить, сэр. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов”.


“Тогда спрашивай, ” сказал я, позволив праведному раздражению прозвучать в моем голосе.


“Внизу, в Скотленд-Ярде, если не возражаете, сэр”.


Для приличия я побушевал еще минуту или две, затем достал свое пальто из шкафа в прихожей. Во время предыдущей сцены мистер Холмс отошел в сторону и внимательно осмотрел стены и пол прихожей — я не мог себе представить почему.


“Если вы закончили, мистер Холмс”, - сказал Лестрейд с ноткой сарказма в голосе.


“Вполне”, - сказал мистер Холмс и присоединился к нам в дверях.


Я позволил вывести себя наружу, и когда мы вышли на улицу, я критически взглянул на небо. “Я подозреваю дождь”, - сказал я. “Может быть, вы будете так любезны позволить мне вернуться за своим зонтиком?”


“Дом окружен”, - сказал Лестрейд. “Сбежать через окно или черный ход невозможно”.


“Скрупулезность Скотленд-Ярда хорошо известна”, - сказал я. “Я всего на минутку. Могу я идти?”


Лестрейд хмыкнул в знак согласия.


Стараясь не показывать охватившего меня волнения, я прошествовал обратно в дом, являя собой воплощение оскорбленной добродетели. Когда дверь за мной закрылась, я взбежал по лестнице в комнату, где оставил свой костюм художника и другие принадлежности. Я надел похожий на палатку халат и кепку, аккуратно приклеил усы и вылез в окно, где снова принялся за рисование. Через несколько минут я услышал шум на улице. Полицейские роились вокруг дома, словно это был потревоженный муравейник. Раздалось много вопросительных выкриков, за которыми последовали отрицательные ответы.


Мимо пробежал полицейский и посмотрел на меня. “Вы не видели мистера Филимора?” он позвал.


“Оо?” Спросил я. “Парень, который "живет" здесь, в этом доме?”


“Да, да”, - нетерпеливо сказал полицейский.


“Значит, вернулся в "is "уз, не так ли?” Я ответил так, как будто местонахождение мистера Филимора меня не касалось. “Зачем он тебе, теен? ’ты’ не понял этого, не так ли? Парень все еще должен мне деньги!”


“Не обращайте внимания”, - сказал полицейский и побежал дальше. Мгновение спустя полицейские вытекли из дома, как черная вода, и вскоре все стихло. Полицейские, их экипаж и обслуга уехали разыскивать меня повсюду, без сомнения, полагая, что я каким-то образом ускользнул из их профессиональных рук. И вот мне показалось, что меня “ ... никогда больше не видели в этом мире”.


Я был вне себя от радости, думая, что моя попытка обмануть полицию увенчалась успехом. Теперь мне оставалось только присоединиться к своей жене в Кенте. Хотя у меня не было никаких планов на этот счет, я был уверен, что представится возможность обеспечить нашу безопасность. Возможно, когда-нибудь я даже смогу вернуть тысячу фунтов, которые мы с Элис теперь задолжали Morehouse & Co. Я уже собирался залезть обратно в окно, когда кто-то окликнул меня снизу. “Извините, любезный”.


Я посмотрел вниз и был удивлен, увидев мистера Шерлока Холмса, который смотрел на меня снизу вверх и жестикулировал своей тростью!


“Да, губернатор?”


“Я хотел бы поговорить с вами”, - продолжал мистер Холмс. “Возможно, вы будете так добры спуститься сюда на минутку”.


Я не мог представить, чего он мог от меня хотеть, но я сделал то, что сделал бы любой торговец в моем положении. Я спустился и присоединился к нему на земле.


“Вам удалось сбить с толку полицию, ” тихо сказал он, “ но меня не так-то легко одурачить”.


“Тогда в чем же дело, гов?” Спросил я, не чувствуя себя таким уж уверенным. Я слышал о талантах мистера Холмса — а кто в Лондоне не слышал? — но я продолжал свое представление, потому что не мог придумать, чем еще заняться.


“Ну же, ну же, мистер Филимор”, - шутливо сказал мистер Холмс. “Художник без пятен краски на ботинках - это действительно диковинка. Вы согласны?”


В шоке я опустил взгляд на свои чистые туфли, только что вычищенные этим утром. Боюсь, я смотрел на мистера Холмса довольно тупо. Я был фактически пойман. Я думал, что все, что осталось, - это арест и другие юридические формальности.


“Дела у вас пойдут лучше, если вы вернете деньги”, - сказал мистер Холмс.


“Без вопросов”, - ответил я. “Но у меня его нет”.


“Значит, вы знаете, где это”, - обвинил он.


Я не сомневался, что он был у Харви Мейнарда. “ Только в самом смутном смысле, ” признался я.


“Понятно”. Мистер Холмс долго изучал меня, без сомнения, анализируя все, что мог разглядеть в моем теле, в поисках подсказок. Внезапно он резко рассмеялся. “Оставь свою маскировку вон там, в кустах, “ сказал он, - и пойдем со мной в мои комнаты. Я не верю, что полиция побеспокоит нас. Они ищут тебя на железнодорожных станциях и в доках.”


Я не сопротивлялся, когда он крепко схватил меня за руку и повел в сторону Бейкер-стрит. Я не смог бы сбежать, даже если бы захотел.


Мы с мистером Холмсом не обсуждали тему, которая тогда занимала наши умы больше всего. Я, потому что хотел привести в порядок свои мысли, а улица не казалась мне подходящим местом для любых объяснений, которые я мог бы предложить. Он ... ну, я уверен, что у мистера Холмса были на то свои причины. Мне говорили, что он всегда так делал. В любом случае, я молчал, пока мистер Холмс комментировал перспективы погоды и различные музыкальные представления, которые давались во многих лондонских театрах. Только после того, как мы добрались до его комнаты и он усадил меня в кресло с чашкой чая, я сказал: “Признаюсь, мне весьма любопытно, как вы оказались сегодня утром мимо моего дома”.


“Нет ничего проще объяснить”, - сказал мистер Холмс. “Меня наняла компания "Морхаус и Ко". — Насколько я понимаю, ваши работодатели, — чтобы вернуть деньги, которые, по их мнению, вы украли”.


“И все же, - сказал я, - даже после того, как вы догадались, что это я красил дом, вы все равно не передали меня полиции”. Честно говоря, я был поражен.


“Я никогда не угадываю”, - предостерег меня мистер Холмс. Он усмехнулся. “И я должен сказать, что я был совершенно очарован вашей простой уловкой”.


Я сам считал эту уловку довольно остроумной, но не видел никакой пользы в том, чтобы спорить об этом с мистером Холмсом.


“Кроме того, ” продолжил мистер Холмс, “ всегда есть время вызвать полицию. Сегодня утром моей главной заботой было вернуть деньги”.


“Я не—” - начал я.


Мистер Холмс прервал меня, подняв руку. “Вы имеете лишь смутное представление, где это находится. Так вы сказали. И это правда, что человек вашего положения в таком доме, как Morehouse & Co., не часто бывает преступником. Я подозреваю, что вас вынудили экстремальные обстоятельства какого-то характера обокрасть вашего работодателя. Я привел вас сюда, потому что мне любопытно услышать подробности вашей истории.”


“Тогда очень хорошо”, - сказал я. И когда солнце приблизилось к полудню и по квартире мистера Холмса на Бейкер-стрит поползли тени, я рассказал ему историю мистера Харви Мейнарда так, как услышал ее от Элис, ничего не утаивая. Если мистер Холмс собирался хоть немного доверять мне, то я должен доверять ему в ответ.


Мистер Холмс слушал, попыхивая трубкой, время от времени задавая вопрос, чтобы прояснить ситуацию. Часто я не видел причин для его вопроса, но всегда делал все возможное, чтобы ответить на него. Возможно, он смог бы найти деньги, украденные Элис, или даже самого мистера Харви Мейнарда.


Когда я закончил, мистер Холмс еще несколько минут пыхтел, очевидно, погрузившись в одну из своих знаменитых задумчивых пауз. Наконец он заговорил. “Ваша жена - жертва наихудшего мелкого мошенника”, - заметил он. “И ваше единственное преступление, мистер Филлимор, заключается в том, что вы не позволили полиции испытать неловкость из-за ареста невиновного человека”.


Я был вне себя от радости, услышав слова мистера Холмса. “Значит, вы не будете возражать против привлечения к ответственности этого мелкого мошенника, мистера Харви Мейнарда?” - Спросил я.


“Абсолютно никаких. И я полагаю, мы также можем рассчитывать вернуть деньги - или, во всяком случае, значительную их часть. На самом деле, я уже начал свое расследование в том же направлении ”.


“Вы внимательно осматривали мой подъезд?” Предположил я.


“Очень хорошо, мистер Филимор. Я верю, что вы такой же способный ученик, как и сам Ватсон!”


Я не знал, радоваться ли сравнению с доктором Ватсоном или оскорбляться тоном мистера Холмса.


Пока я все еще ломал над этим голову, мистер Холмс достал из кармана носовой платок и развернул его передо мной на маленьком столике. “Вот, - сказал он, приглашая меня рассмотреть платок повнимательнее, “ что вы об этом думаете?”


В центре ткани было маленькое желтое зернышко чего-то. Я внимательно посмотрел на него, затаив дыхание, чтобы не потревожить его. “Что это?” Я спросил.


“Это, - сказал он, - всего лишь крупинка опилок. Если вы осторожно вдохнете их аромат, вы, без сомнения, почувствуете, как и я, затхлый запах пойла”.


Я не почувствовал никакого запаха, уж точно не дешевого пива, но, несомненно, мистер Холмс был прав. “Хм”, - вот и все, что я сказал.


“Поскольку я бы не осмелился поверить, что вы или кто-либо другой в вашем доме имеет привычку посещать низкопробные публичные дома, я могу с уверенностью предположить, что этот кусочек опилок оставил наш друг, мистер Харви Мейнард”.


“Возможно”, - сказал я осторожно. “Но в городе должны быть сотни, даже тысячи подобных заведений”.


“Совершенно верно”, - сказал мистер Холмс. “Однако я верю, что мы можем отделить зерна от плевел”. С удобной полки он достал Новую крупномасштабную артиллерийскую карту Лондона и пригородов Г. У. Бэкона. Мистер Холмс открыл книгу, и я увидел, что почти каждая страница была снабжена пометками от руки. Бегло пролистав том, мистер Холмс нашел нужную страницу и удовлетворенно вздохнул.


“Вот мы и приехали”, - сказал он. “Вы заметили, что, когда мистер Мейнард выходил из вашего дома в тот единственный раз, когда вы встретились, он обогнал пару незанятых кэбов вместо того, чтобы нанять одно из них”.


“Совершенно верно. Важен ли этот факт?”


“Да. Но только потому, что действия мистера Мейнарда могут подсказать нам, в каком заведении он подобрал эти опилки”.


Я на мгновение задумался. “Конечно”, - воскликнул я. “Это место, должно быть, совсем рядом с моим домом — можно сказать, пешком”.


“Элементарно, мой дорогой Филимор. Давайте обратимся к уважаемой книге мистера Бэкона”.


Мы склонились над книгой, и мистер Холмс провел тонким пальцем по улицам Сент-Мэрилебона, время от времени останавливаясь, чтобы прочитать пометки, сделанные его паучьим почерком. “Вот, - вскоре сказал он, постукивая пальцем по книге, - в этом переулке, недалеко от Ист-стрит, есть низкое местечко, прославляющееся именем ягнят-близнецов”.


“Я поражен, услышав о таком заведении достаточно близко, чтобы мы могли дойти туда пешком”.


“Действительно”, - сказал мистер Холмс. “Это кроется в маленьком инфицированном нарыве в здоровой ткани нашего прекрасного городка. Нам повезло, что в нашем районе больше нет подобных коммерческих отелей, не в последнюю очередь потому, что нам пришлось бы обыскивать их все, пока мы не нашли мистера Харви Мейнарда. Поскольку обстоятельства сложились так, что я совершенно уверен, что мы найдем преступника здесь. Он закрыл книгу и вернул ее на полку. “ Итак, ” сказал он. “Уже почти полдень; и хотя такой человек, как Харви Мейнард, может начать пить утром, он, несомненно, будет продолжать пить днем. Полагаю, у нас есть время позавтракать, которого я, во всяком случае, еще не ел. Не хотите ли присоединиться ко мне?


“Чувствуя, что ситуация теперь в моих руках, я был бы рад”.


“Тогда я позвоню миссис Хадсон”.


Мы позавтракали и приготовились к нашему приключению. Мистер Холмс положил пистолет в карман и настоял, чтобы я носил один из пистолетов доктора Ватсона. “Хотя, - признался он, - я не думаю, что нам представится случай ими воспользоваться”.


Я кивнул, надеясь, что он был прав.


“Тогда очень хорошо, мистер Филимор. Пойдемте. ‘Игра начинается!”


Мистер Холмс вывел меня из комнаты на улицу, где зашагал по тротуару так быстро, что я с трудом поспевал за ним. Наше дыхание наполнилось ароматом раннего весеннего воздуха. Я признаю, что волнение и страх смешались в моей груди. Я, конечно, хотел привлечь Харви Мейнарда к ответственности, поэтому чувствовал, что выполняю добродетельную миссию, но я также знал и свои собственные недостатки. Мои отношения с преступниками и другими жестокими типами ограничивались чтением о них в Times. Как бы я отреагировал, если бы снова столкнулся с мистером Мейнардом? Я понятия не имел. Я попытался запечатлеть в памяти лицо моей дорогой Элис. Я делал это ради нее.


Мы свернули на Паддингтон-стрит, по которой проделали короткий путь до Ист-стрит. Почти сразу же мы свернули на гораздо меньшую улицу, почти переулок, который делал крутой поворот в сторону от улицы, с которой мы только что ушли. Теперь мы стояли во главе квартала, который, как описал его ранее мистер Холмс, действительно был “маленьким инфицированным нарывом в здоровой ткани нашего прекрасного района”. Ветхие дома стояли бок о бок, перемежаясь коммерческими заведениями все более запущенного вида. Как такое место могло существовать так близко к более изысканной атмосфере Бейкер-стрит, я понятия не имею. Я оставляю этот вопрос градостроителям. Я точно знаю одно: если бы не поручение, по которому мы были наняты, я был бы рад вернуться на хай-стрит, до которой оставалось всего несколько шагов.


“Думаю, как раз здесь”, - сказал мистер Холмс, когда мы шли под пристальными взглядами бедных уличных торговцев и растрепанных бездельников. Гораздо раньше, чем мне бы хотелось, мы с мистером Холмсом оказались перед обветшалым коммерческим отелем, над дверью которого висела грязная вывеска, гласившая, что это "Близнецы-ягнята".


“Пойдемте, мистер Филимор”, - весело сказал мистер Холмс, как будто мы собирались прогуляться по Сент-Джеймс-парку. Он взял меня за руку, и мы вместе вошли в заведение.


Паб оказался низким темным заведением, хотя и несколько тише, чем я ожидал. Та клиентура, которая там была, оказалась не лучше, чем должна была быть. Я откровенно презирал любого человека, который слонялся по пабу в такой ранний час, потому что было сразу после полудня. Воздух был пропитан табачным дымом и дешевыми спиртными напитками, запах, который, мне кажется, я узнал бы по единственной крупинке опилок, оставленной мистером Харви Мейнардом в прихожей моего дома, если бы я действительно был в состоянии его обнаружить. Пребывание в таком месте заставило меня сильно занервничать — чувство, которое явно не разделял мой спутник.


Злые глаза смотрели, как мы подошли к свободному столику и сели. Столешница была липкой от предыдущих возлияний, что добавляло отвращения к моей нервозности. Тем не менее, надежда на то, что мы найдем здесь Харви Мейнарда, заставила меня не обращать внимания на свой дискомфорт.


Появился официант, зарычал на нас, принял у Холмса наш заказ и ушел.


“Вы уверены, что мы в нужном месте?” Спросил я.


“Уверяю вас, нигде поблизости нет ничего подобного”.


Я кивнул. Я был абсолютно уверен в мистере Холмсе.


“Вы видите его?” - Спросил Холмс.


“Я не видел его, когда мы вошли. Возможно, это один из мужчин, сидящих в том темном углу”.


Холмс кивнул. “Тогда мы ждем”, - сказал он.


Время шло. Официант принес две кружки с отвратительно пахнущим пойлом, которые я потягивал ради приличия. Холмс оставил свой напиток нетронутым.


Мои глаза привыкли к освещению в пабе, и я знал, что ни один из мужчин в углу не был Харви Мейнардом. Я сообщил об этом Холмсу. Он кивнул.


Мужчины приходили, допивали свои напитки, вытирали рты тыльной стороной рукава и снова уходили. Другие мужчины оставались, по-видимому, являясь такой же частью обстановки, как и мебель.


Внезапно какой-то человек ворвался в закрытую дверь в задней части комнаты, разбрасывая во все стороны большие деревянные щепки. Мужчина не удержал равновесия и, пошатнувшись, упал спиной на стол, который с громким треском рухнул под ним. Мужчины, сидевшие за столом, нырнули в укрытие. Немедленно из задней комнаты появился другой мужчина, набросился на первого мужчину и начал колотить его по голове и туловищу. Но человек на полу старался изо всех сил.


“Это он”, - взволнованно сказал я Холмсу. “Человек, который влетел в дверь первым, - Харви Мейнард”. Я встал, собираясь схватить Мейнарда, но Холмс положил руку мне на плечо и покачал головой.


Один из мужчин, сидевших за столом, оттащил нападавшего Мейнарда от себя и начал наносить ему удары. Затем другой мужчина начал наносить удары ему. Вскоре вся комната была вовлечена в яростную драку. Мы с Холмсом попятились к двери.


Мейнард вытащил откуда-то нож и замахнулся им на человека, который напал на него первым. Внезапно раздался выстрел, кем именно, я сказать не могу. Из него мог выстрелить любой из дюжины грубых, неповоротливых мужчин, которые все еще находились в комнате.


Все замерли. Шевельнулся только Харви Мейнард. Он рухнул на пол, очевидно, смертельно раненный. Мы услышали полицейский свисток, а затем тяжелый бег. Мужчины, которые до этого так спокойно пили, протиснулись мимо нас и поспешно покинули комнату, без сомнения, опасаясь быть обнаруженными в таком месте в такое время.


Я хотел последовать за ними, но мистер Холмс положил руку мне на плечо. “Подожди”, - сказал он. Вопреки всем инстинктам моего тела, я ждал. Вскоре комната опустела, остались только мы и мистер Мейнард, который тихо и неподвижно лежал на истертом грязном полу. Кровь растеклась по опилкам, которые были нам так полезны. Холмс быстро подошел к нему и с мастерством, рожденным долгой практикой, быстро обыскал карманы мужчины.


“Ах”, - сказал Холмс, извлекая пачку из внутреннего кармана пальто Мейнарда. Внутри пачки была пачка десятифунтовых банкнот. Деньги, которые украла Элис — они должны были быть! Я был в восторге. Холмс многозначительно посмотрел на меня и сунул пакет в карман своего пальто. Одним грациозным движением он поднялся на ноги и потащил меня к двери. Мы вышли на улицу и бросились в конюшню через дорогу. Оттуда мы наблюдали, как полицейские галопом ворвались в "Твин Лэмбс".


“Кто-то застрелил Мейнарда”, - воскликнул я.


“В самом деле”, - тихо заметил Холмс. “Я полагаю, что оставлю раскрытие этого преступления полиции. Смерть дворняжки меня не очень беспокоит”.


Я смотрел на него, потрясенный. Хотя я, конечно, не испытывал любви к Харви Мейнарду, отношение мистера Холмса было в некотором роде неожиданным. Но, поразмыслив, даже в тот момент я понял, что нас с моей Алисой посетило милосердное Провидение. Мистер Холмс возвращал деньги - все, что Мейнард еще не потратил — компании Morehouse & Co., тем самым доводя еще одно из своих дел до успешного завершения. Компания Morehouse & Co. любезно примет потерянные деньги, хотя, возможно, никто там никогда не узнает правды о том, почему и как они были украдены. И, возможно, самое главное, мы с Элис теперь были свободны от посягательств Харви Мейнарда.


Мы с Холмсом вернулись в его апартаменты, где он быстро организовал мою поездку в Кент для встречи с женой, а оттуда на корабль, который вскоре отправлялся в Соединенные Штаты Америки. Нашим конечным пунктом назначения должен был стать Сан-Франциско.


“Я должен попросить вас и вашу жену никогда не возвращаться в Англию”, - предупредил Холмс. “Я прошу вас об этом как ради себя, так и ради вас самих: полиция наверняка негативно отнесется к некоторым действиям, совершенным нами троими”.


Я кивнул. “Не знаю, как вас отблагодарить за вашу доброту”, - сказал я, пожимая ему руку.


“Я краснею”, - сказал Холмс и опустил глаза.


OceanofPDF.com


ВИГГлНС, ЛИДЕР НЕРЕГУЛЯРНЫХ ФОРМИРОВАНИЙ С БЕЙКЕР-СТРИТ


“Что, черт возьми, это такое?” Я вскрикнул, потому что в этот момент в холле и на лестнице послышался топот множества шагов, сопровождаемый выражениями отвращения со стороны нашей квартирной хозяйки.


“Это подразделение сыскной полиции на Бейкер-стрит”, - серьезно сказал мой спутник; и пока он говорил, в комнату ворвалось с полдюжины самых грязных и оборванных уличных арабов, которых я когда-либо видел.


“Внимание!” - крикнул Холмс резким тоном, и шестеро маленьких грязных негодяев выстроились в ряд, как статуэтки сомнительной репутации. “В будущем вы должны посылать Уиггинса с докладом одного, а остальные должны ждать на улице. Ты нашел это, Уиггинс?”


“Нет, сэр, мы не можем”, - сказал один из молодых людей.


“Я и не ожидал, что вы это сделаете. Вы должны продолжать, пока не сделаете. Вот ваше жалованье”. Он вручил каждому по шиллингу. “А теперь ступай и в следующий раз возвращайся с более подробным отчетом”.


Он махнул рукой, и они бросились вниз по лестнице, как стая крыс, и в следующий момент мы услышали их пронзительные голоса на улице.


“Из одного этого маленького попрошайки можно вытянуть больше работы, чем из дюжины полицейских”, - заметил Холмс.


—Этюд в алых тонах


автор НОРМАН ШРАЙБЕР


Зовите меня Уиггинс


Зовите меня Уиггинс. Так обращаются ко мне мои самые близкие друзья - за единственным исключением мистера Шерлока Холмса. Он называет меня “молодой человек”, а в некоторых случаях, смысл которых ускользает от меня, “мистер Уиггинс”. Все это звучит для моих ушей лучше, чем его обычное описание меня в прежние времена как “маленького грязного лейтенанта”. Именно тогда я был лидером группы уличных мальчишек, которых мистер Холмс с удовольствием называл "Нерегулярные отряды Бейкер-стрит".


И да, я действительно считаю мистера Холмса своим другом и, если это не будет слишком хвастливым добавлением, я знаю о нем то, чего не знает никто другой. Я полагаю, что его гордая натура не позволила бы ему раскрыть такие вещи. Например, этот человек филантроп. Да, он такой! Он создал то, что ему приятно называть “Фондом Уиггинса”, и вытащил меня из сточной канавы. Мне не стыдно признаться, что я дитя улицы — воспитанный “на камнях”, как мы говорим. Мистер Холмс посоветовал мне упоминать об этом редко, если вообще упоминать. Но это Божья правда. Он ухитрился изменить мою жизнь, за что я ему очень благодарен.


Мы с мистером Холмсом впервые встретились, когда он только начал работать детективом-консультантом. Я сразу понял, что он ходит по разным местам. В то время мне было одиннадцать лет, но я тоже бывал в разных местах. И если бы не мистер Холмс, я мог бы быть в одном из этих мест даже сейчас. Мы с приятелями оказывали услуги — выполняли поручения и тому подобное — разным людям. Мы были лучшими и быстрее всех доставали пиво. И если вам нужен был кто-то, чтобы придержать ваших лошадей, пока вы занимаетесь бизнесом, то мы были арабами для этой работы. Это лучше, чем лазать по дымоходам за гроши и не иметь ничего, кроме слоя сажи и кашля, который останется с тобой на всю оставшуюся жизнь. И когда денег не нужно было зарабатывать, мы не были слишком разборчивы. Мы могли бы взять яблоко с тележки или чихалку — для вас это носовой платок - или что-нибудь еще из кармана какого-нибудь чудака. Всегда найдется несколько пенни, которые можно заработать на содержимом чужого кармана.


Полиция — или, по крайней мере, наиболее разумные члены этой жалкой компании — отправлялись за советом в ставшую знаменитой квартиру на Бейкер-стрит, 221Б. Мистер Холмс, в свою очередь, время от времени прибегал к услугам меня и моих товарищей. Так что вы могли бы сказать, что я был детективом-консультантом детектива-консультанта. Он был щедр на чаевые. Что более впечатляюще, он был справедлив. Он нанял нас, чтобы мы были его глазами и ушами. Он сказал, что никто никогда не заподозрит беспризорников в шпионаже. Мне не нравилось, когда меня называли шпионом. Это почти так же плохо, как когда тебя считают стукачом. Но мне нравилось ощущать его деньги у себя на ладони, и работа была захватывающей. И по-своему мы помогали людям. Это тоже было хорошо.


Не так уж много людей знают о Фонде Уиггинса — отчасти потому, что на самом деле ничего подобного не существует, а отчасти потому, что я единственный получатель. Это случилось, когда я был уже довольно преклонных лет. Мне было по меньшей мере двенадцать лет, возможно, тринадцать. Я только что закончил рассказывать ему о своих последних находках. Он сидел в своем огромном кресле. Казалось, он меня почти не слушает. Его глаза были полузакрыты. Те немногие силы, которые он прилагал, казалось, тратились на то, чтобы поднимать над головой огромные клубы трубочного дыма, как будто надвигалась небольшая буря.


Я закончил свое вдохновенное повествование о появлениях подлого парня, и наступила тишина. Не было даже обычного “Молодец, Уиггинс”, которое было самым добрым обращением, которое он употреблял в те дни. Внезапно он поднялся со стула, рассыпая пепел по полу; широко открыл глаза и уставился прямо мне в глаза.


“Если бы я, ” сказал он напряженно, “ дал тебе и мальчикам по три гинеи за месяц работы, сколько шиллингов это составило бы?”


“Прежде всего, сэр, - сказал я, - это, вероятно, обсчитало бы нас по меньшей мере на две гинеи, исходя из объема торговли, которую мы ведем друг с другом”. А потом я добавил: “Если вы не возражаете, что я так говорю, сэр”.


“Отвечай на мой вопрос”, - рявкнул он.


“Мне не нравится направление этого разговора, вот и все”, - сказал я.


“Мы говорим не о ваших доходах”, - сказал он. “Я просто пытаюсь решить проблему”.


Ну, это было совсем другое. Он преуспел в умении говорить на одну тему, в то время как вы были уверены, что это совсем другая.


“Три гинеи, “ сказал я, ” это шестьдесят три шиллинга”.


“И двадцать гиней?”


“Четыреста двадцать шиллингов”, - выпалил я в ответ.


“Процитируй строчку из Шекспира”, - сказал он.


“О, Ромео, ” сказал я фальцетом, размахивая руками, “ где ты, о, Ромео?”


“Где ты этому научился?” - спросил он.


“О, это всем известно”, - сказал я.


“Что это значит?” спросил он.


“Поэтому арт-Ромео”, - неуверенно предположил я.


“Вашими собственными словами”, - рявкнул он.


“Я думаю, она интересуется—”


“Она?” - взревел Холмс. “Кто она?”


“Джульетта”, - прошептал я.


“Да, продолжайте”.


“Джульетта расспрашивает о местонахождении Ромео”.


“Почему" означает ‘почему’, ” рявкнул Холмс, “ а не ‘где”.


“Так и есть?”


“Да, это так”.


“О, тогда она спрашивает, почему Ромео— это что?”


“Почему Ромео есть Ромео”.


“Почему его зовут Ромео? Что ж, я думаю, это хороший вопрос. Дурацкое имя, не так ли?”


Холмс покачал головой. “Молодой человек, ” сказал он, - вы остры, как иголка, но, к сожалению, нуждаетесь в образовании”.


И он настаивал.


“Итак, - спросил он, “ почему Джульетту интересует что-либо о Ромео?”


“Ну, он же ее парень, не так ли?”


“Для меня этого достаточно”, - сказал Холмс.


Я улыбнулся с облегчением, на самом деле не понимая, чему я улыбаюсь.


“Ты способен на большее, молодой человек”, - сказал он. “Мы собираемся дать тебе образование”.


“Образование”. Я заулюлюкал. “У меня нет времени на эту ерунду. Мне нужно заниматься бизнесом. И, кроме того, я на самом деле не могу представить себя, разыгравшимся, как школьник, и сидящим в классе.”


“Кто, черт возьми, сказал хоть слово о классах? Я сказал, что тебе нужно образование, а не тюремное заключение”, - сказал он. “Занятия начинаются позже, в колледже”.


“Колледж”. Я фыркнул. “Я? У меня жизнь такая, какой я ее хочу. Зачем портить ее колледжем? Я занимаюсь своими делами. Я совершаю обход. Я знаю, где взять шиллинг здесь и шиллинг там. Это было на прошлой неделе, я получил два шиллинга от джентльмена, которому нужно было, чтобы я подержал его лошадей десять минут. Кого вы знаете, кто может заработать два шиллинга за десять минут?”


“Позвольте мне задать вам вопрос”, - сказал Холмс. “Если бы вы шли по улице и наткнулись на монету в полкроны, наполовину спрятанную в грязи канавы, что бы вы сделали?”


“Я бы огляделся, - немедленно ответил я, - чтобы убедиться, что это не шутка, потому что я ненавижу, когда из меня делают дурака”.


“А если бы это не было шуткой?”


“Я бы схватил это прямо сейчас”.


“Почему?” - спросил он.


“Если вы видите что-то ценное в канаве, - сказал я, - вы не можете просто оставить это там”.


“Даже если он весь в грязи?”


“Ты счищаешь это, - сказал я, - и тогда получаешь от этого пользу”.


“Ты и есть та самая монета, молодой человек, - сказал Холмс, - и тебе причитается хорошая уборка и образование. В противном случае ты останешься в канаве и у тебя не будет возможности совершенствоваться”.


Мне не понравилось, что меня обманули моими же словами, и я вылетел из дома. Я гулял по Лондону, пытаясь успокоиться. Это не сработало. Его слова заставили меня обратить внимание на то, что меня окружало: парни, которые были на пять, десять или даже пятнадцать лет старше меня, которые были, если говорить откровенно, в плохом состоянии. Они больше не были достаточно проворны, чтобы выполнять поручения. Они были скованы алкоголем и жестокими травмами. Они спали под мостами и под железнодорожными арками. Чем более трудолюбивый из них напускал на себя самый гнусный вид, тем лучше было просить милостыню. Я видел эти сцены тысячи раз и смеялся над ними. Благодаря мистеру Холмсу, на этой прогулке я почувствовал, что вижу свое будущее.


На следующий день я вернулся на Бейкер-стрит, 221Б, и объявил о своем желании получить образование. Он улыбнулся и заверил меня, что это не причинит большого вреда. Его представления о том, как дать мне образование, были такими же неортодоксальными, как и тот краткий академический экзамен, который он мне устроил в тот знаменательный день. Он обучил меня основам дисциплин, в которых был хорошо сведущ. Как заметил доктор Ватсон, есть многое, чего мистер Холмс не знал или не хотел знать. К чести моего нового наставника, он признал, что очень многие области знаний могли бы мне пригодиться, даже если они не имеют отношения к нему. Он нанял других наставников, чтобы обучать меня. Очевидно, он собирал пожертвования от нескольких избранных душ, чтобы оплатить любые расходы. Это то, что мы называем Фондом Уиггинса.


Я получил основательное образование в области классики. Он позаботился о том, чтобы я выучил надлежащий язык и манеры. Он предупредил меня, чтобы я никогда не говорил так, как это естественно. Он сказал, что у англичан такая своеобразная природа, что, несмотря на мои добродетели и все, чего я, возможно, достиг, меня будут избегать, если моя речь выдаст мое происхождение. Мы все откуда-то беремся, и я ничего этого не стыжусь. Но я не собирался вкладывать столько сил, а потом все терять только из-за каких-то глупых предрассудков о сучках, например.


К моему удивлению, я довольно хорошо освоился с этим новым режимом. Я обнаружил, что многое из того, что они называют образованием, похоже на то, как мы ориентируемся в своей жизни на улице, за исключением того, что образование неодобрительно относится к более красочному языку, которым мы приправляем нашу речь. Мы воспринимаем факты такими, какими мы их видим, и используем их для формулирования идей и действий — независимо от того, касаются ли эти идеи наилучшего способа прожить хорошую жизнь или наилучшего способа выполнить наилучшие поручения. Процесс, с помощью которого мы думаем и действуем, одинаков. Это было одновременно удручающе и обнадеживающе.


Я был принят в Крайст-Черч, Оксфорд, в возрасте семнадцати лет. Я никогда не задавался вопросом, как мне удалось поступить туда. Я знаю, что проявил определенные заслуги. Я также знаю, что иметь мистера Холмса в качестве защитника не повредило. Больше всего на свете я хотел присутствовать на лекции, где доктор Чарльз Лютвидж Доджсон, которого некоторые, возможно, знают как Льюиса Кэрролла, стоял бы на трибуне и рассказывал о чудесах математики. К сожалению, Доджсон больше не хотел быть лектором и отошел от дел. Однако он продолжал давать уроки логики нескольким счастливчикам, в основном старшеклассницам. Мне удалось уговорить себя пойти на частные занятия, которые он проводил в доме, который мы называем колледжем Крайст-Черч. Я не утратил своей способности или инстинкта выполнять поручения и оказывать услуги и, откровенно говоря, втерся в доверие к доктору Доджсону.


Несколько лет назад я взял на себя смелость познакомить Холмса с Доджсоном. Мой мотив был прост. Я хотел присутствовать при том, что обещало стать самой ослепительной беседой двух самых выдающихся логиков нашей цивилизации.


Полагаю, я также хотел показать мистеру Холмсу, что вращаюсь в респектабельных кругах, не для того, чтобы просто похвастаться, а скорее отдать дань уважения самому мистеру Холмсу. Именно он превратил меня из уличного мальчишки в образованного человека с перспективами. Он сделал это, открыв мне мир литературы и обучения, и он дал мне немного хитрости, которая помогла бы мне в различных социальных и профессиональных ситуациях. Благодаря его помощи и помощи тех анонимных жертвователей у меня были средства, чтобы продвинуться вперед и учиться в Оксфорде. Я не знал, куда приведет меня мое образование. Холмс не делал секрета из своей веры в то, что я буду великолепным детективом-консультантом. Доджсон рассказал мне, какое огромное удовлетворение испытывает тот, кто посвящает свою жизнь тонкостям математики.


Я принял меры предосторожности, предупредив их, что, какими бы непохожими душами они ни были, они могут не понравиться друг другу. Я был мало подготовлен к результату моего предупреждения. Историческая встреча состоялась в том, что Доджсон называл своим “домом”, анфиладе из десяти комнат на седьмой лестнице Тома Куода в колледже Крайст-Черч. Его предыдущим жильцом был лорд Бьют. Хотя Доджсон с гордостью упомянул о благородной родословной своего дома, он поспешил указать, что ни звание, ни титул ему не были переданы.


“Меня ни за что не примут за представителя сословия пэров”, - сказал он с некоторой долей сожаления и весело добавил: “Но, по крайней мере, это дает мне возможность насладиться обществом таких же страдающих душ, как вы”.


Мы втроем сидели за большим вместительным столом в его кабинете, комнате, которая всегда успокаивала и приводила в восторг всех, кому посчастливилось насладиться ее гостеприимством. Ходили слухи, что такие случаи, как правило, были нечастыми, за исключением редких приглашений к любимому ученику, посещения какой-нибудь примечательной личности на территории Крайст-Черч или детей младше десяти лет.


Готовность преподобного Доджсона встретиться с мистером Холмсом удивила меня. Дон обладал чрезвычайно застенчивой натурой. Некоторые даже говорили, что он был отшельником, который редко выходил на улицу, разве что прочитать лекцию, очень редкую проповедь или совершить одну из своих оживленных прогулок. Я подумал, что это преувеличение.


Доджсон готовил чай в точной, если не эксцентричной, манере. По своему давнему обыкновению, он крепко держал горшок и ходил взад-вперед, наклоняя горшок сначала влево, а затем вправо. У меня было время полюбоваться трехшарнирной люстрой над головой, которая освещала комнату блеском и теплотой, которые, как мне казалось, превосходили только теплоту и манеру поведения скромного гения. Я посмотрел мимо мистера Холмса на огромное окно с видом на Сент-Олдейтс. Обрамленное плотными занавесками. На подоконнике высилась огромная стопка книг и монографий. Справа от окна стоял знаменитый книжный шкаф Доджсона, аккуратно набитый всевозможными тайными сокровищами. Справа от меня находился глубокий камин с просторной каминной полкой, на которой стояло несколько богато украшенных кувшинов и ваз. Преподобный Доджсон прекратил свое решительное шествие ровно через десять минут и присоединился к нам за столом.


Доджсон поднял богато украшенный чайник и спросил: “Могу я быть мамой?”


Мы с Холмсом кивнули, и доктор Доджсон налил каждому из нас чаю.


Мы пригубили бодрящий эликсир и улыбнулись друг другу. После небольшой паузы профессор Доджсон спросил: “А вы чем занимаетесь, Холмс?”


Мистер Холмс, казалось, был удивлен очевидным невежеством доброго профессора о его подвигах.


“Я играю на скрипке, - ответил мистер Холмс, - и по призванию сражаюсь с силами зла”.


“Это большая ответственность”, - сказал Доджсон.


“Я полагаю”, - сказал мистер Холмс.


“В конце концов, с аранжировками Баха не должен играть кто попало; иначе наследники Баха будут очень раздосадованы”.


Мистер Холмс натянуто улыбнулся. Доджсон, с другой стороны, горячо рекомендовал малиновое варенье. Мистер Холмс послушно намазал ароматную фруктовую смесь на бисквит.


“И как же вы ведете войну со злом?” - продолжил Доджсон.


“Я помогаю своим покровителям в соответствии с их потребностями и моим собственным любопытством. Я нахожу невинных людей, которые были похищены. Я задерживаю лиц, совершивших чудовищные преступления, и позабочусь о том, чтобы их отправили в тюрьму, где им и место”.


“Ах, ” сказал Доджсон, “ ты волшебник”.


“Ничего подобного”, - сказал мистер Холмс. “Мое оружие - не магия, а чистая логика”.


“Люди исчезают, а вы заставляете их материализовываться. Вы ищете других людей и заставляете их исчезать”.


“У вас освежающее и в высшей степени необычное определение магии”, - огрызнулся мистер Холмс.


“Как у вас дела в вашей войне со злом?”


“У меня была своя доля триумфов”, - ответил мистер Холмс.


“Какая радость”, - сказал Доджсон. “Пожалуйста, позвольте мне поблагодарить вас от имени христианского мира. Я знаю, что сегодня ночью буду спать лучше”.


Мистер Холмс наклонился вперед и постучал пальцем по столу. “Если бы вы только знали, насколько ожесточенна битва и изобретателен враг, вы бы никогда больше не осмелились закрыть глаза, чтобы уснуть, сэр!”


“Я имею некоторое представление о битве, сэр; но если бы не сон и не сновидения, у нас не было бы никаких идей. Еще чаю?”


“Нет, спасибо”, - сказал мистер Холмс. “Я читал вашу защиту Евклида. Мне показалось, что это самое подходящее применение вашему особому таланту.


“Спасибо вам”.


“И ты все еще пишешь эти маленькие забавы для детишек?”


“Да, ” сказал Доджсон, “ мы все не должны пугать детей. Сейчас, не так ли?”


“Почему дети должны быть избавлены от знания реальности?” - спросил мистер Холмс. “Как это готовит их к ответственности зрелости?”


“Я заметил, что люди, которые так уверенно используют слово ‘зрелость’, лучше произносят его, чем иллюстрируют. Что вы думаете?”


“Я думаю, ” сказал мистер Холмс, промокая губы льняной салфеткой и поднимаясь со стула, - что у меня есть неотложные дела в другом месте”.


Я был ошеломлен.


Мистер Холмс пристально посмотрел на меня и мягко сказал: “Ну что, молодой человек, вы возвращаетесь со мной в Лондон или потратите день впустую, попивая чай и притворяясь, что находите пользу в праздной науке чистой математике?”


Я посмотрел на мистера Холмса, а затем на Доджсона. Каждый уставился на меня, ожидая, чью компанию я предпочту в этот день и, возможно, навсегда после. Каждый по-своему был благодетелем. Каждый по-своему был учителем. Они обращались со мной как с бездомной собакой, которой я и являюсь — собакой, которая должна проявлять любовь и послушание тому или иному хозяину.


Губы мистера Холмса действительно начали скривляться, но не от презрения, как я был готов ожидать, а от смеха. И Доджсон, дорогой, милый, застенчивый, скромный Доджсон позволил себе едва заметное подобие улыбки.


“Отличная работа, преподобный”, - сказал мистер Холмс.


“Сцена потеряла прекрасного актера, мистер Холмс, - сказал Доджсон, - когда вы решили бороться с силами зла. Конечно, есть те, кто предпочитает считать сцену саму по себе злом; но мы можем не обращать внимания на этих бедных, введенных в заблуждение негодяев.”


Мое потрясенное выражение лица, очевидно, сменилось недоумением.


“Боже милостивый, мой юный друг”, - сказал Холмс. “Как вы могли поверить, что два таких англичанина, как преподобный Доджсон и я, не смогли найти друг в друге достойного и подходящего товарища? Должен признать, мне было весьма лестно, что меня считали равным доброму дону.”


“Я не хотел никого обидеть”, - сказал я.


“Конечно, нет”, - сказал мистер Холмс. “И, если быть предельно откровенным, ваша маленькая попытка сватовства бесконечно понравилась преподобному Доджсону и мне, и поэтому мы решили разыграть этот небольшой драматический этюд в знак благодарности”.


Я был не в настроении говорить “не за что”, хотя то, что двое таких уважаемых и опытных парней устроили небольшое представление специально для меня, очаровало меня в какой-то неизведанной и, вероятно, опасной области моей души.


“И, ” добавил мистер Холмс, - мы получили особое удовольствие от вашего желания представить нас друг другу, потому что преподобный Доджсон - один из небольшой группы людей, которые собрались вместе по моему настоянию, чтобы помочь вам проложить свой путь в этом мире”.


Мое лицо покраснело. Я благодарен за доброту, проявленную ко мне мистером Холмсом и, как я узнал в тот день, профессором Доджсоном, а также теми другими, чьи личности были мне неизвестны. Но мне не нравится покров обмана, который вечно прикрывает меня. Мне не нравится знать о моем мошенничестве.


Почувствовав мои мысли, Холмс сказал: “Не унывай, молодой человек. У всех нас есть секреты, некоторые из которых еще более неприятные, чем твои”.


“Мы все грешники”, - согласился Доджсон. “В своих молитвах я постоянно прошу Бога дать мне новую жизнь”.


“ Ты? - Недоверчиво переспросил я.


“Правда?” - спросил мистер Холмс.


“По-своему загадочно, - вздохнул Доджсон, - я полагаю, что так оно и есть. Каждый восход солнца - это возможность найти праведный путь и идти по Нему с Его благословения. Но к тому времени, как солнце село, мы уже ухитрились справиться с искушениями, от которых надеялись отказаться.”


“Вы ведете образцовую жизнь, сэр”, - вмешался я.


“Только на деле”, - сказал он. “Только на деле”.


“Мой дорогой преподобный, ” сказал мистер Холмс, “ вы стеснены своим знанием слова Божьего. Нас, с другой стороны, спасает наше сравнительное невежество. Однако я знаю о Боге справедливости, и он не найдет в тебе недостатка.”


Доджсон снова вздохнул и сказал: “А я, в свою очередь, надеюсь, что, когда я прибуду в Жемчужные Врата для вынесения приговора, вы будете там, чтобы поддержать мое дело”.


“Если вас это не слишком затруднит, ” сказал мистер Холмс, “ я предпочел бы не сопровождать вас в таком путешествии”.


Доджсон снова наполнил наши чашки и сказал: “На самом деле, одна из причин, по которой я уговорил нашего юного друга организовать эту встречу, заключается в моей небольшой проблеме. Возможно, мне понадобятся ваши услуги, Холмс”.


Великий сыщик вытер губы салфеткой и небрежно полез в карман за трубкой.


“Пожалуйста, не курите”, - коротко сказал Доджсон. “Вы знаете, я ненавижу курить”.


“Совершенно верно”, - сказал мистер Холмс и вернул на место верный тыквенный сосуд с пятнами. “Пожалуйста, расскажите мне подробнее”.


“Я, - начал Доджсон, - был—” И тут он сделал паузу — не для драматического эффекта, а как жертва заикания, которое преследовало его всю жизнь.


Мы выжидающе смотрели на него. Наконец прозвучали слова.


“Ужален! Меня ужалили. Мне нужно, чтобы ты использовал те магические силы, над которыми мы так хорошо смеялись, чтобы восстановить мое доброе имя ”.


“Мой дорогой друг, ” сказал Холмс, “ меня вряд ли можно назвать бичом сплетников”.


“Я также не прошу вашей помощи в таком расследовании. Позвольте мне просто заявить об этом прямо. Четырех моих дневников не хватает. Они охватывают 1858-1862 годы. Это мои личные размышления, мои повседневные мысли. Просматривая записи, я помогаю себе в стремлении к искуплению. Я боюсь, что кто-то украл их с целью получения прибыли от распространения информации о тех событиях моей жизни, которые я предпочитаю скрывать. Я не знаю, что делать. Мне была невыносима мысль о том, что весь мир поделится моими секретами ”.


“Понятно”, - сказал мистер Холмс. “Я должен задать вам несколько вопросов”.


“Я, пожалуй, извинюсь”, - сказал я.


“Нет”, - отрезал мистер Холмс.


Мы с Доджсоном оба посмотрели на него в замешательстве.


“Мистер Уиггинс останется с нами и выслушает всю вашу речь об этих тревожных событиях”, - сказал мистер Холмс. “Мне нужна его помощь, и он тот, кому мы оба можем доверять. Мы договорились?”


Доджсон кивнул, и я сделал то же самое.


“А теперь, ” сказал мистер Холмс, “ расскажите мне об этих дневниках и обстоятельствах их исчезновения”.


“У меня вошло в привычку вести дневник, в который я записываю мысли, чувства, идеи, убеждения, действия и другие подобные предметы, представляющие личный интерес, с которыми я, возможно, захочу ознакомиться в будущем. Вести такой документ - обычное дело. Это мой спутник, исповедник, зеркало и критерий. Другие могут использовать дневник, чтобы вести светскую беседу с самими собой или высказать то, что, если бы было произнесено, их исключили бы из приличного общества. Я тоже использую свои дневники для определенных практических целей — отмечаю публикацию и дату объявлений о моих работах, заношу в журнал имена посетителей или людей, с которыми я путешествовал, и подробности времяпрепровождения, отмечаю оплату понесенных мною расходов и так далее. Но я также оцениваю свои усилия по служению Божьему замыслу. В этом отношении мой дневник — это документ о моих слабостях и искушениях - и, да, о моих молитвах ”.


“Если бы они были обнаружены, ” осторожно спросил мистер Холмс, - содержали ли они какие-либо записи, которые могли бы навлечь на вас неприятности с законом?”


“Есть судьбы похуже, чем "проблемы с законом", - сказал Доджсон.


“Возможно, и мы вернемся к этим соображениям в свое время”, - сказал мистер Холмс. “Но давайте действовать обдуманно. Если бы виновный в этом нападении на вашу собственность предстал перед судом, мог бы его адвокат причинить вам вред, прочитав выдержки из вашего дневника?”


Доджсон побледнел. “Разве такие вещи делаются?” он спросил.


“Да”, - сказал мистер Холмс. “Четкая логика закона гласит, что воровство есть воровство. И наказание назначается злодеям, которые охотятся на невинных. Но когда у вас есть закон, у вас есть юристы — существа, о которых, без сомнения, не думали, когда Всемогущий разрабатывал Свой план, о котором вы только что упомянули. Адвокаты зарабатывают себе на жизнь, представляя в качестве доказательства любую чушь, которая могла бы отвлечь судью и присяжных от размышлений о требованиях правосудия. В суде, конечно, можно было бы торжественно процитировать ваши слова как попытку отвести гнев от грязных воров и направить его на вас. Это неправильно, но вы правы. ”


“Я был бы унижен. Я был бы разорен. Возможно, вам не стоит оказывать мне эту услугу”.


“Подумайте о последствиях, - сказал мистер Холмс, - если не будет предпринято никаких усилий, чтобы вернуть драгоценные дневники”.


Доджсон смотрел в камин и, казалось, заглядывал в свой личный ад.


“Разве это не прелестная головоломка”, - сказал он. “Я могу отправиться спасать свою собственность, принадлежащую мне по праву, и тем самым создать хитроумное юридическое устройство, которое меня разорит; или я могу оставить спящих собак лежать с мрачным осознанием того, что однажды они проснутся и безжалостно разорвут в клочья все, что осталось от моей репутации. Один путь ведет к разорению, тогда как другой ведет к разорению.”


“Жаль, ” вмешался я, “ что вы не сожгли дневники”.


Серые глаза Доджсона сверкнули гневом и печалью. Мистер Холмс бросил на меня более острый взгляд. Очевидно, меня хотели увидеть, но не услышать.


“Прости, - сказал я, - я думал, что участвую в этом”.


“И это действительно так”, - сказал Холмс. “Будьте уверены, что я укажу вам момент, когда ваши таланты пригодятся. А до тех пор, пожалуйста, вознаградите нас своим терпением — и своим молчанием”.


Я не мог не восхищаться прекрасной компанией, в которой я оказался. В прежние времена кто-нибудь просто велел бы мне заткнуться.


“Как я мог сжечь их?” - спросил Доджсон. “Они - моя жизнь, мое утешение и, возможно, даже инструмент моего спасения”.


“Есть третья возможность”, - сказал мистер Холмс. “Хотя я и помогаю полиции, я не являюсь представителем закона и не хотел бы им быть. Это позволяет мне проявлять осмотрительность, когда это необходимо. Я был бы горд сделать это для вас ”.


Доджсон изобразил трогательную улыбку и сказал: “Спасибо, мистер Холмс, я был бы вам очень признателен, если бы вы продолжили заниматься этим делом”.


“Меня не интересуют подробности ваших дневников. И я уверен, что мистер Уиггинс разделяет мои чувства”.


Я сдержанно кивнул в знак согласия, надеясь, что мое лицо не выдало моего безудержного любопытства.


“Однако, ” продолжил мистер Холмс, - нам действительно нужно знать, как выглядят дневники”.


“Извините, я на минутку”, - сказал Доджсон и встал из-за стола. Он целеустремленно подошел к книжному шкафу, дотянулся до самой верхней полки, до которой могла дотянуться его рука, и достал том в черном кожаном переплете такого размера и толщины, которые делали его идентичным остальным книгам на этой самой полке, а также тем, что стояли на полке ниже.


“Мой разум всегда был переполнен идеями для рассказов, песен, стихотворений, игр и математических задач”, - сказал Доджсон, возвращаясь к столу. “И я полагаю, мне нужно было какое-нибудь удобное хранилище для фрагментарных идей, до которых я был слишком занят, чтобы добраться. И, возможно, я был немного самонадеян, думая, что случайные размышления молодого человека стоит записать. Как бы то ни было, я начал эту книгу, когда жил в резиденции Рипонского собора, где мой отец служил каноником.”


Он открыл дневник и прочитал вслух: “Однажды в январе 1855 года. Безуспешно попробовал немного по математике. Набросал схему иллюминации на титульном листе Книги священной поэзии Мэри. Колокольчики по вечерам. Утомительное представление.”


Он захлопнул книгу и звучно провозгласил: “Так писал Доджсон”.


“Вряд ли это заслуживает скандала”, - сказал мистер Холмс.


“Нет, - сказал Доджсон, - и, отвечая на ваш предыдущий вопрос, в моих дневниках нет ничего криминального. Я не совершал действий, запрещенных законом или нашим Создателем. Это свидетельствует не о моей порядочности или дисциплине, а скорее о моем ужасном страхе нарушить заповеди Божьи ”.


“Мы это знаем”, - сказал мистер Холмс.


“Тем не менее, люди сплетничают обо мне”, - сказал Доджсон. “Они тикают при мысли о гостеприимстве, которое я оказываю своим друзьям детства. Они шепчутся о замужних женщинах, которые приезжали сюда на пикники, ужины и тому подобное. Они изображают меня наивным стариком с головоломками в кармане и безнадежно детским восприятием мира. Боже мой, Холмс! Мои родители произвели на свет одиннадцать детей. В доме моего отца не было убежища для наивности. Он был слишком мал.


“Другие рисуют меня хитрым негодяем, который наслаждается благословениями брака без санкции брака. Говорят, что моими целями являются мои подруги, возраст которых варьируется от пяти до сорока. Я действительно люблю женское общество, но я никого не компрометировал.


“Я считаю, что презирать славу - значит презирать заслуги; но есть и другая сторона медали. Люди, которые меня не знают, считают, что у них есть право придумывать и распространять истории обо мне. Моя добрая сестра Мэри Лютвидж Коллингвуд даже прислала мне письмо со всеми этими сплетнями. Я сказал ей: "Тебя не должно шокировать, что обо мне говорят плохо. Любой, о ком вообще говорят, обязательно будет кем-то высказан против; и любое действие, каким бы невинным оно ни было само по себе, может быть кем-то осуждено, и это совсем не маловероятно. Если вы будете ограничивать свои действия в жизни вещами, к которым никто не сможет придраться, вы многого не добьетесь ”.


“Поистине благородное чувство”, - сказал мистер Холмс.


“Сплетни преходящи”, - сказал Доджсон. “Но написанное остается. И слова, которые я записал в своих дневниках о своих размышлениях, не должны остаться. В моих дневниках описывается не только то, что я делал и говорил, но и то, о чем я думал и мечтал, и, конечно, о чем я молился. Я действительно верю, что моя откровенность на этих страницах помогла мне на самом деле не идти по пути, который я видел в своих видениях. Это и то, что я был очень занят ”.


“По крайней мере, - сказал мистер Холмс, - вы избавлены от унижения, связанного с тем, что некий врач распространил по всему миру весть о ваших самых сокровенных привычках”.


“Как, должно быть, удобно иметь врача в полном распоряжении”, - сказал Доджсон. “Мне помогает только одно лекарство. Я думаю, что чем больше человек чувствует свой собственный грех и удивительную доброту Бога, который так много прощает, тем больше он жаждет помочь другим избежать позора и страданий, которые сам навлек на себя.”


“Возможно”, - сказал мистер Холмс. “Я не распространяю подобные мысли. Но я знаю, что этот молодой человек и я поможем вам избежать ловушек других.


“Итак, ” продолжил он, “ когда у вас забрали книги?”


“Около двух месяцев назад у меня возникла мысль о словесной игре, которую я мог бы придумать, чтобы научить детей логике”, - сказал Доджсон. “Это напомнило мне нотацию к игре, которую я тогда сделал, и которая, как я думал, могла бы помочь мне в этом новом развлечении. Я так и не закончил ту первую игру, потому что написание книги об Алисе отнимало у меня слишком много свободного времени. Я подошел к этому самому книжному шкафу, но он исчез вместе с тремя его товарищами.”


“А когда вы в последний раз заглядывали в этот дневник?” - спросил Холмс.


“Понятия не имею. Прошло много лет”.


“Кто еще знает об этих дневниках?” - спросил мистер Холмс.


“Никто”, - заявил Доджсон. “Абсолютно никто!”


“Не сочтя за дерзость, - сказал мистер Холмс, - я бы рискнул предположить, что кто-то знает”.


“Многие люди ведут дневники, - сказал Доджсон, - но я никогда не придавал им особого значения. Я никогда их не обсуждаю. Они никогда не попадаются на глаза, когда кто-нибудь приходит ко мне в гости. Ничто в их внешности не вызывает интереса. Это просто скучные черные книги на полке в книжном шкафу престарелого лектора ”.


“Было ли похищено что-нибудь еще?” - спросил Холмс. “Любая другая книга, предмет искусства, безделушка или какая-либо другая частная собственность?”


“Ничего”, - сказал Доджсон.


“Вы совершенно уверены?”


“Как вы знаете, ” сказал Доджсон, “ у меня есть привычка составлять списки всего на свете. Я собрал свои различные описи и приступил к проверке. Продолжая, я думал о вас. Я думал, вы будете гордиться моей тщательностью и дальновидностью. Больше ничего не пропало.”


“Я польщен вашими мыслями”, - сказал Холмс. “Вы получали какие-либо сообщения от вора?”


“Я этого не делал”, - сказал Доджсон.


“Никаких угроз обнародования содержимого, если вы не заплатите выкуп, не окажете услугу или не откажетесь от каких-либо реальных или воображаемых действий”.


“Нет, - сказал потрясенный Доджсон, - но я живу в страхе, что ко мне придет сообщение подобного рода”.


“Давайте посмотрим, какие факты мы собрали”, - сказал мистер Холмс. “Из вашего книжного шкафа были взяты четыре дневника. Вор взял только их и ничего больше, так что ясно, что это было его целью. Преступление произошло где-то между двумя месяцами и ‘много-много лет назад’. Вы не получали никаких угрожающих писем или требований денег. Итак, у нас нет мотива, а без мотива наши поиски подозреваемых могут завести нас куда угодно.”


“Перспективы не кажутся многообещающими”, - сказал Доджсон.


“Напротив, мой дорогой Доджсон, - сказал Холмс, - это будет одно из моих самых легких приключений”.


“Мне приятно это слышать, ” сказал Доджсон, - но я не понимаю, как такое может быть”.


“Это просто”, - сказал Холмс. “Кто бы это ни сделал, это тот, кого вы знаете и кому доверяете. По определению, это уничтожает большую часть населения мира”.


“Весьма утешительно”, - сказал Доджсон. “На самом деле, мистер Холмс, я чувствую себя утешенным от сознания того, что вы помогаете мне, даже если ваши труды ничего не приносят”.


“Не волнуйся, мы найдем похитителя твоего дневника”, - сказал мистер Холмс. “И еще кое-что. Не будете ли вы так любезны предоставить мне список людей, которые находились в этой комнате много-много лет.”


“Сколько лет?”


“Это полностью зависит от вас и пределов вашей концентрации. Чем обширнее список, тем больше у нас шансов идентифицировать преступника. И не судите строго. Не исключайте имя, потому что сомневаетесь, что они могли совершить такое. Исключение одного виновного имени отнимает у нас больше времени, чем включение сотни невинных имен. И, пожалуйста, приложите к каждому имени краткое описание того, кто этот человек, когда он мог быть здесь и какие, если таковые имеются, основания для спора у него могут быть с вами, какими бы тривиальными они ни были. Эта информация понадобится мне завтра утром.”


“Конечно, - сказал Доджсон, - теперь, когда мы обсудили это унылое дело, вы должны поужинать со мной в Холле”.


Мысль о хорошем ужине взбодрила меня.


“Нет”, - сказал мистер Холмс. “Мы с этим молодым человеком направляемся в город, чтобы поужинать и снять комнату, а завтра начнем охоту”.


Доджсон был удручен.


“Ну-ну, - сказал Холмс, - вряд ли это пошло бы на пользу нашему предприятию, если бы вас застали за едой и питьем в обществе известного детектива-консультанта. Наш юный друг появится у этой двери завтра в полдень, и вы передадите ему список, который мы обсуждали.”


И я так и сделал, и он так и сделал.


Вернувшись в нашу комнату в городе, я церемонно вручил список мистеру Холмсу. Он взвесил книгу в руке, словно оценивая ее достоинства, и взглянул на верхнюю страницу, на которой был просто заголовок: “Список посетителей дома Доджсонов в Том-Куоде по просьбе Холмса и Уиггинса”.


Список Доджсона занимал четырнадцать страниц. Скрупулезным длинным почерком он перечислил всех, кто входил в его квартиру. В дополнение к их именам дон добавил дату, характер визита, положение в обществе, продолжительность их пребывания и любые пометки о расположении к нему посетителя. Звездочками отмечено значительное количество записей. Они обозначали посетителей, которые более одного раза появлялись в доме мистера Доджсона. Мистер Холмс вложил длинный документ обратно мне в руку и велел проанализировать его.


Я не хотел участвовать в этом утомительном занятии.


“Разве вы не должны изучить это сами, чтобы продолжить свое расследование?” - Спросил я, подбирая лучший аргумент, какой только мог, чтобы предотвратить это унылое занятие. “Особенно после того, как он приложил столько усилий, чтобы подготовить его в соответствии с вашими пожеланиями”.


“Я уже видел списки Доджсона раньше, и у меня нет ни малейшего желания копаться в еще одном подобном сборнике. В этом списке имен действительно скрывается какая-то зацепка, и ваша промышленность окажет вам большую помощь в ее поиске. Что касается другой проблемы, Доджсон знал, что я запрошу такой список, и позаботился о том, чтобы подготовить его заранее. После того, как мы ушли, он прикрепил титульный лист. Обратите внимание, что титульный лист нанесен более широкими штрихами, чем на последующих страницах. Он не чувствовал необходимости экономить чернила. ”


“Почему он не предоставил это вчера?” - Спросил я с некоторым возмущением.


“Он считает, что нельзя даже делать вид, что полагаешься на добродушие других, даже если они такие друзья, как мы”.


С этими словами мистер Холмс взялся за ручки своей потертой кожаной сумки, сказал: “Я надеюсь, вы дадите мне полный отчет, когда я вернусь”, - и вышел за дверь.


Зловещая просьба Холмса повисла в атмосфере комнаты, и я набросился на список с тем же смаком, который обычно приберегают для тушеной капусты.


Должен признать, что, хотя "Список Доджсона" и не так захватывающ, как одна из объемистых саг, написанных месье Дюма, он меня загипнотизировал. В нем открылась страна чудес, совсем не похожая на ту, за которую его так справедливо отметили. Это был альманах кредо и целей, а также ссор, упреков и недопонимания. И, о, как этот человек любил правила. Я заметил, что некоторым представителям нашего вида нужен путеводный фонарь в виде четких и четко сформулированных инструкций для каждой сферы повседневной жизни. Я слышал, что это особенно заметно в более северных странах континента; но я там не был. Чарльз Доджсон не просто знал правила и жил по ним. Он неустанно изобретал новые рецепты поведения, игр, выборов и так далее. И он быстро защитил стандарты, по которым жил, свою репутацию, свою веру, своих друзей, свои произведения и свою частную жизнь.


Доктор Доджсон потянулся за ручкой при первых признаках пренебрежения или нападения. От одного из величайших мыслителей английской литературы непрерывным потоком шли письма и эссе, направленные на исправление ошибок, которые он наблюдал, и он был готов к битве, не делая различий между чистым и мелочным. В результате этот застенчивый человек, любивший проводить время, мечтая о головоломках и их решениях, обнаружил, что постоянно открывает дверь людям, которые хотели похвалить его или понять, почему он взял на себя обязательство составить список их неудач для рассмотрения другими. И он бы им рассказал.


Различные скауты, нанятые Крайст-Черчем, приходили в эту знаменитую гостиную. Скауты отвечали за различные обязанности по уборке дома и подчинялись непосредственно управляющему домом. Но это не помешало Доджсону жаловаться на то, что случайный пожар в дымоходе этого Разведчика сделал молодого человека угрозой для дома, или что "опасные стоки”, идущие из-под комнаты этого Разведчика, требовали немедленного внимания, а неуклюжесть этого другого Разведчика привела к поломке некоторых любимых стеклянных и фарфоровых изделий Доджсона. И шеф-повар, и Управляющий залом отправились к доктору Квартира Доджсона, когда он жаловался: “бифштекс почти слишком жесткий для еды, португальский лук совсем недожаренный и несъедобный, а вареный картофель всегда мучнистый”.


Должно быть, у него был настоящий тет-а-тет с Дж. Барклаем Томпсоном, преподавателем анатомии. Томпсон был под стать Доджсону, когда дело доходило до высказывания возражений; хотя Томпсон не обладал обаянием, остроумием или хорошими манерами, которые мы ассоциируем с Доджсоном. "Хранитель костей”, как Доджсон называл этого человека, возмутился тому, что Т. Вир Бэйн служил хранителем Общей комнаты. После энергичной защиты Бэйна Доджсон был избран преемником Бэйна, что Томпсон воспринял плохо.


Затем был виноторговец, который обслуживал Общую комнату. Его вызвали в помещение Доджсона и в недвусмысленных выражениях проинформировали прекратить дарить Доджсону подарки и приставать к куратору с просьбами о встречах.


Доджсон также не уберег свою семью от своей честности. Его племянник Стюарт Коллингвуд ушел с визита весьма раздосадованный. (“Он попросил меня прокомментировать его попытки писать со всей откровенностью, на какую я был способен”, - отметил Доджсон. “Я выполнил их полностью и добросовестно. Увы, мои наблюдения и предложения ему не понравились”.)


На самом деле было относительно немного тех, кто приходил или уходил в гневе. Доджсон был доступен студентам, встречался с коллегами по факультету, развлекал известных личностей, посещавших Крайст-Черч, и, конечно, там была его женская компания — в основном молодые женщины в возрасте до двенадцати лет, часто, но не всегда, в сопровождении родителей.


И, конечно, была семья Лидделлов. Как и следовало ожидать, члены этой семьи собрали, подобно бутонам роз, наибольшее количество звездочек. Генри Джордж Лидделл был настоятелем Церкви Христа и человеком, который принимал все решения, контролирующие жизнь Доджсона в сообществе ученых. Дочь декана, Элис Лидделл, является частью легенды Льюиса Кэрролла. Замужняя женщина к тому времени, когда я познакомился с Чарльзом Доджсоном, она была маленькой девочкой, в честь которой он назвал очаровательного персонажа и которой вместе с ее сестрами впервые рассказал истории о Стране чудес.


В своем комментарии о семье из списка Доджсон написал следующее. “Генри Джордж Лидделл, который был одержим дьяволом, и я не использую этот термин легкомысленно, чтобы изменить внешний вид дома вопреки всякому здравому смыслу, и возражал против каждой опубликованной мной статьи об архитектурной вульгарности, которую он хочет навязать нам, и который оттолкнул чувства своей семьи ко мне, прекрасной Алисе, бедной покойной Эдит, милой Ине и их любящей и святой матери Лорене ”.


Я закончил свои записи и оглядел комнату в поисках другого развлечения. Холмс оставил достаточно материалов для чтения. Но, поскольку меня не интересовали ни ежедневная газета, ни Словарь тропических токсинов, я поискал в другом месте. Холмс забыл свою трубку. Теперь представилась возможность. Мне всегда было интересно, как курение трубки повлияет на мою внешность. Я подозревал, что это придаст мне довольно выдающийся вид. Это был мой шанс. Найдя зеркало и приняв, как мне показалось, задумчивую позу, я зажал трубку между губами, как это много раз делал мистер Холмс. Я чуть наклонил голову, чтобы придать голосу нужную властность, и чуть не потерял сознание. Какой мерзкий привкус! Какой мерзкий осадок. Я вынул ядовитый инструмент изо рта и осторожно положил его туда, где нашел. Не найдя другого развлечения, я устроился в мягком кресле и погрузился в сон.


Буквально через несколько секунд, или мне так показалось, меня разбудил оглушительный стук в дверь. Раздраженный, я распахнул дверь и увидел усатого рабочего, стоявшего в дверях. Этот наглый негодяй даже не потрудился снять кепку.


“Да”, - потребовал я ответа.


“Я здесь, чтобы позаботиться о вашей лампе, сэр”.


“С лампой все в порядке”, - сказал я.


“Должен быть сэр”, - сказал он. “Они посылают меня починить это, и обычно они этого не делают, если в этом нет необходимости. И, кроме того, что-то не так с каждой лампой в этом прекрасном заведении.”


“Мы не хотим, чтобы нас беспокоили”, - сказал я.


“Вот что забавно”, - сказал рабочий. “Никто не хочет, чтобы его беспокоили, но когда посреди ночи что-то идет не так, они не возражают побеспокоить меня. Ну, ты же знаешь, мне тоже нужно выспаться.”


С этими словами негодяй прошел мимо меня в комнату.


“И еще одно, - сказал он, - разве вы не знаете, что курить трубку другого человека - дурной тон?”


Рабочим, конечно, был мистер Холмс. Он снова обманул меня. Я не знаю, сколько раз я видел его на одном из его маскарадов. Несмотря на то, что это одна из его любимых тактик, и даже несмотря на то, что у нас по-прежнему случаются странные встречи в критические моменты со слепым, или нищим, или водителем, или пожилой леди, он дурачит нас. Каждый раз, когда я клянусь, что в следующий раз разгадаю его маскировку. Мне следует прекратить давать подобные клятвы.


“Чашечка для трубки была заполнена остывшим пеплом, когда я уходил, - сказал мистер Холмс, снимая усы и кепку, - а сейчас она заполнена едва ли на треть. Мундштук намок, и прошло несколько часов с тех пор, как я наслаждался трубкой. В любом случае, я был в доме Доджсона, чтобы убедиться, насколько он уязвим для взлома. ”


“Так вот почему вы переоделись рабочим?” - Спросил я.


“Пожалуйста, не приставай ко мне с посторонними вопросами”, - сказал он. “Конечно, именно поэтому я изменил внешность. Я легко вошел в здание, где находилась его квартира. Я применил своих многочисленных помощников к замкам его входной и служебной дверей, но ни один из моих инструментов не смог взломать его замки. Я вернулся во двор и с помощью ведра с мыльной водой и тряпки проверил замки на его окнах.”


“Как мыльная вода и тряпка могли помочь вам проверить замки на его окнах?” Я спросил.


Мистер Холмс в смятении покачал головой и закатил глаза.


“Я, - медленно произнес он, - изображал из себя мойщика окон. Теперь у него самые чистые окна во всей Крайст-Черч. Он также должен утешаться мыслью, что они совершенно защищены от вторжения грабителей. Я скажу ему, когда мы его увидим. Или, скорее, когда он увидит меня. Мойщик окон пытался сообщить ему хорошие новости, но к тому моменту Доджсон уже не был заинтересован в разговоре с этим человеком.”


“Почему это?” Я спросил.


“Он рисовал какой-то набросок, пока я был у него под окном, - сказал мистер Холмс, - и мое присутствие, очевидно, нарушило его концентрацию. Он кричал, но я не мог слышать его из-за окна, и он жестикулировал, и я весело помахал в ответ. Когда я закончил, его чуть не хватил апоплексический удар. И что ты узнал?”


Холмс указал на список посетителей Доджсона.


Я откашлялся и произнес остроумное название, которое дал своему отчету: “Даджены Доджсона", - и улыбнулся. Мистер Холмс предпочел нахмуриться.


Я указал количество приведенных имен (482), упомянул расположение звездочек, обратил внимание на количество междоусобиц, начатых или продолженных на этих различных собраниях, и особо упомянул прислугу Дома и поставщиков общих комнат, чья жизнь и средства к существованию зависели от прихоти профессора Доджсона. В заключение я привел то, что, как мне казалось, было убедительным резюме.


После задумчивого молчания, длившегося по меньшей мере две минуты, мистер Холмс взревел: “И это все, что вы можете предоставить?”


“Думаю, я неплохо себя проявил”, - сказал я.


“Вы думаете”, - едко повторил он. “Вы были так увлечены поиском вероятных подозреваемых, что вам и в голову не пришло искать улики или закономерности”.


“Я рассказывал тебе обо всех людях, с которыми у него были стычки”.


“У кого из них была такая возможность?” он спросил.


“Все они в то или иное время находились в квартире мистера Доджсона”.


“Сколько человек пробыло там десять минут или меньше и только один раз?”


Я взял список и начал сводить в таблицу подобные случаи.


“Не утруждайте себя ответом на этот вопрос сейчас, ” прогремел Холмс, “ но мы можем исключить все это. Тому, кто похитил дневники, потребовалось время, чтобы сначала обнаружить их, установить их ценность, а затем спрятать. Кто из вас чувствовал себя обиженным и, возможно, призывал к мести?”


“Ах да, ” сказал я, - там был виноторговец, и разведчики, и—”


“Вы проделали хорошую работу, идентифицировав их”, - сказал Холмс.


“Спасибо”, - пробормотал я.


“Вычеркните их из списка”, - сказал он. “Они нас не интересуют. Не было никаких открытых действий, которые обычно приписываются мести”.


“Это немного поспешно”, - сказал я.


Мистер Холмс приподнял бровь, услышав мой непрошеный вызов его рассуждениям.


“Продолжайте”, - сказал он. “Это может оказаться интересным”.


“На улицах Лондона, если кто-то шутит со мной, я захочу вернуть его. Завладеть чем-то, что для него важно, - хороший способ показать, что я сила, с которой нужно считаться ”.


“Совершенно верно!” - сказал Холмс. “Вы только что изложили закон улицы и, если уж на то пошло, джунглей и некоторых самых красивых замков и поместий по всему миру. Но если другой парень не знает, что вы забрали его священную собственность или даже что что-то из его вещей было украдено, где ваша демонстрация превосходства? Это довольно анемичная форма мести.”


“Но это преподаватели и студенты”, - запротестовал я. “Их не обучали искусству дикости. Это не значит, что они не хотят перегрызть горло своему противнику. Они просто не знают, как это делается.”


“Если вы так относитесь к академии, ” сказал Холмс, “ то это образование тратится на вас впустую”.


Я проигнорировал это.


“Какой у нас остается выбор?” Спросил я. “Очевидно, мы должны ограничить наше исследование тем, кто любит и восхищается нашим мистером Доджсоном, поскольку вы исключили всех остальных”.


“Похоже на то”, - сказал Холмс с улыбкой. “Но я верю в вас”.


“Во мне?”


“Да, - сказал Холмс, - вы собираетесь раскрыть это дело. Вы уже в пути”.


Его самоуверенность угнетала меня. Разве у меня не было достаточно дел и без необходимости спасать доброе имя Доджсона? И кто здесь был знаменитым детективом-консультантом? Только не я! И, самое главное, что, если я потерплю неудачу? Что, если я потерплю неудачу? Все еще я слишком многим обязан профессору Доджсону и мистеру Холмсу. Если это то, чего от меня ожидали, значит, это то, что я должен был сделать. Мне стало еще больше жаль мистера Доджсона. Он думал, что заручился поддержкой Холмса, а вместо этого получил последнего из нерегулярных формирований с Бейкер-стрит.


“Не волнуйтесь, молодой человек”, - сказал мистер Холмс. “Я не бросаю Доджсона или вас. Я буду помогать. Но я полагаю, что у вас есть определенные ресурсы, которые хорошо вооружат вас для этого дела.”


У меня были хорошие новости.


“Самое важное из которых, - тепло сказал он, - это то, что никто не знает, кто ты”.


Что ж, это было нечто. Быть причастным к мистеру Холмсу и его крестовому походу против нарушителей закона - это опыт, который одновременно тревожит и воодушевляет. Обычно мистер Холмс поручает нам какое-нибудь таинственное задание, и мы понятия не имеем, что мы на самом деле делаем и почему. Он доверяет нам почти так же, как кукловод доверяет своим марионеткам. Он часто хвалит нас за хорошо выполненную работу, и мы, шатаясь, бредем в туман, гадая, чего же, черт возьми, мы достигли, но все равно с определенным чувством гордости. Однако в этом деле Доджсона я явно собирался ориентироваться без повязки на глазах.


“Вот как вы это сделаете”, - сказал мистер Холмс.


Я должен был выдавать себя за репортера, которому американский журнал поручил написать статью о Доджсоне, человеке, стоящем за любимым Льюисом Кэрроллом. И с этой целью мой редактор хотел, чтобы я разыскал важных людей, которые могли бы рассказать интересные истории о Доджсоне.


“Неужели они не поймут, что я не американец?” - Спросил я.


“Конечно”, - терпеливо сказал мистер Холмс. “Но вы должны просто сказать, что журнал выбрал вас, потому что вы работаете в Крайст-Черч, и они подумали, что это дало вам преимущество”.


“Я справлюсь”, - сказал я.


Играть роль ученого из Крайстчерч, когда на самом деле я им был, забавляло меня. Было освежающе изображать то, чем я был, вместо того, чем я не был. Что касается роли репортера, то это тоже звучало очень забавно. Я должен был как можно тщательнее расспросить их о привычках и причудах мистера Доджсона. Я должен был забыть все о приличиях и манерах, которым меня учили с таким трудом. Очевидно, дерзость была признаком уважаемого журналиста. Если кто-то усомнится в моей линии расследования, я должен был развеять их опасения следующим объяснением:


Рассказывая мне о своих личных наблюдениях за Доджсоном, они позволят американской публике почувствовать, что знают его; и это увеличит продажи его книг в Америке.


“Вот люди, которым вы будете задавать вопросы”, - сказал мистер Холмс, вручая мне список Доджсона. Мистер Холмс вычеркнул большинство имен широкими, решительными штрихами.


“Я взял на себя смелость, - сказал он, - исключить всех очевидных невиновных. И что мы хотим здесь знать, мистер Уиггинс, так это то, что они знают о Доджсоне и чего они о нем не знают; что они раскрывают и что пытаются скрыть.”


“Какие вопросы мне задавать?” - Спросил я.


“О, вы что-нибудь придумаете”, - сказал он. “Вы найдете своих "жертв" как здесь, так и в Лондоне. Вы начнете свое расследование в Крайст-Черч и завершите в Лондоне. Доложите мне на Бейкер-стрит о своих находках не более чем через семь дней.”


Ничто не подготовило меня к моей новой роли журналиста в большом американском журнале. Тем не менее, он сидел на мне так же удобно, как мои любимые тапочки. Люди не просто награждают вас добротой и гостеприимством, маленькими сладостями и сувенирами. Заметьте, эта доброта не должна была повлиять на вашу оценку и представление о них. Они оказывали вам эти услуги только потому, что вы им нравились и хотели, чтобы вы понравились им. Что может быть справедливее и естественнее? Конечно, смахивая крошки с очередной порции гато, вы можете лениво задуматься о том, что они не хотят, чтобы вы знали о себе. Но такие мысли быстро рассеиваются в ароматном тумане товарищества и искреннего дружелюбия.


Что мне действительно нравилось, так это то, что, когда я задавал им вопросы, они отвечали. Вам может показаться, что это обычная модель беседы. Но имейте в виду, я все еще был студентом. Видеть, как люди, стоящие выше меня, прыгают по моей команде, видеть, как те, кого так уважают все, стремятся угодить мне, было приятной переменой, к которой я легко мог привыкнуть.


В тех комнатах и в то время не было ничего важнее, чем иметь возможность почтить их лестными портретами, которых они так заслуживали. Я действительно почувствовал укол из-за своего вынужденного обмана.


Моя первая встреча произошла с Фридрихом Максом Мюллером, профессором сравнительной филологии и почетным членом Церкви Христа. В 1876 году было много работы над желанием Мюллера изменить свой академический статус и попыткой Доджсона запустить ботинок в механизм, по крайней мере, так выразился Мюллер. Похоже, вице-канцлер одобрил план Мюллера прекратить преподавать и полностью посвятить себя науке, сохранив при этом его полную зарплату. Декан Лидделл, который был другом Мюллера, вытащил кролика из своей административной шляпы, заставив заместителя профессора взять на себя преподавательские обязанности Мюллера, но за половину зарплаты.


Доджсон, который не питал особой злобы к Мюллеру, считал, что Лидделл был несправедлив. Он считал, что должность должна определять гонорар. Члены профессорско-преподавательского состава с правом решающего голоса поддержали точку зрения Лидделла. Оскорбленный Мюллер считал, что переложить свои обязанности на кого-то, получающего половинную зарплату, было гениально, и даже когда я брал у него интервью спустя столько лет после свершившегося факта, не мог понять неспособности Доджсона оценить гениальность идеи. Я, конечно, считал Мюллера эгоистичным грубияном, но оставил это мнение при себе. Я просто кивнул, подмигнул и позволил ему говорить.


“Молодой человек, которому разрешили вести мои занятия, - сказал Мюллер, - сказал мне, какая это честь - быть моим преемником. Я заверил его, что он докажет, что достоин доверия, которое оказал ему Лидделл.


“Видите ли, - продолжал он, - в университете были люди, которые не могли выносить возвышения Лидделла над ними — не только потому, что он был высоким, но и из-за его характера и положения. Говорили и писали гадости, но все знали, из какой кузницы были выпущены эти стрелы.”


“Вы имеете в виду профессора Доджсона?” Я спросил.


“Вы назвали его имя”, - ответил Мюллер. “Я не называл. Но вы можете предполагать что угодно”.


Я торжественно записал его слова в свой блокнот. Брать интервью у людей было очень похоже на конспектирование лекции, за исключением того, что ты задавал вопросы, а они отвечали.


“Я скажу вот что об этом человеке”, - сказал Мюллер. “Он ставит меня в тупик. Он делает все эти возмутительные комментарии о характере и порядочности; он из кожи вон лезет, чтобы нанести ущерб репутации, а затем ведет себя так, как будто не сделал ничего плохого. В прошлом году он подарил мне мою фотографию, которую сделал много лет назад, прикрепил глупый маленький стишок, основанный на моем имени, и вообще вел себя так, как будто ничего не случилось.”


“Ты сохранил фотографию”, - сказал я.


“Да, видел”, - сказал Мюллер. “Хорошее сходство, вы не находите”.


Декан Лидделл мог сказать о Доджсоне только самое доброе, поддерживающее и совершенно пренебрежительное. Я встретился с деканом в его кабинете. Он сидел на своем внушительном стуле с прямой спинкой, который он отодвинул от своего массивного письменного стола. Я сел на соседний диван с рисунком в виде лилии. Его жена, Лорена Лидделл, сидела на стуле в углу и вышивала наволочку для одной из своих дочерей. Декан был образованным человеком и вдохновлял таких испытывающих трудности ученых, как я. Сертификаты и степени в рамках, подтверждающие его должность, висели на всех участках стены. На каминной полке стояла фотография принца Уэльского. Все знали историю о том, как принц Уэльский был студентом Крайстчерч и время от времени посещал эту самую комнату. Даже его мама украсила эту комнату своим присутствием. Ходили слухи, что декан серьезно поговорил с его королевским высочеством об ограниченных академических перспективах принца. Рядом с изображением принца была фотография молодой женщины.


“Это, ” спросил я, указывая большим пальцем, “ портрет Алисы?”


“О нет, - сказал декан, “ это наша дочь Эдит”.


“Она выглядит настоящей сердцеедкой”, - сказал я, желая расположить к себе.


“Она была ангелом”, - ответил декан. “Господь счел нужным забрать ее в 1876 году в расцвете ее юной женственности”.


Теперь я взял и сделал это, подумал я.


“Доджсон написал этот портрет в 1867 году, “ сказал декан, - и подарил его нам через несколько месяцев после смерти Эдит”.


“Это было очень мило с его стороны”, - сказал я.


“Да”, - сказал декан.


“Да”, - прошептала миссис Лидделл.


“Неожиданная и трогательная доброта”, - сказал декан. “Вы знаете, что с годами мы отдалились друг от друга — не то чтобы мы когда-либо были так близки, как он воображал или заявлял. Но из-за наших разных ролей в Университете и его склонности занимать разные позиции внешнему миру казалось, что некогда сердечные и интимные отношения стали натянутыми. Со всей откровенностью, эти отношения изначально были в основном профессиональными, но со всей этой историей с "Алисой" мир предположил то, что он решил предположить.


“Несмотря на свой интеллект и уважение, которое он заслужил здесь, - продолжал декан, - Доджсон казался одиноким человеком. Он привязался к нашей семье, даже замышлял волшебным образом появляться в тех местах, где, как он знал, мы будем. Я полагаю, что из этих неловких моментов вышло что-то хорошее. Он действительно написал те детские книги. Хотя я и не думаю, что весь мир узнает, что книги были названы в честь моей дочери Алисы.


“И дети изображаются всего лишь случайными слушателями истории, в то время как на самом деле они приложили руку к ее составлению. Знаете ли вы, что, когда он рассказывал им историю, Алиса спросила, не может ли в сказке быть больше одной кошки, потому что она так любила кошек?”


“Нет”, - ответил я, изобразив изумление. “Я никогда этого не знал”.


“Никто не знает, “ сказал он, - и, по-видимому, никого это не волнует. В вашей статье есть кое-что, о чем стоит упомянуть”.


Я послушно нацарапал несколько заметок.


“Ваши редакторы, вероятно, удалят это”, - добавил он. “Это то, что они делают.


“Нет сомнений, что Доджсон умный и трудолюбивый человек”, - продолжал Лидделл. “Он обладает редкой способностью погружаться в занятия и предприятия, о которых остальной мир никогда не задумывался и вряд ли задумается в будущем. Он вечно дает советы о том, как людям следует заниматься своим бизнесом. Иногда в различных правилах и предписаниях, которые он взял на себя, есть даже какие-то достоинства. Я полагаю, он хочет быть полезным, но он постоянно стоит на пути моих усилий по улучшению этого священного учреждения. И с годами он стал только хуже.”


Декан повернулся к своей жене.


“Миссис Лидделл, ” спросил он, - когда мы заметили, что он стал более буйным?”


Она оторвала взгляд от своего тщательного шитья.


“Он снова пригласил себя на ужин, ” медленно произнесла она, - и все девушки болтали о предстоящей свадьбе принца Уэльского”.


“Совершенно верно”, - сказал декан. “И Доджсон сказал: "Ну, я собираюсь жениться на Элис’. А потом он подмигнул тебе. Это должно было быть игривое подмигивание, но было в нем что-то такое, что охладило нас. И ты заговорила прямо сейчас, дорогая. ”


“Совершенно верно”, - сказала миссис Лидделл. “Я сказала: ‘Ты этого не сделаешь, Чарльз Латвидж Доджсон’, и он быстро сменил тему.


“Ну”, - продолжила миссис Лидделл. “Это было немыслимо. Она просто была слишком молода для него”.


“Такого рода договоренности, “ сказал декан, ” не так уж редки даже в наш современный век”.


“Дело было не только в этом”, - сказала миссис Лидделл. “Он не был подходящей кандидатурой для нашей дочери. У него не было ни титула, ни семейного состояния, ни шансов на продвижение в Оксфорде. Мы хотели для Алисы чего-то более существенного, чем книги, игры и механические приспособления. Сам принц Леопольд был одним из ее поклонников.”


“Какова бы ни была причина, - сказал декан, “ Доджсон стал меня раздражать. Не то чтобы он часто добивался своего, но все же он усложнял мою работу. Тем не менее, некоторые выпускники включают его в свои списки выдающихся личностей, которые проводили здесь время, и нескольким студентам он нравится, и он занимает этот пост в соответствии с правилами Церкви Христа, так что мы привязаны к нему или благословлены им — в зависимости от вашей точки зрения и его текущего крестового похода.”


Серия интервью продолжалась.


Я сидел в гримерке Эллен Терри, пока она накладывала макияж, и она рассказывала мне о тех годах, когда Доджсон не общался с ней. Он не одобрял ее романы и то, к чему они приводили. Она также подарила мне бесплатные билеты на спектакль "Как вам это понравится" в тот вечер из-за статьи, которую, по ее мнению, я писал. Места были не так хороши, как мне бы хотелось, но, возможно, при большем внимании она могла бы обеспечить лучшее.


Чарльз Коллингвуд, племянник, продолжал болтать о том, как Доджсон поощрял его к карьере писателя. Я никогда не упоминал резкий комментарий в списке Доджсона о способностях Коллингвуда. Вместо этого я выразил восхищение и зависть. Он сказал мне, что посвятит свою жизнь укреплению репутации Доджсона.


Послушать этих и других, так каждый из них был скалой, за которую Доджсон цеплялся в поисках поддержки, или непонятой жертвой своих ребяческих и непродуманных крестовых походов. Я узнал о постоянном потоке его добрых дел. Он напечатал копии книг об Алисе за свой счет и пожертвовал их детским больницам. Он искал работу для своего друга, школьного учителя Т. Дж. Даймса. Доджсон разослал 180 писем с просьбой помочь этому человеку. Доджсон отправился в дом одинокого служащего колледжа, который заболел брюшным тифом, и ухаживал за этим человеком.


Мы с ним узнали об эксцентричности — составлении списков, почти навязчивой упорядоченности и рассеянности, которые были самой постоянной темой. Его племянник рассказал о самом драматичном инциденте. Доджсон пошел на детскую вечеринку и, войдя в дом, упал на руки и пополз туда, где услышал гул голосов, и начал издавать странные звуки. Он подумал, что было бы забавно, если бы он вошел, как медведь. К сожалению, на самом деле он пошел не на вечеринку, а по ошибке в соседний дом, где проходила конференция женщин в связи с каким-то реформаторским движением. Осознав свою ошибку, мистер Доджсон внезапно вскочил на ноги и выбежал из дома.


И я услышал "Каталог бурь", когда его чувствительность пробудилась. Их было слишком много, чтобы перечислять. И он, казалось, всегда раздавал фотографии, иногда в великодушном духе дружбы, а иногда когда стремился выслужиться.


Я представил все эти подробности мистеру Холмсу в назначенный день. Он нетерпеливо выслушал мой отчет. Он несколько раз останавливался, чтобы снова раскурить свою глиняную трубку. Я воспринял это как тонкий упрек, но продолжил свое повествование.


“Я не слышу заключения”, - сказал он. “Разве нам не лучше, чем мы начали?”


“Мы знаем больше”, - сказал я.


“Казалось бы, так и есть, и это к лучшему”, - сказал мистер Холмс.


“Если бы я должен был выбрать преступника на основе этих расследований, ” сказал я, “ то это был бы Коллингвуд”.


“Интересно”, - сказал Холмс.


“Похоже, что Коллингвуд больше всех выиграл от обладания четырьмя дневниками”, - сказал я. “Он явно хочет построить карьеру на плечах своего дяди - утвердиться в качестве хранителя легенды и наследника литературного трона. Владение этими дневниками позволило бы ему убедительно и со знанием дела изложить сокровенные мысли своего дяди в период, который некоторые назвали бы самым творческим периодом Доджсона. И если бы он захотел нанести небольшой удар по репутации своего дяди в отместку за недобрые суждения Доджсона о способностях Коллингвуда, что ж, у него были бы средства.


“А как насчет декана Лидделла?” - спросил мистер Холмс. “Эти двое были в ссоре очень долгое время”.


“Верно, - сказал я, - и ничего так не хотелось бы ему, как внезапного и окончательного ухода Чарльза Доджсона из Крайст-Черч. Дневники, без сомнения, дали бы ему средства осуществить эту мелкую мечту. Он, безусловно, достаточно деспотичен, чтобы предъявить дневники Доджсону и потребовать его немедленного ухода, но этого не произошло. Я заключаю, что у бедного Дина Лидделла нет книг в руках.”


“Тогда, ” спросил мистер Холмс, “ не нанести ли нам визит мистеру Коллингвуду?”


“Нет”, - сказал я. “Я не верю, что он наш вор. У него нет ни характера, ни воображения”.


“Превосходно”, - сказал мистер Холмс. “И следовательно?”


Я позволил вопросу на мгновение повиснуть в воздухе, а затем ответил: “У меня есть теория относительно того, кто, почему и как”.


Мистер Холмс просиял такой широкой улыбкой, что она могла бы проложить путь сквозь самый густой лондонский туман. “К кому же мы тогда обратимся?”


“У меня есть теория, - ответил я, - но я хочу ее проверить. Давайте договоримся о встрече с мистером Доджсоном”.


“Превосходно”, - сказал мистер Холмс. “А теперь скажите мне, молодой человек, разве это не забавно?”


Я кивнул, и он просиял.


Три дня спустя мы снова были в кабинете Доджсона. Вместо чая мы пили имбирное пиво. Тщательно проанализировав наши действия, Холмс жестом подозвал меня и попросил говорить.


“У меня есть теория, профессор, - начал я, - и надежда. Ваши способности к фотоискусству хорошо известны и почитаемы. У вас, случайно, нет фотографий этой комнаты”.


“Да”, - ответил он. “В моей практике было регулярно фотографировать это и другие помещения здесь и делать соответствующие пометки, включая дату, время суток, качество света, проникающего через окно, и атмосферные условия. У меня есть примерно двадцать пять таких этюдов этой комнаты — на самом деле это было бы сорок два изображения, если считать фотографии, сделанные студентами и представленные мне. “Видите ли, - добавил он, - я перестал увлекаться фотографией в 1880 году, когда изменили материалы. Это просто ухудшило качество снимков. Однако некоторые студенты нуждались в помощи и ободрении, и поэтому обратились к Доджсону.”


“Не будет ли слишком сложно посмотреть фотографии?”


“Вовсе нет, - сказал Доджсон, “ и, как вы можете догадаться, мои архивы достаточно упорядочены. Но вам придется меня извинить. Я храню их все в своей студии”.


Когда он выходил из комнаты, я попросил дать мне увеличительное стекло.”


После своего ухода мистер Холмс бросил на меня самодовольный взгляд и сказал: “Лупа! Как очаровательно. В следующий раз ты будешь курить трубку и носить охотничью шапочку”.


“Я сомневаюсь насчет трубки”, - сказал я. “Но позвольте мне рассказать вам о моей теории. Если мы посмотрим на фотографии, то, возможно, сможем заметить изменения во внешнем виде книжного шкафа. И согласно данным, собранным Доджсоном, мы могли бы определить, когда были изъяты дневники, и узнать, кто был посетителем мистера Доджсона в тот период.”


“Интересная гипотеза, - сказал мистер Холмс, - но слишком неэлегантная, чтобы быть по-настоящему научной”.


Доджсон вернулся минут через двадцать со стаканом и объемистым конвертом, в котором была пачка фотографий. Я приложил глаз к стеклу и внимательно изучил каждую фотографию, уделяя особое внимание книжному шкафу. Пока я предавался этому утомительному изучению, мистер Холмс и мистер Доджсон развлекались созданием криптографической системы, для расшифровки которой потребовались бы услуги двух отдельных людей, каждый из которых знал только часть кода. Мистер Доджсон считал, что необходимым компонентом является исключение гласных.


И тогда я нашел это.


“Мистер Холмс, - сказал я, - не могли бы вы, пожалуйста, подойти и взглянуть”.


Я показал ему две фотографии.


“Я вижу”, - сказал он, указывая на вторую фотографию. “Эти книги сдвинуты вправо. И слева от них появились новые соседи по полке. И посмотрите сюда. Эта стопка книг на подоконнике немного ниже.”


“Совершенно верно”, - сказал я и перевернул вторую фотографию, чтобы рассмотреть дату, нацарапанную на обороте, и сверил ее с уже изрядно потрепанным списком посетителей.


“Мистер Доджсон, - сказал я, - мне кажется, я знаю, у кого ваши дневники. Если я верну их вам, не раскрывая имени вора, вы будете довольны?”


“Нет”, - сказал он. “Я бы не был доволен. Осознание того, что кто-то пришел сюда под видом дружбы и забрал эти ценные вещи, навсегда навлечет на меня печаль и страх, что это может случиться снова ”.


Он пожал плечами.


“Но если такова цена их возвращения”, - сказал он. “Пусть будет так”.


“Тогда они будут возвращены”, - сказал я.


Затем я повернулся к мистеру Холмсу и сказал: “Пойдемте, мистер Холмс, нас ждет работа”.


На следующий день, когда служанка декана привела меня в гостиную, миссис Лидделл, казалось, не удивилась, увидев меня.


“Декана здесь нет”, - сказала она.


“Мне сказали”, - ответил я. “Но, если позволите, я хотел бы поговорить именно с вами”.


“Да?”


“У меня есть признание, и мне нужна ваша помощь”.


Она указала на тот же диван, на котором я сидел на прошлой неделе. Она посмотрела на внушительное кресло своего мужа, а затем решила сесть на дальний конец дивана, оставив между нами приличное расстояние.”


“Да?” - снова спросила она.


“Во-первых, ” сказал я, “ я не журналист”.


“Да”, - сказала она еще раз.


“Но позвольте мне рассказать вам о моем прошлом”.


Я сказал ей, что я действительно зачислен в Церковь Христа. Но я описал странное путешествие в школу. Я рассказал о нерегулярных рядах с Бейкер-стрит и моих первых встречах с Шерлоком Холмсом. Я рассказал ей, какой была жизнь в "Стоунз" и что я делал, чтобы выжить. Она была потрясена, узнав, что чихание может принести предприимчивому парню несколько шиллингов. Я рассказал ей, как мистер Холмс изменил мою жизнь, и я надеялся чего-то добиться сам.


“Я рассказал вам все это, - сказал я, - чтобы дать вам власть надо мной. В любое время, когда вы пожелаете, вы можете обратиться к мистеру Лидделлу и рассказать ему все, что я вам рассказал. И это будет моим концом здесь и в жизни ”.


Затем я рассказал ей о дневниках мистера Доджсона и о том, как я пообещал ему, что он их взломает, и что мне нужна ее помощь, чтобы сдержать его обещание.


Она начала тихо всхлипывать.


“Я хочу, чтобы вы знали, - сказал я, - что я знаю, каково это - иметь секреты. Я знаю, каково это - жить в страхе, что кто-то узнает правду о тебе”.


Она кивнула головой.


“Мы были такими невинными, “ сказала она, - случайное прикосновение к плечу, обмен взглядами и все. Но это мучило каждого из нас, и мы не смеем говорить об этом”.


“И, - сказал я, - когда он пошел в свою студию в тот горький день 1876 года, чтобы забрать фотографии бедняжки Эдит, вы подошли к его книжному шкафу, чтобы скоротать время, случайно взяли один из дневников и прочитали запись, в которой он упомянул ваше имя в самых ласковых выражениях”.


“Я был безутешен смертью моей дочери. Я не хотел терять свой брак и свою семью. Чарльз такой не от мира сего. Я боялся, что его дневники каким-то образом попадут не в те руки. Не раздумывая, я взял те, что посвящены тем милым, но странным годам.”


“Мистер Доджсон любил не Алису, а тебя”.


“И я любила его”, - ответила она. “Никто никогда не знал об этих чувствах. Мы даже никогда не признавались в них друг другу, но мы оба знали. Но как ты пришел к такому выводу?”


“Когда мы говорили на прошлой неделе о его заявлении о том, что он хочет жениться на Элис, - сказал я, - вы объяснили, что она была слишком молода для него. Вы не сказали, что он был слишком стар для нее”.


“В чем разница?” - спросила миссис Лидделл, к которой к этому моменту вернулось самообладание.


“В тот момент и в связи с этим предметом ваши мысли были о нем, а не о ней”.


“Я была хорошей женой”, - сказала она.


“Я знаю”, - ответил я.


Она ненадолго вышла из комнаты и вернулась с наволочкой, в которой лежали четыре дневника.


“Мужья, - сказала она, - как известно, не заглядывают в шкафы, где жены хранят свое нижнее белье, не говоря уже о кухнях или прачечных”.


“Я запомню это”, - сказал я.


Вот так я раскрыл свое первое и последнее дело. Я не стал математиком, как надеялся Доджсон. Я также никогда не стремился к блестящим перспективам стать детективом-консультантом, которые представлял для меня мистер Холмс. Мне действительно нравится моя журналистская жизнь. Выведывать секреты других людей гораздо желаннее, чем раскрывать свои собственные.


Но именно этой теме секретов я посвятил немало размышлений.


Разве не странно, что, защищая то, что у тебя есть, ты частично или полностью теряешь себя? Я не в том положении, чтобы знать или говорить, следовало ли мистеру Доджсону и миссис Лидделл выражать друг другу свои чувства и претворять свои сокровенные мысли в реальность. Некоторые поступали так и избежали наказания или проигнорировали его. Другим, скажем так, повезло меньше. Я действительно верю, что каждый из этих несчастных влюбленных, которым так и не суждено было стать, был по отдельности разлучен точно такими же потрясениями. Это было не столько осознание того, что они любили кого-то, кого не должны были любить, сколько знание, я уверен, которое поддерживало их и даже вызывало любопытную улыбку в самые темные ночи и самые унылые дни. Дело было в том, что они не могли рассказать ни одной живой душе об этом чувстве, которое было неотъемлемой частью их существа.


Я понимаю это. Я был огорчен и до сих пор огорчаюсь из-за своих попыток сохранить определенные моменты своей жизни в секрете от всех. Холодная логика, исходя из которой мистер Холмс рекомендовал хранить молчание по этим вопросам, возобладала. Я не намерен рисковать тем, что заработал. И все же пример этих двух невинных грешников не ускользнул от меня. Я пишу эти слова в ожидании, что они будут опубликованы после того, как меня не станет, что, я надеюсь, произойдет в далеком-далеком будущем. Я надеюсь, что в этом возрасте у людей сложится более сложное представление о том, кто я такой и что я сделал, и что они, возможно, узнают о мистере Холмс в его роли филантропа. Возможно, у них также сложится более полное и понимающее представление о миссис Лидделл, мистере Доджсоне и всех других, кто хранит секреты при себе. И когда я наконец умру, я молюсь, чтобы мистер Холмс был моим защитником у Жемчужных Врат, как он был на этом острове.


Что касается того, почему Ромео должен был быть Ромео, я все еще пытаюсь ответить на этот вопрос.


OceanofPDF.com


МАЙКРОФТ ХОЛМС


“Искусство у нас в крови и может принимать самые странные формы”.


“Но откуда вы знаете, что это передается по наследству?”


“Потому что мой брат Майкрофт обладает этим в большей степени , чем я ... " Когда я говорю ... что Майкрофт обладает большей наблюдательностью, чем я, вы можете считать, что я говорю точную и буквальную правду.”


“Он младше тебя?”


“На семь лет старше меня”.


“Как получилось, что он неизвестен?”


“О, он очень хорошо известен в своем кругу”.


“Тогда где же?”


“Ну, в клубе ”Диогенезе", например".


— “Переводчик с греческого”


автор ГЭРИ ЛОВИЗИ


Великая игра Майкрофта


Я публикую этот отчет, о котором хранил молчание все эти годы, чтобы прояснить ситуацию для потомков. Я поручил своим адвокатам передать это моим наследникам и потомкам через 100 лет после моей смерти, в то время, когда все заинтересованные стороны будут уже давно мертвы и на них не повлияют изложенные здесь факты.


Знаете, это действительно было довольно несправедливо. Моему младшему брату Шерлоку всегда приписывают все заслуги. В последнее время он стал настоящей гончей за рекламой, а Ватсон и Дойл буквально ловили каждое его слово. Да ведь иногда это было совершенно невыносимо.


О, я знаю, о чем вы думаете. Я Майкрофт Холмс, солидный, нудный, тучный приспешник эксцентричного клуба "Диоген", известный отшельник с Пэлл-Мэлл, бла-бла-бла. Полная чушь, говорю вам!


Хотя я тщательно скрывал свои дела и личность за завесой анонимности, в моей работе было гораздо больше, чем кто-либо мог когда-либо предположить. И хотя официальные сообщения и популярная пресса буквально из кожи вон лезли, восхваляя маленькие достижения брата Шерлока в его детективном “хобби”, я выполнял свою работу в совершенно незаметном качестве, полностью избегая разоблачения кем-либо посторонним. Наши политики и пресса с Флит-стрит даже не представляли себе моих великих полномочий и директив, поскольку я управлял нашим огромным всемирным предприятием — Британской империей!


Поймите меня правильно, я нежно люблю своего младшего брата, и для меня было совсем не важно время от времени мириться с его глупыми эксцентричностями и непоследовательностью, как, я уверен, он терпеливо мирился с моими собственными. Это случается с лучшими из нас, потому что мы были настоящими братьями, кровь была гуще воды и все такое прочее. Тем не менее, с подросткового возраста мы пошли разными путями, и каждый по-своему добился определенного успеха.


Я с теплотой вспоминаю, как наш опекун, двоюродная бабушка Джулия Верне, сказала нам с юным Шерлоком в тот летний день в беседке: “Я уверена, что оба моих замечательных мальчика-Холмса далеко пойдут в этом мире и добьются своего, если вы не позволите своему великому интеллекту взять верх над вами. Обещай мне, что ты всегда будешь помнить о необходимости использовать свои способности только в благих целях.”


Мы обещали. Мы очень любили двоюродную бабушку Джулию. Вскоре после этого она умерла, оставив нас одних. Для нас с Шерлоком это был удар, который мы никогда не забудем.


Ах, но это приятное воспоминание было из такого далекого прошлого. Из гораздо более простого мира, который был очень далек от нынешнего холодного шара, в котором мы вынуждены жить сегодня.


Сегодня 1891 год! Мы приближаемся к рассвету нового столетия, захватывающей современной эпохи и коварной эры меняющихся технологий, международных интриг и опасного националистического экспансионизма.


Теперь я должен сыграть в “Великую игру”, выполняя свой долг перед Империей, которую я люблю. Империя, которую так любила двоюродная бабушка Джулия. В отличие от брата Шерлока, я придерживаюсь ценностей моей двоюродной бабушки. Мой брат изображает из себя высокомерную богему, но на самом деле именно структуры Империи позволили ему так увлекаться своей деятельностью в сфере уголовных расследований.


Скорее, это я взвалил тяжесть Атласа на свои плечи. Это была жизнь, которую я выбрал. Я ни о чем не жалел. Тогда у меня не было особого выбора, потому что я увяз слишком глубоко. Однако это была единственная карьера, для которой я в высшей степени подходил. Я должен сказать, что я был очень успешен в избранных мною задачах, но это вынудило меня отгородиться от всех и вся, что могло помешать выполнению моего долга. Никому, даже моему дорогому брату — особенно ему - никогда не позволялось знать о моей работе больше, чем самое поверхностное знакомство. Так было лучше для Шерлока, лучше для меня и лучше для Империи, которой я служу. Так было безопаснее для всех. Потому что я был вовлечен в самую опасную из игр. У Шерлока было смутное подозрение, что я время от времени был вовлечен в какую—то “работу” - за неимением лучшего слова — для того, что мы будем называть “правительством”. Возможно, он даже подозревал, что мое влияние достигло кое-кого на самых высоких уровнях. Это, безусловно, было правдой, но что из этого?


Мог ли Шерлок когда-нибудь вообразить в своих самых смелых мечтах, что я представляю правительство? Конечно, я упорно все отрицал. Он произвел такое впечатление на Ватсона, и добрый доктор добросовестно записал такие предположения в своих беллетризованных отчетах о случаях болезни моего брата. Я хорошо знал Шерлока и думал, что это не что иное, как его тщеславное тщеславие. Он был слишком логичен, слишком наблюдателен, а я слишком хорошо спланировал это предприятие. Мой избыточный вес и малоподвижный образ жизни, клуб “Диоген", уловка ”отшельника с Пэлл-Мэлл" - все это было лишь элементами хитроумной уловки, которую я встроил в свой образ в целом. По правде говоря, я знал, что у Шерлока нет доказательств моего бизнеса. Ничего. Возможно, он и говорил определенные вещи для пущего эффекта и Ватсону, но он, конечно же, не верил в них. Я намеревался оставить все как есть.


Абсолютная правда была скрыта за ложью, которую я сплел так хорошо, что логичный Шерлок никогда бы в это не поверил. Дело было в том, что помимо публичных фигур нашей любимой королевы и благородного премьер—министра, я не просто оказывал случайное влияние на правительство, но фактически был Управляющим директором всей Британской империи. Такой человек был нужен. Монархия оказала мне доверие; политики на самом высоком уровне смогли добиться компромисса. Я был естественным выбором, поскольку у меня не было амбиций ни для себя, ни для какой-либо политической группы. На самом деле, "Директорство” просто расширило мои существующие полномочия и ответственность. Так родилась неофициальная и очень секретная должность Директора-контролера. Из потайных хранилищ и комнат под клубом "Диоген" с небольшой группой преданных своему делу специалистов я управлял всем, что было Британской империей.


Конечно, было к лучшему, что Шерлок многого не знал об этих делах. Я хорошо это скрывал; факты о моей деятельности всегда ускользали от него. Я был уверен, что из-за тонкой чувствительности Шерлока мы бы поссорились, если бы он полностью осознавал важность моей работы и обязанностей. Я знаю, что он был бы расстроен некоторыми моими действиями. Поэтому я защищал Шерлока, как только мог, даже потакая ему, когда он весело справлялся со своими криминальными проблемами, до тех пор, пока они не противоречили моим собственным планам. Не всегда было легко быть умнее брата Шерлока.


Это аксиома, что для успеха нашего правительства и Империи должны быть реализованы определенные из того, что я называю “предпосылками”. Это печальная константа, которая возникает, когда человек вовлечен в силовую политику — Большую игру, как ее называют. Однако мне постоянно приходилось забредать все дальше в поисках достижения целей, часто в доселе неизведанные, а иногда и сомнительные области, чтобы обеспечить успех в моих многочисленных предприятиях на благо Империи. Я первый, кто признает, что временами меня это беспокоило. Например, недавнее дело Мориарти.


Зарождение этой проблемы началось несколько лет назад. На моем посту управляющего Империей именно я позволил Мориарти и его приспешникам существовать и, в некоторой степени, даже процветать. Я знал, что для нужд правительства и Империи, которой я служил, было бы полезно, если бы мое влияние распространилось и на преступное сообщество. Поэтому я вторгся в этот жалкий элемент. Я обнаружил самого предприимчивого человека и понял, что при надлежащем контроле криминальный элемент может оказаться наиболее полезным. Далее я понял, что, “организовав” преступление, я смогу лучше контролировать его, что будет еще более полезно для моих целей. Криминальный элемент нанимает агентов, которые с готовностью совершают самые отвратительные поступки, на которые регулярные вооруженные силы и большинство сотрудников законных агентств никогда бы не решились. Итак, вы видите, в этой циничной и опасной игре, в которую мы играем, от них есть своя польза.


И все же я начал чувствовать, что допустил ошибку на этой шахматной доске интриг, которую я разыгрываю на нашей мировой арене. Не всегда можно учитывать все факторы, не всеми результатами можно так тщательно манипулировать. Меня начала беспокоить одержимость Шерлока Мориарти. Хотя она, безусловно, была обоснованной, она неуклонно росла. Теперь это грозило определенными “деликатными ситуациями”, если Шерлок будет действовать слишком ловко в этой области, или если он обнаружит слишком много информации, которая не входила в его компетенцию, и решит действовать в соответствии с ней.


Мои опасения, что эта проблема достигнет апогея, вскоре оправдались.


Это было весной 1891 года, когда Шерлок навестил меня в моей квартире на Пэлл-Мэлл. Так началось повествование, которое Ватсон должен был записать несколько месяцев спустя в своем беллетризованном отчете о ситуации, озаглавленном “Последняя проблема”. Однако в отчете доброго Ватсона были опущены некоторые важные факты или изложена только собственная версия моего брата, которая неизбежно была неполной. Сейчас я исправлю все это и расскажу правдивую историю, которая никогда не была рассказана.


Визит Шерлока в мои покои, безусловно, был неожиданностью. Мы с братом много лет вели разные жизни и виделись лишь изредка. Теперь он вошел в мои покои тихо, задумчивый.


Шерлок выглядел измученным, но готовым к охоте. Я знал, что он был в своей стихии, без сомнения, расследуя какое-то уголовное дело, и ему это нравилось. Я знал, что эта встреча может быть трудной для нас обоих.


После быстрого обмена любезностями в обычной для Шерлока язвительной манере мы перешли к цели встречи. Он еще раз рассказал мне о своих подозрениях относительно деятельности Мориарти. Он спросил, знаю ли я что-нибудь о них. Я сделал несколько туманных обобщений и снова отрицал, что мне что-либо известно.


“Ах!” - резко сказал мой брат, “ "Ты знаешь, что с момента убийств Потрошителя прошло всего три года, Майкрофт? Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год - это не так давно. Ты тоже ничего не знал об этом деле. Я не расследовал это дело, как вам хорошо известно, хотя официальная полиция просила меня сделать это.”


“Это возмутительно!” Я взорвался от гнева. Я знал, что он пытается меня спровоцировать. Про себя я улыбнулся резкой смелости моего брата, но это действительно причинило боль. Я снова все отрицал.


Он молчал, наблюдая, сцепив пальцы домиком, размышляя.


“На что ты намекаешь? Что я убил этих женщин или приказал их убить? Ты настолько выходишь за рамки этого, Шерлок, что понятия не имеешь!”


Он ничего не сказал.


“Ну?” Резко спросил я.


“Ничего. Я пришел сюда не для того, чтобы спорить. Сегодня, три года спустя, нужно подумать о Мориарти”, - сказал он. “Сейчас это мое единственное внимание”.


И вот мы снова вернулись к Мориарти. Я чувствовал, что его интерес граничит с одержимостью. Я пытался отговорить его, как мог.


“Говорю тебе, Шерлок, не слишком увлекайся этим делом Мориарти. Я также не советую тебе ехать на Континент”, - сказал я ему напрямик.


“Мой дорогой Майкрофт”, - сказал он с проблеском глубокого сарказма в своем культурном тоне. Он был чопорным со мной. “Я бы не ожидал ничего меньшего от того, кто ненавидит путешествия и все виды околичностей, чтобы вести только сидячий образ жизни”.


“Тем не менее, Шерлок, ты должен понимать, что это ловушка”.


“Конечно”.


“И все же вы упорствуете?”


“И какова альтернатива? Должен ли я отказаться от возможности разгромить Мориарти и его организацию раз и навсегда!”


“Мориарти! Мориарти! У тебя на уме человек! По правде говоря, он довольно мелкая рыбешка и не имеет большого значения в общей схеме вещей, ” ответил я, показывая свое раздражение.


Шерлок одарил меня насмешливой улыбкой.


“Неважно, Майкрофт. Я уезжаю на Континент”.


“Куда?” Недоверчиво спросил я.


“Ну, в Майринген, через Интерлакен”.


“Всю дорогу до Швейцарии?” Я спросил с явным удивлением.


“Действительно. Мне очень хочется увидеть Рейхенбахский водопад перед смертью”.


Такого рода разговоры встревожили меня, и, как брат Шерлока, я понял, что совершил серьезную ошибку, позволив этой ситуации приблизиться к критической точке. Я знал, что нужно что-то предпринять в ближайшее время. Я уже настроился на разработку плана. Теперь я чувствовал себя связанным с этой ситуацией, как наручниками. Когда мой брат ушел, никто из нас даже не подозревал, какие действия приведут в движение и какие важные события произойдут.


Как я ни пытался разубедить Шерлока в его одержимости, справедливости ради, его предположения о деятельности Мориарти чаще всего были правильными, чем нет. Мориарти, безусловно, был неприятным типом. Однако не все, что приписывалось Мориарти, и даже не самое худшее из того, что приписывал дорогой брат Шерлок, было делом рук Мориарти. Кое-что из этого было моим собственным замыслом. Это была суть дела между нами, которое мне нужно было скрыть от моего брата любой ценой. Эта информация, которую я склонен называть “делами империи" — и чем меньше говорить по этому поводу, тем лучше — должна быть навсегда скрыта от Шерлока. Если мой брат узнает правду, это может навсегда разрушить нашу дружбу.


Я забеспокоился, что события выходят из-под контроля, когда в тот вечер Шерлок покинул мою квартиру на Пэлл-Мэлл, чтобы навестить своего хорошего друга доктора Ватсона, а я погрузился в то, что, как я думал, будет расслабляющим вдумчивым отдыхом, как вдруг у меня появился неожиданный посетитель.


Высокий, худой, жилистый и скрытный, он походил на некое человеческое воплощение хорька, вышедшего на охоту, или мангуста с индийского субконтинента, готового проглотить ядовитого питона. С его сгорбленной спиной и лысой макушкой, с глубоко посаженными глазами, которые ничего не упускали из виду, я сразу узнал этого человека, когда он преодолел двадцать две ступеньки к моей входной двери, легонько постучал один раз и был впущен Бербеджем, моим оруженосцем и вассалом.


Профессор Джеймс Мориарти стоял в дверях, когда я быстрым жестом пригласил его войти. Шерлок - предполагаемый “Преступный Наполеон”, действительно! Он был нервным и боязливым маленьким человечком, который знал, что нарушает ужасное правило в наших отношениях, когда обращается ко мне напрямую публично или частным образом — все наши контакты осуществлялись тайно через третьи и четвертые стороны.


Я кивнул. “ Присаживайтесь, пожалуйста. Расскажите мне, что у вас на уме.


“Я встану. Я буду краток”.


“Продолжайте”, - твердо сказал я. Из-за моего внушительного обхвата он, казалось, уменьшался передо мной. Он знал, что обращаться ко мне напрямую было опасным нарушением — серьезным нарушением правил, — но это было по важной причине, поэтому мы “перешли к делу”, как это так любят делать американцы.


Мориарти вздохнул. “Это становится невозможным! Говорю тебе, невозможно! Твой брат теперь постоянно пристает ко мне. Преследование, постоянное расследование моих дел. Что я такого сделал, что помешало ему или его друзьям, Ватсону и Дойлу? Почему он преследует меня?”


Я ничего не сказал в тот момент. Было очень серьезно видеть этого человека таким расстроенным. Он был не из тех, с кем можно шутить.


Мориарти продолжил: “Говорю вам, мистер Холмс, я совсем запутался в этом деле. Отзовите вашего брата, или у меня не будет выбора в этом вопросе. Я не хочу действовать, но знай: я никогда не окажусь на скамье подсудимых. Я не позволю вашему брату стать причиной потери мной свободы. Последние месяцы я сдерживал себя из уважения к нашим общим интересам. Я не могу делать это вечно ”.


Я медленно кивнул; Шерлок, несомненно, по-королевски запутал это дело. “Вы говорили с моим братом?” Я спросил Мориарти.


“Да, и он не увидит причины. Да ведь он действительно вытащил револьвер и держал его наготове, пока мы разговаривали. Я был крайне оскорблен этим жестом ”.


Я кивнул. Я мог представить себе эту сцену.


Мориарти продолжил: “Я не хочу вмешиваться в наши деловые отношения, они были полезными и прибыльными, поэтому я обращаюсь к вам с мольбой, мистер Холмс, пока ситуация не вышла из-под контроля или кто-то не совершил ужасную ошибку, о которой мы все будем сожалеть”.


Скрытая угроза в словах Мориарти была слишком очевидна.


“Ошибкой, мой дорогой профессор, было бы, если бы моему брату когда-либо причинили какой-либо вред. Надеюсь, вы это прекрасно понимаете”, - сказал я, глядя ему прямо в глаза.


Он отвел взгляд и медленно кивнул.


“Значит, по крайней мере, в этом вопросе мы согласны?” - Спросил я, со всей серьезностью подчеркивая свое предыдущее предупреждение.


“Да. С ним ничего не случится, но, пожалуйста, ситуация вышла из-под контроля и становится опасной. Я пришел к вам за советом и помощью”.


“И вы получите это, профессор”, - ответил я, более оптимистичный теперь, когда он, очевидно, был готов искать ненасильственное решение проблемы.


“Итак, проинструктируйте меня. Что мне делать?” Спросил Мориарти.


“Ничего, профессор. Вы ничего не сделаете”.


Мориарти с любопытством посмотрел на меня.


“Я объясню”.


“Пожалуйста, сделайте это”.


Я был молчалив, задумчив. Наконец-то у меня все получилось.


“Мой брат собирается в небольшое путешествие по Швейцарии, совершить пеший поход в район Интерлакена, возможно, даже посетить величественный Рейхенбахский водопад? Вы знакомы с этим регионом?” Я спросил Мориарти.


Он заерзал, все еще стоя передо мной, все еще отказываясь от предложенного мной места. Он сказал: “Я. Мои знания и влияние распространяются на Континент, так же как и ваше. Но в чем смысл поездки вашего брата туда?”


“Ах, это интересный вопрос. Через различные агентства я сделал вид, что вы, на самом деле, ‘охотитесь за Шерлоком’; что вы намерены убрать его раз и навсегда ”.


“Предугадываешь мой будущий ход?” Мориарти улыбнулся, затем передумал.


“Ход, который вы не должны делать, но да, отвечу на ваш вопрос”. Сказал я и добавил: “Ваш небольшой визит к нему на днях, безусловно, сыграл на увлечении брата Шерлока вашими делами. Я также был обеспокоен, потому что заметил, что в течение некоторого времени между вами двумя нарастал конфликт.”


“Не с моей стороны, могу вас заверить”, - заявил Мориарти.


Я кивнул. “Возможно, это правда. Как бы то ни было, я начал разрабатывать сценарий, который заставит моего брата принять решение уехать из Лондона. Убегая на Континент, он верит, что ваши агенты попытаются загнать его в ловушку до ранней кончины. Он, конечно, почувствует ловушку и при этом быстро изменит ее, чтобы заманить в ловушку вас. ”


Улыбка Мориарти растаяла. Он стоял осторожно, выжидая.


“Конечно, ничто не может быть дальше от истины”, - добавил я. Мориарти кивнул, но выглядел удивленным, сбитым с толку. Он сказал: “Но я думал—”


“Совершенно верно, и в этом прелесть плана. Шерлок сбежит из Лондона в уверенности, что за ним гонитесь вы и ваши приспешники. Тем временем вы останетесь в Лондоне ”.


Мориарти улыбнулся, как хорек, и спросил: “Это избавит вашего брата от вмешательства в мои дела?”


“Да, вы будете свободны от него, и вы со своей организацией останетесь в Лондоне, чтобы снова выполнять для меня свою работу без перерыва”, - добавил я.


“Значит, вашего брата пошлют в погоню за дикими гусями?” Мориарти усмехнулся.


“Ему нужен отдых, приятная прогулка по Альпам пойдет ему на пользу. Вы так не думаете? Ватсон будет сопровождать его”, - добавил я.


“Я все еще обеспокоен тем, что он планирует какую-то конфронтацию”.


Я улыбнулся. “Совершенно верно. Но ничего подобного не произойдет. Поскольку вы будете в безопасности в Лондоне, эта конфронтация вряд ли состоится. Видите ли, я слишком хорошо знаю образ мыслей моего брата Шерлока. Он может фантазировать о какой-нибудь титанической борьбе за границей, возможно, даже у Рейхенбахского водопада. Я уверен, что возможности для мелодраматического героизма не будут упущены в "Шерлоке". Но это будет небытие. Вместо этого Шерлок будет бродить за границей, в безопасности, и не будет мешать вам, а вы будете в безопасности в Лондоне, без помех, и эти двое никогда не встретятся.”


Мориарти кивнул. “Я удовлетворен. Я ценю вашу помощь в устранении этой опасности для моей личности”.


“Это к лучшему, профессор. Теперь вы можете быть спокойны. Завтра Шерлок и Ватсон отправятся в свое грандиозное путешествие, и вы снова будете свободны и ничем не обременены. Мы проработаем детали в ближайшие месяцы, и я убедлю Шерлока прекратить это дело до его возвращения ”.


“Благодарю вас, мистер Холмс. Я знал, что обращение к вам с этой проблемой было подходящим способом добиться удовлетворения”.


Бербедж выпустил профессора Мориарти и осторожно закрыл за ним дверь. Теперь мы были одни.


Я посмотрел на своего помощника. Бербедж был молчалив, как всегда, его губы были плотно сжаты, но я чувствовал, какие мысли вертятся у него в голове. Александр Бербедж, в прошлом служивший в индийской армии, стрелок, секретный агент, афганский разведчик, а ныне мой слуга, доверенный секретарь, телохранитель, а иногда и человек действия.


“Ну?” - Спросил я. Я видел, что ему не терпится высказать свое мнение, но он никогда не сделает этого, если я не подтолкну его.


“Боюсь, ваш брат никогда не покинет Лондон”, - сказал он как ни в чем не бывало.


“Он, конечно, серьезно подумает об этом после того, как вы подожжете его комнаты в доме 221B сегодня вечером!” - Сказал я.


“Я, поджег его комнаты? Ты серьезно?”


“О, конечно, но ни Ватсона, ни его там, конечно, не будет. И, в конце концов, это будет совсем незначительный пожар, который не нанесет серьезного ущерба — все будет выглядеть гораздо хуже, чем есть на самом деле. Ты справишься с этим, не так ли? Я проинструктирую тебя позже. В этом, конечно, обвинят Мориарти и его "банду" — все это часть моего плана оказать давление на моего дорогого брата, чтобы он уехал из Лондона ”.


“Но я был здесь, когда он навещал вас сегодня утром. Я уверен, что слышал, как он говорил вам, что уже планировал уехать из Лондона на Континент”, - ответил Бербедж, теперь уже сбитый с толку.


“Да, Бербедж, ты не ослышался”, - осторожно сказал я. “Так Шерлок хотел, чтобы я поверил. На самом деле, все это было уловкой. Видите ли, у Шерлока есть подозрения относительно моего места и работы, но нет неопровержимых фактов. Несмотря на наше небольшое сотрудничество по делу Военно-морского договора, оно и близко не показало глубину моих интересов. Поэтому он соблазняет меня планом, в котором предлагает сделать именно то, чего я от него хотел бы. И я, играя в его игру, покорно отвечаю со всей серьезностью, что мне совсем не нравится эта идея. Далее я констатирую очевидное: он отчаянно нужен здесь, в Лондоне. Сейчас для него самое неподходящее время уходить. И он это знает. По правде говоря, каждый из нас заметил, что отсутствие Шерлока в городе вызывает неестественное возбуждение среди криминальных кругов.”


Бербедж покачал головой, словно пытаясь стряхнуть паутину игрового мастерства. Он был человеком действия, не привыкшим к двойственному интеллектуальному мышлению и головоломкам, необходимым при перемещении шахматных фигур в нашей Великой Игре.


“Теперь посмотрим, правильно ли я понял”, - сказал он наконец. “Шерлок симулирует поездку на Континент, хотя на самом деле он туда не собирается. Он говорит все это только для того, чтобы привлечь ваше внимание и увидеть вашу реакцию. Между тем, вы не доставляете ему удовольствия; вместо этого вы реагируете в обратном направлении от того, чего вы на самом деле хотите и намереваетесь. Что, по мнению Шерлока, противоположно тому, чего ты хочешь. Мне кажется, это противоречит логике. Моя бедная голова болит от одной мысли обо всем этом! ”


Я рассмеялся. “У тебя это есть абсолютно! И вот ты видишь красоту. Поскольку ты в замешательстве, представь себе бедного Шерлока! Я мягко подтолкну моего младшего брата к принятию обоснованности его первоначальной идеи — что поездка на Континент - это как раз то, что ему сейчас нужно. Он придет к осознанию того, что в Лондоне слишком жарко, чтобы удержать его. Вот почему я попросил вас недавно совершить несколько весьма убедительных, но абсолютно безуспешных покушений на его жизнь — очевидно, дело рук этой ужасной ‘банды Мориарти’. Шерлок покинет Лондон, убежденный, что банда идет по его горячему следу, и будет искать конфронтации на Континенте. Он расставит ловушку для Мориарти в Райхенбахе. Он верит, что тогда решит проблему Мориарти раз и навсегда. Так или иначе.”


“Да, а тем временем он уберется из Лондона и не будет вам мешать”, - сказал Бербедж с улыбкой.


“Да. Видите ли, я горячо люблю своего брата, но я не отношусь к Мориарти легкомысленно, и мой брат не оставит это дело. Это подвергает его страшной опасности. Хотя Мориарти - полезный агент, у меня нет иллюзий относительно этой ситуации. Шерлок ввязался в серьезную игру. Когда опасный человек опасается за свою свободу, если не предпринять что-либо для исправления этой ситуации, паника не за горами. А во время паники человек срывается и совершает действия, которые могут быть не в его интересах. Мориарти ценит наш союз, но свою свободу он ценит больше, и Шерлок заметно сдает позиции. В последнее время мой брат активизировал свои усилия по уничтожению всей организации Мориарти. Это подвергло каждого человека опасности со стороны другого. Неприемлемая ситуация. Требовался выход. Теперь я никогда не смогу одобрить никаких нападок Мориарти на моего дорогого брата. Ни Шерлок, делающий что-либо против наших с Мориарти жизненных интересов. Оба человека должны оставаться в безопасности и иметь возможность продолжать действовать. Следовательно, мой план. При нынешнем положении дел это представляется приемлемым решением для защиты обоих мужчин и в то же время продолжения моего бизнеса с Мориарти. Как вы знаете, его люди в последнее время стали очень полезными в поиске и разоблачении анархистов и агентов-провокаторов, которые стремятся втянуть нашу нацию в социалистическую революцию. Благодаря их усилиям мы раскрыли три заговора со взрывчаткой и разгромили две ячейки диверсантов и шпионов, и все это было сделано добросовестно, без вмешательства полиции или прессы ”.


На следующее утро я был на стоянке извозчиков, которые часто посещал Ватсон. Я был водителем третьей повозки, соответствующим образом замаскированной. Этот талант присущ семье Холмсов, поскольку Шерлок часто использует его в своих расследованиях, а Ватсон описывает то же самое в своих маленьких детективных историях. Я знал, что Шерлок прикажет Ватсону пропустить первое и второе такси и сесть в третье. Я улыбнулся про себя, увидев приближающегося доброго доктора.


“Да, шеф, куда едем?” Я рявкнул неразличимым рычанием кокни. Теперь я спрашиваю тебя, уважаемый читатель, если бы я был полностью сидячим и затворническим созданием, каким меня представляли, участвовал бы я в такой деятельности? Был бы я вообще способен на такое? По правде говоря, я часто действовал как мой собственный агент в некоторых деликатных вопросах, подобных этому.


“Вокзал Виктория, мой дорогой, будьте добры”, - сказал Ватсон, садясь в такси. “Я дам вам дополнительную гинею, если вы поторопитесь и будете следовать моим указаниям”. Затем он откинулся на спинку стула, тихий, задумчивый. Он почти не замечал меня, его внимание было сосредоточено на возможных наблюдателях и последователях. И хотя ему абсолютно ничего не угрожало, я уверен, он чувствовал, что опасность окружает его и следует за каждым его шагом. Я старался помнить, что мой брат, конечно же, велел Ватсону носить с собой его старый служебный револьвер. Поэтому мне пришлось действовать осторожно, так как я знал, что мой пассажир сильно нервничает и, должно быть, вооружен.


Я спустился вниз и погрузил чемоданы и багаж доброго доктора. Все погрузив, я с ворчанием дал старой кобыле попробовать кнута, и мы тронулись в путь.


Мне всегда нравилось кататься по лондонским улицам на рассвете, но на самом деле водить такси было для меня настоящим кайфом. В наши дни я так редко выхожу из дома, что переодеться и так ловко одурачить беднягу Ватсона было чем-то вроде шалости. Я даже разыгрывал с ним грубую беседу, пока он не рявкнул на меня: “Пожалуйста! Веди такси!” Затем, пробормотав себе под нос: “Этот человек просто не знает своего места!”


Я улыбнулся про себя. Со стороны Ватсона я видел беспокойство на его лице, когда он пытался молча сидеть на заднем сиденье, размышляя о том, что могут принести следующие несколько дней. Тогда я сочувствовал ему, но понял, что мой обман защищал Шерлока и его самого от опасности. Я знал, что он одобрил бы это, хотя бы ради безопасности моего брата, его хорошего друга.


Конечно, Ватсон предположил, как и Шерлок, что Мориарти и его приспешники охотятся за ними по горячим следам в этот самый момент. Пожар прошлой ночью в номере 221B потряс Шерлока, как я и предполагал. Работа Бербеджа определенно сделала свое дело. Этим утром оба мужчины спешили из Лондона, чтобы успеть на поезд, идущий на Континент. Я вздохнул и позволил себе удовлетворенную улыбку, быстро ведя такси по пустым лондонским улицам. Я предотвратил возможную смертельную конфронтацию между моим братом и Мориарти. В настоящее время я был вполне удовлетворен этим вопросом.


То, что я более умный брат Шерлока, иногда приводит меня к некоторой чрезмерной уверенности в наших отношениях и своих талантах. Даже, осмелюсь сказать, к необычному высокомерию с моей стороны. Это должно было послужить доказательством моей гибели, а также событий, произошедших из доселе непредвиденного источника по имени полковник Себастьян Моран. Я и не подозревал, что все мои прекрасные коварные планы рухнут на мою голову раньше, чем я успею опомниться.


После того, как я доставил Ватсона на вокзал Виктория, я с некоторым удивлением наблюдал, как он расхаживает по этому месту, стараясь быть как можно незаметнее — или как можно незаметнее для хорошего Ватсона — ужасно забавно, позвольте мне вам сказать. С безопасного расстояния, все еще в своей маскировке, я наблюдал, как Шерлок и Ватсон наконец сели в Континентальный экспресс, отходящий в 7:11. Когда поезд тронулся, я подождал, чтобы убедиться, что мой брат не проделает один из своих маленьких трюков с двойным возвратом. Когда я убедился, что никто не сошел с поезда, я уехал обратно на Пэлл-Мэлл. Я был счастлив, что мой брат и Ватсон сейчас на пути на Континент. За пределами Лондона, в безопасности от Мориарти.


На следующее утро Бербедж разбудил меня рано и сообщил тревожные новости. Мориарти все еще был в Лондоне, как мы и договаривались, но он тайно послал своего самого доверенного человека, полковника Себастьяна Морана, следить за моим братом и Ватсоном. Мориарти прислал записку, в которой говорилось, что это “всего лишь мера предосторожности, чтобы убедиться, что мой брат не вернется в Лондон”. Однако "простая предосторожность” Мориарти опрокинула тележку с яблоками и расстроила все мои планы. Ибо я знал, что как только Шерлок обнаружит, что за ним следят — а он наверняка обнаружит, — он будет стремиться к той самой конфронтации, которой я так усердно старался избежать.


“Этот маньяк с духовым ружьем преследует моего брата!” Я буквально накричал на Бербеджа. “Он главный приспешник Мориарти. Он не член банды, поэтому наши люди следили за ним не так, как за другими. Мориарти держит его в отдельном статусе для использования в деликатных и особых случаях. Теперь он ускользнул. Это возмутительно, Алекс. Очень плохо!”


Мой человек, Алекс Бербедж, мрачно кивнул. “Я могу быть готов к отъезду в течение часа, сэр”.


Я посмотрел на Алекса. “Это будет опасно. Хотя я думал, что смогу урезонить Мориарти — в конце концов, все это было в его собственных интересах, — Моран совершенно другой. Он убийца. Если он вбьет это себе в голову, он убьет любого, кто встанет у него на пути — Шерлока, Ватсона или вас, — и будь прокляты ограничения Мориарти в отношении него! ”


Бербедж улыбнулся и сказал: “Небольшое путешествие, перспектива действия - звучит забавно. Я немедленно уезжаю, сэр”.


“Спасибо, Алекс. Хороший человек!” Сказал я, тронутый его преданностью и готовностью помочь. Мы пожали друг другу руки. Я сказал: “Будь осторожен, Алекс. Следуйте за Шерлоком и Ватсоном, не вступайте в контакт, просто наблюдайте и каждый вечер докладывайте мне зашифрованной телеграммой. И не спускайте глаз с Морана! Он плохой человек, и хотя наш друг-профессор якобы держит его под каблуком, чтобы он не предпринимал насильственных действий, он слишком любит работать внештатно для своего же блага. Держите меня в курсе. ”


Бербедж был хорошим человеком. Я чувствовал себя с ним полностью уверенно в этом деле. Его боевые таланты и умение обращаться с оружием превосходили таланты Морана. Его лояльность не вызывала сомнений. Он был как раз подходящим человеком для этой работы, моими глазами и ушами в этом деле на Континенте.


Первое донесение Бербеджа принесли мне на следующий вечер на серебряном подносе, когда я сидел и читал "Таймс" в своем кресле в клубе "Диоген".


Не говоря ни слова, Уилсон поставил поднос на мой столик для чтения и тихо удалился. Я увидел сложенный листок бумаги, который был прислан мне наверх из секретных кабинетов внизу моим начальником разведки капитаном Харгроувом. Уже расшифрованный, я развернул газету и внимательно прочитал первое телеграфное сообщение Бербеджа.


В нем говорилось:


M.


ДОЗВОНИЛИСЬ До ВАШЕГО БРАТА, И W ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ, ВСЕ ВЫГЛЯДИТ ХОРОШО, ОСТАНОВКА, НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ M ОСТАНОВКА ЗАВТРА, ОСТАНОВКА В ИНТЕРЛАКЕНЕ И ФОЛЛСЕ СООБЩИТ О СЛЕДУЮЩЕЙ ВЕЧЕРНЕЙ ОСТАНОВКЕ


AB


Это был последний раз, когда я получал известия от Александра Бербеджа. К следующему вечеру, когда от него не было никаких сообщений, я забеспокоился. На следующий день я отправил двух агентов из Особого отдела следить за ним. Два дня спустя их отчет, собранный по кусочкам с добавленными комментариями доктора Ватсона, сформировал картину того, что на самом деле произошло тем туманным утром у Рейхенбахского водопада.


Мой брат всегда ожидал, что кто-то будет преследовать его. Если бы мой первоначальный план осуществился беспрепятственно, все было бы в порядке. Погони не было бы. Шерлок был бы озадачен, но, не обнаружив никаких свидетельств того, что кто-то его выслеживал, он был бы отнесен к категории не более чем безобидного туриста. Моран изменил все это одним своим присутствием. Хотел ли он причинить вред моему брату или нет, преследовал ли он его с намерением убить или просто наблюдал, ни я, ни Шерлок не могли знать наверняка. К сожалению, пока Моран преследовал Шерлока, он также использовал себя в качестве приманки. Итак, пока Моран наблюдал за моим братом, мой человек Бербедж наблюдал за ними обоими. Вскоре коварный Шерлок вернулся по своим следам и вскоре встретился лицом к лицу с полковником Себастьяном Мораном на высотах над Рейхенбахом.


Завязалась ужасная драка.


Ватсон сказал мне позже, что он возвращался из отеля, куда его вызвали в связи с неотложной медицинской помощью. Уловка Морана, направленная на то, чтобы убрать Ватсона со сцены, при очевидном согласии моего брата защитить своего друга. Но добрый Ватсон понял уловку и помчался назад как раз вовремя, чтобы увидеть две фигуры, сцепившиеся в смертельной схватке на высоте окутанного туманом водопада. Ватсон ясно видел, как мой брат сражался за свою жизнь с человеком, которого он принял за Мориарти. Густой туман скрыл то, что произошло дальше. Внезапно из клубящегося тумана в бурлящие воды внизу полетело тело. Ватсон ахнул. Это был Шерлок? Это был Мориарти?


Ватсон отчаянно помчался туда, где, как он видел, приземлилось тело. Оказалось, что мужчина упал в бурную реку, тяжело раненный; он добрался до берега только для того, чтобы умереть. Ватсон подбежал к мужчине, естественно, опасаясь, что это Шерлок. Он лихорадочно перевернул мужчину лицом вверх, удивленный тем, что увидел лицо, которого не знал.


Затем Шерлок вышел из кустарника, и Ватсон, удивленный и испытавший облегчение, издал радостный крик.


“Холмс! Ты жив!”


“В самом деле, Ватсон, хотя есть те, кто был бы разочарован этим фактом”.


“Что случилось?” Ватсон спросил.


Шерлок ничего не сказал, когда подошел осмотреть тело.


Оба были удивлены, что мужчина все еще жив, хотя и с трудом. Ватсон сделал все, что мог, но было очевидно, что без серьезной медицинской помощи мужчина вскоре был бы мертв.


Шерлок сказал: “Добрый Бербедж, ты спас мне жизнь. Я не знаю, как тебя благодарить”.


“Вы знаете этого человека, Холмс?” Ватсон спросил.


Это был, конечно, Бербедж. Он тоже видел драку, но был гораздо ближе и вмешался, чтобы спасти Шерлоку жизнь. Это был Бербедж, которого Моран заставил спуститься с Водопада, когда тот совершал свой побег.


“Да, Ватсон. Я чувствую причастность к этому моего брата Майкрофта”.


“Майкрофт?”


Шерлок мрачно кивнул, затем обратился к раненому: “Скажи мне, Бербедж, что ты здесь делал?”


Бербедж кашлянул, пытаясь сфокусировать взгляд. “Мориарти предал твоего брата, послал Морана. Я должен был остановить его”.


Мориарти предал Майкрофта? Естественно, Шерлоку ответ показался странным, и он продолжил расспросы Бербеджа.


Бербедж, умирая в бреду и испытывая сильную боль, рассказал Шерлоку все, что знал о плане заставить его покинуть Лондон. Шерлок был явно расстроен этим обманом с моей стороны, но то, что мой человек сказал дальше, действительно привело его в ярость. Ибо перед смертью Бербедж пробормотал длинный подробный отчет о союзе между мной и Мориарти и о некоторых наших общих проектах. Когда Бербедж умер, Ватсон сказал мне, что выражение лица Шерлока было таким, как будто он тоже умер. Выражение боли от предательства застыло в его глазах, и это было ужасно видеть.


Ватсон сказал мне, что когда Шерлок впервые услышал эту новость, он увидел, как лицо моего брата посерело, и Шерлок в ярости выкрикнул мое имя. Шерлок потерял контроль и был в ярости. “Меня предали, Ватсон!” - сердито крикнул он. “Мой брат не только связан с теми же силами, борьбе с которыми я рисковал жизнью, посвятил свою профессию уничтожению, но теперь очевидно, что он работал с ними все это время. Это уже слишком!”


Конечно, не будучи там, чтобы изложить Шерлоку свою версию событий, я был в значительно невыгодном положении. Но Шерлок все равно бы не послушал.


Ватсон сказал мне позже: “Я никогда не видел вашего брата таким расстроенным. Это было совершенно на него не похоже. Он потерял всякое самообладание и даже заметил, что на этот раз даже игла с кокаином не смогла унять его боль. Он действительно использовал ненормативную лексику в сочетании с вашим именем. Он сказал, что покончил с вами, Лондоном и Империей и что никогда не вернется ”.


Я был потрясен этой новостью. Теперь Шерлок знал, что я не только использовал Мориарти в определенных делах, но и что некоторые действия “Наполеона преступности” на самом деле приписывались мне! Я знал, что это было бы оскорблением, которое мой брат никогда не смог бы принять. Я боялся его реакции, поскольку знал, что она будет экстремальной.


“Затем, - продолжил Ватсон, - ваш брат дал мне инструкции о том, что я должен делать и говорить по этому поводу, прежде чем попрощаться”.


“Что он сказал?” Я спросил Ватсона.


“Насколько кому-либо известно, Шерлок Холмс встретил свою смерть в Райхенбахе. Это последнее дело, о котором я напишу. Я больше не буду писать о его делах для публикации в популярной прессе ”, - сказал Ватсон, добавив: “Он сказал мне, что будет путешествовать по миру, увидит пирамиды, возможно, добьется аудиенции или занятий с Далай-ламой ”.


Я недовольно фыркнул. Конечно, это была полная чушь.


Ватсон пожал плечами. “Я пытался убедить Шерлока вернуться, но после его смерти Бербедж сообщил вашему брату такую информацию, которая вызвала у него большой гнев и огорчение”.


Действительно! Шерлок, узнать, что некоторые действия, предпринятые Мориарти, на самом деле были совершены по моему указанию и замыслу, было тем, чего я боялся больше всего. Я был раздавлен. Я был причиной, по которой Шерлок никогда не возвращался в Лондон. Это было потому, что я был в Лондоне! Я стал подавленным и угрюмым.


Ватсон печально покачал головой и добавил: “Кроме Мориарти и Морана, мы с тобой единственные, кто знает, что Шерлок все еще жив. Я даже Дойлу не сказал правды. Ему все равно никогда не нравился твой брат.


Я кивнул; теперь с этим ничего нельзя было поделать. Как только Шерлок принял решение, оно было высечено на камне. Я задел его гордость, но, что гораздо хуже, я предал его. Даже если это было для его же блага, я обманул его, и теперь он знает самое худшее. Моя связь с Мориарти. Это было ужасно!


Впоследствии Ватсон начал писать свой последний рассказ о Шерлоке Холмсе для "Стрэнда", по указанию моего брата, назвав его “Последняя проблема”, который заканчивается смертью Шерлока в Рейхенбахе от рук Мориарти. И на этом, как сказал Шерлок Ватсону перед возвращением домой в Лондон, все закончилось!


Я выделил миссис Хадсон необходимые средства на содержание комнат в доме 221B. Я надеялся, что Шерлок когда-нибудь вернется, как только отбросит эту глупую мысль о гневе на то, что я сделал. В конце концов, все, что я делал, было для защиты его и Англии. Ну, во всяком случае, по большей части. Однако со временем я начал понимать, насколько ошибался.


Время от времени я пользовался услугами своих агентов, чтобы доставлять брату наличные и письма с объяснениями. Его путешествия казались разнообразными и эклектичными. То, что он использовал имя “Сигерсон”, выдавая себя за норвежского исследователя, не сбило меня с толку. Хитрый Шерлок хранил деньги, но всегда возвращал письма моим агентам непрочитанными. Он ясно дал мне понять, что между нами все кончено.


Но для меня это не было концом. С того дня трещина между мной и Шерлоком тяжело давила на меня. Я хотел любой ценой исправить этот разрыв и вернуть Шерлока в Лондон. Итак, с того дня мы с Ватсоном работали над планом, который, как я надеялся, все исправит.


Прошло три года с тех пор, как Шерлок ушел, и я скучал по нему. Хотя мы всегда были разлучены, между нами всегда была связь, которая резонировала. Два великих интеллекта. Последние два брата Холмса остались в живых. Жаль, что до этого дошло.


Тем временем я продолжал работать на Империю. Это была борьба, но по-своему вознаграждающая. Империя сейчас была на пике своего развития, и моя работа продвигалась хорошо. За последние месяцы благодаря моим различным агентам, включая организацию Мориарти, было достигнуто много успехов. Мне удалось предотвратить одну революцию, закончить две небольшие войны, начать одно вторжение, аннексировать новые территории, освободить дюжину заложников, посеять смуту среди французов, посрамить немцев, заключить союз с царем, преуспеть в трех покушениях и предотвратить еще два. Эта череда успехов закончилась убийством молодого Рональда Адера в Лондоне 30 марта 1894 года.


В популярной прессе много говорилось об убийстве этого молодого дилетанта и отпрыска мелкой знати, но вас не шокировало бы, узнав, что он был одним из моих самых способных агентов?


Его трагическое убийство полковником Себастьяном Мораном, снова прибегнувшим к своим грязным проделкам, стало для меня вдвойне неприятным, поскольку оно ускорило то, чего я больше всего боялся в последние месяцы, - конфликт между бандой Мориарти и моими сотрудниками из Особого отдела.


Казалось, что без Шерлока в Лондоне преступные круги — и организованная преступность в частности, над которой профессор Мориарти недавно добился впечатляющей консолидации контроля — вели свою собственную борьбу за власть. Я начал понимать, что создал монстра. В такие моменты мне особенно не хватает услуг моего брата и таких людей, как Бербедж. Я чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо.


Было начало апреля, когда разразилась виртуальная война между нашими двумя организациями. Мои оперативники в Специальном отделе назвали это “Тихой войной”. Были серьезные политические проблемы, вероятно, спровоцированные Мориарти, и они полностью завладели моим вниманием, так что я не заметил связи с другими его действиями. С самого начала мы упустили несколько красноречивых улик, которые не попали в поле зрения прессы и полиции. Так по-британски. Я действительно должен похвалить Мориарти. Все началось с незначительного падения, затем несчастный случай с извозчиком, болезнь сердца; позже было самоубийство или разгоревшаяся ссора любовников. Прежде чем мы поняли, что происходит, мы потеряли полдюжины первоклассных оперативников, и я оказался в осаде.


Теперь я даже не осмеливаюсь вернуться в свою квартиру через дорогу, на Пэлл-Мэлл. Если я сделаю это и на меня будет предпринято какое-нибудь покушение, которое увенчается успехом или вызовет какое-нибудь публичное представление, это вызовет ненужные вопросы, чего допускать нельзя. Таким образом, я не могу покинуть пределы клуба "Диоген". Пока я остаюсь в этом надежном бастионе, я в безопасности от Мориарти и его приспешников. Печальная ирония этой ситуации не ускользает от меня. Попытка моего брата уничтожить Мориарти и всю его организацию три года назад была правильным поступком. Мне не следовало его останавливать. Шерлок всегда понимал преступный склад ума гораздо лучше, чем я. Он знал, что с такими людьми рассуждать бесполезно. Тогда я понял, что пришло время разорвать мои связи с Мориарти навсегда.


Ситуация стала серьезной, когда я получил весточку от доктора Ватсона. Я не видел его с того дня, как он вернулся с Континента после того, как мой брат отправился в путешествие. Ватсон сообщил мне самую поразительную и долгожданную новость; Шерлок вернулся в Лондон! Убийство Адера вернуло его обратно, поскольку Шерлок осознал значение такого смелого шага и опасность, которой он меня подвергал. То, что Мориарти начал действовать, встревожило нас. Ватсон сказал, что мой брат вернулся, чтобы помочь мне, и что он хотел бы встретиться со мной позже в своих комнатах по адресу 221B.


Это замечательные новости!” Я сказал Ватсону. ”Это идеальное время для нас, чтобы начать наш план. Опубликуйте сообщение об этой встрече, чтобы Мориарти наверняка узнал. Я сделаю все остальное”.


Я должен признать, что перспектива снова увидеть Шерлока и наше примирение во многом улучшили мое настроение, и я с нетерпением ждал нашей встречи позже тем же вечером. Я знал, что покидать пределы клуба может быть опасно, но я принял меры предосторожности. Я попросил Харгроува позаботиться о том, чтобы Лестрейд прислал двух своих лучших людей из Скотленд-Ярда сопровождать меня.


Все шло хорошо, пока мы не свернули на Бейкер-стрит, и я не понял, что двое полицейских в штатском работали на Мориарти. Хотя и переодетый, и документы у них были совершенно правильные — их репутация опередила их. В конце концов я узнал в них шотландских специалистов по убийствам, Джеймисона и Коннера. Боюсь, это было не то, что я планировал, но к тому времени было уже слишком поздно. У них было при себе оружие, и у меня не было выбора, кроме как позволить им доставить меня туда, где, как я знал, меня должны были убить. Это был пустой дом напротив 221B. Тот самый дом, который мой брат Шерлок использовал для некоторых своих самых тайных занятий.


Меня привели в дом и повели наверх под дулом пистолета.


“Да, шеф, вас хочет видеть кое-кто очень важный. На верхнем этаже”, - сказал Коннор, подталкивая меня вверх по ступенькам. Его напарник, Джеймисон, тихо следовал за мной.


Когда я добрался до верха лестницы, передо мной предстала зловещая фигура профессора Джеймса Мориарти.


“Добро пожаловать, мистер Холмс. Так приятно видеть, что вы действительно смогли заставить себя покинуть защиту своего клуба и присоединиться к нам здесь сегодня вечером. Прошло несколько лет с нашей последней встречи. В то время, насколько я помню, оставалось множество нерешенных вопросов. Полагаю, я могу обещать вам, что все они будут решены сегодня вечером. ”


“Где мой брат?” Вызывающе спросил я.


Мориарти улыбнулся. “Как печально. Хваленое воссоединение братьев Холмс наконец-то после стольких лет. Встречи не будет, но вы скоро увидите своего брата, уверяю вас ”.


Его мрачные слова вселили в меня ужас. Я начал понимать, что у Мориарти на уме был гораздо более зловещий план, чем просто мое собственное убийство.


“Что вы с ним сделали? Вас повесят за это, профессор!” ] зарычал.


Мориарти кивнул, жестом приказав своим людям заткнуть мне рот кляпом и вывести в соседнюю комнату. Там я увидел полковника Себастьяна Морана за передним окном. Он целился из своего пресловутого духового ружья в фигуру, силуэт которой вырисовывался в окне через дорогу от нас. Я понял, что окно - это гостиная верхней квартиры на Бейкер-стрит, 221Б, а силуэт фигуры в центральном окне принадлежал моему брату Шерлоку.


“Сегодня вечером, мистер Холмс, я подчищаю все концы в этом деле. У нас был долгий путь, чтобы добраться до этого момента. Начиная с вашего вмешательства, Шерлок. Он ускользнул от полковника Морана у водопада. На этот раз ему не уйти.


Я наблюдал за силуэтом моего брата в окне на другой стороне улицы, желая, чтобы он встал и благополучно отошел за пределы досягаемости. Я видел, как он слегка пошевелился, чуть повернул голову, но все равно был готов к выстрелу из смертоносного оружия Морана.


Я хотел крикнуть Шерлоку предостережение, но пистолет, упертый мне в спину Коннером, и кляп, засунутый мне в рот Джеймисоном, сделали это невозможным. Люди Мориарти крепко держали меня. Итак, я просто стоял и наблюдал с ужасным страхом. Я пришел сюда, чтобы встретиться с Шерлоком, и вот он здесь, терпеливо ждет меня, и я никогда больше его не увижу. Я чуть не расплакался, когда увидел, как Моран прицелился. Мориарти в предвкушении потер руки.


Мориарти сказал: “Полковник Моран, вы можете стрелять, когда будете готовы”.


Моран улыбнулся, наслаждаясь кровавым моментом, и сказал: “Да, профессор”. Затем он медленно сделал глоток. Раздался легкий свист, и мгновение спустя я увидел крошечный взрыв в центре силуэта головы моего брата.


Моран положил оружие, встал и гордо сказал: “Шерлок Холмс мертв окончательно, раз и навсегда, профессор”.


Мое сердце упало. По моей щеке потекла слеза. Мой брат мертв? Это было немыслимо. Ужасно! Я плакала, зная, что скоро присоединюсь к нему в смерти. Это была встреча выпускников, которую Мориарти запланировал для нас.


“Хорошо”, - удовлетворенно сказал Мориарти, затем добавил: “Брат Шерлока, Майкрофт, скоро присоединится к нему”.


“Не так быстро, профессор Мориарти!” Из-за двери в другом конце комнаты прогремел голос. Это был мой брат Шерлок, высокий и смелый, а рядом с ним были старый добрый Ватсон, инспектор Лестрейд и множество вооруженных детективов Скотленд-Ярда.


Ловушка захлопнулась, и крысам теперь негде было спрятаться. Люди из Скотленд-Ярда немедленно набросились на Джеймисона и Коннера. Их обезоружили, заковали в кандалы и увезли.


Лестрейд прокомментировал: “Хорошенькая пара, эти двое, разыскиваемые за убийство по всей светлой стране. Достаточно скоро в Эдинбурге их будут судить присяжные”.


Моран, увидев, с какой стороны дует ветер, поднял руки, сдаваясь. Люди Лестрейда взяли его под стражу и держали.


Мориарти, взбешенный внезапным поворотом судьбы, быстро выхватил нож и бросился на меня, прежде чем кто-либо успел что-либо предпринять. Он держал меня железной хваткой, приставив лезвие к моей шее. “Я перережу ему глотку, если вы все не отойдете!” - приказал он.


Все затаились, ожидая, опасаясь худшего.


Шерлок спокойно сказал: “Дайте мне, пожалуйста, ваш револьвер, Ватсон”.


Я видел, как Ватсон вложил оружие в руку моего брата.


Шерлок взвел курок назад, как раз в тот момент, когда я почувствовал, как нож Мориарти пощекотал складки плоти у моего горла. Это не входило в мои планы на сегодняшний вечер.


Я видел, как Шерлок тщательно прицелился.


Все замерли, ожидая, что будет дальше.


Мориарти рявкнул на Шерлока: “Я непременно убью твоего брата, если ты не бросишь оружие и не отойдешь!”


Я зачарованно наблюдал, как Шерлок уверенно и прямо вытянул руку с револьвером Ватсона, направленным в голову Мориарти.


“Бросьте нож, профессор. Все кончено. Причините вред Майкрофту, и вы не доживете до повешения”, - строго сказал Шерлок.


Выступление было невероятным, напряжение в комнате наэлектризовало. Все затаили дыхание.


Мориарти опустил нож. Он был умным человеком, несомненно, здравый смысл должен был возобладать. Я почувствовал, как лезвие отодвинулось от моего горла. Я вздохнул с глубоким облегчением, а затем увидел, что было в глазах Мориарти. Ненависть, которая была там, потрясла меня. Это было все равно что заглянуть ему в душу, и это было отвратительно. Отвратительный. Кляп все еще мешал мне говорить, но глазами я умолял Шерлока выстрелить. Неужели Шерлок не понимал, что Мориарти хотел, чтобы мы все поверили, что он образумился, что он скоро сдастся? Все это время он планировал перерезать мне горло одним быстрым движением, а затем вонзить свой нож в грудь Шерлока, как только увидит возможность. Мориарти опустил нож еще ниже ... .


Шерлок не купился на наживку. Он не опустил оружие. Он не дрогнул.


Мориарти понял, что все потеряно. Он быстро поднял руку, снова приставив нож к моему горлу для смертельного удара.


Один громкий выстрел из револьвера в руке Шерлока!


Взрыв был оглушительным и ужасным.


Мориарти замер, как и все в комнате.


Я попытался пошевелиться, убежать.


Мориарти все еще крепко держал меня. Помню, я подумал, неужели Шерлок промахнулся? Это было непостижимо, но …


Затем рука Мориарти снова поднялась, лезвие его ножа коснулось моего горла. Я помню, как почувствовал холод стали, увидел испуганные лица Шерлока и Ватсона. Почему Шерлок не выстрелил еще раз? Что произошло? Затем внезапно нож выпал из руки Мориарти, со звоном упав на пол, и его хватка на мне ослабла. Я обернулся и увидел его удивленное лицо, холодность его глаз рептилии, когда огонь в этих глазах, казалось, погас у меня на глазах. Его великий преступный интеллект таял в смерти на моих глазах. В центре его лба зияла крошечная дырочка, и теперь по его лицу внезапно потекли капли крови. Затем Мориарти замертво рухнул на пол, и я вздохнул с облегчением, когда Шерлок и Ватсон подбежали ко мне.


“Отличный выстрел, Шерлок!” Сказал я, вынув кляп изо рта и немного придя в себя. “Ты спас мне жизнь. Спасибо тебе”.


“Вы хотите сказать мне, что это не входило в ваш с Ватсоном план?” - спросил он с улыбкой.


Я пожал плечами. “Действительно. Однако я рад, что вы смогли так ловко сымпровизировать исправление. Но как вы узнали, что меня взяли в заложники?”


“Добрый Ватсон не спускал с вас глаз после того, как сообщил вам новость о нашей встрече. Он предупредил меня о том, что люди Мориарти похитили вас. Признаюсь, я ожидал чего-то подобного от нашего врага. Единственное, на что вы можете рассчитывать в любом плане, каким бы хорошо он ни был сформулирован, это то, что что-то всегда пойдет не так. Преступный ум - это темная и изворотливая трясина, но он функционирует на довольно примитивном уровне. Соответственно, я разработал свой собственный план, и вот мы здесь! ”


“Я думал, тебя убил Моран”, - сказал я. “Я увидел твою голову, силуэт шевельнулся, поэтому я подумал...”


“Да, и Моран тоже, и это убедило его и Мориарти. Это была приятная подстава, Мориарти буквально хватал ртом воздух от перспективы убить обоих братьев Холмс в один вечер, когда они были так близки к встрече и примирению своих разногласий. Это был гениальный план, достойный преступного Наполеона.”


Я кивнул. “Действительно, это был коварный план. Я никогда не пойму преступный ум так, как ты. Я просто рад, что мы все в безопасности и раз и навсегда покончили с этим делом Мориарти. ”


В этот момент два дюжих бобби протащили Морана мимо нас. Он закричал: “Почему? Почему меня арестовывают? Я не убивал Шерлока Холмса! Он жив и здесь!”


Лестрейд поднял руку. Затем Шерлок принес пневматический пистолет и отдал его Лестрейду, сказав: “Вот, инспектор, я полагаю, что этот довольно уникальный пистолет окажется оружием, использованным при убийстве достопочтенного Рональда Адера”.


“Да, Холмс, ” сказал Лестрейд, “ я уверен, что так и будет”.


“И, инспектор, ” добавил я, - этого должно быть вполне достаточно, чтобы отправить полковника Морана на виселицу. Он слишком долго ускользал от палача”.


Лестрейд кивнул. “ Так и будет, мистер Холмс, мистер Майкрофт Холмс.


Мы с Шерлоком улыбнулись.


Моран сопротивлялся и выкрикивал угрозы.


Лестрейд рявкнул своим людям: “Уберите его отсюда!”


Мы с Шерлоком присоединились к Ватсону, когда он проводил заключительный осмотр тела покойного профессора Джеймса Мориарти.


“Официальная причина смерти, ” сказал Ватсон, вставая с трупа, “ одна пуля в голову. Смерть наступила почти мгновенно”. Затем обратился к ожидающим бобби: “Теперь вы, мужчины, можете забрать тело”.


Час спустя Шерлок, Ватсон и я сидели в номере 221B.


“Я вижу, ты попросил миссис Хадсон оставить наши комнаты в прежнем виде. Благодарю тебя, Майкрофт”.


“Это было меньшее, что я мог сделать”, - сказал я.


Шерлок кивнул. “Несомненно. Особенно после того, как ваш человек Бербедж поджег их!”


“Послушай, Шерлок ... ” - осторожно начал я. - “В конце концов, это был действительно очень незначительный пожар”.


Шерлок рассмеялся. “Не бойся, старший брат, мой гнев прошел, и я знаю, что ты по-своему пытался защитить меня, так же как защищал свои собственные интересы”.


“В то время это казалось лучшим открытым курсом”, - ответил я.


“И вообще, у нас праздник! Ватсон, откупорьте бутылку бренди "Наполеон", которую вы приберегли для особого случая. Ибо не может быть более особенного события, чем это — конец Мориарти и освобождение мира из-под его власти — и у нас есть бонус! Поимка и будущее повешение полковника Морана ...”


“Не говоря уже о том, что ты спас мне жизнь, Шерлок”, - добавил я.


“Совершенно верно, Майкрофт. Рад быть полезным. У вас с Ватсоном был хороший план: использование обоих братьев Холмсов в качестве приманки не могло не вывести Мориарти и Морана на чистую воду, где мы, наконец, смогли бы до них добраться. Ваша ошибка заключалась в том, что вы не смогли осознать, что ни один план, каким бы блестящим он ни был, не является цельным. Он подвижен, всегда открыт для изменений. Вы увидели шанс вывести на чистую воду наших врагов; они увидели возможность обернуть ваш план против вас самих. Однако они не учли моих собственных действий. Итак, восковой бюст, чтобы отметить меня как легкую мишень, поскольку я ждал встречи с вами в этих самых комнатах. Я знал, что в такой ситуации Мориарти не смог бы устоять. И пока наши враги сосредоточились на изображении в этом окне, Ватсон, Лестрейд и я с тройной группой хороших лондонских бобби тихо проникли в дом с заднего двора.”


“Миссис Хадсон помогла”, - добавил Ватсон, наливая бренди и раздавая его. “Она храбро осталась здесь, передвигая восковой бюст Шерлока, чтобы обмануть Морана и не вызвать у него подозрений”.


“Добрая миссис Хадсон”, - сказал Шерлок, осторожно потягивая бренди.


“Когда Мориарти подумал, что ты мертв, - сказал я Шерлоку, - он стал уверенным в себе. Даже я заметил, как он расслабился и не выставил охрану, и именно так ты смог подняться по лестнице незамеченным. Это было идеальное время, чтобы сделать свой ход, ” добавил я. “Но даже вы не знали, что он возьмет меня в заложники, приставив нож к моему горлу?”


“Почему, Майкрофт, ты постоянно удивляешь меня! На самом деле удивлял. Но для него игра была проиграна, несмотря ни на что, и он это знал. Он хотел моей смерти, а не твоей. Он не мог добраться до меня с ножом, а у меня был револьвер Ватсона, и я знал, как им пользоваться. Он не оставил мне выбора, и я выстрелил. Твои глаза сказали мне, что я должен сделать.”


Я кивнул. Теперь мне все стало ясно, и я проникся новым уважением к своему младшему брату и его великим талантам.


“Но я не думал, что у тебя хватит духу, Майкрофт, опускаться до рассуждений. Этот необычный интерес к криминальному мышлению служит тебе хорошим предзнаменованием”, - сказал мне Шерлок со смехом и блеском в глазах. “Что ж, я верю, что еще сделаю из тебя детектива”.


“Я вижу, к тебе вернулось едкое остроумие”, - сказал я.


“Он никогда не уходил, брат”, - строго ответил Шерлок.


“Что ж, я думаю, мне пора возвращаться в свой клуб; есть дела, которые требуют моего непосредственного внимания”, - сказал я.


“В самом деле”, - едко сказал Шерлок. “Вы уже думаете о замене Мориарти?”


Я вздохнул. Во мне не осталось гнева. “Нет, Шерлок, с этим покончено. Я искренне сожалею, что обманул тебя. Эти последние три года заставили меня многое осознать, и я надеюсь, что трещина, которую я пробил между нами, теперь может быть исправлена. Я вернусь в клуб, улажу кое-какие дела, посовещаюсь с капитаном Харгроувом, а затем подам заявление об отставке. Я считаю, что пора уходить на пенсию, и, честно говоря, я с нетерпением жду этого момента ”.


Шерлок был удивлен, но доволен. Он подошел ко мне и пожал мне руку, сказав: “Майкрофт, ты сделал то, что считал лучшим. Мужчина, не мужчина, должен быть наказан за это. Я знаю, двоюродная бабушка Джулия гордилась бы тобой за все, что ты сделал за эти годы. Я горжусь тобой за то, что ты сделал сегодня и за то, что ты только что сказал. ”


Тут у меня на глаза навернулись слезы, и я увидел, как они отразились в глазах самого Шерлока.


Шерлок обнял меня, и мы молча обнимали друг друга в течение одного короткого бесконечного мгновения, пока Ватсон с удивлением наблюдал за происходящим.


“Знаешь, я тоже думаю, что когда-нибудь уйду на пенсию, Майкрофт. Может быть, в Сассекс-Даунс, изучать пчеловодство? Это может быть очень увлекательно”.


“Разумно ли это, Холмс?” Ватсон вмешался с явным беспокойством, когда мы с братом посмотрели на него и улыбнулись.


“С уходом Мориарти и Морана, ” сокрушенно ответил Шерлок, - я боюсь, что лондонский криминальный элемент сведется к банальности и неумелости. Я уверен, Лестрейд будет в курсе дела.”


Мы с Ватсоном кивнули, слишком хорошо зная мнение моего брата об официальной полиции.


“Однако, Майкрофт, - серьезно добавил Шерлок, - хотя я первый признаю, что твоя ‘работа’ была серьезным яблоком раздора между нами на протяжении многих лет, с твоей отставкой, я боюсь, Империя потеряла своего самого успешного защитника. Знайте, наш прославленный ‘Мир Британии’ существует в немалой степени благодаря вашим неустанным усилиям. Это значительное достижение, даже если оно никогда не будет обнародовано. Когда вы уйдете со сцены, политики снова будут у руля, и одному Богу известно, какие ужасы они навлекут на политическое тело. Например, я вижу, что в ближайшие годы в Южной Африке назревает ужасная война между бурами. Я вижу, что там нас ждет трагедия. Но что гораздо хуже, я боюсь, что без вашего руководства нашим государственным кораблем через двадцать коротких лет мы окажемся вовлеченными во всемирный пожар, подобного которому этот мир еще никогда не видел ”.


Я кивнул. “Я в курсе прогнозов”.


“Тогда вы знаете, что политики будут только расширять масштабы страданий и резни”, - добавил Шерлок.


“Да, брат, я знаю это, и это печалит меня, потому что я всю свою жизнь проработал на Империю и не хочу видеть приближающийся закат. Тем не менее, Империя меняется, а значит, и мир, и мы все должны меняться вместе с ней. Или останемся позади. Мне пора двигаться дальше, а тебе... изучать пчел в Сассексе? В самом деле!”


Я сделал еще глоток превосходного бренди Ватсона.


“Что ж, Ватсон, несомненно, это дело достойно ваших усилий для популярной прессы?” Сказал Шерлок.


“Да, я хотел бы получить ваше разрешение написать об этом для ” Стрэнд"."


“Действительно, конечно, но с определенными ограничениями. Конечно, все упоминания о моем брате и его "государственной" службе должны быть удалены. Боюсь, вам также придется исключить Мориарти из истории. Знание о том, что он выжил в Райхенбахе, не только противоречит вашему ранее опубликованному рассказу об этом деле, выставляя вас в довольно глупом свете, но и вызовет страх и хаос в криминальном подполье и среди общественности. Моран легко может подойти под описание вашего злодея, и он настоящий убийца юного Эдера. Но, Ватсон, не публикуйте эту историю по крайней мере десять лет. Я считаю 1904 год подходящей датой для появления на свет такой истории. Что вы думаете? - Спросил Шерлок.


“Конечно, я выполню ваши пожелания”, - ответил Ватсон.


“Хорошо. Спасибо, старый друг. Мне скорее нравится мысль о смерти, по крайней мере, в том, что касается общественности и популярной прессы. И это, безусловно, удивит преступные элементы, которые верят, что меня больше нет, когда я появлюсь и обвиню их в их преступлениях ”, - добавил Шерлок с усмешкой.


Я кивнул. “Похоже, из этого получилось бы интересное дело, доктор. Я с нетерпением буду ждать, когда прочитаю об этом в Strand ... когда-нибудь”.


“Ха! Метко сказано, Майкрофт!” Сказал Шерлок. “И кто знает, может быть, мы даже объединим усилия, когда возникнет особенно сложная или интересная проблема, а, Майкрофт, может быть, два брата Холмса, вышедшие на пенсию, предоставленные самим себе?”


Я улыбнулся брату. “Не понимаю, почему бы и нет, Шерлок. Холмс и Холмс, консультанты. В этом действительно есть определенный смысл, тебе не кажется?”


OceanofPDF.com


БИЛЛИ


Доктору Ватсону было приятно снова очутиться в неопрятной комнате на первом этаже на Бейкер - стрит , которая была отправной точкой стольких замечательных приключений ... . Его взгляд остановился на свежем и улыбающемся лице Билли, молодого, но очень мудрого и тактичного пажа, который помог немного заполнить пустоту одиночества и изолированности, окружавшую мрачную фигуру великого сыщика.


— “Приключение с камнем Мазарини”


автор ДЖЕРАРД ДОУЛ


Гринвичская ведьма


[Посвящается Дэйву Стюарту Смиту ]


За те годы, что мне посчастливилось быть мальчиком-пажом мистера Шерлока Холмса, я приводил многих известных клиентов в его старый кабинет на Бейкер-стрит. У меня также была возможность засвидетельствовать его удивительные способности к рассуждению и наблюдательности, которые заставили меня мечтать однажды попрактиковаться в качестве детектива-консультанта. Для меня было большой честью, когда в последние годы перед его уходом на пенсию в Сассекс мой хозяин попросил меня стать его ассистентом и начал полностью обучать искусству сыска. Сегодня вечером я оглядываюсь назад и вспоминаю первое дело, за которым я следил вместе с мистером Шерлок Холмс, который показал мне, что у меня есть дедуктивные способности, чтобы самому стать детективом, мастер назвал это "Ведьмой из Гринвича", поразительной историей, которая поставила на карту безопасность лондонцев. Теперь, когда все остальные главные герои ушли, я осмеливаюсь перенести на бумагу эти строки. К сожалению, я не обладаю мастерством и литературным стилем покойного доктора Джона Ватсона, но, тем не менее, я постараюсь максимально точно передать все, что видел и пережил.


БИЛЛИ “ПАЖ” ЧАПЛИН


ПРОЛОГ


Суэйнс-лейн, рядом с боковым входом на Хайгейтское кладбище, поздно ночью


“Пойдем, француз!” Сказал я очень тихо, слегка похлопав мужчину по плечу.


Несмотря на морозный воздух, незнакомец сидел на корточках у ржавых ворот старого кладбища, тупо уставившись на огромную мраморную гробницу, которая находилась неподалеку, словно движимый каким-то нездоровым очарованием. От прикосновения моих пальцев он сильно вздрогнул и быстро обернулся, сжимая кулаки, готовый бороться за свою жизнь.


“Приятного вечера, Билли!” укоризненно воскликнул он. “Тьфу! Знаешь, у меня от тебя мурашки по коже!”


Я насмехался над ним. “В следующий раз будь начеку. Я мог бы зарезать тебя так же легко, как овцу, месье Ле Виллар!”


Ле Виллар — или назовем читателю его полное имя Франсуа Ле Виллар — давным-давно достиг вершины во французской детективной службе и неоднократно сотрудничал со Скотленд-Ярдом. Таким образом, у него завязалась глубокая дружба с моим учителем, мистером Шерлоком Холмсом, который сказал о нем, что он обладал всей кельтской силой быстрой интуиции, но ему не хватало широкого спектра точных знаний, которые были необходимы для более высокого развития его искусства. В данный момент француз проводил самое поразительное расследование, которое привело его в Лондон.


“Мой дорогой друг...” — начал он, но я оборвал его.


“Позже ... и не говори так громко!” Резко сказал я, внимательно оглядываясь по сторонам. “Давай убираться отсюда, пока можем”.


“Но сначала я должен получить кое-какие доказательства”, - взмолился Ле Виллар, показывая "Кодак", который прятал у себя на коленях.


“Покойнику они не нужны. Мой хозяин уже говорил вам, что болтаться здесь поздно ночью - чистое безумие, но, как обычно, месье Ле Виллар, вы его не послушали. А теперь двигайся дальше!”


“Mais, Билли...”


“Извини, старина, не зацикливайся на этом. Нам лучше пошевелить культями!”


Я нервно схватил французского детектива за руку и потащил его по Суэйнс-лейн.


“Молись, чтобы она нас еще не заметила”, - прошептал я, с тревогой глядя на огромные ряды погребальных деревьев, склонившихся над длинной, полуразрушенной стеной, окружавшей кладбище.


Ле Виллар подмигнул мне и похлопал по выпуклости на своем пиджаке на уровне сердца. “Мой револьвер, мой добрый друг, - похвастался он, ” готов подарить шесть приятных поцелуев из Франции”.


“Хм! Боюсь, игрушечный пистолет был бы не менее полезен в данный момент. Еще раз, нам лучше поторопиться ”.


Мы спускались с Хайгейт-Хилл очень быстрым шагом. Над этим местом опустился туман, скрывая слабый свет звезд. Было что-то странное, сверхъестественное, угрожающее в облике бесконечной кладбищенской стены, тянувшейся вдоль переулка. И что еще хуже, он становился все более и более расплывчатым и бесформенным, пока не превратился в часть дымки. Жутко, что в напряженной тишине в воздухе внезапно раздался вопль.


Лицо Ле Виллара вытянулось.


“Эй! Что это за крик?” - выдохнул он.


“Кто знает? Крик ворона?” Я ответил смущенным тоном.


На самом деле, я думал о чем-то более отвратительном. Поистине ужасное чувство, что чудовище подстерегает меня в засаде, овладело мной, хотя мое спокойное, решительное лицо не дрогнуло. Я был готов к худшему, но надеялся поймать экипаж до того, как это случится. Поэтому я сказал командным тоном:


“А теперь бегите, месье Виллар! Ради Бога, бегите!”


У французского детектива не было времени более чем на беглый взгляд по сторонам, поскольку я уже мчался по переулку, но то, что он увидел на вершине стены, было настолько ужасным, что он, охваченный благоговейным страхом, бросился мне вслед.


Мы промчались по Суэйнс-лейн, пересекли Оукшотт-авеню и достигли Хайгейт-роуд с тяжело бьющимся сердцем и прерывистым дыханием.


“В тот кэб!” Приказал я, указывая на кэб, ожидавший неподалеку.


Мы добрались туда вдвое быстрее, без происшествий, и я забрался внутрь со вздохом глубокого облегчения.


Двуколка грохотала по мощеным улицам сквозь окутанную ночным туманом ночь. Уличные фонари таяли вдали огромными призрачными пятнами, а проезжающие мимо дома были темными и мрачными, как многочисленные могилы.


Я сказал французу, сидящему рядом со мной: “Жутко, не правда ли?”


“Tu parles! Никогда в жизни мне не было так страшно.”


Я кивнул ему и спросил вполголоса:


“и что же вы увидели, месье?”


Голос Ле Виллара дрогнул. “Bon Dieu! Билли, я видел завернутый в саван труп, парящий над кладбищенской стеной ... . Oo la la! Ужасно!”


“Графиня Вика!” Я фыркнул. “Бриллиант чистой воды", - шептали ее ухажеры, когда видели ее, их глаза сияли от желания. Действительно, очень красивая венгерская леди, которая жила в замечательном особняке в Элтеме. Соседи, правда, дали ей другое имя. ‘Гринвичская ведьма’, как они ее называли ... .


“При ее жизни, конечно!” Добавил я, пожав плечами.


ГЛАВА 1


ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ


Гринвич, несколько часов спустя, незадолго до рассвета


“Пожар! Пожар!”


Крик раздался неожиданно в глубокой тишине самого раннего часа, разбудив констеблей Керланда и Фландерса, которые мирно патрулировали Черч-бери-роуд. Они, как один человек, обернулись и с тревогой огляделись по сторонам.


“Эй! Там все горит!” - воскликнул первый, указывая на ярко-красное зарево в небе на севере, которое ярко осветило несколько близлежащих дымовых труб.


“Крысы! Не половина!” - ответил другой резким тоном. “Но скажи, как ты думаешь, где это, Курланд?”


“Не знаю. Элтем-Пэлас-роуд? … Кингз-раунд? … Не могу сказать наверняка. А ты, Фландерс?”


“Нет. Пойдем посмотрим!”


Двое полицейских поспешили обратно вверх по холму к пожару, ориентируясь по усиливающемуся блеску, его отблески на облаках усиливались и ослабевали по мере того, как пламя взметалось вверх или временно затухало, и через некоторое время они увидели огромный столб дыма.


“Это на Куинскрофт-роуд!” - закричал констебль Фландерс.


Они преодолели около двухсот ярдов с головокружительной скоростью и наконец оказались в поле зрения большого дома, построенного в старинном стиле, яростно пылающего посреди незастроенного парка. “Святые Ангелы! Это резиденция покойной графини Ветчи! ” воскликнул констебль Курланд.


Его приятель серьезно кивнул, когда тоже узнал это место. “Да. Но, слава Богу, здесь никто не жил более тридцати лет”, - сказал он с ноткой облегчения в своем хриплом голосе.


Столичная пожарная команда прибыла раньше двух бобби, и ее храбрецы уже приступили к работе, их яркие шлемы сверкали повсюду. Некоторые, заблудившись на лестницах, в дыму, вылили поток воды на горящее помещение, в то время как другие потратили всю свою энергию на работу двигателей, установленных на лужайке.


Несколько соседей присоединились к пожилому надзирателю, который с глубокой печалью смотрел на уже пошатнувшиеся стены некогда гордого особняка. Старик представлял собой душераздирающее, жалкое зрелище, вероятно, напоминая ему о былых днях, когда парк был полон экипажей, которые один за другим останавливались перед домом, ярко освещенные, но гораздо менее драматично, когда подбитые мехом плащи, парадная форма, роскошные платья проходили процессией перед гигантским лакеем, отвешивавшим глубокие поклоны.


На Куинскрофт-роуд, обычно такой тихой, царила невероятная суматоха: яркий свет, языки пламени, которые яростно вырывались наружу и вверх, пыхтение и лязг двигателей, плеск и шипение воды, рев пожара и столбы дыма, которые тяжелыми угрюмыми массами злорадствовали над пылающим особняком, придавали ему странный и трагический вид. Внезапно констебль Керланд, который, как и его напарник, жадно наблюдал за ожесточенной борьбой пожарных, издал дикий крик.


“Повесьте меня! В доме женщина”.


Действительно, в окне верхнего этажа появилась женская фигура, обрамленная пламенем, завешенная дымом, но она тут же исчезла, словно поглощенная ядовитыми испарениями. Небольшая группа прохожих отреагировала как один:


“Спасите ее! Спасите ее!”


Женщины с пронзительными криками заламывали руки, мужчины сжимали кулаки и ругались. Один старый надзиратель застыл, оцепенев от изумления.


“Помилуйте! … Я не могу в это поверить ... . Я ... этого не может быть!” - запинаясь, выговорил он, его губы приоткрылись, глаза расширились, лицо испуганное и белое.


“Скажите, вы больны, мой дорогой?” - заботливо осведомился констебль Фландерс, заметив его искаженное лицо.


“Нет ... нет ... ничего особенного ... Наверное, жара. Спасибо, констебль”.


Тем временем сержант пожарной охраны взобрался по лестнице и запрыгнул в открытое окно. Через мгновение его поглотило, и он пропал из виду. Все внизу затаили дыхание, гадая, выберется ли он когда-нибудь из печи. Прошли смертельно опасные секунды, и, наконец, он снова был у окна, неся на руках безжизненное женское тело. Раздались громкие возгласы одобрения. Его приветствовали громкими криками радости. Но людям не следовало так поспешно радоваться его победе, поскольку, как мы сейчас увидим, она была, что называется, пирровой. Первым, кто понял, что с сержантом что-то не совсем в порядке, был констебль Керланд.


“Эй, посмотри на него!” - воскликнул он. “Что случилось? Он что, нервничает?” Действительно, как ни странно, сержант производил впечатление человека, охваченного внезапным приступом безумия, больше всего похожим на пляску Святого Витта. Он был похож на дикого акробата, затерявшегося в море пламени и дыма, и было чрезвычайно странно наблюдать, как он извивается и трясется всем телом в отблесках пожара. Очевидно, бедняга внезапно сошел с ума. Эта мысль и тысячи других встревожили каждого.


Двое пожарных уже поднимались по лестницам, чтобы оказать ему помощь. Увы, они не прошли и половины подъема, когда он резко бросил бесчувственную женщину обратно в пламя и с неземным воплем выбросился головой вперед из окна. Констебли, соседи и пожарные были поражены ужасом. Женщины вскрикнули и упали в обморок, мужчины машинально бросились вперед с ругательствами, но ничего нельзя было поделать, и в следующий момент, когда неизвестная женщина, вероятно, лежала внутри небольшой кучкой пепла, сержант пожарной охраны безжизненно лежал на лужайке, как сломанная марионетка.


Труп сержанта теперь лежал на носилках, ожидая, когда его унесут. Внезапно пожилой надзиратель, который только что подошел и склонился над ним, как это делали многие другие, сильно вздрогнул. Указывая дрожащим пальцем на лицо мертвеца, он закричал с неподдельным ужасом:


“Черная смерть! Помилуй меня! … Черная смерть!”


Затем, охваченный сильным страхом, он отскочил назад и совершенно неожиданно бросился бежать, еще громче крича: “Черная смерть! Черная смерть!”


Выражение глубокого ужаса внезапно появилось на лицах констеблей Керленда и Фландерса. Они оба были солдатами в Индии и оба слышали это леденящее кровь заявление во время кампании в Бенгалии. Они ошеломленно посмотрели друг на друга.


Черная смерть! … или, другими словами ... бубонная чума!


ГЛАВА 2


ПУСТОЙ ГРОБ


Инспектор Грегсон сидел в своем кабинете в Скотленд-Ярде и просматривал отчет, на котором стоял штамп полицейского морга. Он перевернул его в крайнем замешательстве, поджал губы и мысленно застонал:


“Он всегда давал дельные советы" … тогда почему бы не позвонить ему? Он довольно бесцеремонно снял трубку со своего стола и набрал номер Шерлока Холмса. Мой хозяин ответил немедленно.


“Холмс слушает”.


“Привет! Это Грегсон”.


На другом конце провода раздался смешок.


“Боже мой, мы, должно быть, родственные души, Грег’. Я как раз собирался позвонить тебе. Я прочитал в утренней газете, что особняк покойной графини Ветчи в Элтеме сгорел дотла прошлой ночью. Знаете, я глубоко заинтересован в этом деле ... ”


Настала очередь обрадоваться Грегсону. Неожиданные слова моего хозяина сразу подняли ему настроение, и он ответил с большим дружелюбием: “Вы все еще не знаете самого лучшего, мистер Холмс. Вы читали о сержанте Маклине?”


“Храбрый пожарный, нашедший смерть на посту? Действительно, да, а что?”


“Ну, пресса сообщила не всю историю. Вам лучше держаться за свой стул, сэр!”


Инспектор помолчал пару секунд. Наконец он заявил с некоторым нажимом: “На теле и лице сержанта Маклина были следы бубонной чумы!”


“О? И как раз вовремя!” - был краткий, бесстрастный ответ моего учителя. Грега Сона это совершенно не обрадовало. Он ахнул от ужаса и чуть не выронил трубку.


“Не ... не говорите мне, что вы ожидали этого, мистер Холмс!” - пробормотал он, запинаясь.


“Конечно, я так и сделал! Прости, что испортил твой маленький сюрприз, Грег!”


Инспектор провел дрожащей рукой по лбу. “ Как, черт возьми, вы могли— - начал он с неподдельным изумлением, но мой хозяин оборвал его.


“Объяснения придут в свое время, Грег”, - сказал Холмс. “Нельзя терять времени, поверь мне. На карту поставлена безопасность лондонцев. Я должен немедленно побеседовать со смотрителем особняка. Скажите, где я могу его найти?


“Я не знаю. Он убежал”.


“Сбежал?”


“Да. Видите ли, он едва взглянул в лицо пожарному, когда тот убежал, вопя, как банши. С тех пор его никто не видел”.


“Очень жаль. Главный след потерян”, - с горечью пробормотал мой хозяин. “Что ж, тогда мне придется обойтись без него”, - добавил он после короткого молчания.


“Послушайте, мистер Холмс, вы говорили о безопасности лондонцев ... . Вы серьезно?”


“Увы, все очень серьезно! Ситуация может быстро стать трагической”.


“Эй! Что вы имеете в виду?”


“Хм! Я бы поднял панику в Скотленд-Ярде, если бы сказал тебе ... " . Прости, Грег”, - извинился Шерлок Холмс. И самым невежливым образом, чтобы прервать допрос инспектора, он повесил трубку.


Темные сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Мой хозяин и Франсуа Ле Виллар осторожно пробирались через унылую пустыню Хайгейтского кладбища. Они миновали множество полуразрушенных, поросших мхом кенотафов и обветшалых часовен, витражи в которых были разбиты; они петляли зигзагами по лабиринту гробниц с плоскими крышами, из расщелин которых росли буддлеи и папоротники, пока не увидели огромный тис, раскинувший свои широкие, черные, раскинутые ветви поперек массивного мраморного мавзолея, словно защищая его от холодного ветерка, который время от времени со вздохами проникал сквозь переплетение ветвей. Затем Шерлок Холмс мягко коснулся плеча своего спутника и указал на белый памятник. Француз кивнул и внимательно огляделся по сторонам. Они немного подождали в высокой, сырой траве, подхваченные вихревым потоком острого ночного воздуха, а затем прокрались к большой гробнице. Наконец они достигли ее ржавых железных ворот. Мой хозяин осторожно открыл ее ключом, который достал из кармана, и вошел. Он мгновенно сориентировался, насколько позволял слабый свет, добрался до узкой каменной лестницы и как можно тише спустился вниз, сопровождаемый Ле Вилларом. Они быстро спустились вниз, и мой хозяин осветил карманным фонариком небольшую гробницу, центр которой занимал единственный дубовый гроб. Запах гнили там был почти невыносимым. Тем не менее они подошли к гробу и прочитали следующую эпитафию, начертанную на большой медной плите:


КАРОЛИНА СОКОЛИ,

ГРАФИНЯ ВИКА,

УШЕДШАЯ Из ЭТОЙ ЖИЗНИ

18 МАЯ 1871 ГОДА

НА СВОЕМ 24-м ГОДУ ЖИЗНИ.


“Что ж, давайте теперь посмотрим, что от нее осталось”, - мрачно сказал мой хозяин. Вложив фонарь в руки Ле Виллара, он достал отвертку и начал откручивать множество винтов. Вскоре крышка откинулась. Он с отвращением приподнял ее, и с губ француза сорвалось тихое восклицание:


“Бон Санг... . Там пусто!”


“Я ожидал этого”, - сказал Холмс.


Он вздохнул, покачал головой из стороны в сторону в крайнем унынии и громко провозгласил замогильным тоном: “Итак, вот неопровержимое доказательство ...”


После минутного молчания он продолжил в том же духе: “Каролина Соколи была замужем, когда была подростком, за графом Викой, который настолько сокрушил ее юную жизнь своей непрекращающейся жестокостью и излишествами, что она умерла, находясь еще в самом расцвете своей молодости и красоты ... ” .


Как ни странно, произнося эту траурную речь, мой хозяин тщательно надел на свои руки тонкие, но очень прочные кожаные перчатки. к большому удивлению Ле Виллара, он достал крошечные щипцы и внимательно осмотрел истлевшую атласную обивку гроба. Внезапно, очень быстро, он взял что-то крошечное и засунул это в маленькую пробирку, которую также достал из кармана жилета. “ ... И с тех пор она постоянно посещает поместья прославленной венгерской семьи, к которой принадлежит”.


Мой хозяин спрятал пинцет и пробирку в карман с тайной удовлетворенной улыбкой и добавил тем же мрачным голосом: “Теперь мы знаем, что графиня Вика - одна из живых мертвецов, и нам лучше уйти, пока она не превратилась в халтурщика. Это дело Церкви - изгонять бесов из этого места, а не наше. Давай выбираться отсюда, Франсуа!”


ГЛАВА 3


БОЛОТНЫЙ ГОРОДОК


Болотный городок. Ищите как можно тщательнее на карте Лондона, вы бы его не нашли, даже на самой подробной. И все же он действительно существовал не так давно. На бумаге это был всего лишь пустой участок на окраине Люишема, между Дептфорд-Черч-стрит и Норман-роуд. Сам Скотленд-Ярд имел лишь довольно расплывчатую планировку этого (по крайней мере, официально) безымянного района. Там, по обе стороны полоски залежной земли, орошаемой Дептфордским ручьем, большие кучи мусора чередовались с рядами покосившихся лачуг — унылое обиталище населения огромного мегаполиса, собирающего тряпье.


В Болотном городке целыми днями можно было встретить множество оборванных женщин, сидящих перед своими убогими жилищами, с корзинами, полными отбросов, рядом с ними. Они самым придирчивым образом исследовали жалкую добычу, которую их люди принесли с утреннего обхода мусорных баков, отбирая все, что могло стоить шиллинг, кожевенный завод или даже медный фартинг. Ватаги оборванных ребятишек резвились вокруг и кричали от веселья под веселыми взглядами измученных забот патриархов, сидевших у своих окон. Единственный паб по соседству всегда был переполнен разношерстными группами оборванцев, слонявшихся без дела у стойки, выпивающих, болтающих и курящих трубки. Субботними вечерами в пивной можно было увидеть Керли, боксера, а дюжина пар наслаждалась танцами и пением за бокалом джина с водой. Подводя итог, можно сказать, что жители Болотного городка, хотя и были очень бедны, были веселой и счастливой компанией до того рокового дня, когда все они внезапно ... заразились чумой!


Когда мы с моим хозяином, инспектором Грегом Соном, обнаружили Болотный городок, вокруг него был туман, один из тех странных, ускользающих туманов, которые, подобно призракам, плывут ночью по лощинам. Тотчас же высокий парень с красным носом и густыми бакенбардами появился с внезапностью призрака и отдал им военный салют. Это был констебль Майлз, присланный к нам полицией Люишема, и он очень долго ожидал нашего прибытия на холоде с покорной покорностью. В тумане его фонарь казался светлячком, и я с содроганием сказал себе, что скоро он превратится в хрупкого проводника в едком тумане.


“Карантинная линия ... полностью исправна, констебль?” Грегсон прямо спросил бобби.


“Да, сэр. С наступлением темноты, сэр”.


“Больной?”


“Увезен в больницу”.


“Мертвый”?


“Убран до последнего, сэр”.


“Врачи, медсестры?”


“Они все ушли”.


“Это значит, что мы четверо будем единственными живыми сегодня вечером в Болотном городке?”


Голос констебля дрогнул: “В ... действительно, да, сэр”.


За несколько часов до этого Болотный городок был обнесен забором из колючей проволоки, который придавал ему мрачный вид концентрационного лагеря. Через каждые пятьдесят ярдов висели большие доски с надписью “Опасно. Посторонним вход воспрещен.” выделено красным. Единственный возможный вход был через ворота, охраняемые полицейскими с оружием в руках. Сразу за ними была разбита палатка для санитарных целей. Там мы нашли подходящую защитную одежду для нашего визита. Она состояла из черных резиновых халатов, которые, доходя до земли, поднимались над головой, полностью скрывая фигуру и лицо, за исключением отверстий для глаз. Защитные очки, резиновые перчатки и ботинки дополняли снаряжение.


“Святая Мать-Церковь нуждается в тебе, великий инквизитор!” Пошутил я, кланяясь своему хозяину, который только что облачился в мрачную мантию.


Холмс успокоил меня одним взглядом. “Прекрати отпускать шуточки и тоже надень свои, мой мальчик”, - сказал он кислым голосом, тайком ухмыляясь Грегсону, который в черном костюме из-за своего очень большого живота был похож на пухлую резиновую куклу.


Теперь мы медленно проезжали сквозь туманную пелену, окутавшую Болотный городок. Несомненно, при других обстоятельствах от наших фигур у постороннего наблюдателя кровь застыла бы в жилах, настолько призрачными мы казались в свете фонаря полицейского, словно без видимых усилий скользили по грязной земле. На самом деле, нам выпало быть напуганными в этой смертельной необъятности, посреди огромных, мрачного цвета куч мусора, которые угрожающе возвышались, и мы собрали все свое мужество, чтобы двигаться дальше без дрожи в коленях.


“Это началось в воскресенье утром ...” - начал констебль Майлз, когда мы проезжали мимо ряда жалких, полуразрушенных лачуг, просто чтобы нарушить невыносимую тишину, повисшую над Болотным городом. Но эффект был еще хуже, потому что сквозь резиновую маску его голос звучал глубоко и замогильно. Он замолчал на месте.


“Пожалуйста, продолжайте, констебль”, - пригласил мой хозяин, успокаивающе положив руку ему на плечо.


Майлз кивнул и взмахнул руками, на мгновение став похожим на огромную ворону. Он продолжил:


“Многим старьевщикам внезапно стало очень плохо. Через некоторое время некоторые без предупреждения упали замертво на землю, но другие испытывали сильные страдания; вы слышали, как они стонали и плакали. Знаете, это было душераздирающе. Были отчаянные парни, которые с криками носились вокруг. Я слышал о пожилой женщине, испытывающей сильную боль, которая выскочила голышом и побежала прямо к Дептфорд-Крик, где утопилась. Болезнь распространилась очень быстро, и вечером повсюду на земле лежали мертвые тела ... . Ужасно! За врачами послали слишком поздно, видите ли; они смогли спасти лишь нескольких человек. Нам сказали, что это была какая-то очень сильная и заразная лихорадка.”


“Ложь во спасение, чтобы предотвратить панику”, - прошептал Холмс мне на ухо.


“Какая жалость!” - продолжал полицейский. “Они были милыми людьми; иногда немного грубоватыми, но милыми, очень милыми”.


Он скорбно покачал головой и добавил: “Подумать только, что накануне вечером у них был бал ... музыка ... фейерверк!”


“Фейерверк?” Я задумался.


“Да, стреляли с Дептфордского моста, и там тоже был орган ... . Он играл польки и вальсы”.


Констебль Майлз глубоко вздохнул и замолчал. Некоторое время он водил нас по Болотному городку, и не было слышно ни звука, кроме мягкого хлюпанья наших шагов по грязи.


В какой-то момент мой хозяин взобрался на большую кучу мусора и посмотрел в ночь. Было темно и туманно, и он мог разглядеть только смутное мерцание стоячей лужи внизу. Не было смысла дольше оставаться в этой мрачной и отталкивающей обстановке. Холмс пожал плечами и сказал мне, что бренди, табак и горячая ванна были бы очень кстати дома.


ГЛАВА 4


МЕСЬЕ ВИКТОР


Мой хозяин как раз спускался вниз, когда внезапно, привыкнув глазами к ночной темноте, он заметил несколько движущихся фигур, бесшумно направлявшихся к его спутникам. Мы спокойно ждали его у подножия кургана, совершенно не понимая, что происходит, и не видели темных фигур, медленно крадущихся вокруг нас в гробовой тишине. Холмс сразу осознал всю степень опасности и закричал во весь голос: “Ребята, берегитесь!”


Мы были поражены его приказом, но сначала не поняли, что это значит. Поэтому мы обернулись и непонимающе уставились на него. Однако нам не потребовалось много времени, чтобы осознать ситуацию, ибо не прошло и секунды, как раздался дикий вопль, за которым последовал шорох по грязи и атака отряда демонов. Им было десять или двенадцать, возможно, больше. Их лица были сморщенными, глаза налиты кровью и сверкали, длинные волосы растрепаны, спутаны.


“Благослови меня Господь!” - простонал Грегсон.


Действительно, вид этих омерзительных существ, бросившихся на нас из ниоткуда в этом пустом, запретном месте, был поистине кошмарным. Инспектор отскочил назад, ища свой пистолет, и я сделал то же самое, но, наоборот, констебль Майлз, уронив фонарь, сделал пару быстрых шагов вперед. Прежде чем нападавшие успели среагировать, он схватил первого за горло и ремень, поднял его высоко в воздух, развернул и швырнул прямо в остальных, которые опрокинулись и упали. Этот умный и смелый поступок предотвратил непосредственную опасность и помог выиграть немного времени.


“Сюда, ребята! Поднимайтесь! Скорее!” - крикнул Холмс.


Это был крутой подъем на вершину мусорной кучи, одной из самых высоких в Болотном городке, и резиновые костюмы не предназначались для такого спорта; тем не менее, мы втроем добрались до нее за несколько мгновений.


“Спасибо, учитель! Я рад снова быть с вами”, - сказал я Шерлоку Холмсу, протянувшему мне руку помощи, “и еще тысячу раз спасибо за ваше предупреждение. Что бы случилось без этого?”


“Билли прав, спасибо, мистер Холмс”, - в свою очередь сказал Грегсон, - “Но уф! Говорите о безумной спешке!”


Он тяжело дышал и кашлял, а затем сказал Майлзу, который невозмутимо стоял рядом с ним: “Спасибо и вам, констебль, вы были великолепны. Но, черт возьми! Какой же ты задира!”


Последний скромно кивнул с легким смешком.


Долгое время Шерлок Холмс внимательно вглядывался в ночь. Напавшие на нас дикари не преследовали нас на холме, и теперь их было едва видно во мраке. Однако казалось, что они стоят вокруг него, мрачные и неподвижные, устремив глаза на вершину.


“Чего мы ждем, мистер Холмс?” - спросил наконец инспектор. “Разве мы не можем выхватить оружие и напасть на этих уродов?”


“Это было бы последнее, что можно было бы сделать, инспектор”.


“Почему?”


“Слишком опасно!”


Грегсон пожал плечами и сказал несколько сердито: “Я вас не понимаю, мистер Холмс. Разве это не просто сборище старьевщиков, спятивших с катушек?


“Кто на самом деле знает?” - уклончиво ответил Холмс.


Майлз, который все это время рыскал вокруг, внезапно упал на колени и начал энергично рыть землю руками в перчатках, как собака в поисках кости. Две или три минуты спустя он издал громкий крик триумфа.


“Что вы нашли?” - спросил Холмс, кладя руку на плечо констебля.


“Зажгите свой фонарь и направьте его сюда, мистер Холмс!”


“Хорошо”.


Мой хозяин последовал инструкциям Майлза. Он протяжно присвистнул от изумления и воскликнул: “Черт возьми! Действительно, интересная находка, констебль!”


Среди множества битого стекла, щепок, гнилых овощей и неописуемого хлама, Майлз. обнаружил потайной ход, что-то вроде темной ямы с шаткой лестницей, которая, казалось, уходила в неизмеримые глубины.


“Они приближаются!” - предупредил Майлз, указывая пальцем на темные фигуры, которые только начали подниматься на огромную кучу пыли.


“Это решает дело, - сурово заявил Холмс, “ мы должны рискнуть спуститься в яму!” Затем, повернувшись ко мне, он добавил: “Спускайся первым, мой мальчик, и будь осторожен. Вот мой карманный фонарик: помашите им три раза, когда доберетесь до дна; тогда мы последуем за вами.”


Шерлок Холмс, Грегсон и Майлз нетерпеливо вглядывались в мрачную яму. Наконец они увидели далеко внизу мой слабый свет. “Пошли!” - тихо сказал учитель. Он ухватился за лестницу и несколькими ободряющими словами приказал своим спутникам следовать за ним. Медленно и осторожно они спускались, хрупкая лестница сильно раскачивалась вместе с ними в кромешной тьме. Наконец они достигли дна и оказались там, где заканчивался грубо вырубленный в скале проход с уклоном вверх. Неясные сквозняки, казалось, доказывали, что он сообщался с внешним миром. Только наполовину уверенный в выходе, но зная, что такой ценой можно остановить наших противников, Холмс спустил лестницу, гнилое дерево которой легко раскрошилось на куски. Затем мы все быстро зашагали гуськом по коридору. Фонарь моего хозяина указывал путь, будя летучих мышей, чей шелест и писк на этот раз нарушили царившую там неземную тишину. Пройдя примерно пятьдесят или шестьдесят ярдов, мы достигли большой пещеры, и хотя она тускло светилась в чернильной темноте, света, даваемого фонарем, было достаточно, чтобы разглядеть природу нашего нового окружения. Помещение было пустым, если не считать глубокого слоя пыли и странного предмета, заполнявшего половину помещения. На первый взгляд это было похоже на какое-то огромное насекомое, лежащее на спине, с вытянутыми в воздухе длинными изогнутыми лапками и мерцающим телом неправильной формы под ними. Но более тщательное исследование дало более верное объяснение. Согнутые и перекрученные металлические полосы были всем, что осталось от того, что когда-то было огромным, окованным железом деревянным сундуком.


“Люди, которые взломали его, очень спешили”, - заявил Шерлок Холмс.


“Он был полон богатств, хозяин?” Я спросил его.


“Думаю, да, мой мальчик. Неудивительно, что тогда...”


Холмс не закончил фразу, потому что в этот момент из другого конца пещеры донесся звук, похожий на сдавленный стон. Он обернулся и, посветив фонарем в том направлении, увидел человека, лежащего на спине в толстом слое пыли на полу, его тело было залито кровью. У него были очень темные волосы и черные навощенные усы, которые подчеркивали крайнюю бледность его лица.


“Эй! Он при смерти!” - воскликнул Грегсон.


Мы все сразу опустились на колени рядом с ним, и мой хозяин осторожно приподнял его голову.


“Ты нальешь ему немного бренди, Билли”, - сказал он. “Вот фляжка”.


Незнакомец открыл глаза. “Merci, mon vieux”, - пробормотал он по-французски, с трудом пытаясь улыбнуться. Он жадно выпил, и на его щеки вернулся легкий румянец. Мгновение он молча смотрел на происходящее, затем им овладел бред, и он сказал, или, скорее, прокричал: “Боже! … ratissé l'or! … et puis pan pan dans les tripes! … Tout d’même, me faire ça à moi, Victor! … Môssieu Victor, le roi des dompteurs de puces!” Он резко остановился и сделал глубокий вдох, свой последний, потому что в следующее мгновение он был мертв.


Маленькая группа погрузилась в молчание. Снова было слышно, как в пещере пищат летучие мыши. Затем Грегсон откашлялся и спросил:


“Скажите мне, мистер Холмс, что это была за чушь, которую нес француз? Вы можете перевести это для меня?”


“Хм!” - ответил мой хозяин, приложив руку ко лбу. “Видишь ли, Грег, он просто имел в виду, что кто-то украл золото, хранившееся в сундуке, и выстрелил в него из пистолета, Виктор... мистер Виктор, король дрессировщиков блох!”


ГЛАВА 5


ФЕЙЕРВЕРК


“В Париже, - начал Франсуа Ле Виллар, - ”Фоли-бержер“ и "Мулен Руж" - большие мюзик-холлы, собирающие толпы богатых ночных пташек; но менее изысканно, на бульваре, на все четыре стороны света, стоят маленькие кабинки, petites baraques, как мы их называем. Здесь в воздухе витает изюминка, которой нет в более дорогих заведениях, и разнообразие развлечений поистине поражает. Думаю, что, не тратя ни сантима времени, вы можете бродить от парада к параду и любоваться такими исполнителями, как обезьяны на велосипедах, волшебники в перьях, хрустящие стеклом или глотающие мечи, арабские девушки, исполняющие танец живота с огромными змеями на шее, пещерные люди, поедающие огонь, китайцы, плюющиеся им ... и многие, многие другие!”


Французский детектив сделал паузу. Он откинулся на спинку кресла и несколько минут молча наслаждался бокалом хересного вина, который подал ему мой хозяин. Но я, который был весь внимание и не мог дождаться, когда узнаю остальное, спросил: “Скажите мне, месье, месье Виктор был одним из этих артистов?”


“Да, конечно”, - сказал Ле Виллар, глядя полуприкрытыми глазами на напиток сквозь изящно вырезанный хрусталь, “ "и не в последнюю очередь, поверьте мне, молодой человек! Его шоу привлекло множество людей на Монмартре. Вы дали двенадцать пенсов блондинке, сидевшей за медной решеткой, и вошли в кабинку: это было простое, довольно тесное место без стульев, освещенное a giorno большой электрической лампочкой, свисавшей с потолка. В центре, на столе, стояло что—то вроде аквариума - но пустого, — имевшего форму большого чемодана и закрывавшегося стеклянной крышкой. Когда было допущено около двадцати человек, невидимая шарманка заиграла бодрый марш, и вошел месье Виктор. Он поклонился аудитории, улыбнулся, подкрутил навощенные усы, сделал то-то и то-то, затем закатал левый рукав. Когда музыка закончилась, он взял пинцет, открыл коробочку с пилюлями, взял несколько черных крошечных предметов, похожих на булавочные головки, и осторожно положил их себе на руку ... . Это были блохи.”


“Блохи?” Воскликнул я.


“Да, и именно так он их кормил”.


“Вы имеете в виду, его собственной кровью?”


“Ну, хорошая выпивка еще никому не вредила, знаете ли!” - возразил французский детектив с озорной улыбкой. Он допил свой шерри и продолжил: “Теперь представление началось по-настоящему. Месье Виктор пинцетом выщипывал блох одну за другой и сажал их в аквариум с рыбками. В нем были выставлены всевозможные миниатюрные аксессуары, вроде крошечных картонных саней или тележки, построенной из зубочисток и четырех пуговиц для воротника: ну, он привязывал пару блох с шерстью к одной или другой и заставлял их тянуть ее на расстоянии нескольких дюймов; или он брал двух толстых блох и заставлял их кататься на качелях; он также мог организовать гонки между полудюжиной других; иногда он заставлял их перепрыгивать через препятствия, такие как небольшая кучка спичек или обручальное кольцо ... . Это было действительно очень умно.”


“Вы серьезно, месье?” Я задумался.


“Совершенно серьезно, Билли. Это может показаться ошеломляющим, но это чистая правда. Месье Виктор действительно заслужил титул ‘короля дрессировщиков блох’, и публика всегда поддерживала его ”.


Я, вероятно, задал бы еще много вопросов о человеке, которого мы нашли агонизирующим в пещере прошлой ночью, если бы в этот самый момент не появилась миссис Хадсон. Она стояла в дверях, уперев руки в бока, с негодованием во взгляде.


“В чем дело, миссис Хадсон?” - с улыбкой спросил Шерлок Холмс.


“Тьфу! Они испачкают крыши на пятьдесят ярдов вокруг и разобьют черепицу, без сомнения!”


“Чем это?” - удивился мой хозяин.


“Фейерверк!” - фыркнула она.


“Фейерверк?” Воскликнул я. “Что вы имеете в виду, миссис Хадсон?”


“Тьфу! Не разыгрывайте из себя дурака, молодой человек! Это вы сами разрешили им сегодня утром сложить все снаряжение и тащить на крышу”.


У меня отвисла челюсть. - У меня?


“Ты!”


“Я не понимаю”, - сказал я.


“Черт возьми! Я верю!” - внезапно воскликнул Холмс:


“Но ... но … что происходит, старина?” - в свою очередь поинтересовался Ле Виллар.


“Самые отвратительные вещи! Presto! Следуй за мной, Франсуа!”


В спешке оттолкнув миссис Хадсон, мой хозяин одним прыжком достиг двери и взбежал по лестнице на чердак; там он с головокружительной скоростью вскарабкался по стремянке, распахнул слуховое окно и приземлился на крыше террасы. На улице была кромешная тьма, и поначалу он абсолютно ничего не мог разглядеть.


“У меня есть фонарь, позволь мне зажечь его, саперлотт!” - воскликнул Ле Виллар, который только что присоединился к нему; но в ту же секунду на него кто-то или что-то налетело, и он рухнул на землю с криком боли. Как ни странно, в темноте неподалеку раздался второй пронзительный крик.


Как раз в этот момент луна вышла из-за огромной гряды облаков и залила небо своим ярким и неземным сиянием. К своему великому изумлению, мой хозяин обнаружил, что находится в присутствии молодой девушки в ночной рубашке. Она выглядела испуганной.


“Что вы здесь делаете, мисс?” мягко спросил он.


“Я ... я не знаю ... . Временами я немного лунатик … . Я проснулся здесь минуту назад ... и ... ( ) Боже мой!”


Дрожь ужаса пробежала по ее телу, когда она закричала, указывая дрожащим пальцем на что-то за спиной детектива: “Смотрите! Оно возвращается!”


Шерлок Холмс обернулся. Он не мог не вздрогнуть, потому что то, что он увидел, было поистине отвратительным: где-то вдалеке, очерчивая огромную фигуру на фоне неба, ужасное существо парило над крышами, угрожающе махая ему рукой. У него было белое, лишенное плоти лицо - почти череп - с двумя зеленоватыми отблесками глубоко в глазницах и длинными-предлинными рыжими волосами, струящимися вокруг него подобно пламени.


Бах-бах, сработал пистолет моего хозяина.


Призрак сильно затрясся, затем с гневным шипением взмыл в воздух. Достигнув Сент-Панкраса, он с огромной скоростью взобрался на его шпиль, к громоотводу. Он кружился вокруг него три или четыре секунды, затем с особой силой насадился на его шип.


“Немного дьявольщины!” - выругался Шерлок Холмс. Его лицо посуровело, и долгое время он молча стоял посреди продуваемой ветром ночи, бросая по кругу взгляды на тысячу и одну крышу Лондона, которые слабо мерцали в туманном лунном свете. Когда он наконец повернулся, чтобы сказать прекрасной лунатичке несколько утешительных слов, он почувствовал себя озадаченным, поскольку сразу понял, что она сделала все, чтобы его замешательство исчезло.


ГЛАВА 6


ЧУМА НАД ЛОНДОНОМ


Шерлок Холмс, Франсуа Ле Виллар и я сидели в кабинете Грегсона в Скотленд-Ярде. Инспектор тепло поприветствовал нас и заказал чайник чая.


“Что ж, пришло время хорошенько поболтать, не так ли?” - сказал он, оглядываясь по сторонам, словно в поисках одобрения.


Мой хозяин кивнул. Он раскурил трубку и начал: “Две недели назад мой замечательный друг, старший инспектор Франсуа Ле Виллар, нанес мне визит с просьбой о помощи. Он хотел поставить в тупик французского ярмарочного артиста по имени месье Виктор, поскольку знал, что этот парень на самом деле занимается торговлей всевозможными незаконными товарами, и думал, что тот приехал в Лондон по каким-то очень подозрительным причинам.”


“Хм, могу я спросить, что это было?” - спросил Грегсон.


“Eh bien, видите ли, инспектор, ” ответил Ле Виллар, “ в Париже Виктор был замешан в очень крупном деле по похищению тел. Ярмарочные площади предоставили ему огромные возможности: вокруг так много отверженных и опустившихся людей, чье исчезновение остается незамеченным. Его друзья из преступного мира протянули ему руку помощи, когда дело дошло до доставки свежих трупов на столы для вскрытия. В общем, простое, непринужденное и очень прибыльное ремесло, parbleu!”


Француз отхлебнул чаю и продолжил:


“Виктор был очень умным негодяем, и полиция так и не смогла собрать против него серьезных доказательств. Тем не менее, я не спускал с него глаз, и недавно, еще раз обыскивая его фургон, пока его не было дома, я наткнулся на очень интересный документ: это было полусгоревшее письмо в печке; в нем содержались намеки на встречу Виктора с некой Каролиной Соколи у бокового входа на Хайгейтское кладбище поздно ночью. Дьявол! Для меня это, несомненно, означало похищение тела, и я сказал себе, что, наконец, у меня появился шанс поставить его в тупик. Дата встречи отсутствовала, так как была написана на сожженной части письма, но что-то подсказывало мне, что она состоится скоро, вероятно, в один из вечеров предстоящей недели. Поэтому я собрал свои вещи и сразу же пересек Ла-Манш.”


“Когда Франсуа произнес имя Каролины Соколи, - вмешался Шерлок Холмс, - я заподозрил нечестную игру: леди, с которой месье Виктор должен был встретиться на Хайгейтском кладбище, была не кем иным, как графиней эсс Вика, известной своим недоброжелателям как ‘Ведьма из Гринвича’ ... и леди гнила в своей могиле более тридцати лет!” Мой хозяин затянулся своей трубкой и небрежно добавил: “По крайней мере, это то, что она должна была делать!”


Грегсон непонимающе уставился на него.


“Эй, что, черт возьми, ты мне рассказываешь?” спросил он.


“Ну, я просто имел в виду, что графиня не лежала в своем гробу ... ”


“Дьявол!”


“Лучшего слова не подберешь, Грег”, - согласился Холмс, улыбаясь от уха до уха.


“Ah, Bon Dieu, oui!” Вмешался Ле Виллар. “Я видел ее призрак, парящий над кладбищенской стеной!”


“Гхо ... призрак?” - запинаясь, спросил Грегсон.


“Mais si! Более того, Билли тоже это видел. Разве я не прав, мой старый?”


“Совершенно верно, месье!” Я ответил лаконично.


Шерлок Холмс сухо усмехнулся, затем повернулся ко мне: “Тюбик, пожалуйста”, - приказал он, - "но только будь осторожен, мой мальчик”.


Я открыл кожаную сумку, лежавшую у меня на коленях, и достал пробирку, закрытую пробкой, запечатанной широким кругом воска; я передал ее своему хозяину с величайшими предосторожностями. Он сунул ее под нос Грегсону и сказал:


“Что вы видите внутри, инспектор?”


“Э-э... жучок ... маленький черный жучок ... блоха, я думаю”.


“Совершенно верно. Для вашего сведения скажу, что подобрал его в гробу графини Ветчи. Теперь... ” тон Шерлока Холмса стал ледяным. - Вы понимаете, какую огромную опасность это представляет?”


“Ну ... нет”.


“Я тебе расскажу”.


Мой хозяин встряхнул пробирку, и можно было увидеть, как блоха прыгает вверх-вниз, слегка увеличенная толстым стеклом. Он заявил: “Это насекомое на данный момент является самым опасным существом в мире! Укус тарантула или аспида - это поцелуй по сравнению с ним!”


“Черт возьми! Что вы имеете в виду, мистер Холмс?”


“Я имею в виду, что эта блоха переносит ... бубонную чуму!”


Глаза инспектора расширились от ужаса.


“Черная ... черная смерть?” - произнес он благоговейным шепотом.


Мой хозяин серьезно кивнул. Он вернул мне пробирку и продолжил: “Для меня очевидно, что ответственность за это ужаснейшее деяние в первую очередь ложится на голову месье Виктора. Я полагаю, что через своих грязных знакомых на медицинском факультете в Париже он подцепил несколько зараженных блох. Тогда было очень, очень легко заставить их умножиться на сто, на тысячу ... ”


“Тысяча?” - воскликнул Грегсон с неподдельным ужасом.


“Действительно. У покупателя смертоносной посылки Виктора был самый амбициозный и смертоносный план. Фактически, нечто невиданное в Лондоне с 1665 года!”


“Подождите ... подождите, мистер Холмс! Для меня все происходит слишком быстро. Пожалуйста, скажите мне сначала, кто это был!”


“Скорее она, Грег"! Ну, она была — или притворялась — Ведьмой из Гринвича.


“Гуг-гуг - великий Скотт!” - воскликнул инспектор, вскакивая на ноги. Минуту или около того он беспокойно расхаживал по комнате, затем резко спросил:


“А как насчет того грязного плана, который она состряпала?”


Мой хозяин, в свою очередь, встал и, взглянув в глаза Грегсону, провозгласил голосом, в котором не было ни капли сомнения: “Распространить бубонную чуму по всему Лондону!”


У Грегсона кровь застыла в жилах. “ Пощади меня! ” выдохнул он, тупо уставившись на Шерлока Холмса.


Наступила мертвая, ровная, пораженная тишина, затем мой хозяин объявил торжественным тоном, словно обращаясь к королеве, чей портрет висел на стене:


“Я разгадал планы Ведьмы, и этого никогда не случится. Клянусь!”


Он откинулся на спинку стула, явно полный смешанного недоумения. Некоторое время он оставался совершенно неподвижным, и Грегсон, Ле Виллар и я сделали то же самое. Наконец, когда часы пробили шесть, он слегка пошевелился и снова заговорил:


“Несчастная леди предприняла первую попытку в Болотном городке с ужасающими результатами, свидетелями которых мы стали. Кто мог придумать лучшее место для распространения чумы с зараженными паразитами? Блохи - недружелюбные, но обычные спутники оборванцев. Кроме того, Ведьма знала — хотя я до сих пор не знаю откуда, — что глубоко под одной из больших мусорных куч спрятан большой дубовый сундук, наполненный золотом. Почему бы не использовать Виктора, чтобы открыть его и унести сокровища, а затем избавиться от него хорошим выстрелом из пистолета. Именно это она хладнокровно и сделала.”


“Но как Ведьме удалось уничтожить все население, собирающее тряпки, сразу, учитель?” Я задумался.


“С помощью отвратительного, но умнейшего трюка, Билли. Недавно я где-то читал, что в древнем Китае принц Цинь использовал ту же тактику против монгольских захватчиков в 296 году от Рождества Христова. Видите ли, Цзину пришла в голову блестящая идея привязать мешочки с зараженными блохами к запалам, установленным на стержнях. Ему оставалось только выстрелить ими в грозное войско врагов, чтобы уничтожить их.”


Шерлок Холмс сделал небольшую паузу. Он огляделся вокруг, а затем сказал: “В данном случае Ведьма использовала какой-то ... фейерверк!”


“Фейерверк?” воскликнули мы трое, как один человек.


“Да, огромные взрывчатые ядра, осколки которых при взрыве разлетаются в радиусе четверти мили. Я думаю, что она спрятала их на некоторое время в своей семейной усыпальнице на Хайгейтском кладбище и привезла в окрестности Богтауна с помощью месье Виктора в намеченную ночь. Их высадили с Дептфордского моста, как небрежно сообщил нам констебль Майлз.”


“Счастливого пути!” воскликнул Ле Виллар; “Боже милостивый!” - эхом откликнулся Грегсон.


Шерлок Холмс кивнул. Он выбил пепел из трубки и начал медленно набивать ее.


Когда он собирался прикурить, я с негодованием заметил: “Я полагаю, что, чтобы подсластить пилюлю добрым жителям Богтауна, дьяволица играла на органе, пока фейерверк озарял небо!”


Мой хозяин согласился с очень горькой улыбкой. Он глубоко затянулся трубкой и заявил, глядя мимо меня в лицо заходящему солнцу, которое опускалось, красное, сердитое и мрачное, за огромные ряды викторианских домов:


“Волшебные огни и приятная музыка" … Кто мог мечтать о более садистском способе снова распространить Черную Смерть по Лондону!”


ГЛАВА 7


УЖАС В ЛОНДОНСКОМ ТУМАНЕ


Я двигался сквозь желтушную пелену лондонского тумана. Поднимаясь по Оксфорд-стрит, я время от времени обгонял неясные очертания автомобиля, который невидимый водитель вел со скоростью улитки. В районе Олд-Кавендиш-стрит я мельком заметил бородатого мужчину, закуривающего сигарету; я усмехнулся, сравнив его с капитаном Немо за штурвалом своего "Наутилуса", затерянного в непроницаемом море. Дальше, когда уличные фонари давали скудное освещение, я позволил себе восхитительную дрожь, представив, что их пламя - это фонарики-домкраты, которые вводят в заблуждение самоуверенного прохожего и приводят его в бездонные канализационные ямы. Затем, возвращаясь к более серьезным мыслям, я мысленно вспомнил множество ужасных преступлений, совершенных под покровом тумана: мужчины и женщины подвергались нападениям, девочки насиловались, детей отрывали от их матерей, а жен - от мужей.


Я приближался к Бейкер-стрит, когда внезапно из тумана появились белые предметы, похожие на множество фигур на экране волшебного фонаря. В воздухе они заколебались, принимая невообразимые формы. В то же время со стороны Сохо-сквер донесся звук, похожий на сдавленное рыдание, за которым немедленно последовали странные, неземные стоны. Все это было так прямолинейно, так ужасно, так угрожающе, что заставляло мое сердце колотиться, как паровой двигатель. Затем, совершенно внезапно, в собственном фосфоресцировании, из серых складок тумана поднялся самый отвратительный призрак. Его черное, гнилостное лицо было просто отвратительным: никаких следов носа, пустые глазницы, окаймленные грязью, и большой беззубый рот, по-звериному ухмыляющийся. Ужас от его присутствия потряс нервы и рассудок: может ли это быть сама Черная Смерть, мчащаяся сквозь туманную ночь с отрядом демонов? Такая безумная идея пришла мне в голову, когда я попытался развернуться и убежать. К сожалению, ноги подвели меня, и я в ужасе остался лежать на тротуаре.


С поднятыми руками, словно объявляя о мести, отвратительное привидение свирепо смотрело на меня, в то время как другие призраки затевали вокруг меня дикую сарабанду.


“Мне конец!” Подумал я, дрожа всем телом.


На самом деле ситуация была отчаянной, и, если бы не бог из машины, я, казалось, был приговорен к адскому пламени. Но, каким бы невероятным это ни казалось, бог пришел. И он принял очень человеческий облик … Шерлок Холмс!


“Мужайся, Билли!” - крикнул мой хозяин, выскакивая из тумана. “Мужайся, мой мальчик!” он встал передо мной, заслоняя меня своим телом, и бросил свирепый, презрительный взгляд на своих призрачных противников.


“С меня хватит этого ужасного фарса!” - взревел он, внезапно доставая автоматический пистолет. Он сделал два шага вперед и без предупреждения начал стрелять в них.


Бах! Бах! Бах! … Плюх! Плюх! Сюжет! …


Три призрака, один за другим, взлетели в воздух.


“Резиновые болванчики!” Воскликнул я, совершенно сбитый с толку.


“Да! Надутый газообразным гелием! Недавно со мной уже дважды проделывали этот трюк”, - парировал Холмс с горящими глазами.


Бах! Бах! … Плюх!


Последний псевдо-призрак взорвался под меткими пулями детектива, и улица снова избавилась от всех аберраций.


На этот раз мое сердце подпрыгивало от радости, я искал подходящие слова, чтобы выразить моему хозяину свою благодарность, но у меня даже не было времени раскрыть рот: действительно, едва затих последний выстрел, как Шерлок Холмс крикнул с вызовом в голосе:


“Осмелитесь ли вы показаться сейчас, графиня?”


Ответа не последовало.


“Трусость!” - нахмурился детектив.


Снова нет ответа.


Прошло несколько секунд, затем сквозь серую завесу тумана медленно двинулась вперед высокая белая фигура — бледная, прозрачная фигура, — которая, казалось, несла с собой свет. Билли мог видеть выбившиеся пряди золотистых волос, свисающие с торчащей головы существа. Они скользили подобно лунному лучу, словно подгоняемые легким ветерком. Но на этот раз ошибки быть не могло, привидение было человеком из плоти и крови, и очень красивым: молодая девушка, не старше двадцати. Холмс при виде ее невольно вздрогнул, потому что это была не кто иная, как та прекрасная девушка в ночной рубашке, которую он мельком встретил на крыше своей террасы накануне вечером.


“Это... это графиня Вика, та ... ведьма из Гринвича, хозяин?” Я спросил его тихим, встревоженным голосом.


“Нет, Билли, конечно, нет”.


Я вздохнул с облегчением.


“Слава богу! Но в таком случае, что этот бедняга делает здесь один?”


“Неужели вы не догадываетесь?”


“Ну...”


Я посмотрел ей в лицо. Широко открытые, пустые глаза, жесткие черты лица рассказали свою историю: девушка ходила во сне. Словно прочитав мои мысли, Шерлок Холмс сказал шепотом: “Да, это она! Но не буди ее, мой мальчик; это может привести к летальному исходу”.


“Что же нам тогда делать, хозяин?”


“Хм! Просто позволь ей идти своей дорогой”.


Прекрасная лунатичка прошла мимо нас, не обратив на нас ни малейшего внимания, и исчезла в тумане. “Куда она идет и почему не спит?” Я удивился. Все это было очень загадочно, но у меня не было времени задавать себе больше вопросов, потому что в этот самый момент из тумана вышел старик: маленький, костлявый, с довольно глупым лицом, бакенбардами и круглым лысым черепом. Казалось, он очень спешил.


“Прошу прощения, джентльмены, ” вежливо спросил он, - вы только что видели светловолосую девушку, э-э...”


“Ходишь во сне по улице? Да, ходили, мой дорогой!” - ответил Холмс со странной легкой усмешкой.


“Слава богу! Я боялся, что потерял ее. Но, пожалуйста, сэр, не могли бы вы сказать мне, куда она пошла?”


Вместо того, чтобы ответить незнакомцу, мой хозяин оглядел его и спросил:


“Вы были надзирателем у графини Вики, не так ли?”


На лице старика появилось выражение удивления и тревоги.


“В самом деле, сэр, ” сказал он, “ но откуда вы это знаете?”


“Я видел вашу фотографию на удостоверении личности в Скотленд-Ярде. Меня зовут Шерлок Холмс!”


Старик подобострастно поклонился. “Шерлок Холмс, знаменитый сыщик”, - сказал он, опустив глаза. “Теперь я понимаю. Как вы, наверное, знаете, сэр, меня зовут Бересфорд.”


Мой хозяин кивнул. “ Бересфорд, да, ” задумчиво произнес он. Мгновение он пристально смотрел на старого слугу, затем внезапно, к моему изумлению, приблизился к нему, крича с большим отвращением:


“Псевдоним... Гринвичская ведьма!”


Отношение начальника тюрьмы изменилось в ту минуту, когда он услышал это имя; оно сменилось с подобострастия на свирепость, и вот он стоит на пропитанной туманом улице, глядя на Шерлока Холмса напряженным взглядом и по-звериному скрежеща зубами. Он пригнулся, когда мой хозяин подбежал к нему, но, поскольку у него было небольшое преимущество перед последним в размерах или весе, казалось, не было особых опасений относительно исхода. Они закрылись. Когда мускулы надзирателя напряглись, Шерлок Холмс с внезапным, пугающим потрясением понял, что столкнулся с силой ярости. На мгновение двое мужчин напряглись, затем с бешеным криком надзиратель ткнулся лицом в плечо моего хозяина и прокусил рубашку и плоть так, что его зубы заскрежетали по лопатке. И вот, в ярости от этого нападения ярость, не менее безумная, чем у его противника, охватила Холмса, и, схватившись за горло, он оторвал это отвратительное лицо от своего плеча. Еще мгновение, и он должен был бы задушить его, но женский голос позвал:


“Ради всего святого, не убивайте его!”


Хватка Холмса ослабла, и надзиратель рухнул без сознания на тротуар. Мой хозяин болезненно встряхнулся и бросил взгляд через плечо: рядом со мной стояла прекрасная лунатичка, смотревшая на него с болезненной попыткой улыбнуться, теперь уже полностью проснувшаяся.


ЭПИЛОГ


“Когда в начале девяностых граф Ветча женился на молодой и прекрасной Каролине Соколи, - рассказывал позже мой хозяин Франсуа Ле Виллару и инспектору Грегсону, - он заключил отличную сделку: действительно, он был наследником самой известной богемной семьи, но у него не было ни гроша, в то время как она, сирота, была главой огромного состояния. Жадность ослепила графа, и когда его невеста родила девочку, он безжалостно отобрал у нее ребенка. Затем он начал жить жизнью, полной вечных оргий, в их особняке на Куинс-крофт-роуд. По злым причинам он заключил Каролину в тюрьму и начал выдавать себя за нее, пропагандируя под этим переодеванием позорные эксцессы: так родилась легенда о гринвичской ведьме. Измученная горем, бедняжка Каролина умерла преждевременной смертью, и в последующие годы граф промотал остатки состояния своей жены. Наконец, разыскиваемый Скотленд-Ярдом за неприятный эпизод, связанный с его скандальными привычками, граф исчез, и о нем больше никогда не было слышно.”


Шерлок Холмс затянулся своей трубкой и продолжил: “На самом деле он никогда не покидал Куинскрофт-роуд: под очень искусной личиной он просто стал Бересфордом, надзирателем. Кроме того, он сколотил высокоорганизованную банду взломщиков, выбирая себе сообщников в основном из оборванцев. Примерно за двадцать лет негодяи накопили огромную добычу в виде серебра, золота и драгоценных камней, хранившихся в огромном деревянном сундуке, окованном железом, который был спрятан в потайной комнате, глубоко под кучей мусора в Болотном городке.”


“Теперь я понимаю”, - вмешался Ле Виллар. “Граф, желая завладеть богатством для себя, не нашел лучшего способа, чем убить все население Болотного городка”.


“Правильно, Франсуа, ” ответил Холмс, “ с помощью мистера Виктора и... его дочери”.


“Эй, эй!” - воскликнул Грегсон. - “Мы совсем забыли о девушке!”


Холмс кивнул. “Уже взрослая, но временами бедная девушка не в своем уме”.


“Вы говорите о прекрасной лунатичке, не так ли, хозяин?” - спросил я.


“Да, мой мальчик. Она была честной девушкой, но из-за ее периодического помешательства ее злому отцу стало очень просто использовать ее, конечно, против ее воли, для таких простых дел, как зажигание фейерверков или игра на шарманке.”


Шерлок Холмс сделал еще несколько затяжек из своей трубки и добавил:


“Итак, добычи старьевщиков было недостаточно для подсчета. До сих пор это работало так хорошо, почему бы тогда не сделать то же самое в большем, гораздо большем масштабе. После того, как негодяй сжег свой особняк, чтобы уничтожить все следы прошлого, он планировал распространить чуму по Лондону, чтобы завладеть многочисленными богатствами метрополии.”


“Например, драгоценности короны?” рискнул спросить инспектор.


“Да, Грегсон, и многое другое!”


Холмс сделал паузу, затем, словно обращаясь к мухе на потолке: “С тех пор, как мы его поймали, — сказал он, — граф - или Ведьма, как вам нравится его называть, - был объявлен врачами очень опасным сумасшедшим. Правосудие ничего не предпримет против него, но он останется запертым до конца своей жизни в обитой войлоком камере в Бедламе. За его дочерью ухаживают лучшие специалисты, и, без сомнения, в ближайшем будущем она поправится.”


“А как же богатство старьевщиков, мистер Холмс?” - спросил Грегсон.


“Потерялся!” - был краткий ответ моего хозяина. Но, говоря это, он подмигнул мне, и я ответил легкой, скрытой улыбкой. Ле Виллару, сообразительному, как большинство французов, было нетрудно разгадать этот трюк, и он подумал с внутренним смешком, что невостребованная добыча может однажды стать приданым несчастной дочери графа. Чтобы отвести возможные подозрения инспектора, он резко встал и сказал с французским акцентом, намеренно более сильным, чем обычно:


“Приятного аппетита! Избавиться от мистера Виктора и всех старьевщиков одновременно - это то, что вы, британцы, можете назвать, э-э ... ‘убить двух зайцев одним выстрелом”!"


Грегсон попал в ловушку. Он не смог удержаться от шутки, ответив с громким смехом: “Лучше с одной блохой! … С одной блохой, мой друг!”


OceanofPDF.com


ПРОФЕССОР ДЖЕЙМС МОРИАРТИ, доктор философии, F.R.A.S.


“Знаменитый ученый-преступник, столь же известный среди мошенников, как—”


“Я краснею, Ватсон”, - пробормотал Холмс уничижительным тоном.


“Я собирался сказать ‘поскольку он неизвестен широкой публике”.


“Прикосновение— отчетливое прикосновение!” - воскликнул Холмс. “Вы проявляете некую неожиданную жилку паукообразного юмора, Ватсон, от которого я должен научиться остерегаться. Но, называя Мориарти преступником, вы клевещете в глазах закона, и в этом вся слава и чудо этого. Величайший интриган всех времен, организатор всякой чертовщины, управляющий мозг преступного мира — мозг, который мог вершить или исказить судьбы наций. Вот такой человек. Но он настолько далек от критики, настолько восхитителен в своем управлении и самоуничижении, что за те самые слова, которые вы произнесли, он мог бы привлечь вас к суду и выйти с вашей годовой пенсией в качестве компенсации за свой израненный характер. Разве он не знаменитый автор "Динамики астероида" - книги, которая поднимается до таких утонченных высот современной математики, что, как говорят, в научной прессе не нашлось человека, способного ее критиковать? Разве можно очернять этого человека?”


—Долина страха


автор МАЙКЛ КУРЛАНД


Много лет назад и в другом месте


Меня зовут профессор Джеймс Кловис Мориарти, доктор философии, F.R.A.S. Возможно, вы слышали обо мне. За последние несколько десятилетий я был автором ряда уважаемых научных монографий и журнальных статей, в том числе трактата о биномиальной теореме и монографии под названием “Динамика астероида”, которая была хорошо принята в научных кругах как в Великобритании, так и на континенте. Моя недавняя статья в Британский астрономический журнал, “Наблюдения за затмением Меркурия в июле 1889 года с некоторыми предположениями относительно влияния гравитации на световые волны”, вызвал некоторые комментарии среди тех немногих, кто мог понять его значение.


Но я боюсь, что если вы и знаете мое имя, то, по всей вероятности, не из каких-либо моих опубликованных научных работ. Более того, моя нынешняя, так сказать, дурная слава была не по моей вине и уж точно не по моему выбору. Я по натуре замкнутый, как сказали бы некоторые, скрытный человек.


За последние несколько лет рассказы из воспоминаний некоего доктора Джона Ватсона об этом придурке, называющем себя “детективом-консультантом”, мистере Шерлоке Холмсе, появлялись в журнале "Стрэнд" и в других местах все чаще и, на мой взгляд, приобрели самую неоправданную популярность. Ученики “высшей критики”, как называют свое нелепое занятие эти невыносимые педанты, которые посвящают свою жизнь выискиванию мельчайших деталей в рассказах доктора Ватсона, проанализировали довольно банальную прозу Ватсона с тем жадным вниманием, которое гурманы уделяют горкам паштета из гусиной печени. Они извлекают скрытый смысл из каждого слова и экстраполируют факты, не являющиеся доказательствами, из каждого абзаца. Что неизменно приводит их к выводам, еще более правдоподобным, чем те, которым потворствует сам Холмс.


Слишком много этих ложно направленных размышлений касается меня и моих отношений с самопровозглашенным мастером сыска. Любители детективов потратили много времени и энергии на размышления о том, как мы с Шерлоком Холмсом впервые встретились, и что именно заставило обычно невозмутимого Холмса назвать меня “наполеоном преступности”, не представив ни малейших доказательств в поддержку этого вопиющего слуха.


Я предлагаю рассказать эту историю сейчас, чтобы удовлетворить это неуместное любопытство и положить конец различным предположениям, которые появились в некоторых частных монографиях. Чтобы внести ясность: мы с Холмсом не родственники; у меня не было неподобающих отношений ни с одной из его родственниц; Я не крал у него любовь детства. Он также, насколько мне известно, не оказывал ни одной из этих услуг ни мне, ни кому-либо из членов моей семьи.


В любом случае, уверяю вас, я больше не буду легкомысленно относиться к подобным обвинениям. Какими бы частными ни были эти монографии, их авторам придется ответить за них в суде, если так будет продолжаться.


Незадолго до того нелепого эпизода у Рейхенбахского водопада Холмс имел неосторожность описать меня своему сбитому с толку помощнику как “организатора половины зла и почти всего, что осталось незамеченным в этом великом городе”. (Под этим он, конечно, имел в виду Лондон.) О том, какие преступления я предположительно совершил, он, как ни странно, умолчал. Ватсон не спрашивал подробностей, и их не было предложено. Добрый доктор поверил Холмсу на слово в связи с этим невыносимым оскорблением. Если бы Холмс не предпочел исчезнуть на три года после предъявления ему грязного обвинения, я, несомненно, посадил бы его на скамью подсудимых за клевету.


А потом, когда Холмс вернулся из своего продолжительного отпуска, во время которого у него не хватило доброты, порядочности сказать хоть одно слово, которое дало бы понять его дорогому товарищу, что он жив, он рассказал о нашей “борьбе” у водопада, которую любой девятилетний ребенок признал бы законченным художественным произведением, — но это обмануло Ватсона.


Правда о Рейхенбахском инциденте — но нет, это не для нашего повествования. Просто позвольте мне сделать короткую паузу, самую незначительную в этой хронике, прежде чем я продолжу, чтобы я мог привлечь ваше внимание к некоторым деталям этой истории, которые должны были насторожить простейшего новичка в том факте, что его обвели вокруг пальца, но Ватсон проглотил это целиком.


В рассказе, который он опубликовал под названием “Последняя проблема”, Ватсон рассказывает, что однажды в апреле 1891 года Холмс появился в его кабинете для консультаций и сказал ему, что ему угрожает профессор Мориарти — я сам — и что в тот день на него уже дважды нападали мои агенты, и он ожидает, что на него нападут снова, вероятно, человек с пневматической винтовкой. Если бы это было так, разве не предусмотрительно с его стороны было отправиться в резиденцию своего близкого друга и таким образом подвергнуть его тоже смертельной опасности?


На этой встрече Холмс заявляет, что через три дня он сможет передать “профессора со всеми главными членами его банды” в руки полиции. Зачем ждать? Холмс не приводит внятной причины. Но до тех пор, утверждает Холмс, он в серьезной опасности. Ну что ж! Если бы это было так, разве Скотленд-Ярд не предоставил бы Холмсу комнату, нет, несколько комнат, в отеле по его выбору — или в самом Скотленд—Ярде, - чтобы обеспечить его безопасность на следующие три дня? Но Холмс говорит, что ничего не поделаешь, кроме как бежать из страны, и Ватсон снова верит ему. Разве беспрекословная дружба - не замечательная вещь?


Затем Холмс уговаривает Ватсона присоединиться к нему в этом якобы поспешном бегстве. На следующее утро они встречаются на вокзале Виктория, где Ватсон с трудом узнает Холмса, который замаскировался под “почтенного итальянского священника”, предположительно, чтобы обмануть преследователей. Предполагается, что враги Холмса могут узнать великого сыщика, но понятия не имеют, как выглядит его хороший друг доктор Ватсон, который не маскируется, который действительно от рождения неспособен к маскировке.


Еще раз отмечу, что после шестимесячного отсутствия, во время которого Холмс и я - но нет, это не мой секрет, чтобы раскрывать его, — во всяком случае, через шесть месяцев после того, как меня сочли мертвым, я вернулся в свой дом на Рассел-сквер и занялся своими обычными делами, а Ватсон сделал вид, что ничего не заметил. В конце концов, Холмс убил меня, и этого было достаточно для Ватсона.


Я мог бы продолжать. На самом деле, я проявляю поразительную сдержанность, но не делаю этого. Описать меня как опытного преступника - это повод для возбуждения дела; а затем усложнять дело, выставляя меня таким растяпой, что меня одурачили детские выходки Холмса, совершенно невыносимо. Всем должно быть ясно, что события, предшествовавшие тому дню у Рейхенбахского водопада, если они происходили так, как описано, были задуманы Холмсом, чтобы одурачить своего любезного спутника, а не "Наполеона преступности”.


Но я уже достаточно отвлекся. В этой короткой статье я опишу, как сложились отношения между мной и Холмсом, и, возможно, дам некоторое представление о том, как и почему у Холмса развился совершенно необоснованный антагонизм по отношению ко мне, который длился все эти годы.


Я впервые встретил Шерлока Холмса в начале 1870—х годов - не буду уточнять. В то время я был старшим преподавателем математики в, назову его “Куинз колледж”, одном из шести почтенных колледжей, составляющих небольшой внутренний университет, который я назову “Вексли”, чтобы сохранить анонимность событий, которые я собираюсь описать. Я также изменю имена людей, фигурирующих в этом эпизоде, за исключением только имен Холмса и меня, поскольку те, кто был вовлечен в этот эпизод, наверняка не желают, чтобы им напоминали об этом эпизоде или донимали пресса дополнительными подробностями. Вы, конечно, можете обратиться к Холмсу за истинными именами этих людей, хотя я полагаю, что он будет не более откровенен, чем я.


Позвольте мне также отметить, что воспоминания не являются полностью надежными записывающими устройствами событий. Со временем они запутываются, сливаются воедино, выдумываются и отбрасываются, пока то, что остается, не станет иметь лишь мимолетного сходства с первоначальным событием. Итак, если вам случилось быть одним из людей, чьи жизни пересеклись с нашими с Холмсом жизнями в “Куинз” в это время, и ваши воспоминания о некоторых деталях этих событий отличаются от моих, уверяю вас, что, по всей вероятности, мы оба ошибаемся.


Университет Вексли был респектабельной древности, с респектабельной церковной базой. Большинство преподавателей Квинса были церковниками того или иного профиля. Латынь и греческий все еще считались фундаментом, на котором должно строиться образование. "Современная” сторона университета возникла всего десять лет назад, и преподаватели классической школы все еще смотрели со смешанным изумлением и презрением на преподавателей естественных наук и предлагаемые курсы, которые они упорно описывали как “Вонючие”.


В то время Холмс был младшекурсником. Его присутствие вызвало определенный интерес среди преподавателей, многие из которых помнили его брата Майкрофта, который учился в университете около шести лет назад. Майкрофт провел большую часть своих трех лет в Квинсе в своей комнате, выходя только поесть и набрать охапку книг в библиотеке и вернуться в свою комнату. Когда он появлялся в лекционном зале, то часто для того, чтобы поправить преподавателя в какой-нибудь фактической или педагогической ошибке, которая оставалась незамеченной, иногда годами, на одной из его лекций. Майкрофт покинул университет, не выполнив требований для получения степени, заявив с некоторым обоснованием, что он получил все, что могло предложить учебное заведение, и не видит смысла оставаться.


У Холмса было мало друзей среди одноклассников, и, похоже, ему так больше нравилось. Его интересы были разнообразными, но преходящими, поскольку он погружался сначала в одну область исследований, а затем в другую, пытаясь найти что-то, что достаточно стимулировало его, чтобы он сделал это делом своей жизни; что-то, к чему он мог бы применить свой мощный интеллект и способность к пристальному и точному наблюдению, которые уже тогда были очевидны, если не были полностью развиты.


Вскоре между мной и этим энергичным молодым человеком установилась странная дружба. Оглядываясь назад, я бы описал это как церебральную связь, основанную в основном на общем снобизме высокоинтеллектуальных людей по отношению к тем, кого они считают своими интеллектуальными подчиненными. Я признаюсь в этой слабости в юности, и моя единственная защита от обвинений в высокомерии заключается в том, что те, кого мы изо всех сил старались игнорировать, точно так же стремились избегать нас.


Инцидент, о котором я собираюсь рассказать, произошел осенью, вскоре после того, как Холмс вернулся на второй курс. Новый преподаватель присоединился к колледжу, заняв недавно созданную кафедру моральной философии, кафедру, подаренную владельцем мельницы в Мидленде, который взял за правило нанимать на свои фабрики столько детей младше двенадцати лет, сколько его агенты могли убрать с улиц. Отсюда, я полагаю, и его интерес к моральной философии.


Нового человека звали— ну, для целей этого рассказа давайте назовем его профессором Чарльзом Мейплзом. Насколько я могу судить, ему было за сорок; полный, остроносый, близорукий, дружелюбный мужчина, который важно вышагивал и слегка покачивался при ходьбе. Его голос был высоким и напряженным, а манеры - сложными. Его речь сопровождалась замысловатыми движениями рук, как будто он придавал воздуху подобие того, что описывал. Когда кто-нибудь видел его вдалеке пересекающим двор в развевающейся серой мантии магистра искусств, размахивающим тростью красного дерева с латунной ручкой в виде утиной головы, с которой он никогда не расставался, и жестикулирующим в пустоту, он больше всего напоминал тучного королевского голубя.


Философия морали была подходящей темой для Мейплза. Никто не мог точно сказать, что она включает, и поэтому он мог свободно говорить о том, что интересовало его в данный момент. И его интересы, казалось, были сиюминутными: он черпал интеллектуальную пищу из того цветка знания, который казался ему самым ярким утром, и уставал от него еще до наступления ночи. Извините за несколько поэтичный оборот речи; разговор о кленах, кажется, подчеркивает это в одном из них.


Я не хочу сказать, что Мейплс был интеллектуально неполноценен; отнюдь. Он обладал пронзительным умом, острой ясностью выражения и саркастическим остроумием, которое иногда прорывалось сквозь его кроткий фасад. Мейплс рассказал о греческих и римских представлениях о мужественности и заставил пожалеть о том, что мы живем в эти декадентские времена. Он прочитал лекцию о пении пера девятнадцатого века за замену морали поверхностной ханжой и оставил своим студентам яркий образ безнравственности, которой нет названия, бурлящей и вздымающейся не очень далеко под поверхностью. Он говорил о том-то и том-то и вызывал у своих учеников неизменный энтузиазм по этому поводу и неослабевающее отвращение к тому-то.


В колледже все еще существовало негласное предположение, что целибат является подходящей моделью для студентов, и поэтому только неженатые и предположительно соблюдающие целибат преподаватели селились в том или ином из различных зданий в стенах колледжа. Те немногие, у кого были жены, находили жилье в городе, где могли, предпочтительно на приличном расстоянии от университета. Мейплз считался одним из самых домашних животных, и он и его жена Андреа сняли дом с довольно обширной территорией на Барлимор-роуд недалеко от колледжа, который они делили с сестрой Андреа, Люсиндой Мойс, и инструктором по физкультуре по имени Крисбой, который, решив жить подальше от колледжа по своим собственным причинам, снял пару комнат на верхнем этаже. В дальнем конце участка был небольшой гостевой домик, который не был занят. Владелец дома, переехавший в Глазго несколько лет назад, сохранил его для собственного пользования во время своих случайных визитов в город. Мейплсы наняли кухарку и горничную, которые работали дневной прислугой, а ночью спали у себя дома.


Андреа была привлекательной женщиной, которая, казалось, бесстрашно приближалась к тридцати, с умными карими глазами на широком лице и копной густых каштановых волос, которые спадали ей на спину где-то ниже талии, когда она не собирала их в некое подобие большого пучка вокруг головы. У нее была солидная внешность и решительный характер.


Ее сестра, которую все, кто ее знал, называли “Люси”, была несколько моложе и более неземной по натуре. Она была стройным золотоволосым созданием с переменчивым настроением: обычно яркой и уверенной в себе и более чем способной справиться со всем, что может преподнести ей подлый старый мир, но иногда мрачной, угрюмой и злой на остальной мир за то, что он не соответствует ее стандартам. Когда ее охватывало дурное настроение, она удалялась в свою комнату и отказывалась кого-либо видеть, пока оно не пройдет, что по какой-то причине молодые люди колледжа находили чрезвычайно романтичным. У нее была манера пристально смотреть на вас, пока вы разговаривали, как будто ваши слова были единственными важными вещами в мире в этот момент, и она чувствовала себя привилегированной, слушая вас. Это заставило нескольких младшеклассников мгновенно влюбиться в нее, поскольку она была, пожалуй, первым человеком, и уж точно первой женщиной, если не считать их матерей, которая когда-либо обращала серьезное внимание на все, что они говорили.


Одним из младшеклассников, привлеченных очевидным обаянием мисс Люси, был мистер Шерлок Холмс. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, пока он серьезно, как говорят молодые люди, говорил о вещах, которые, я уверен, ее нисколько не интересовали. Возможно, эту дерзкую юную леди заинтересовал сам Холмс? Я, конечно, надеялся на это, ради него самого. У Холмса не было сестер, а мужчина, выросший без сестер, мало защищен от тех хитростей, тех невинных уловок тела, речи и движений, которыми природа снабдила молодых самок в своем слепом желании продолжить род.


Я не был пристальным наблюдателем за любовными похождениями Люси Мойс, но, насколько я мог видеть, она относилась ко всем своим поклонникам одинаково: не поощряла их и не отговаривала, а наслаждалась их обществом и держала их на достаточно большом расстоянии, как физически, так и эмоционально, чтобы удовлетворить самую требовательную дуэнью. Мне показалось, что она находит всех своих молодых джентльменов слегка забавными, рассматривая их с той отстраненностью, которую можно найти у героинь пьес Оскара Уайльда, если использовать современное сравнение.


Профессор Мейплз пошел в роли учителя вместо родителя немного дальше, чем большинство преподавателей, и, конечно, дальше, чем я бы хотел, искренне и по-доброму подружившись со своими студентами, и, если уж на то пошло, со всеми студентами, которые хотели, чтобы с ними подружились. Но тогда он, казалось, действительно заботился о нуждах и благополучии молодых людей Уэксли. Лично я чувствовал, что попыток обучить большинство из них в лекционном зале и на учебных занятиях было вполне достаточно. По большей части их не интересовало ничего, кроме спорта, за исключением тех, кого не интересовало ничего, кроме религии, и они были довольны тем, что науки и математика оставались темными тайнами.


Мейплз и его жена устраивали послеобеденные чаепития “дома” дважды в месяц, во второй и четвертый вторник, и довольно скоро эти мероприятия стали очень популярны среди студентов. Его невестка, которая неизменно присутствовала, несомненно, была одной из причин, равно как и запас пирожных к чаю, булочек, фруктовых тарталеток и других разнообразных съестных припасов. Я посетил несколько таких мероприятий, и вскоре меня охватило неопределимое чувство, что что-то было не тем, чем казалось. Я говорю “неопределимый”, потому что не мог понять, что именно озадачило меня в этих событиях. В то время я не придавал этому особого значения. Только позже это показалось важным. Я попытаюсь дать вам словесную картину последнего из этих событий, на котором я присутствовал; последнего, как оказалось, перед трагедией.


Именно Холмс предложил нам в тот день посетить чаепитие профессора Мейплз. Я пытался внушить ему элементарное понимание математики, и он потребовал от меня пример какой-нибудь ситуации, в которой эти знания могли бы пригодиться. Я изложил три проблемы: одну из астрономии, связанную с поиском планеты Вулкан, которая, как говорят, находится внутри орбиты Меркурия; другую из физики, касающуюся определения магнитных силовых линий при подаче электрического тока; и еще одну, основанную на некоторых моих собственных мыслях относительно идей профессора Мальтуса о контроле численности населения.


Холмс отмахнулся от них всех. “Да, я уверен, что они по-своему очень интересны, - сказал он, “ но, честно говоря, они меня не касаются. Для меня не имеет значения, вращается ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли, главное, чтобы тот, кто что-то делает, продолжал делать это надежно.”


“У вас нет интеллектуального любопытства к окружающему миру?” - Спросил я с некоторым удивлением.


“Напротив”, - заявил Холмс. “Я обладаю огромным любопытством, но меня биномиальная теорема интересует не больше, чем она меня. Я чувствую, что должен ограничить свое любопытство теми предметами, которые пригодятся мне в будущем. Мне так многому предстоит научиться на пути, который я выбрал, что, боюсь, я не осмелюсь заходить слишком далеко по проселочным дорогам.”


“А!” Сказал я. “Я не знал, что вы вступили на избранный вами путь, или даже что вы выбрали дорогу, по которой идти”.


Мы с Холмсом сидели в лекционном зале, где больше никого не было, и при моих словах он встал и начал беспокойно расхаживать по аудитории. “Я бы не сказал, что я выбрал именно широкую, “ сказал он, - чтобы продолжить эту, я полагаю, неизбежную метафору, но у меня есть представление о направлении, в котором я хочу двигаться”, — он поднял указательный палец правой руки и с силой выставил его перед собой, — “и я чувствую, что должен осторожно ограничить свои шаги путями, которые ведут в этом направлении”.


“Вы надеетесь добраться до этой стопки ластиков или мусорной корзины в конце комнаты?” - Спросил я, а затем быстро поднял руку в примирительном жесте. “Нет, нет, я беру свои слова обратно. Я рад, что ты сформулировал цель в жизни, даже если она не включает математику. В каком направлении находится этот город на холме, к которому вы стремитесь?”


Холмс сердито посмотрел на меня, а затем задумался. “Это все еще немного расплывчато”, - сказал он мне. “Я вижу это только в общих чертах. Мужчина—” Он собрался с мыслями. “Человек должен стремиться сделать что-то большее, чем он сам. Лечить болезни, искоренять голод, бедность или преступность”.


“Ах!” Сказал я. “Благородные мысли”. Мне показалось, что я слышу прелестный голос мисс Люси, искренне говорящей это или что-то подобное Холмсу в течение недели. Когда мужчину внезапно поражают благородные амбиции, удар обычно наносит женщина. Но я решил, что будет разумнее не упоминать об этом выводе, который, во всяком случае, был довольно предварительным и не основывался на каких-либо веских доказательствах.


“Сегодня у профессора Мейплз послеобеденный чай”, - прокомментировал Холмс. “И я подумывал пойти”.


“Почему это так”, - сказал я. “И мы должны. И, в последней попытке заинтересовать вас деталями, для которых вы не найдете непосредственной пользы, я обращаю ваше внимание на форму уха Люсинды Мойс. При правильном рассмотрении возникает интересный вопрос. У вас должна быть возможность понаблюдать за ним, возможно, даже довольно внимательно, сегодня днем.”


“Какое ухо?”


“Подойдет и то, и другое”.


“Что случилось с ухом мисс Люси?” Потребовал ответа Холмс.


“Ну, ничего. Это восхитительное ухо. Правильной формы. Плоские, немного сплюснутые мочки. Я никогда не видел другого такого. Очень привлекательно, если уж на то пошло ”.


“Тогда ладно”, - сказал Холмс.


Я закрыл несколько книг, которыми пользовался, и положил их в свой книжный мешок. “Настоящим я отказываюсь от любых будущих попыток преподавать вам высшую математику”, - сказал я ему. “Я предлагаю прервать заседание и отправиться к профессору домой, к его пирожным к чаю”.


Так мы и сделали.


Мероприятие Мэйплз проходило с трех часов дня до шести вечера, хотя некоторые приехали немного раньше, а некоторые, я полагаю, остались немного позже. Погода была на удивление мягкой для середины октября, и мы с Холмсом, приехав в тот день около половины четвертого, обнаружили профессора, его домочадцев и примерно дюжину гостей, разбросанных по лужайке за домом предсказуемыми кучами. Присутствовал вице-ректор университета, который отдыхал в шезлонге с чашкой чая и тарелкой булочек. Классическую Грецию представлял декан Герберт Маккатерс, пожилой мужчина крайне трезвого и респектабельного вида, который в этот момент, поджав ноги, готовился перейти вброд небольшой искусственный пруд с Андреа Мейплз, которая сняла туфли и приподняла юбки, соблюдая хрупкий баланс между мокрой одеждой и приличиями.


Крисбой, инструктор по физкультуре, живший в одной комнате с Мейплсами, крупный, мускулистый и драчливого вида мужчина лет под тридцать, стоял в углу лужайки с тренером по играм по имени Фолтинг, молодым человеком с телосложением и общей внешностью одного из гибких атлетов, изображенных древнегреческими скульптурами, если вы можете представить молодого греческого атлета, одетого в мешковатую серую фланель. Это сравнение было хорошо знакомо Фолтингу, судя по его практике принимать героические позы всякий раз, когда он думал, что на него кто-то смотрит.


Они вдвоем стояли возле дома, размахивая спортивными клюшками с необузданной мускулистостью и обсуждая мельчайшие детали футбольного матча, прошедшего в прошлую субботу, в окружении толпы восхищенных младшеклассников. В каждом университете есть студенты, которых больше интересуют игры, чем образование. Они годами спустя рассказывают о том или ином матче по крикету против своих смертельных врагов из соседнего учебного заведения или о каком-нибудь особенно богатом на события футбольном матче. Кажется, их никогда не беспокоит и, возможно, им даже в голову не приходит, что они занимаются делами, в которых их мог бы превзойти должным образом обученный трехлетний шимпанзе или орангутанг. И по какой-то ускользающей от меня причине этим людям разрешено голосовать и размножаться. Но, еще раз, я отвлекся.


Мейплс величественно шел по лужайке, его серая учительская мантия развевалась вокруг туловища, он заложил руки за спину, держа трость, которая торчала у него сзади, как хвост, за ним следовала стайка молодых джентльменов в темно-коричневых академических мантиях, с мортирками под мышками, большинство из них оказывали своему профессору утонченное почтение, подражая его походке и осанке. “Идеал университета, - говорил Мейплз голосом, не терпящим возражений, явно увлекаясь своей темой, - это аристотелевский стадион, отфильтрованный через средневековые монастырские школы.”


Подойдя ко мне, он кивнул мне, а затем развернулся и направился туда, откуда пришел, вышивая на свою тему. “Те студенты, которые жаждали чего-то большего, чем религиозное образование, которые, возможно, хотели изучать юриспруденцию или что-то из медицины, направлялись в более крупные города, где можно было найти ученых, способных их обучать. Париж, Болонья, Йорк, Лондон; здесь собирались студенты, часто путешествующие из города в город в поисках подходящего учителя. Спустя столетие или два обучение стало формализованным, и школы получили официальное существование, получив грамоты от местного монарха и, возможно, от папы римского.”


Мейплс внезапно замер на полушаге и развернулся лицом к своей свите. “Но не совершайте ошибок!” - наставлял он их, многозначительно размахивая тростью перед собой, указывая ее утиным набалдашником сначала на одного студента, потом на другого. “университет состоит не из его зданий, его колледжей, его лекционных залов или игровых площадок. Нет, даже не его игровые площадки. Университет состоит из людей — преподавателей и студентов, — которые объединяются в его названии. Universitas scholarium, так гласит устав, предусматривающий, так сказать, гильдию студентов. Или, как в случае с Парижским университетом, unaversitas magistrorum, гильдия преподавателей. Итак, мы с вами равны. Заправьте поплотнее рубашку в брюки, мистер Помфрит; вы становитесь совсем разборчивым.”


Он повернулся и продолжил свой путь через лужайку, его голос затихал вдали. Его ученики, без сомнения, впечатленные новообретенным равенством, потрусили за ним.


Как раз в этот момент Люси Мойс скользнула на лужайку, войдя через французские двери в задней части дома, неся свежее блюдо с выпечкой на накрытый зонтиком стол. За ней поспешила горничная, неся кувшин с дымящейся горячей водой, чтобы наполнить чайник. Шерлок Холмс отошел от меня и небрежно побрел через лужайку, ухитрившись оказаться рядом с мисс Люси как раз вовремя, чтобы помочь ей расставить выпечку по столу. Проявил ли он какой-нибудь особый интерес к ее уху, я не смог разглядеть.


Я заказал чашку чая и кусок чайного торта и принял на себя привычную роль наблюдателя явлений. Это была моя естественная склонность на протяжении многих лет, и я развил все способности, с которыми начинал, сознательным усилием точно фиксировать то, что вижу. Я практиковался в этом достаточно долго, уже тогда, что это стало моей второй натурой. Я не мог сидеть напротив человека в железнодорожном вагоне, не заметив, например, по брелку от его часов, что он, скажем, розенкрейцер, а по следам износа на его левом манжете - что он кассир или продавец заказов. Чернильное пятно на большом пальце его правой руки говорит в пользу гипотезы кассира, в то время как состояние его ботинок может свидетельствовать о том, что в тот день он не был на работе. Футляр для банкнот, который он прижимал к телу, может указывать на то, что он переводил банкноты в филиал банка или, возможно, скрывался с банковскими средствами. И так далее. Я рассказываю об этом только для того, чтобы показать, что мои наблюдения были сделаны не в ожидании трагедии, а были всего лишь результатом моей укоренившейся привычки.


Следующий час или около того я бродил по лужайке, останавливаясь то тут, то там, чтобы поздороваться с тем или иным студентом или профессором. Я задержался с краю этой группы и некоторое время слушал энергичную критику недавнего романа Уилки Коллина "Лунный камень" и того, как он представляет собой совершенно новый вид художественной литературы. Я остановился возле этого скопления людей, чтобы послушать, как молодой человек искренне рассказывает о добрых делах, совершаемых мистером Уильямом Бутом и его Ассоциацией христианского возрождения в трущобах наших крупных городов. Я всегда не доверял серьезным, набожным, шумным молодым людям. Если они искренни, они невыносимы. Если они неискренни, они опасны.


Я наблюдал, как Андреа Мейплз, вытершая ноги и приспустившая юбки, берет блюдо с выпечкой и бродит по лужайке, предлагая то крекер, то пирожное к чаю, шепча интимные комментарии к выпечке. Миссис Мейплз обладала даром мгновенной близости, умела создавать иллюзию, что у вас с ней общие замечательные, хотя и неважные секреты. Она бочком подошла к Крисбою, который сейчас был занят тем, что руководил отжиманиями пяти или шести своих спортивных протеже, и что-то прошептала молодому Фолтингу, тренеру по играм, и он рассмеялся. А потом она приподнялась на цыпочки и что-то еще прошептала. Примерно через минуту, а это слишком много для того, чтобы говорить шепотом, она сделала несколько танцевальных шагов назад и остановилась, а Фолтинг покраснел. Сейчас краснеть совсем вышло из моды, но в семидесятые это было модно как для мужчин, так и для женщин. Хотя то, как то, что считается непроизвольной физиологической реакцией, может быть либо модным, либо вышедшим из моды, требует дальнейшего изучения доктором Фрейдом и его коллегами-психоаналитиками.


Крисбой собрался с духом и вскочил на ноги. “Оставайся на своей стороне улицы!” - рявкнул он на Андреа Мейплз, чем напугал и ее, и юных игроков, двое из которых перекатились и уставились на сцену, в то время как трое или четверо других продолжали отжиматься в бешеном темпе, как будто над ними не происходило ничего примечательного. Через секунду миссис Мейплз рассмеялась и протянула ему тарелку с выпечкой.


Профессор Мейплз повернулся, чтобы посмотреть на маленькую группу примерно в двадцати футах от него, и его руки крепче сжали трость. Хотя он старался сохранять спокойствие, несколько секунд он явно находился во власти каких-то сильных эмоций, прежде чем восстановил контроль. “Сейчас, сейчас, моя дорогая”, - крикнул он через лужайку. “Давайте не будем провоцировать спортсменов”.


Андреа подскочила к нему и, наклонившись, что-то прошептала ему на ухо. На этот раз она была ко мне лицом, а я уже несколько лет практиковался в чтении по губам и смог разобрать, что она сказала: “Возможно, я окажу тебе услугу, папа-медвежонок”, - прошептала она. Его ответа я не видел.


Несколько минут спустя мои блуждания привели меня туда, где Шерлок Холмс сидел в одиночестве на одном из парусиновых стульев у французских окон с безутешным видом. “Ну, ” сказал я, оглядываясь по сторонам, “ а где мисс Люси?”


“Она внезапно обнаружила, что у нее сильно болит голова и ей нужно пойти прилечь. Предположительно, она пошла прилечь”, - сказал он мне.


“Понятно”, - сказал я. “Оставляю вас страдать в одиночестве среди толпы”.


“Боюсь, я что-то не то сказал”, - признался мне Холмс.


“В самом деле? Что ты сказал?”


“Я не уверен. Я говорил о — ну ...” Холмс выглядел смущенным, такого выражения я у него никогда не видел ни раньше, ни с тех пор.


“Надежды и мечты”, - подсказал я.


“Что-то в этом роде”, - согласился он. “Почему слова, которые кажутся такими важными, когда говоришь с молодой леди, с которой находишься в близких отношениях, звучат нелепо, когда их произносят перед всем миром? Это, как вы понимаете, мистер Мориарти, риторический вопрос.”


“Я понимаю”, - сказал я ему. “Не вернуться ли нам в колледж?”


Так мы и сделали.


Следующий день застал меня в зале заседаний, сидящим в моем обычном кресле под картиной маслом, изображающей сэра Джеймса Уолсингема, первого ректора Квинс-колледжа, получающего ключи от колледжа из рук королевы Елизаветы. Я делил свое внимание между чашкой кофе и письмом от преподобного Чарльза Доджсона, моего коллеги-математика, который тогда учился в Оксфорде, в котором он излагал некоторые из своих идей относительно того, что мы могли бы назвать математическими ограничениями логических конструкций. Мое уединение было прервано дином Маккатерсом, который ковылял ко мне с чашкой чая в руке, выглядя еще старше, чем обычно, и опустился на стул рядом со мной. “Добрый день, Мориарти”, - выдохнул он. “Разве это не ужасно?”


Я отложил письмо в сторону. “Разве это не ужасно?” Я спросил его. “В тот день? Военные новости? Теория биогенеза Хаксли? Возможно, вы имеете в виду кофе — он сегодня просто ужасный.”


Маккатерс печально покачал головой. “Если бы я мог так легко отнестись к новостям”, - сказал он. “Я всегда так хорошо осознавал, так печально осознавал предостережение Джона Донна”.


“Я думал, Донн покончил с увещеваниями на последние двести лет или около того”, - сказал я.


Но Маккатерса было не остановить. Он был полон решимости процитировать Донна, и процитировал: “Смерть любого человека умаляет меня, потому что я причастен к Человечеству”, - продолжил он, проигнорировав мой комментарий. “И потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе”.


Я воздержался от упоминания о том, что декан, одинокий человек, проводивший большую часть времени бодрствования в размышлениях над литературой, написанной более чем за две тысячи лет до его рождения, вероятно, был менее вовлечен в жизнь человечества, чем любой другой человек, которого я когда-либо знал. “Понятно”, - сказал я. “Колокол звонил по кому-то?”


“И убийство делает все намного хуже”, - продолжил Маккатерс. “Как выразился Лукреций —”


“Кто был убит?” Твердо спросил я, прерывая его экскурс в классику.


“А? Вы хотите сказать, что не знаете? О боже. Тогда это будет для вас чем-то вроде шока. Дело в том, что профессор Мейплз —”


“Кто-то убил Мейплз?”


“Нет, нет. Моя мысль была незакончена. Профессор Мейплз арестован. Его жена — Андреа, миссис Мейплз — убита”.


Признаюсь, я был ошеломлен. Если хотите, можете использовать более сильный термин. Я пытался узнать у Маккатерса больше подробностей, но причастность декана к фактам не выходила за рамки убийства и ареста. Я допил кофе и отправился на поиски дополнительной информации.


Убийство - сенсационное преступление, которое вызывает огромный интерес даже у степенных и не от мира сего преподавателей Квинс-колледжа. И убийство в mediis rebus, или, возможно, лучше, в mediis universitatibus; то, которое действительно происходит среди упомянутых степенных донов, заставит задуматься даже самых не от мира сего. История, которая быстро распространилась по колледжу, заключалась в следующем:


Квартет велосипедистов, старшекурсников колледжа Сент-Саймонс, три дня в неделю на рассвете, в любую погоду, отправляются в путь, чтобы часок-другой покататься на велосипеде перед завтраком. Этим утром, не обращая внимания на холодную морось, начавшуюся ночью, они, как обычно, отправились по Барлимор-роуд. Около восьми часов или вскоре после этого они случайно остановились у крыльца маленького коттеджа на территории профессора Мейплз. На одном из велосипедов упала подковка или что-то в этом роде, и они остановились, чтобы исправить повреждение. Велосипед с цепным приводом существовал тогда всего несколько лет и был подвержен множеству неисправностей. Я понимаю, что велосипедистам даже сегодня полезно иметь при себе полный набор инструментов, чтобы быть готовыми к неизбежному несчастному случаю.


Один из участников вечеринки, который сидел на ступеньках коттеджа, прислонившись спиной к двери, насколько мог укрывшись от дождя, и потягивал латакию, пока ремонтировался поврежденный аппарат, почувствовал что-то липкое у себя под рукой. Он посмотрел и обнаружил расширяющееся пятно, выходящее из-под двери. Итак, в зависимости от того, какая версия истории вам больше всего нравится, он либо указал на пятно и сказал: “Послушайте, ребята, как вы думаете, что это?” Или он вскочил на ноги с криком: “Это кровь! Это кровь! Здесь произошло нечто ужасное”. Я склонен предпочесть последнюю версию, но, возможно, мне нравится только аллитерация.


Молодые люди, почувствовав, что кому-то внутри коттеджа может потребоваться помощь, постучали в дверь. Не получив ответа, они подергали ручку и обнаружили, что она заперта. Окна по всему зданию также были заперты. Они разбили стекло в окне, отперли его и все пролезли внутрь.


В коридоре, ведущем к входной двери, они обнаружили Андреа Мейплз в том, что было описано как “раздетая”, лежащую в луже крови — предположительно ее собственной, поскольку она была сильно избита по голове. Стены и потолок были покрыты брызгами крови. Недалеко от тела лежало то, что предположительно было орудием убийства: трость красного дерева с латунной ручкой в виде утиной головы.


Один из мужчин немедленно поехал на велосипеде в полицейский участок и вернулся с сержантом полиции и двумя констеблями. Когда они убедились, что трость из твердого дерева принадлежит профессору Мейплзу и что он постоянно носил ее с собой, полицейские пересекли лужайку перед главным домом и допросили профессора, который завтракал. По окончании беседы сержант арестовал Мейплза и отправил одного из констеблей за экипажем, в котором профессора можно было доставить в полицейский участок.


Было около четырех часов дня, когда Шерлок Холмс постучал в дверь моего кабинета. “Вы, конечно, слышали”, - сказал он, плюхаясь в мое кресло. “Что нам делать?”


“Я слышал”, - сказал я. “И какое мы имеем к этому отношение?”


“Этот сержант полиции, его зовут Микс, арестовал профессора Мейплза за убийство своей жены”.


“Так я слышал”.


“Он не проводил никакого расследования, даже не взглянул на окрестности и не оставил констебля для охраны территории, так что, как только дождь прекратится, орды болезненно любопытных начнут топтать коттедж и лужайку и уничтожать любые улики, которые там можно будет найти”.


“Неужели?” Спросил я. “И откуда ты так много об этом знаешь?”


“Я был там”, - сказал Холмс. Заметив мой удивленный взгляд, он покачал головой. “О, нет, не во время убийства, когда бы это ни было. Когда констебль приехал за экипажем, чтобы увезти профессора Мейплз, я случайно оказался в конюшне. Хозяин, его зовут Биггс, является опытным бойцом с одной палкой, и я иногда беру у него уроки по утрам, когда у него есть время. Итак, когда они вернулись в дом профессора, Биггс сел за руль, а я сел в экипаж с констеблем, который все мне рассказал.”


“Полагаю, он еще какое-то время будет говорить об этом”, - прокомментировал я. “Убийства здесь не совсем обычное дело”.


“Именно так. Ну, я пошел дальше, думая, что могу быть чем-то полезен Люси. В конце концов, ее сестру только что убили ”.


“Заботливо с вашей стороны”, - сказал я.


“Да. Ну, она не хотела меня видеть. Никого не хотела видеть. Просто оставалась в своей комнате. Полагаю, я не могу ее винить. Итак, я послушал, как сержант допрашивал профессора Мейплза — и, насколько я могу судить, он чертовски плохо с этим справился, — а затем вышел и осмотрел территорию - два дома и пространство между ними, — чтобы посмотреть, смогу ли я определить, что произошло. Я также осмотрел тело Андреа Мейплз, насколько мог, с порога. Я боялся, что, если подойду еще ближе, сержант Микс заметит и прогонит меня.”


“И вы выяснили, что произошло?”


“Возможно”, - сказал Холмс. “Если вы окажете мне услугу и прогуляетесь со мной, я бы хотел показать вам, что я нашел. Я полагаю, что имею хорошее представление о том, что произошло прошлой ночью — или, по крайней мере, о некоторых существенных деталях. Я понял это по следам на земле и нескольким деталям в коттедже, о которых сержант не позаботился. Мне кажется, что в расследовании преступлений можно сделать гораздо больше, чем привыкла делать полиция. Но я хотел бы знать ваше мнение. Скажите мне, что вы думаете.”


Я надел пальто. “ Покажи мне, - сказал я.


Моросил сильный и холодный дождь, земля была мокрой, и к тому времени, когда мы подъехали к дому, тело уже убрали; все это уменьшило количество любопытных посетителей до двух репортеров, которые, побродив по коттеджу, но не сумев попасть в главный дом, забились в двуколку, подъехавшую к парадной двери, ожидая, когда появится кто-нибудь, кого можно было бы уговорить сделать заявление.


Главный дом и коттедж выходили окнами на Барлимор-роуд, но поскольку дорога огибала рощу деревьев между ними, путь через территорию был значительно короче. От дома до коттеджа было примерно тридцать ярдов по тропинке и, возможно, чуть больше, чем в два раза больше по дороге. В то время я измерял расстояние, но точных цифр не помню.


Мы обошли дом с тыльной стороны и постучали в дверь кладовой. После нескольких секунд разглядывания через боковое окно горничная впустила нас.


“Это вы, мистер Холмс”, - сказала она, отступая в сторону, чтобы впустить нас. “Разве это не ужасно? Я ждал здесь у задней двери человека с флажком, который должен был скоро прибыть.”


“Овсянка?”


“Совершенно верно. Черный флаг, который мы должны повесить на окнах, как и подобает, учитывая обстоятельства. Разве это не ужасно? Мы должны оставить двери и окна открытыми в память о погибших, унесли только тело хозяйки, и хозяина увезли, и идет дождь, и эти газетчики войдут и будут приставать к мисс Люси, если дверь будет открыта. И потом, где-то там нас поджидает убийца, и кто знает, что у него на уме.


“Значит, вы не думаете, что профессор Мейплз убил свою жену?” - Спросил я.


Горничная посмотрела на меня, потом на Холмса, потом снова на меня. “ Уилла, это мистер Мориарти, - сказал ей Холмс. “Он мой друг и преподает математику в колледже”.


“Ах”, - сказала она. “Очень приятно, сэр”. И она сделала элементарный реверанс в мою сторону. “Нет, сэр, я не думаю, что профессор убил жену. Зачем ему это делать?”


“В самом деле, почему?” - сказал я.


“Мисс Люси в гостиной”, - сказала Вилла Холмсу. “Я скажу ей, что вы здесь”.


“Я вижу, вас здесь хорошо знают”, - сказал я Холмсу, когда горничная ушла.


“За последние несколько месяцев я имел честь сопровождать мисс Люси туда-то и туда-то”, - ответил Холмс немного натянуто, как будто я обвинял его в чем-то бесчестном. “Наши отношения всегда были очень правильными”.


Я подавил желание сказать “как прискорбно”, так как думал, что он плохо это воспримет.


Люсинда вышла в холл, чтобы встретить нас. Она казалась совершенно подавленной, но глаза ее блестели, а цвет лица был лихорадочным. “Как хорошо— как приятно видеть тебя, Шерлок”, - тихо сказала она, протягивая ему руку. “А вы мистер Мориарти, друг Шерлока”.


Мы с Холмсом оба пробормотали что-то утешительное.


“Мне жаль, что я не заметила тебя, когда ты пришел раньше, Шерлок”, - сказала ему Люси, проводя нас в гостиную и указывая на пару мягких кресел. “Я был не в том состоянии, чтобы с кем-либо встречаться”.


“Я вполне понимаю”, - сказал Холмс.


“Я рада, что вы встали на защиту моего ... профессора Мейплза”, — сказала Люси, опускаясь в кресло с прямой спинкой напротив Холмса. “Как кто-то мог заподозрить его в убийстве моей дорогой сестры Андреа, совершенно за пределами моего понимания”.


“У меня есть основания полагать, что он действительно невиновен, Люси, дорогая”, - сказал ей Холмс. “Я собираюсь провести моего друга мистера Мориарти по территории, чтобы показать ему, что я нашел, и посмотреть, согласен ли он с моими выводами”.


“И каковы же ваши выводы?” - спросила Люси. Кто, по вашему мнению, совершил это ужасное преступление?”


“Ты понятия не имеешь?” - Спросил я.


Люсинда отшатнулась, как будто я ее ударил. “ Как я могла? ” спросила она.


“Я не хотел напугать вас”, - сказал я. “У вашей сестры были враги?”


“Конечно, нет”, - сказала Люси. “Она была общительной, теплой и дружелюбной, и ее все любили”.


“Андреа отправилась в коттедж, чтобы с кем-то встретиться”, - сказал Холмс. “У вас есть какие-нибудь предположения, кто это был?”


“Никаких”, - сказала Люси. “Я нахожу все это довольно шокирующим”. Она опустила голову на руки. “Довольно шокирующим”.


Через мгновение Люси подняла голову. “Я приготовила небольшую дорожную сумку с вещами профессора Мейплз. Смена белья, рубашка, пара воротничков, несколько носовых платков, его помазок и бритва.


“Я не думаю, что они позволят ему взять бритву”, - прокомментировал Холмс.


“О!” Сказала Люси. “Я об этом не подумала”.


“Возможно, я ошибаюсь”, - сказал Холмс. “Я наведу справки”.


“Могу я попросить вас отнести ему сумку?” Люси Роуз. “Она у меня наверху”.


Мы последовали за ней наверх, в хозяйскую спальню, чтобы забрать сумку. Комната являла собой образец мужского беспорядка, кровать профессора Мейплз — у них почему—то были отдельные кровати с ночным столиком между ними - была смята, а постельное белье разбросано повсюду. Одежда была развешана по различным предметам мебели, а ящики бюро выдвинуты. Мейплз оделся в спешке и, предположительно, под надзором полиции, прежде чем его отвезли в полицейский участок. Кровать Андреа была опрятной и жесткой, и было очевидно, что она не спала в ней прошлой ночью.


Я решил быстренько заглянуть в остальные пять комнат, примыкающих к холлу. Я подумал, что дам Холмсу и мисс Люси возможность побыть наедине, если они захотят ею воспользоваться.


Одна из комнат, довольно большая, с кроватью под балдахином, очевидно, принадлежала Люси. Она была женственной, без излишеств, и чрезвычайно, почти суетливой, аккуратной. В комнате было два шкафа друг напротив друга, в каждом из которых внизу хранилась коллекция обуви, а наверху - разнообразная женская одежда.


Я закрыл дверь Люси и постучал в дверь напротив. Не получив ответа, я толкнул дверь. Это была одна из двух комнат, которые снимал пансионер Крисбой, обставленная как гостиная, и я мог видеть дверь в спальню слева. Молодой спортивный инструктор сидел за письменным столом, ссутулив плечи и спрятав лицо в руках, лежащих на столе. “Крисбой?” - Крисбой? - спросил я. ‘Извините, я не знал, что вы здесь”. Это казалось плохим оправданием для того, чтобы врываться к мужчине, но мое любопытство, вероятно, было непростительным, если уж на то пошло.


Он сел и обернулся. “Неважно”, - сказал он, используя маленькое полотенце, которое держал в руке, чтобы вытереть лицо, красное и опухшее от слез. “Есть какие-нибудь новости?” он спросил меня.


“Насколько мне известно, нет”, - сказал я.


“Чертовски странная вещь”, - сказал он. “Этот полицейский человек думает, что Джон - профессор Мейплз — убил Андреа. Как он мог так подумать? Профессор Мейплз никому не мог причинить вреда. Оскорблять их, да; критиковать их, да; колоть их колкостями иронии, да. Но ударить кого-нибудь палкой? Никогда!”


Я попятился из гостиной Крисбоя, пробормотав что-то невнятное, и закрыл дверь. Дверь в коридор слева теперь была обозначена как спальня Крисбоя. Дверь справа оказалась гардеробной Андреа с маленьким диванчиком, бюро, туалетным столиком и дверью, ведущей в хозяйскую спальню. Оставшаяся дверь вела в туалет.


Холмс вышел из хозяйской спальни с дорожной сумкой под мышкой, пожал руку Люси, и мы спустились вниз и вышли через заднюю дверь.


“Сюда, сюда”, - сказал Холмс, ведя меня вокруг дома. “На дорожке есть разметка, которая, я полагаю, дает некоторое представление о том, что здесь произошло. Я накрыл их несколькими досками, которые нашел рядом с домом, чтобы их не смыло водой и не затоптали.”


“Умно”, - сказал я.


“Элементарно”, - ответил он.


Холмс положил четыре доски на дорожку между домом и коттеджем. Мы остановились у ближайшей к дому. “Полицейская теория — теория сержанта Микса — заключается в том, что Андреа Мейплз ушла из дома, чтобы назначить свидание в коттедже с неизвестным поклонником — если мужчину, который встречается с замужней женщиной, можно назвать поклонником. Они пытаются определить, кто он такой. Профессор Мейплз, проснувшись где-то ночью и обнаружив, что его жены нет, отправился в коттедж, поймал ее, когда жених уходил, или сразу после того, как он ушел, понял, что произошло, по состоянию ее одежды, если не по другим, э-э, признакам, и в неконтролируемой ярости забил ее до смерти своей тростью.”


Я кивнул. “Примерно так мне и было рассказано”.


“Эта история опровергается доказательствами”, - заявил Холмс, осторожно поднимая доску. “Обратите внимание на следы”.


Доска частично закрывала линию следов, ведущих от дома к коттеджу, и по крайней мере одна ступенька вела обратно к дому. Во всех случаях отпечаток принадлежал женской туфле.


“Обратите внимание на это углубление”, - сказал Холмс, указывая на круглое отверстие около трех четвертей дюйма в поперечнике и, возможно, на дюйм глубиной, которое находилось немного впереди и правее выступающего отпечатка ботинка.


Он подбежал к следующей доске и отодвинул ее, затем следующую. “ Посмотри сюда, - крикнул он. “ И сюда, и сюда. Тот же рисунок.


“Да, - сказал я, - понимаю”. Я наклонился и внимательно осмотрел несколько следов, отметив размеры от носка до пятки и ширину отпечатка в своем карманном блокноте и сделав грубый набросок того, что увидел, прикрывая блокнот, насколько мог, от легкой мороси.


“Обратите внимание, что ни один из следов ни в том, ни в другом направлении не был оставлен человеком”, - сказал Холмс.


“Да, - сказал я, - я вижу это”. Было слышно три пары шагов, две вели от дома к коттеджу, а одна возвращалась.


“Это доказывает, что профессор Мейплз не убивал свою жену”, - заявил Холмс.


“Это, безусловно, ослабляет обвинение против него”, - признал я.


“Ну же”, - сказал Холмс. “Вы, конечно, понимаете, что все дело основано на силлогизме, согласно которому, поскольку Мейплз никогда не расстается со своей тростью и поскольку его тростью убили Андреа Мейплз, то Мейплз, должно быть, убил свою жену”.


“Похоже на то”, - согласился я.


“Любопытная трость”, - сказал мне Холмс. “Однажды у меня была возможность рассмотреть ее. Вы знали, что на самом деле это трость для шпаги?”


“Я этого не знал”, - сказал я.


“Я верю, что это докажет важный факт в деле”, - сказал мне Холмс.


“Я полагаю, вы пришли к выводу, что профессор Мейплз прошлой ночью был без своей трости”.


“Совершенно верно. Андреа Мейплз сама отнесла его в коттедж. Это видно по отпечаткам ее ног ”.


“Как вы думаете, что произошло?” Я спросил Холмса.


“Как вы заметили, есть три пары следов”, - сказал Холмс. “Двое идут от дома к коттеджу, а один возвращается в дом. Как вы можете видеть, это следы женщины, и, как я ни старался, я не смог найти никаких признаков следов, оставленных мужчиной. Кажется, что один из уходящих комплектов немного отличается по углублению каблука от других комплектов. Сцена возвращения, кажется, состоит из шагов, которые дальше друг от друга и оставляют более глубокий отпечаток, чем остальные. Изучив их, я бы сказал, что Андреа Мейплз отправилась в коттедж, чтобы с кем-то встретиться. Прежде чем он приехал, она решила вооружиться, поэтому бросилась обратно в дом и переобулась — возможно, первая пара промокла, когда она наступила в лужу, — а затем взяла трость своего мужа, которая, как она знала, на самом деле была тростью для шпаги, и вернулась в коттедж. ”


“А человек, с которым она планировала встретиться?”


“Должно быть, он пришел по дороге, поскольку на тропинке нет разметки. Но профессор Мейплз наверняка пришел бы по тропинке”.


“Значит, она думала, что ей угрожает какая-то опасность?”


“Чтобы я прочел это”.


“Значит, вы хотите сказать, что это было не романтическое свидание?”


“Возможно, так оно и было”, - предположил Холмс. “Возможно, она решила разорвать роман с каким-то человеком и знала, что у него вспыльчивый характер. В данном случае, похоже, она была права”.


Мы добрались до коттеджа и, обнаружив, что задняя дверь не заперта, вошли в маленькую кладовку, ведущую на кухню. Холмс поставил дорожную сумку у двери и положил пальто и шляпу на кухонный стул, и я последовал его примеру.


“Это объясняет, почему она не разбудила своего мужа и вернулась в коттедж одна, хотя считала, что ей угрожает некоторая опасность”, - сказал я. “Это четко связывает большинство известных фактов. Но я боюсь, что вам не удастся убедить полицию в своей правоте.”


“Почему бы и нет?”


“Есть факт беспорядка в одежде Андреа Мейплз. Насколько я понимаю, она была в нижнем белье и, похоже, одевалась. Это указывает на то, что встреча с ее таинственным другом была, э-э, дружеской.”


“Возможно, он навязался ей”.


“Возможно. Но тогда можно было бы ожидать, что ее одежда была не просто расстегнута или снята, а растянута или порвана. Я не слышал, чтобы это было так. У вас была возможность осмотреть одежду женщины?”


“Да, я обратил особое внимание на состояние ее одежды. На ней была нижняя юбка и еще что-то поверх — еще одно белое одеяние с оборками, прикрывавшее верхнюю часть ее тела. Я не очень разбираюсь в названиях женской одежды.”


“Я тоже”, - сказал я. “Полагаю, остальная ее одежда была где-то поблизости?”


“Это было в спальне”.


Мы вошли в гостиную. Шторы были задернуты, не пропуская даже слабый свет с затянутого тучами неба. Холмс чиркнул спичкой и зажег масляную лампу, стоявшую на соседнем столе. Мерцающий свет отбрасывал гротескные тени по комнате, создавая смутное ощущение подавленности и обреченности. Или, возможно, это было просто осознание того, что здесь недавно произошло, что придало комнате ее зловещий характер. “Вот”, - сказал Холмс, указывая на большое пятно крови неправильной формы на полу у входной двери. “Вот где она лежала. Она вышла из спальни, так как там была остальная ее одежда, и подверглась нападению в гостиной.”


“Любопытно”, - сказал я.


“В самом деле?” Ответил Холмс. “Как же так?”


Этому вопросу не суждено было получить ответа, по крайней мере, тогда. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, и сержант полиции необъятного телосложения, с круглым красным лицом и величественными усами в виде ручек протопал по коридору в комнату. “А теперь сюда”, - прогремел он. “Что вы, джентльмены, здесь делаете, если можно спросить?”


“Сержант Микс”, - сказал Холмс. “Вы вернулись на место преступления. Возможно, вы все-таки воспользуетесь моим предложением”.


Микс посмотрел на Холмса с видом доброжелательного любопытства. “ И что же это за предложение, молодой человек?


“Я упоминал вам, что было бы неплохо поставить здесь констебля, чтобы любопытствующие не бродили поблизости. Это было, когда вы сопровождали профессора Мейплза в экипаж, чтобы увезти его”.


“Почему так получилось, мистер, э—э...”


“Холмс. А это мистер Мориарти”.


Микс небрежно кивнул мне и снова переключил свое внимание на Холмса. “ Да, мистер Холмс. Так оно и было, и вы так и сделали. Мы, штатная полиция, всегда благодарны за любые намеки или предложения, которые мы можем получить от таких молодых джентльменов, как вы. Насколько я помню, вы также что-то говорили о сохранении следов ног на дорожке за домом.


“Совершенно верно”.


“Ну, я пошел посмотреть на следы ваших ног, мистер Холмс, поднял пару досок, которые вы положили, и заглянул под них. Это были именно те следы, о которых вы говорили, — следы ног; и я сердечно благодарю вас.


“По вашему поведению я вижу, что вы не придаете большого значения отпечаткам”, - прокомментировал Холмс, не позволяя себе раздражаться из-за слов сержанта или его насмешливого тона.


“Мы всегда стараемся проложить прямой и достоверный курс, когда расследуем дело”, - объяснил сержант. “Всегда есть факты и обстоятельства, которые, кажется, не укладываются в общую картину. И это потому, что, если вы позволите мне так выразиться, они не имеют никакого отношения к делу.”


“Но, возможно, бывают моменты, когда некоторые из этих фактов, которые вы игнорируете, на самом деле дают более четкое объяснение того, что произошло на самом деле”, - предположил Холмс. “Например, сержант, я уверен, вы заметили, что все следы были сделаны женщиной. На тропинке нет ни единого отпечатка мужской ноги”.


“Если вы так говорите, мистер Холмс. Не могу сказать, что я изучал их все так уж внимательно”.


Холмс кивнул. “Если то, что я говорю, правда, “ сказал он, - вам это ни о чем не говорит?”


Сержант Микс терпеливо вздохнул. “Это указывало бы на то, что обвиняемый не шел по тропинке. Возможно, он шел по дороге. Возможно, он летел. На самом деле не имеет значения, как он добрался до коттеджа, важно только то, что он делал после того, как приехал.”


“Вы заметили отпечаток трости рядом со следами ног женщины?” Спросил Холмс. “Это вам ни о чем не говорит?”


“Ничего”, - согласился сержант. “Возможно, у нее была другая трость для ходьбы или, возможно, ветка с дерева”.


Халмс пожал плечами. “Я сдаюсь”, - сказал он.


“Вам было бы лучше доверить расследование профессионалам, молодой человек”, - сказал Микс. “Мы уже провели кое-какое расследование самостоятельно, не думайте, что мы этого не делали. И то, что мы слышали, очень хорошо завершает дело против профессора Мейплза. Мне жаль, но вот оно.”


“Что вы слышали?” Потребовал ответа Холмс.


“Не обращайте внимания. Все выяснится на следствии, и это произойдет достаточно скоро. А теперь вам двоим лучше убираться отсюда. Я следую вашему совету запереть коттедж и заколотить разбитое окно. Мы не хотим, чтобы любопытствующие ушли с мебелью.”


Мы забрали наши шляпы, пальто и сумку со свежей одеждой профессора Мейплз и вышли из коттеджа. Дождь прекратился, но приближались сумерки, и в кронах деревьев гулял холодный ветер. Мы с Холмсом молча возвращались в колледж, каждый погруженный в свои мысли: Холмс, вероятно, задавался вопросом, какие новые факты всплыли на свет, и пытался решить, как донести информацию до властей; я размышлял о морали раскрытия Холмсу или другим людям того, что я обнаружил, и исходя из этого, того, что я предположил, или позволить делу продолжаться без моего вмешательства.


Холмс оставил меня в колледже, чтобы я проследовал в полицейский участок, и я вернулся в свои комнаты.


Дознание состоялось два дня спустя в часовне, позвольте мне назвать это, колледжа Святого Эльма, одного из наших сестринских колледжей, входящих в состав университета. Часовня, большое готическое сооружение со скамьями, способное вместить несколько сотен молящихся, была позаимствована для этой более светской цели в расчете на довольно большое количество зрителей; в этом ожидании коронер не был разочарован.


Коронера, местного сквайра по имени сэр Джордж Куик, вызывали для выполнения этой функции два или три раза в год. Но обычно это касалось несчастных, утонувших в канале или упавших с крыши. Убийства в этом районе были довольно редки; или, возможно, большинство убийц действовали более изощренно, чем те, кто совершил убийство Андреа Мейплз.


Мы с Холмсом сидели в зале и наблюдали за ходом допроса. Холмс подошел к коронеру еще до того, как присяжные расселись, и спросил, может ли он дать показания. Когда он объяснил, что хотел сказать, сэр Джордж отправил его обратно на его место. То, что он хотел предложить, было не доказательством, объяснил ему сэр Джордж, а его интерпретацией доказательств. “Интерпретировать представленные доказательства должны присяжные, “ сказал ему сэр Джордж, ” а не вы или я.”Лицо Холмса покраснело от гнева и унижения, и он сердито посмотрел на зал суда и всех, кто в нем находился. Я изо всех сил старался этого не замечать.


Люсинда сидела в первом ряду, одетая в черное. Ее лицо было каменным, она смотрела прямо перед собой сквозь полуприкрытую вуалью голову и, казалось, не следила ни за чем, что происходило вокруг нее. Рядом с ней сидел Крисбой с черной повязкой на руке и удрученным выражением лица. Профессор Мейплз сидел сбоку, рядом с ним сидел грузный констебль, а еще один сидел позади него. У него было ошеломленное выражение лица, как будто он действительно не мог воспринимать все это всерьез.


Сэр Джордж сообщил собравшимся, что он собирается действовать организованно и что он не потерпит ерунды, а затем вызвал своего первого свидетеля. Это оказался молодой велосипедист с липкими пальцами. “Я увидел, что это была кровь, — сказал он, - и что она вытекла из-под двери - изнутри дома”.


Затем он описал, как он и его спутники разбили окно, чтобы проникнуть внутрь, и обнаружили тело Андреа Мейплз, распростертое на полу у входной двери.


“И как она была одета?” - спросил коронер.


“Она была не одета, сэр”, - последовал ответ.


В зале поднялся ропот, молодой человек покраснел и исправился. “То есть она была не полностью одета. На ней было, э-э, нижнее белье, но не платье.


“Туфли?” спросил коронер с вкрадчивым видом человека, которому приходится каждый день обсуждать полуобнаженных дам.


“Я так не думаю, сэр”.


“Это все, - сказал ему коронер, - если только у присяжных нет вопросов?” добавил он, глядя на шестерых горожан на импровизированной скамье присяжных.


Старшина присяжных, пожилой мужчина с густыми бакенбардами, кивнул и пристально посмотрел на свидетеля. “Не могли бы вы сказать нам, ” медленно спросил он, “ какого цвета было это нижнее белье?”


“Белый”, - сказал молодой человек.


“Ну что ж, - сказал сэр Джордж, сурово глядя на бригадира, “ хватит об этом!”


Следующим вызвали сержанта Микса. Он сидел на импровизированной свидетельской трибуне со шляпой в руке, его форма и лицо были отполированы до блеска, что являло собой образец английской благопристойности. Вызванный коронер провел его, прибыв на место происшествия в сопровождении двух констеблей и осмотрев тело.


“И что вы сделали потом, сержант?”


“Отправив констебля Гофа в Бичемшир уведомить полицейского врача, я тщательно обследовал помещение, чтобы выяснить, смогу ли я установить, что произошло в этом, э-э, помещении”.


“И к каким же выводам пришли вы?”


“Покойная была опознана мной как миссис Андреа Мейплз, жена профессора Мейплз, которая жила в главном доме на том же участке. Она была одета—”


“Да, да, сержант”, - перебил сэр Джордж. “Мы слышали, как она была одета. Пожалуйста, продолжайте”.


“Очень хорошо, сэр. Когда я ее осматривал, она была мертва уже некоторое время. Исходя из моего опыта, я бы предположил, что ее смерть наступила между семью и десятью часами ранее. Который определил время ее смерти примерно в полночь.”


“И на чем вы основываете этот вывод?”


“Кровь вокруг тела была довольно хорошо свернувшейся, но не полностью в более глубоких лужах, и в то время тело, по-видимому, довольно сильно переходило в трупное окоченение.


“Вы очень наблюдательны, сержант. А что еще вы заметили?”


“Орудие убийства лежало рядом с телом. Это была трость из твердой древесины с ручкой в виде утиной головы. На нем было немного крови жертвы, а к голове утки в области клюва был прикреплен клок волос жертвы. Один из велосипедистов, который все еще находился там, опознал трость как собственность профессора Мейплза, мужа жертвы.”


“И что вы сделали потом?”


“Я отправился в главный корпус, чтобы расспросить профессора Мейплза, который как раз садился завтракать, когда я пришел. Я рассказал ему о смерти его жены, и он притворился, что весьма встревожен этой новостью. Затем я попросил его показать свою трость, и он потратил некоторое время на притворные поиски. Затем я арестовал его и послал констебля Парфри за экипажем, чтобы отвезти профессора в участок.”


“Ну-ка, ну-ка!” Невысокий, коренастый присяжный с моржовыми усами, покрывавшими его лицо от носа до подбородка, поерзал на своем стуле и воинственно наклонился вперед. “Что заставило вас арестовать профессора в тот момент? Мне кажется, что тот, с кем женщина из Мейплз встречалась в этом коттедже посреди ночи, скорее всего, прикончил ее.”


“Сейчас, сейчас, мы перейдем к этому”, - сказал коронер, сурово глядя на капризного присяжного. “Я пытаюсь упорядоченно изложить факты по делу. Мы довольно скоро доберемся до этого.”


Следующим свидетелем был полицейский хирург, который показал, что смерть наступила в результате множественных ударов тупым предметом по голове и плечам. Он не мог сказать, какой именно удар убил ее, это мог быть любой из нескольких. И, да, трость с утиным набалдашником, представленная в качестве улики, могла быть орудием убийства.


Сэр Джордж кивнул. Вот и все для тех, кто хотел получить информацию не в надлежащем порядке. Теперь …


Следующим вызвали профессора Мейплза. Аудитория выглядела выжидающей. Он показал, что в последний раз видел свою жену около девяти часов в ночь, когда она была убита. После чего он лег спать и, поскольку спал, не заметил ее отсутствия.


“Вы не заметили, что ее не было, когда проснулись или когда спустились к завтраку?” - Спросил сэр Джордж.


“Я предположил, что она ушла пораньше”, - ответил Мейплс. “Иногда она уходила пораньше. Я, конечно, не рассматривал возможность нечестной игры. Так не бывает, знаете ли”.


Профессора Мейплза освободили, и аудитория выглядела разочарованной. Следующим был вызван прыщавый молодой человек по имени Кремпер. Он объяснил, что работал в местном пабе "Красная подвязка" кем-то вроде главного ассистента. В ночь убийства он работал необычно допоздна, переставляя бочки с элем из одной части погреба в другую. “Это из-за крыс”, - объяснил он.


Сэр Джордж благоразумно не стал развивать этот ответ дальше. “Сколько было времени, когда вы отправились домой?” он спросил.


“Должно быть, продолжалось около полуночи, с одной стороны или с другой”.


Сэр Джордж выжидающе уставился на Кремпера, а Кремпер в ответ самодовольно уставился на сэра Джорджа.


“Ну и что?” - наконец спросил коронер.


“Ну и что? О, что случилось, пока я шел домой. Ну, я видел, как кто-то выходил из старого коттеджа Уилстоун”.


“Это тот коттедж, где произошло убийство?” Сэр Джордж подсказал.


“Да, это тот самый, верно. Раньше там жил джентльмен по имени Уилстоун. По-моему, до сих пор время от времени наведывается”.


“А!” - сказал сэр Джордж. “А этот человек, которого вы видели выходящим из, э-э, старого Уилстоунского коттеджа?”


“Так получилось, что я знаю этого джентльмена. Зовут Фолтинг. Он преподает прыжки и приседания, или что-то в этом роде, рядом со зданием колледжа Филд”.


В зале послышался ропот, который сэр Джордж подавил взглядом.


“И вы могли ясно видеть, кто этот джентльмен, даже несмотря на то, что была глубокая ночь?”


“Как всегда ясно. Есть, сэр”.


“И как же это было?”


“Ну, в доме горел свет, и все его лицо было освещено этими огнями”.


“Что ж”, - сказал сэр Джордж, посмотрев сначала на присяжных, а затем на аудиторию. “Следующим мы вызовем мистера Фолтинга, чтобы подтвердить историю мистера Кремпера. И он увидит, джентльмены и, э-э, леди. Он увидит. Итак, что еще вы видели, мистер Кремпер?”


“Ты имеешь в виду в доме?”


“Совершенно верно. В доме”.


“Ну, я видел даму, о которой идет речь, — даму, которая покончила с собой”.


“Вы видели миссис Мейплз в доме?”


“Да, это так. Она была у двери, прощалась с этим придирчивым джентльменом”.


“Значит, в то время она была жива и здорова?”


“Да. Такой она и была”.


Старшина присяжных наклонился вперед. “И как она была одета?” выкрикнул он, а затем вызывающе уставился на коронера, который повернулся и уставился на него.


“Я видел ее всего несколько секунд, прежде чем она закрыла дверь”, - ответил Кремпер. “На ней было что-то белое, я не очень разглядел, что”.


“Да, спасибо. Вы свободны”, - сказал сэр Джордж.


Следующим вызвали мистера Фолтинга, и он подкрался к свидетельскому креслу, как человек, который знает, что ему приснился дурной сон, но не знает, как из него выбраться. Он признался, что был ночным посетителем Андреа Мейплз. Он был не очень доволен этим, и большинство его ответов были невнятными, несмотря на постоянные увещевания сэра Джорджа говорить громче. Андреа, как он сообщил коронерскому суду, пригласила его встретиться с ней в коттедже в десять часов.


“А что насчет ее мужа?” - потребовал ответа коронер.


“Я спросил ее об этом”, - сказал Фолтинг. “Она рассмеялась. Она сказала мне, что он не будет возражать; что я могу спросить его, если захочу. Я, э-э, я с ним не разговаривал.”


“Нет, - сказал коронер, - я не думаю, что вы это сделали”.


Фолтинг был последним свидетелем. Коронер напомнил присяжным, что они не должны обвинять кого-либо в преступлении, даже если они считают, что преступление имело место; это работа уголовных судов. Они должны были просто определить причину смерти. После краткого совещания присяжные вынесли вердикт о незаконном причинении смерти.


“Благодарю вас”, - сказал сэр Джордж. “Вы выполнили свой долг. Я полагаю, ” сказал он, глядя на сержанта Микса, “ что мне нет необходимости предлагать полиции план действий.


“Нет, сэр”, - сказал ему Микс. “Профессор Мейплз будет привлечен к суду присяжных”.


Сэр Джордж кивнул. “Совершенно верно”, - сказал он.


“Ба!” - Сказал мне Холмс вполголоса.


“Вы не согласны?” - Спросил я.


“Я могу придумать дюжину способов, которыми Фолтинг мог провернуть этот трюк”, - сказал он. “Этот молодой человек — Крэмп - не видел Андреа Мейплз в дверном проеме, он увидел вспышку чего-то белого”.


“Возможно”, - сказал я.


“Ба!” Холмс повторил.


Когда мы вышли из здания, мисс Люси подошла к Холмсу и отвела его в сторону, что-то серьезно говоря ему вполголоса. Я медленно побрел обратно в свои комнаты, пытаясь решить, что делать. Мне не нравилось вмешиваться в попытки властей добиться справедливости, и я, вероятно, не смог бы доказать то, что, как я знал, было правдой, но мог ли я стоять в стороне и позволить осудить невиновного человека за убийство? И Мейплз наверняка был бы осужден, если бы предстал перед судом. Против него не было реальных улик, но у него была видимость вины, и этого достаточно, чтобы убедить девять присяжных из десяти.


Примерно через два часа Холмс подошел ко мне с сияющими глазами. “Мисс Люси - прекрасная женщина”, - сказал он мне.


“Неужели?” - Спросил я.


“Мы немного поговорили о ее сестре. То есть она пыталась поговорить об Андреа, но постоянно срывалась и плакала, прежде чем успевала закончить мысль ”.


“Неудивительно”, - сказал я.


“Она спросила меня, считаю ли я профессора Мейплза виновным”, - сказал мне Холмс. “Я сказал, что убежден в обратном. Она спросила меня, думаю ли я, что его осудят, если он предстанет перед судом. Я подумал, что лучше быть честным. Я сказал ей, что это кажется вероятным.”


“Ты сказал ей правду”, - прокомментировал я.


“Она убеждена в его невиновности, хотя была убита ее собственная сестра. Многие — большинство— людей позволили бы эмоциям взять верх над логикой. И она хочет помочь ему. Она сказала: ‘Тогда я знаю, что я должна делать", - и ушла, чтобы нанять адвоката ”.


“Она так сказала?” - Спросила я.


“Она так и сделала”.


“Холмс, подумайте хорошенько. Она говорила, что собирается нанять адвоката?” Холмс на мгновение вздрогнул от моего вопроса. “Ну, давайте посмотрим. Она сказала, что знает, что должна сделать, и я сказал, что ему понадобится лучший адвокат в округе, чтобы оправдаться, несмотря на то, что мы знаем, что он невиновен ”.


“И что?”


“А потом она сказала, что не допустит, чтобы его осудили. И она— ну— она поцеловала меня в щеку и сказала: ‘До свидания, мистер Холмс, вы были хорошим другом’. И она поспешила прочь.”


“Как давно она ушла от тебя?”


“Возможно, час, возможно, чуть дольше”.


Я вскочил на ноги. “ Пойдемте, Холмс, - сказал я, - мы должны остановить ее.


“Остановить ее?”


“Пока она не наделала глупостей. Идем, нельзя терять времени!”


“Что делает?” - спросил он, поспешая за мной, пока я спешила по коридору, натягивая пальто.


“Просто приди!” Сказал я. “Возможно, я ошибаюсь”.


Мы выбежали из колледжа на Барлимор-роуд и быстрым шагом направились к дому Мейплсов. Мне потребовалось около десяти минут, чтобы добраться туда, и я толкнул входную дверь, не потрудившись постучать.


Мистер Крисбой сидел в гостиной, уставившись на стену напротив, этюд в приостановленном движении. В одной руке была ложка, в другой - маленькая бутылочка. Когда мы вошли в комнату, он медленно поставил оба предмета на стол. “Профессор Мейплз зависит от этой жидкости”, - сказал он. “Две полные ложки перед каждым приемом пищи”. Он поднял бутылку, чтобы мы могли осмотреть ее. Этикетка гласила: Запатентованный Пил Волшебный эликсир здоровья. “Как ты думаешь, они позволят мне принести ему несколько бутылочек?”


“Я уверен, что они бы так и сделали”, - сказал я ему. “Ты знаешь, где Люси?”


“Она наверху, в своей комнате”, - сказал мне Крисбой. “Она очень расстроена. Но, конечно, мы все очень расстроены. Она просила не беспокоить”.


Я направился к лестнице, Холмс последовал за мной. “ К чему такая спешка? ” требовательно спросил он. “ Мы не можем просто ворваться к ней.


“Мы должны”, - сказал я. Я постучал в ее дверь, но ответа не последовало. Дверь была заперта. Я навалился на нее плечом. После третьего толчка дверь подалась, и я, спотыкаясь, ввалился в комнату, Холмс последовал за мной.


Посреди комнаты стоял перевернутый стул. С крюка в потолке, на котором когда-то висела люстра, свисало тело Люси Мойс.


“Боже мой!” Холмс воскликнул.


Холмс поставил стул на место и вытащил из кармана маленький складной нож. Я удерживал тело неподвижно, пока Холмс вскакивал на стул и пилил веревку, пока она не лопнула. Мы осторожно положили ее на кровать. По ее бледному лицу и выпученным незрячим глазам было ясно, что оживить ее невозможно. Холмс тем не менее срезал петлю с ее шеи. “Ужасно”, - сказал он. “И вы знали, что это произойдет? Но почему? Нет никакой причины—”


“По всем причинам”, - сказал я. “Нет, я не предсказывал этого, конечно, не так быстро, но я действительно думал, что она может выкинуть какую-нибудь глупость”.


“Но—”


“Должно быть, она оставила записку”, - сказал я.


Мы накрыли ее тело одеялом, и Холмс подошел к письменному столу. “Да”, - сказал он. “Здесь конверт, адресованный ‘Полиции’. И еще одно — оно адресовано мне!”


Он разорвал конверт. Через несколько секунд он протянул его мне.


Шерлок,

все могло быть по-другому,

будь я другим,

ты мне очень нравишься,

Думай обо мне хорошо,

мне очень жаль.


Люси


“Я не понимаю”, - сказал Шерлок Холмс. “Что это значит? Почему она это сделала?”


“Письмо в полицию, ” спросил я, “ что в нем говорится?”


Он открыл его.


Всем, кто это прочтет—


Я ответственен за смерть моей сестры Андреа. Я убил ее в приступе ревности. Я не могу жить с этим и не могу позволить профессору Мейплзу, милому и невинному человеку, страдать за мое преступление. Так будет лучше для всех заинтересованных сторон.


Люсинда Мовс


“Я не понимаю”, - сказал Холмс. “Она ревновала к Фолтингу? Но я не думал, что она вообще хорошо знала Фолтинга”.


“Она хранила свои секреты, - сказал я, - даже до смерти”.


“Какие секреты?”


“Этот дом, ” сказал я, обводя рукой окрестности, “ хранит один большой секрет, который, можно сказать, состоит из нескольких секретов поменьше”.


“Вы знали, что это сделала она - что она убила свою сестру?”


“Да, я так и думал”. Я похлопал его по плечу, и он вздрогнул, как будто мое прикосновение было болезненным. “Пойдем сейчас вниз”, - сказал я.


“Идите”, - сказал Холмс. “Я присоединюсь к вам через несколько минут”.


Я оставил Холмса пялиться на укрытое одеялом тело на кровати и спустился в гостиную. “Люси покончила с собой”, - сказал я Крисбою, который поставил бутылку, но все еще смотрел в стену напротив. “Она оставила записку. Она убила Андреа”.


“Аааа!” - сказал он. “Тогда они отпустят профессора”.


“Да”, - сказал я.


“Последние несколько дней она вела себя странно. Но после того, что случилось, я никогда не думал ... . Повесилась?”


“Да”, - сказал я. “Кто-то должен пойти в полицейский участок”.


“Конечно”. Крисбой встал. “Я пойду”. Он вышел в прихожую и снял с вешалки свое пальто. “Аааа. Бедняжка”. Он вышел за дверь.


Минут через десять Холмс спустился. “Как вы узнали?” - спросил он.


“Следы, которые вы так тщательно сохранили”, - сказал я. “Там было три строчки: две ведут к коттеджу, а одна возвращается. Та, что выходила одна, была в другой обуви, и она—она - вышла первой. Я мог это сказать, потому что некоторые отпечатки из другого набора перекрывали первый. И это был второй набор, на котором были вмятины от трости. Итак, кто—то — какая-то женщина - вышел за Андреа Мейплз, и эта женщина вернулась. Она вышла с тростью и вернулась без нее.”


“Я пропустил это мимо ушей”, - сказал Холмс.


“Это легче рассказать, чем наблюдать”, - сказал я ему.


“Я составил свое мнение о том, что я собираюсь найти, еще до того, как отправился на поиски”, - сказал он. “Дедуктивный процесс страдает от предвзятых мнений”.


“Это вопрос исключения невозможного”, - сказал я ему. “Тогда все, что остается, каким бы невероятным оно ни было, должно быть правдой”.


“Я запомню это”, - сказал он. “Я все еще не могу понять, почему Люси так ревновала Андреа”.


“Она была такой, но не такой, как ты себе представляешь”, - сказал я ему.


“Что вы имеете в виду?”


“Вы помните, что я посоветовал вам обратить внимание на уши Люсинды?”


“Да”. Холмс выглядел озадаченным. “Они были похожи на — уши”.


“Их форма была довольно характерной и сильно отличалась от формы ушей Андреа. Основная форма ушей, по-видимому, постоянна в семье. Это было разумным указанием на то, что Андреа и Люсинда на самом деле не были сестрами ”.


“Не совсем сестры? Тогда они были — кем?”


“Они были любовниками”, - сказал я ему. “Есть женщины, которые влюбляются в других женщин, точно так же, как есть мужчины, которые влюбляются в других мужчин. Древние греки считали это вполне нормальным”.


“Любовники?”


“Андреа предпочитала женщин мужчинам, а Люсинда была ее, э-э, парой”.


“Но— профессор Мейплз - ее муж”.


“Я предполагаю, что это действительно был брак по расчету. Если вы посмотрите на спальни, станет ясно, что Андреа и Люси обычно делили спальню — Люси, — поскольку у них обеих там много одежды. И я бы предположил, что у профессора Мейплза и мистера Крисбоя аналогичная договоренность.”


“Ты думаешь, профессор и Крисбой — но они...”


“Немецкий профессор по имени Ульрихс придумал слово для обозначения таких союзов; он называет их гомосексуальными. В некоторых обществах они принимаются, а в некоторых осуждаются. Мы живем во втором ”.


“Холмс сел в кресло с прямой спинкой. “Это так”, - сказал он. “Так вы думаете, они изобрели этот метод скрывать свои отношения?”


“Я полагаю, что брак, если он вообще был, и то, что Андреа удочерила Люси как свою ‘сестру’, был заключен задолго до того, как семья переехала сюда. Это было идеальное решение, когда каждый защищал другого от презрения общества и язвительных законов против содомии и подобного поведения ”.


“Но Андреа поехала в коттедж, чтобы вступить, э-э, в интимные отношения с Фолтингом”.


“Ей нравилось флиртовать, вы, должно быть, заметили это. И она, очевидно, не была разборчива в том, с кем из полов она флиртовала, или с кем из полов она, скажем так, довела свой флирт до конца. Такие женщины есть, многим из них это кажется необычайно привлекательным и, ах, неотразимым. По словам Светония, дочь Августа Цезаря Юлия, похоже, была одной из них. Андреа находила Фолтинга привлекательным и была полна решимости заполучить его. Я предполагаю, что они с Люси поссорились по этому поводу, но Андреа все равно пошла на встречу с Фолтингом, в то время как Люси осталась в своей комнате и довела себя до приступа ревности. Она не собиралась убивать Андреа; об этом свидетельствует тот факт, что она не открыла трость-шпагу, хотя должна была знать об этом.”


Холмс с минуту молчал, и я мог видеть, как в нем нарастает какое-то сильное чувство. “Вы все это предусмотрели”, - сказал он, поворачиваясь ко мне, его слова были твердыми и сдержанными.


“Многое из этого”, - признался я. “Но не ругай себя за то, что пропустил это. Я был знаком с идеей гомосексуальности из книг, и несколько моих знакомых рассказывали мне о таких отношениях. У меня были знания, а у тебя их не было.”


Но я неверно оценил направление мыслей Холмса. Внезапно в нем взорвалась ярость. “Ты мог бы остановить это”, - закричал он. “Ты позволил этому случиться!”


Я отступил, чтобы никто из нас не сделал того, о чем мы потом пожалеем. “Я ничего не знал ни о свидании Андреа, - сказал я ему, - ни о ярости Люсинды”.


Холмс глубоко вздохнул. “Нет, - сказал он, - вы не могли предотвратить убийство, но вы могли предотвратить самоубийство Люси. Очевидно, вы знали, что она задумала”.


“Вы приписываете мне предвидение, которым я не обладаю”, - сказал я ему.


“Вы довольно ясно объяснили, что она имела в виду через час после происшествия”, - сказал он. “Почему вы не могли примчаться сюда раньше?”


“Я не знаю”, - сказал я ему. “Пока вы не рассказали мне, что она вам сказала, мне не приходило в голову—”


“Тебе это не пришло в голову!”


“Вы сами с ней разговаривали, - сказал я, - и все же ни о чем не догадались”.


“Я не знал того, что знаешь ты”, - сказал он. “Я был дураком. Но ты — кем ты был?”


У меня не было для него ответа. Возможно, мне следовало догадаться, что задумала Люси. Возможно, я действительно догадался. Возможно, на каком-то подсознательном уровне я взвешивал варианты того, что она покончит с собой или предстанет перед английскими присяжными, а затем ее выведут одним холодным утром, наденут ей на голову капюшон, а на шею тяжелую пеньковую веревку и услышат, как малодушный священник бормочет ей проповеди, пока ловушка не захлопнется.


Через несколько минут прибыла полиция. На следующий день профессор Мейплз был освобожден из-под стражи и вернулся домой. В течение месяца они с Крисбоем собрали вещи и покинули колледж. Хотя официально об их отношениях никогда ничего не говорилось, слухи преследовали их до следующей должности в Maples, а затем и до следующей, пока, наконец, они полностью не покинули Великобританию. После этого я потерял их след. Холмс покинул колледж в конце семестра. Я полагаю, что после годичного перерыва он впоследствии поступил в Кембридж.


Холмс так и не простил меня за то, что, по его мнению, я совершил. Похоже, он также так и не простил представительницам прекрасного пола проступки Люсинды Мойс. В то время я не осознавал всей глубины его чувств к ней. Возможно, он тоже этого не понимал. Его чувство ко мне вызывает сожаление и с годами привело к некоторым чудовищным обвинениям с его стороны. Я не святой. Действительно, так уж получилось, что в конечном итоге я чаще всего оказывался по ту сторону закона, чем нет. Я рад называть себя первым в Англии преступником-консультантом, поскольку я позволяю себе нарушать законы своей страны, чтобы поддержать свои научные начинания. Но когда Холмс называет меня “преступным Наполеоном”, разве он, возможно, не видит сквозь туман времени накрытое одеялом тело той несчастной девушки, в смерти которой он винит меня? А может быть, он размышляет о том факте, что первая и, возможно, единственная женщина, которую он когда-либо любил, была неспособна полюбить его в ответ?


В любом случае, я делаю последнее строгое предупреждение тем из вас, кто повторяет грязные насмешки Холмса в мой адрес в печати или иным образом: существуют определенные законы нашей страны, которые я искренне принимаю, и законы о клевете занимают первое место в списке. Берегитесь!


OceanofPDF.com


МИССИС ХАДСОН


Стол был накрыт, и как раз в тот момент, когда я собирался позвонить, вошла миссис Хадсон с чаем и кофе. Через несколько минут она принесла скатерти, и мы все уселись за стол. Холмс голоден, я любопытен, а Фелпс в состоянии глубочайшей депрессии.


“Миссис Хадсон оказалась на высоте положения”, - сказал Холмс, открывая блюдо с цыпленком в карри. “Ее кухня немного ограниченна, но представление о завтраке у нее такое же хорошее, как у шотландки”.


— “Военно-морской договор”


автор ЛИНДА РОБЕРТСОН


Миссис Хадсон Предается воспоминаниям


В рамках продолжающейся серии “Невоспетые героини” английского журнала Fireside Magazine я недавно взяла интервью у миссис Джин Хадсон, некогда домовладелицы и экономки знаменитого детектива-консультанта Шерлока Холмса и его друга и хроникера, доктора Джона Ватсона. После того, как мистер Холмс отказался от сыска в пользу более спокойной жизни - разведения пчел в Суррее, миссис Хадсон продала свой дом на Бейкер-стрит, 221, где происходило так много приключений, описанных доктором Ватсоном, и переехала в коттедж в Пертшире.


Погожим майским днем я шел пешком от железнодорожного вокзала к ее дому. Подойдя к садовой калитке, я услышал низкий лай, за которым последовало угрожающее рычание. На тропинке за домом притаился огромный черный пес, оскалив зубы в убедительном рычании. Я размышлял, как отговорить его от того, чтобы перелезть через забор и вцепиться мне в горло, когда из-за дома появилась женщина и окликнула меня. “Здравствуйте! Вы, должно быть, мисс Ганн. Я миссис Хадсон. Пожалуйста, входите. Все в порядке, Отто, она мой друг.” Отто притих и отошел в сторону от дорожки, когда я открыла калитку, но с подозрением следовал за мной, пока я шла через маленький, полный цветов сад и следовала за миссис Хадсон в коттедж. Оказавшись в гостиной, он со вздохом плюхнулся на коврик у камина, где и лежал, наблюдая за нами и время от времени виляя хвостом, когда миссис Хадсон бросала на него взгляд.


Несмотря на свои годы, которые, по ее признанию, “далеко за шестьдесят”, миссис Хадсон - властная женщина, высокая и энергичная, ее седые волосы обрамляют доброе и жизнерадостное лицо. За чаем со смородиновым пирогом, который она подала в своей уютной гостиной, у нас состоялся следующий разговор:


Э.Ф. Приятно познакомиться с вами. Я чувствую, что в некотором роде уже знаю вас, после прочтения рассказов доктора Ватсона. Мне очень жаль, что я не смог увидеть Бейкер-стрит, 221Б, но у вас здесь чудесное место. Такое красивое освещение, а сад просто утопает в цветах. И Отто, безусловно, впечатляющая собака. Вы, должно быть, чувствуете себя в полной безопасности, когда он охраняет ваш дом.


Миссис Х. Дорогой Отто, боюсь, лоялен до безобразия. Прости, если он напугал тебя. Его подарил мистер Холмс после того, как я поселился здесь. “У нас все еще могут быть враги”, - сказал он, хотя он уже давно ушел из детективной деятельности. Я ценю его доброту, но не могу сказать, что сильно беспокоюсь о таких вещах. Но насчет Бейкер—стрит - вам не нужно беспокоиться о том, что вы ее пропустили. В доме не было ничего исключительного, за исключением его связи с мистером Холмсом. За последние несколько лет у нас было так много туристов, которые заглядывали в окна и требовали, чтобы их впустили, как будто мы были музеем. Жаль, что тогда у меня не было Отто. Знаете, он собака Баскервилей. Вы помните историю доктора Ватсона?


Э.Ф. О, конечно. Но я думал, что у Баскервилей была только одна собака, и ее убили в конце.


Миссис Х. Ну, и да, и нет. Как оказалось, с Собакой была небольшая история. Я думаю, мистеру Холмсу было немного не по себе из-за того, что пришлось застрелить его, а также немного любопытно узнать о происхождении такого необычного животного. После того, как тайна была раскрыта, мистер Холмс нанес еще один визит дилеру, который продал собаку этому ужасному мистеру Стэплтону, и выяснил, где они ее взяли. Так получилось, что собака пришла из деревни Джайлс-Тор, всего в двадцати милях или около того от Баскервиль-Холла. Их там десятки. Жители деревни говорят, что они произошли от охотничьих собак, которых привез один из рыцарей Вильгельма Завоевателя — Жиль из как-то там Сюр-Мер, который поселился там. Его род вымер столетия назад, но собаки процветали. После того, как легенда о Гончих распространилась по округе, местные жители стали называть их баскервильскими гончими. Жители деревни думают, что сэр Хьюго и его люди, вероятно, видели бродячего баски. На самом деле большинство представителей этой породы тигровые. Только примерно каждый десятый черный, как здешняя гончая или отто.


Это одна из вещей, по которым я скучаю, когда мистер Холмс рядом. Он так много знает! Казалось, я всегда узнаю что-то странное и новое об этом мире.


Э.Ф. Часто ли вы слышите о мистере Холмсе?


Миссис Х. О, да. Мы остались хорошими друзьями. Он пишет и присылает мне мед из своих ульев и иногда наносит визит, когда приезжает в Шотландию. Я думаю, деревенская жизнь в Суррее ему по душе. Он кажется более умиротворенным и говорит мне, что теперь читает и проводит химические эксперименты в свое удовольствие.


Э.Ф. Вы не знаете, занимается ли он до сих пор какой-нибудь детективной работой?


Миссис Х.. Я уверен в этом. Иногда он приходит как своего рода сюрприз, знаете, как будто его вызвали сюда без предупреждения. И в тех случаях он был немного скрытен относительно причин своего приезда в Шотландию — и у него был такой взгляд.


Э.Ф. Какой взгляд?


Миссис Х. Я не совсем помню, как выразился доктор Ватсон — он описал это гораздо лучше, чем я. Тот блеск, который раньше говорил нам, что, как любил выражаться мистер Холмс, “игра началась”.


Э.Ф. Он сказал, что делает?


Миссис Х. Очень мало. Он всегда был достаточно сдержан в своей детективной работе. Но я полагаю, что правительство иногда обращается к нему. Однажды, когда он меня навестил, он возвращался с какого-то задания для Морского лорда на Гебридских островах.


Э.Ф. А что слышно от доктора Ватсона?


Миссис Х. Иногда пишет его жена. Он тоже на пенсии, и миссис Ватсон говорит, что его часто беспокоит боевое ранение в ногу - или, может быть, в плечо? Я не могу вспомнить. Мы с доктором Ватсоном не были настолько близки. Я была для него просто домовладелицей, фигурой на заднем плане, на самом деле - что и к лучшему, учитывая все обстоятельства. Какими бы раздражающими ни были посетители Бейкер-стрит в поисках мистера Холмса, я с трудом представляю, как бы я отнесся к тому, что сам стал знаменитым.


Э.Ф. Это из-за посетителей вы бежали в деревню в Шотландии после тех лет, проведенных в Лондоне?


Миссис Х. О, нет, я родилась и выросла в Перте, так что приезд сюда действительно был чем-то вроде возвращения домой. У меня поблизости семья — моя сестра и ее муж держат паб в Виллидж, а еще один брат живет в Блэр Атолл, и, конечно, есть разные племянницы и их дети. И после жизни в городах я почувствовал, что перемены в стране будут долгожданными.


Э.Ф. Так ли это? Я знаю некоторых лондонцев, которые никогда не могли чувствовать себя комфортно за пределами города.


Миссис Х. Потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тишине. Но я по-прежнему занята церковными ярмарками, благотворительностью и забочусь о детях своих племянниц, а также учусь выращивать овощи и делать варенье. В наши дни я настоящая деревенская леди. У меня есть еще смородиновый пирог. Это был один из любимых тортов доктора Ватсона.


Э.Ф. Спасибо, думаю, я возьму еще кусочек. Как Шерлок Холмс вообще стал вашим жильцом?


Миссис Х. О, самым обычным образом, откликнувшись на мое объявление о сдаче комнат в аренду. Теперь, когда я думаю об этом, какой это был ужасный год!


Э.Ф. О боже, что случилось?


Миссис Х. Много чего. Хуже всего было то, что бедный Гарри — мой муж — сбежал на Континент, потому что за ним охотилась полиция.


Э.Ф. В самом деле! Почему?


Миссис Х. Они заподозрили его в причастности к аукциону в Эдинбурге, который закончился очень плохо. Я так волновалась.—


Э.Ф. Магазин сувениров? Что это?


Миссис Х. Это были какие-то люди, продававшие акции золотого рудника в Канаде.


Э.Ф. Я не понимаю. Что в этом плохого?


Миссис Х. я не очень хорошо помню детали. Либо там не было никакого золота, либо там не было рудника, я не помню, чего именно.


Э.Ф. Боже мой! Как получилось, что вашего мужа заподозрили в причастности к этому?


Миссис Х. Ну, он был, так сказать, в этой сфере деятельности.


Э.Ф. Ваш муж был мошенником?


Миссис Х. Грубое слово — но, не придавая этому слишком большого значения, я предположил, что именно таким он и был. Он был “в игре”, как они это называли. Что означает, что он был надежным человеком и неплохо в этом разбирался. Никогда ни за что не был осужден, хотя полиция Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса преследовала его, время от времени, в течение тридцати лет.


Э.Ф. Боже мой — и тебя не беспокоило, что ты замужем за ним?


Миссис Х. Честно говоря, нет, если не считать беспокойства из-за риска. Нет, Гарри никогда ни к кому не применял насилия, а что касается денег, которые он брал — ну, я шотландец, а люди, у которых он брал, были в основном англичанами и богатыми. Насколько я понимаю, им придется за многое ответить. Моих бабушку и дедушку выгнали с фермы в Клиренсе, и они потеряли все, что у них было. Многие люди, подобные им, умерли от голода или были вынуждены эмигрировать. Два брата моей бабушки отплыли со своими семьями в Новую Зеландию, но их корабль погиб в море. Говорят, моя бабушка умерла от разрыва сердца, когда услышала эту новость. Мой дедушка отправился пешком со своими детьми — моей матерью, ее сестрой и братом — в Перт и нашел работу на мельнице. Мой отец тоже был рабочим на фабрике, но он начал пить и был убит в драке. Так что моя мать поддерживала нас, занимаясь стиркой, и мы с сестрами работали вместе с ней. Мы работали с рассвета и далеко за полночь, и у нас редко была теплая одежда или достаточно еды. Насколько я понимаю, Гарри забрал только то, что забрали у нас англичане и владельцы земли и мельниц. Говорю вам, мисс, после того, как мы с Гарри поженились, пока была жива моя мать, я каждый месяц посылал ей деньги, чтобы у нее были некоторые удобства, которые она не могла себе позволить, когда мы были детьми. И я чувствовал, что то, что я давал ей, было не больше, чем ей причиталось.


Э.Ф. Боже мой, Как ты прошла путь от тех начинающих до лондонской домовладелицы?


Миссис Х. Мне в некотором смысле повезло. Я была живой девушкой, с приятным певческим голосом и способностью к мимике. Когда я не помогала маме стирать и гладить, я подрабатывала пением на улице. Потом друг моего дяди, который работал в театре, порекомендовал меня менеджеру. Я там более или менее учился, пел в перерывах между актами, чтобы зрители оставались на своих местах, пока продавцы сладостей работали в проходах. Когда я стал старше, я играл характерные роли. А потом я встретила Гарри.


Э.Ф. Как вы познакомились с Гарри... э-э, мистером Хадсоном?


Миссис Х. Он тоже был актером, гастролировал с труппой из Лондона. Мы познакомились через друга, и он ухаживал за мной. Вернувшись в Лондон, он послал за мной, и там мы поженились. Но несколько месяцев спустя театральная труппа распалась, и мы оба остались без работы. К счастью для нас, примерно в это время появился старый друг Гарри и познакомил его с профессией доверенного лица. Это был прекрасный и забавный ирландец по имени О'Брайен, упокой господь его душу. Гарри увлекся игрой — помог его актерский опыт - и у него неплохо получалось.


Э.Ф. Вы работали с мистером Хадсоном по его, э-э, профессии?


Миссис Х. Сначала один или два раза, по мелочи. Но Гарри эта идея не понравилась. Это может показаться странным, учитывая, как он зарабатывал на жизнь, но он жаждал респектабельности. Он был кокни по рождению и воспитанию, но у него всегда было стремление к лучшей жизни. Особенно после рождения маленького Гарри, он держал нас подальше от своих деловых отношений. Это была идея Гарри - купить нам дом на Бейкер-стрит после особенно удачного выигрыша. Он говорил, что дом и я были его страховкой и пенсией. “Я знаю, что когда я решу отдохнуть от своих трудов, у меня будет моя бонни Джин, к которой я смогу вернуться домой”, - говорил он мне. “И если случится худшее, у тебя, по крайней мере, будет жилье и доход для себя и ребенка”. Гарри всегда был хорошим человеком, по-своему.


Но вы хотели знать, как я познакомился с мистером Холмсом и доктором Ватсоном. Что ж, как я уже сказал, для нас это были трудные времена. Я жил в страхе, что Гарри поймают и будут судить за убийство, и я искренне сомневался, увижу ли я его когда-нибудь снова.


Э.Ф. Боже мой! Убийство?


Миссис Х. Да. Это было скверное дело. Баронет - сэр Родерик Парр, если я правильно помню, — был убит, и история заключалась в том, что он был Бейтсом, который раскрыл аферу и был убит, потому что угрожал обратиться к закону. Один персик здесь, в Лондоне, утверждал, что Гарри был одним из людей, вовлеченных в этот план.


Э.Ф. Какой ужас! Но что вы имеете в виду, когда говорите, что сэр Родерик был Бейтсом?


Миссис Х., что он был одним из обманутых людей.


Э.Ф. Боже мой! А что такое персик?


Миссис Х. О, дорогая, боюсь, я даю вам образование в духе криминальных кругов! Персик — это стукач, полицейский осведомитель - преступник, который ходит повсюду и доносит полиции о том, что замышляют его товарищи-преступники.


Э.Ф. Зачем кому-то это делать? Постоянно слышишь о чести среди воров, знаете ли, и все такое.


Миссис Х. О, в преступном элементе мало чести. Персик обычно доносит на своих товарищей, чтобы добиться снисхождения от полиции и судьи за свои собственные преступления. На самом деле этот человек ничего не знал, но инспектор Грегсон годами пытался поймать Гарри и был готов ему поверить. Бедный Гарри настаивал мне, что он не имеет к этому никакого отношения и что в Ливерпуле он занимается совершенно другой игрой. Но, конечно, он не мог сказать это инспектору Грегсону, поэтому ему пришлось исчезнуть с глаз долой или быть арестованным.


Затем, вдобавок ко всему прочему, я потерял своего жильца, мистера Постлтуэйта. Его поймали на краже из театра, которым он руководил, — он сбежал посреди ночи, задолжав большую часть квартальной арендной платы. Инспекторы Скотланд-Ярда целыми днями рыскали по дому, обыскивая его комнаты в поисках улик, указывающих на то, куда он делся, и изводили меня и мою бедную девочку, пока она не пригрозила подать в суд. И Грегсон подозревали, что Гарри каким-то образом приложил к этому руку. Примерно год спустя они нашли Постлетуэйта где-то в Йоркшире. Я уверен, что мистер Холмс схватил бы его гораздо раньше, если бы к нему обратились. Мы с ним раз или два поговорили о Постлтуэйте, и мистер Холмс предположил, что он не уехал бы из Англии. Не могу вспомнить почему — когда Постлетуэйта действительно нашли, я подумал, что это просто удачная догадка. Но, как я уже говорил, прошел месяц или больше, прежде чем шум утих настолько, что я смог объявить, что комнаты сдаются в аренду. Я уже тогда боялся, что никому не понадобятся комнаты в моем доме, учитывая то внимание, которое мы привлекали к себе со стороны полиции. Я был искренне благодарен, когда появился мистер Холмс.


Э.Ф. Я бы предположил, что да, после всего этого. Какой была ваша первая встреча с ним?


Миссис Х. Я помню, что он приходил посмотреть комнаты и был заинтересован в том, чтобы снять их, но сказал, что ему понадобится другой жилец, чтобы разделить расходы. Он вернулся на следующий день с доктором Ватсоном на буксире, и они тут же сняли комнаты.


Э.Ф. Каким было ваше первое впечатление о Шерлоке Холмсе?


Миссис Х. Джентльмен с приятными манерами, но немного чопорная и отчужденная. Я хотел бы сказать, что увидел в нем что-то такое, что наводило на мысль о величии, но, честно говоря, он был просто высоким, худощавым молодым человеком, немного официальным и отстраненным, с довольно высокомерным поведением. На самом деле, поначалу я больше симпатизировал доктору Ватсону. У него были более дружелюбные манеры, хотя я думаю, что он был немного шокирован, когда узнал, как муж его квартирной хозяйки зарабатывает себе на жизнь. Мистер Холмс, однако, был гораздо более крутым персонажем. Даже тогда, я не думаю, что его можно было чем-то удивить.


Э.Ф. Должно быть, было довольно неприятно иметь Холмса в качестве жильца — странные люди, навещающие в любое время суток, химические эксперименты, перестрелки, подозреваемые, выпрыгивающие из окон, и тому подобное.


Миссис Х. Не совсем. У меня были другие жильцы, которые, по крайней мере, так же старались. Например, Постлетуэйт. А еще был Великий Понти, пожиратель огня. Однажды вечером, выпив за ужином слишком много вина, он решил попрактиковаться в новом эффекте в своих комнатах и поджег шторы. Нам повезло, что весь дом не сгорел дотла. И там был мсье Флерон со своим удавом, который сбежал и съел одну из кошек. Мистер Холмс был на самом деле довольно ручным по сравнению с ними. И, конечно, он всегда платил за ремонт. И он оказал нам с Гарри большую услугу вскоре после переезда.


Э.Ф. Что это было?


Миссис Х. Он снял с Гарри подозрения в убийстве. Он узнал об этом самостоятельно. Я не рассказала ни ему, ни доктору Ватсону о проблеме бедного Гарри. В конце концов, они были джентльменами, и я не думал, что им понравится известие о том, что муж их квартирной хозяйки - разыскиваемый преступник. Думаю, я объяснил отсутствие Гарри, сказав что-то о том, что он путешествует. Но однажды, когда доктора Ватсона не было дома, когда я приносила мистеру Холмсу завтрак, он вдруг сказал мне: “Миссис Хадсон, как бы вы отнеслись к тому, чтобы снова увидеть своего мужа здесь, в Лондоне?”


Я не был уверен, чем он занимается, поэтому просто сказал что-то о том, что всегда рад, когда работа мистера Хадсона позволяет ему проводить время со своей семьей.


“Миссис Хадсон, - сказал он, - я знаю, что ваш муж скрывается из-за проблем с законом. Инспектор Грегсон счел нужным рассказать мне о мистере Хадсоне и убийстве сэра Родерика Парра вскоре после того, как я снял эти комнаты. Я просмотрел несколько сообщений об этом в эдинбургских газетах и взял на себя смелость написать тамошнему знакомому полицейскому инспектору. Из того, что я узнал об этом деле, я полагаю, что заявление вашего мужа о его невиновности в убийстве, возможно, заслуживает рассмотрения.”


“Сэр?” - Спросил я, но почувствовал, что вот-вот упаду в обморок от страха. Я знал, что мистер Холмс умен и начинает делать себе имя как детектив. Но я не мог сказать, могу ли я доверять ему. Насколько я знал, он работал с полицией над задержанием Гарри и надеялся заручиться моим доверием, чтобы выследить его. И, по правде говоря, даже у меня были только слова Гарри о том, что он не участвовал в этом плане. Гарри был не из тех, кто говорит о том, что он задумал. “Если ты не знаешь, тебе не обязательно лгать”, - часто говорил он мне.


“Миссис Хадсон, пожалуйста, присаживайтесь”, - сказал мистер Холмс, и я села на стул мистера Ватсона за столом, пытаясь решить, что делать дальше. Должно быть, я выглядел воплощением несчастья. Мистер Холмс удивил меня добротой своего тона. “Я вижу, ты неохотно доверяешь мне в этом”, - сказал он, глядя мне в глаза, - “но я искренне верю. Ты друг, и я бы не предал тебя. Кроме того, ” продолжал он с огоньком в глазах, - учтите тот факт, что в противном случае мне пришлось бы искать другое жилье, и доктор Ватсон никогда бы мне этого не простил.


Я слегка улыбнулся, услышав это, и он продолжил. “Я так понимаю, у вас есть способ общения с мистером Хадсоном”.


Я на мгновение задумался, а затем решил, что могу доверять ему, по крайней мере, настолько. “Да, ” сказал я, “ я могу передать ему сообщение”.


“Ну, тогда почему бы не позволить ему решать? Отправь ему письмо и приложи к нему вот это.” И он подошел к своему столу, написал несколько слов на листе бумаги, сложил его и протянул мне.


Э.Ф. Что он написал?


Миссис Х. Я подождала, пока не спущусь вниз, чтобы взглянуть на газету, хотя он и не запрещал этого делать. Он написал короткую записку: “Мистер Хадсон: Если вы действительно невиновны в смерти сэра Родерика Парра, я готов попытаться оправдать вас, но мне понадобится ваша помощь. Если вам нужна моя помощь, встретимся в удобное для вас время и в выбранном вами месте — Шерлок Холмс.”


Ну, письма, которые мы с Гарри писали друг другу, шли окольным путем, потому что мы боялись, что полиция может следить, отправлял ли я ему какие-нибудь письма или получал их от него. Я отдал письмо с запиской мистера Холмса мистеру Макбиту, нашему мяснику. Мистер Макбит был другом Гарри, и он передал мои письма другому другу Гарри, мистеру Деланью, который торговал вином. Делань отправил их до востребования в город в Италии, где остановился Гарри. Ответы Гарри — под именем Пьетро Руволо, если я помню, — были отправлены в Делань на попечение его зарубежного поставщика в Кале. Гарри рассказал мне все это позже; в то время я не знал, как к нему попадали письма от мясника. У нас с мистером Макбитом был шифр, когда пришло письмо от Гарри. Когда я ходила выбирать мясо для нашего ужина, он говорил, что почки в тот день были особенно вкусными, чтобы я знала, что письмо будет доставлено в тот день, и обязательно вскрою посылку сама, а не позволю это сделать девушке.


Прошли недели, прежде чем я получил ответ на записку мистера Холмса. Затем мне пришло письмо от Гарри с запиской внутри, адресованной мистеру Холмсу. Мистер Холмс показал его мне. В нем говорилось: “Дорогой сэр, я ценю ваши усилия ради меня. Я пробуду в Париже неделю, начиная с 15 сентября. На улице Эколь есть кафе "Ле Шьен Саурд". Скажите владельцу, месье Лоне, кто вы такой, и он пошлет за мной.”


Э.Ф. Боже мой, какая интрига! Да ведь это прямо как шпионская история!


Миссис Х. Что ж, дорогой Гарри тоже немного повторил это позже в своей жизни. Однако, продолжая, мистер Холмс прочитал записку и изучил бумагу, сказав лишь “хм“ и ”действительно". Я предложил оплатить его проезд до Парижа, но он отказался. Однако перед отъездом мистер Холмс попросил у меня фотографию Гарри. Единственное, что у меня было, было с его актерских времен — Гарри не хотел, чтобы его фотографии валялись повсюду, — но я отдал их мистеру Холмсу с настолько подробным описанием, насколько смог. Его не было несколько дней. Вернувшись, он сказал мне: “Миссис Хадсон, я познакомилась с твоим мужем, и он прекрасный, интеллигентный человек, несмотря на свою неудачную профессию ”. Он больше ничего не сказал об этой встрече, но через несколько дней снова уехал с доктором Ватсоном на буксире. Прошло больше недели, прежде чем они вернулись. Бедный доктор Ватсон выглядел изможденным и сказал что-то о том, что никогда в жизни его так не укачивало. Но мистер Холмс был весь в огне и насторожен, как собака, идущая по следу. Он позвал меня в свои покои и сказал мне: “Миссис Холмс! Хадсон, твой муж приедет сюда следующим вечером или двумя, своего рода инкогнито. Твоя девушка, вероятно, узнает его?”


“Вероятно, нет, если он переодет, сэр, но я не могу быть уверен”.


Он на мгновение задумался и сказал: “Тогда убедись, что именно ты откроешь дверь. Когда он придет, он спросит обо мне. Если вы узнаете его, не подавайте виду, но скажите ему, что моряк сейчас придет, и проводите его наверх, как если бы он был незнакомцем.”


Я не спал ни в ту, ни в следующую ночь. А на вторую ночь, где-то после десяти, раздался звонок в дверь, и я побежал открывать. В прихожую вошел встревоженного вида мужчина, поставил саквояж и, сняв шляпу и расстегнув пальто, тихим, довольно смущенным голосом спросил о мистере Холмсе. “Я полагаю, он ожидает меня”, - сказал он. На нем был воротничок священника, у него были рыжеватые бакенбарды и бахрома волос вокруг лысины. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать в этом человеке Гарри, но, как это ни было трудно, я не подал виду, что знаю его, а проводил его наверх и рассказал, что мистер Хоумс просил рассказать о моряке. “О, хорошо”, - пробормотал он и взглянул на меня с намеком на улыбку.


Холмс открыл дверь и впустил его. Несколько минут спустя доктор Ватсон спустился по лестнице и сказал: “Я схожу за другим посетителем, миссис Хадсон. Мистер Холмс хотел бы, чтобы вы сели и подождали нашего возвращения.”


Как бы я ни волновался, усталость одолела меня, и я уснул в кресле. Меня разбудил звук поворачиваемого в замке ключа доктора Ватсона. Рядом с доктором Ватсоном был высокий мужчина, одетый в рабочие брюки и матросский бушлат, с фуражкой в руке. Он был стар, но крепко сложен, с угловатыми чертами лица и твердым прямым взглядом. “Миссис Хадсон, это Питер Муди”, - сказал доктор Ватсон. “Не могли бы вы, пожалуйста, подняться с нами наверх?” Совершенно озадаченный этим моментом, я последовал за ними.


Когда мы поднялись по лестнице, на площадке появился мистер Холмс. “ А, мистер Муди! - поприветствовал он его. “ Входите. Миссис Х., могу я поговорить с вами? Когда доктор Ватсон и мистер Муди прошли в гостиную, Холмс остался со мной в холле и прошептал: “Очень важно, чтобы мистер Муди не знал, кто такой мистер Хадсон, до соответствующего момента. Пожалуйста, не произноси его имени или своего собственного, пока я тебе не скажу.”


Комната была ярко освещена. Гарри сидел там, сбросив личину викария, его лысина и бакенбарды исчезли. Он встал, когда я вошел, но не подал виду, что узнал меня. Несмотря на то, что я знал, что это было частью плана мистера Холмса, было немного неловко видеть, как он ведет себя как незнакомец. доктор Ватсон сел, и мистер Холмс пригласил мистера Муди сесть тоже. “И, мэм, не могли бы вы, пожалуйста, присесть вон там?” сказал он, указывая на стул рядом с Гарри.


Когда мы все расселись, мистер Холмс начал говорить. “Мистер Муди великодушно проделал долгое путешествие сюда с Шетландских островов, чтобы поделиться с нами своими уникальными знаниями о некоторых событиях, произошедших в Эдинбурге в прошлом году. Мистер Муди, не будете ли вы любезны?


Питер Муди вздохнул и опустил взгляд на свои грубые руки, все еще держащие кепку, затем снова перевел взгляд на нас и с решительным видом заговорил на шетландском наречии, таком густом, что даже мне временами было трудно его разобрать. “Эту историю трудно рассказывать, и еще труднее прожить”, - сказал он. “Несколько лет назад моя единственная дочь Элизабет покинула наш дом в Леруике, чтобы поступить на службу в Эдинбург. Она была нашей младшенькой, ребенком нашей старости и очень дорога нам. Она была хорошей девушкой, но жизнь на Шетландских островах не подготовила ее к жизни в большом городе, и она стала жертвой сэра Родерика Парра. Он соблазнил ее обещаниями жениться, а затем бросил, когда она сказала ему, что ждет ребенка. Ее стыд был так велик, что она чуть не умерла с голоду, вместо того чтобы рассказать нам, что с ней стало, но друг услышал о случившемся и прислал нам весточку, и я поехал в Эдинбург и привез ее и ребенка домой. Мое бедное дитя! Она была хорошенькой молодой женщиной, но когда я нашел ее, она была такой бледной и худой, и ее дух был сломлен, сэр. Он остановился, и его руки стиснули фуражку, как будто собирались разорвать ее надвое. “Лиззи и ее ребенок остались со мной и моей женой, но она заболела чахоткой, когда была в нужде в Эдинбурге. Ее ребенок заболел и умер, и я подумал, что это милосердие, да простит меня Бог, учитывая, как он появился на свет. Что касается Лиззи, то, хотя мы заботились о ней, как могли, в прошлом году ее унесла чахотка. Когда она умерла, я потерял рассудок от горя. Я был корабельным плотником, но был уже слишком стар, чтобы выходить в море, и все, о чем я мог думать, это найти сэра Родерика, если он еще был жив, и уничтожить его, как собаку, которой он был. Простите, сэр, но я так злюсь, когда думаю о нем...


“Все в порядке”, - сказал мистер Холмс. “Продолжайте”.


“Хорошо. Ну, у сэра Родерика была кое-какая собственность за пределами Стерлинга, но в то время он проводил много времени в Эдинбурге. Я узнал, где он остановился, и начал следовать за ним на расстоянии, отслеживая его передвижения и выискивая подходящий момент, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Вскоре я обнаружил, что он почти каждый день ходил в офис "Юкон энд Маккензи Майнинг Компани" и, похоже, проводил много времени с другим человеком из этого офиса по имени Стритч, который, судя по акценту, был канадцем. Парр был крупным, грубым задирой, и Стритч, казалось, немного побаивался его.


“Пока я оставался в Эдинбурге и наблюдал за сэром Родериком, мой разум начал проясняться, и я понял, что он был не более чем чванливым хулиганом, вряд ли стоящим того, чтобы его повесили, и оставившим мою бедную жену в еще большем горе. Но в то же время я начал подозревать, что он и этот парень Стритч замышляют что-то недоброе. Сэр Родерик проводил много времени за выпивкой в пабе рядом с офисом горнодобывающей компании, так что я тоже начал проводить время там. Когда он был в ударе, что случалось часто, он позволял себе намеки на то, что зарабатывает большие деньги каким-то закулисным способом. ‘Ягнята на заклание", - говаривал он иногда, смеясь и размахивая пачкой банкнот. Стритч отводил его в сторону и просил замолчать, но сэр Родерик поднимал его на смех или сердился.


“Увидев, что сэр Родерик может быть замешан в чем-то преступном, я подумал, что мог бы отомстить ему, сдав его закону. Но мне нужно было знать больше о том, чем они со Стричем занимались. Поэтому я нашел работу по ремонту и плотницким работам для владельца здания. Я мог приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и был практически невидим для жильцов.


“Я заметил, что в офис иногда заходил третий человек, и что он был кем-то, кому мистер Стрич, по-видимому, подчинялся. За кабинетом мистера Стритча был узкий проход, где я мог стоять и слышать происходящие там разговоры. Я стал прислушиваться, когда приходил сэр Родерик, и когда появился этот третий человек, я вернулся туда, чтобы послушать, что он скажет Стритчу.


“Стритч обращался к другому мужчине как Колфакс, или иногда Джек. Он докладывал о том, как продвигается бизнес, и казалось, что они проводили время, просматривая какие-то счета. Стритч также жаловался на сэра Родерика. ‘Меня не волнует, сколько бизнеса он приносит", - сказал он. ‘Он не заткнется, и это только вопрос времени, когда он обрушит на нас закон’. В первый или два раза Колфакс выслушал Стритча и сказал ему: "Просто постарайся заставить его замолчать, насколько это возможно’. Но однажды Стритч сказал ему: "Парр говорит, что хочет получить большую долю прибыли, или он угрожает сам пойти в полицию и сказать, что мы пытались надуть его’. Колфакс выслушал его, а затем сказал: ‘Мы должны избавиться от него’. Все было очень просто.


Несколько утра спустя я пришел на работу и обнаружил офис "Юкон энд Маккензи" пустым, на двери не было даже таблички, рассказывающей о том, что стало с компанией. В тот день в пабе я услышал, что тело сэра Родерика было найдено в переулке в Старом городе. Его задушили, а деньги и часы забрали. Но его часы нашли в паре улиц отсюда. Их выбросили в канализацию, но цепочка зацепилась за решетку.


“После смерти сэра Родерика у меня не было потребности в мести, и я решил вернуться домой. Но перед этим я пошел в полицию, чтобы рассказать им все, что я знал о Юконе и Маккензи, думая, что, возможно, смогу помочь людям, у которых украли деньги. Но я совершил ошибку, рассказав полиции, откуда я узнал о сэре Родерике, и вместо того, чтобы поверить мне, когда я сказал им, что он был одним из злодеев, они чуть не арестовали меня за его убийство.”


“Спасибо, мистер Муди”, - сказал мистер Хоумс. “Теперь у меня к вам два вопроса. Во-первых, я бы попросил вас хорошенько присмотреться к этому человеку, ” сказал он, глядя на Гарри и жестом предлагая ему встать. “ Вы когда-нибудь видели его во время вашего пребывания в Эдинбурге?


Мистер Муди повернулся в своем кресле и долго смотрел на Гарри из-под светлых бровей. Затем он повернулся к мистеру Холмсу и сказал: “Нет, сэр, я никогда не видел этого человека до сегодняшнего вечера”.


“Он чем-нибудь похож на Колфакса или Стритча?”


“Нет, сэр. Они оба были значительно выше и не полны. Колфакс, в частности, двигался как военный. Кажется, я однажды слышал, как кто-то назвал его майором”.


Мистер Холмс кивнул, как будто был удовлетворен. “Тогда мой следующий вопрос к вам, мистер Муди, заключается в следующем: в разговорах, которые вы слышали среди людей, вовлеченных в махинации горнодобывающей компании, упоминалось ли вам когда-нибудь имя Гарри Хадсона?”


Мистер Муди выглядел удивленным. “Ну, вообще-то, да”. Мне показалось, что мое сердце перестало биться. Я услышал, как мистер Холмс сказал: “Не могли бы вы рассказать нам, что о нем говорили?”


“Да. Это было в одном из разговоров между Стричем и Колфаксом. Стритч был расстроен и сказал что-то о том, что в прошлый раз, когда он управлял магазином с Гарри Хадсоном, не было ни одной из этих проблем и никаких чертовых, простите за выражение, мэм, дилетантов. Колфакс ответил: ‘Ну, ты работаешь не с Гарри Хадсоном, ты работаешь со мной, и ты будешь делать то, что я скажу ”.


Мистер Холмс жестом пригласил Гарри сесть. “Спасибо, мистер Муди”, - сказал он. “На случай, если вам интересно, этот человек - Гарри Хадсон, а дама рядом с ним - его жена”. Мистер Муди, выглядя немного сбитым с толку, кивнул нам. Мистер Холмс продолжил: “А теперь, если я могу попросить вас еще об одном одолжении, не согласитесь ли вы пойти со мной завтра в гости к инспектору местной полиции Грегсону и рассказать ему свою историю?”


“Да, сэр, я бы так и сделал”, - ответил мистер Муди.


“Что ж”, - сказал мистер Холмс, откидываясь на спинку стула. “Мистер Хадсон, если Грегсон честный человек, каковым я его считаю, послезавтра вы можете оставаться здесь в покое. Сейчас, я думаю, бокал бренди был бы хорошим завершением этого вечера.. Ватсон, будьте так любезны, принесите бутылку и стаканы. Я думаю, миссис Хадсон немного нездоровится. Потому что я упала в объятия Гарри, переполненная радостью и облегчением.


В тот вечер, после того как мистер Холмс посадил мистера Муди в такси до отеля, где тот остановился, Гарри снова надел костюм священника и тоже уехал. “Я не уверен, что полностью доверяю инспектору Грегсону”, - сказал он, когда мы стояли вместе в коридоре. “Если он пойдет боком, мне, возможно, придется снова пропустить. Но, о, Джинни, любовь моя, давай надеяться на лучшее ”. И он поцеловал меня один раз и исчез на темной, затянутой туманом улице.


Вы можете себе представить, каково было ждать следующего утра, после того как мистер Холмс и доктор Ватсон ушли за Питером Муди, чтобы успеть на встречу с инспектором Грегсоном. Увидеть Гарри один раз и, возможно, больше никогда не увидеть его было почти более жестоко, чем не видеть его вообще. Я поспешил вернуться из магазина и почти не успел ничего сделать, только подбегал к витрине при каждом звуке колес или копыт на улице. Казалось, прошла вечность, прежде чем Холмс и Ватсон вернулись — и Гарри был с ними. Я думала, что упаду в обморок. Холмс пригласил нас обоих подняться к нему в комнату, и как только мы оказались там, он с видом триумфатора объяснил, что произошло. “Наш разговор прошел даже лучше, чем я ожидал. Я знал, что Грегсон переписывался с полицией Эдинбурга по поводу этого дела и был в курсе рассказа Питера Муди и его опознания Стритча и Колфакса. Он уже начал сомневаться в истории, рассказанной ему информатором, и заявление Муди ясно дало ему понять, что у него нет никаких дел против мистера Хадсона. Поэтому он пообещал, что мистер Хадсон Хадсон не будет арестован за убийство Парра, при условии, что не появится дополнительных доказательств его причастности к махинациям горнодобывающей компании Юкона и Маккензи. Что касается Колфакса и Стритча, то они, похоже, исчезли с лица земли.”


Гарри выглядел задумчивым. “Что ж, я могу поклясться, что я не имел никакого отношения к махинациям Юкона и Маккензи больше, чем я вам рассказал, так что, если не появится другой персик с ложью получше, я больше не доставлю вам хлопот, по крайней мере, по этому поводу. Я надеюсь, что со Стричем все в порядке. Я слышал о полковнике Факсе. Он хладнокровный, опасный персонаж, и я не знаю, почему Стрич имел с ним какое-то дело. Но Стритч был довольно легковерен — странно говорить о доверчивом человеке, но в его случае это верно. Если рискнуть предположить, Колфакс вернулся в Канаду, и я бы не удивился, если бы бедняга Стритч был где—нибудь на дне океана - Колфакс не добр к своим сообщникам по преступлению.”


Э.Ф. Какая мрачная история!


Миссис Х. Да, конечно. Но это вернуло мне моего Гарри. И оказалось, что Стритч все-таки жив. Его схватили в Канаде, и он подтвердил, что Гарри не имел никакого отношения к схеме добычи полезных ископаемых или убийству баронета. Колфакса так и не нашли, насколько я знаю.


В тот день я приготовил любимый ужин Гарри - жареную баранью ногу с картофелем и репой. Я попросил Питера Муди присоединиться к нам, но его пригласили погостить у старого товарища по кораблю и его семьи. Но мистер Холмс и доктор Ватсон ужинали с нами, чтобы отпраздновать благополучное возвращение Гарри.


Гарри сказал, что был рад, насколько это возможно, хорошему ужину. “Еда в Италии отменная, если вы любите такие вещи, - сказал он, - но, о, как же я соскучился по хорошему английскому мясу и картошке”.


Он рассказал, как мистер Холмс встретился с ним в Париже и завоевал его доверие— “Мне было ясно, что он сделал больше, чем просто принял историю Грегсона. Я был поражен тем, как много он знал о том деле в Эдинбурге — конечно, намного больше, чем я.” По просьбе Холмса Гарри сделал свою фотографию и передал ее мистеру Холмсу вместе с адресом, по которому мистер Холмс мог отправить ему телеграмму. Они договорились о фразе, с помощью которой мистер Холмс назовет себя автором. Несколько недель спустя от мистера Холмса пришла телеграмма с приказом Гарри вернуться в Лондон. Гарри так и сделал, а остальное вы слышали.


Мистер Холмс рассказал, как они с Ватсоном сначала отправились в Эдинбург, чтобы поговорить с инспектором полиции, ответственным за расследование убийства Парра и мошенничества с Юконом и Маккензи. Он подтвердил, что никто из тех, кого он допрашивал, не описывал никого, похожего на Гарри, среди интриганов. Мистер Холмс уже кое-что знал о мистере Муди из его предыдущей переписки, и его важность для дела стала еще более очевидной в разговоре с инспектором. Итак, мистер Холмс и доктор Ватсон сели на пароход до Леруика и лично поговорили с мистером Муди. Это интервью еще раз подтвердило, что Гарри не был среди людей, вовлеченных в схему. Мистер Муди любезно согласился поехать с ними в Лондон, и мистер Холмс отправил Гарри телеграмму, прежде чем они покинули Леруик.


Доктор Ватсон ел лучше, чем когда-либо за последние дни, и продолжал рассказывать о том, какая вкусная баранина и как плохо ему было во время путешествия. “Это было ужасное путешествие”, - сказал он. “Меня никогда так не тошнило в море. И когда мы добрались до Шетландских островов, они были самым бесплодным и штормовым форпостом, который я когда-либо видел. Маленькие каменные хижины на болотах, торфяные костры, холод и ветер. Даже баранина имела рыбный привкус. Мне сказали, что овцы едят водоросли из-за отсутствия хорошей травы для пропитания, и их рацион придает мясу вкус. Я не мог это есть. Но Холмс, здесь, казалось, почти не замечал этого. ”


Гарри предложил заплатить мистеру Холмсу за все, что тот сделал. “Это может занять некоторое время, потому что мне нужно встать на ноги, “ сказал он, - но вы получите каждый шиллинг”. Но мистер Холмс не взял бы ни пенни. Он сказал, что будет щедро вознагражден, если Гарри научит его некоторым приемам доверенных людей и время от времени будет знакомить его с людьми, которые могут быть ему полезны. Гарри был более чем готов помочь. На самом деле, они с мистером Холмсом быстро подружились.”


Э.Ф. В самом деле! Как это было?


Миссис Х. Мистер Холмс, конечно, изучал криминалистику, и он находил Гарри и его профессию интригующими. А Гарри был очень умным человеком, хотя и самоучкой. Они могли часами разговаривать друг с другом, покуривая каждый свою трубку, особенно после того, как Гарри оставил ремесло и купил винный магазин со своим другом Морисом—мистером Деланьи. Гарри многому научил мистера Холмса об определенных видах преступлений и познакомил мистера Холмса со многими людьми из лондонского преступного мира, которые оказали ему большую помощь. мистер Холмс даже время от времени обращался к нему с просьбой помочь в некоторых его делах. На самом деле, мы с Гарри оба учили мистера Холмс научился пользоваться сценическим гримом. Я помогал ему с некоторыми маскировками, о которых писал доктор Ватсон. Вы помните случай, который доктор Ватсон описал как “Скандал в Богемии”? Где мистер Холмс впервые встретил Ирен Адлер?


Э.Ф. О, конечно.


Миссис Х. Мне всегда казалось, что мистер Холмс питает некоторую нежность к этой мисс Адлер. Ну, для этого я изобразил его священником-нонконформистом, и Гарри показал ему, как ходить. И мы изобразили безработного грума, если я правильно помню. Со временем он и сам стал неплохо гримироваться.


Э.Ф. Что случилось с мистером Хадсоном? Он—


Миссис Х. Жива и здорова, моя дорогая. В данный момент он на океанском лайнере, направляющемся в Америку. Я знаю, это звучит удивительно, но Гарри, дорогой мой, просто не может бросить игру. Время от времени он отправляется в морское путешествие и окупает его игрой в карты. Он говорит, что просто держит руку на пульсе. Иногда я хожу с ним, но мне это не нравится так сильно, как ему. На корабле просто нечем заняться. Итак, этой весной я решила остаться дома и наслаждаться своим садом. Но, моя дорогая, уже поздно, и тебе придется идти пешком в деревню. Ты приехала на поезде из Эдинбурга?


Э.Ф. Да.


Миссис Х. Тогда не буду вас задерживать. Если вы начнете прямо сейчас, у вас будет достаточно времени, чтобы успеть на дневной поезд. Если вы увидите мистера Дункана, кассира, не могли бы вы, пожалуйста, сказать ему, что у человека, который продал Отто мистеру Холмсу, есть еще один выводок щенков на продажу? У Отто здесь началось небольшое увлечение собаками Баскервилей, не говоря уже о том, что он стал отцом нескольких впечатляющих щенков в окрестностях деревни. Сейчас у нескольких человек по соседству есть баски, и, похоже, мы, скорее всего, станем еще одним форпостом этой породы. До свидания, дорогой, и спасибо, что зашел послушать болтовню пожилой леди. Будьте осторожны, проезжая мимо фермы Мюрреев. У них есть баски, и иногда они позволяют ему свободно бегать по их земле. О, кажется, теперь я его слышу.


Это была правда. Отто поднял голову и захныкал, услышав этот звук, прежде чем встать рядом с миссис Хадсон, когда она проводила меня до двери и помахала рукой на прощание. И когда я снова проходил через ворота и сворачивал на проселок, я снова услышал вдалеке протяжный, нарастающий вой, описанный доктором Ватсоном. Даже при ясном свете майского полудня все это казалось пугающим и зловещим, как вересковые пустоши, которые темнели на вершинах холмов позади меня. Пока я шел обратно в деревню, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что источник этого скорбного крика не следует за мной, я думал о сюрпризах, которые открыла моя беседа с миссис Хадсон, и о том, как во многих отношениях она оживила мрачные истории о докторе Ватсоне и Шерлоке Холмсе в безмятежных полях и долинах шотландской сельской местности.


OceanofPDF.com


ИРЕН АДЛЕР


Для Шерлока Холмса она всегда женщина. Я редко слышал, чтобы он упоминал ее под каким-либо другим именем. В его глазах она затмевает и доминирует над всеми представительницами своего пола ... Для него была только одна женщина, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, с сомнительной памятью.


— “Скандал в Богемии”


автор КАРА БЛЭК


Кабаре с Убийцами


НИЦЦА, 1914 год


Черные, как у жука, глаза Нейдж Адлер сузились, когда она остановилась в тени, отбрасываемой бахромчатой пальмой арека. Женщина полулежала в плетеном шезлонге, ее лицо осунулось, руки были молитвенно сложены, но Нейдж знал, что она пришла слишком поздно.


“Мне жаль. Очень жаль”, - сказала медсестра, беря Нейдж за руку и ведя ее через веранду клиники. “Ваша мать скончалась полчаса назад. Очень мирно”.


Несмотря на их разногласия, она любила свою мать. И Нейдж знала, что ее мать отвечала ей взаимностью на свой особый манер. В уголках ее глаз навернулись слезы.


“Мерси, сестренка”.


Она поставила свою дорожную сумку и перекрестилась. Ее мать выглядела умиротворенной. Наконец-то.


Восемнадцатилетняя Соседка в очках без оправы и с зачесанными наверх каштановыми волосами села. Ее плечи поникли. Вдали здания Ниццы, отделанные персиковой и табачной плиткой, спускались к бирюзовому Средиземному морю. В безоблачном провансальском небе парил горячий воздух. За окном больницы маленькие вьюрки лимонного цвета щебетали на перилах балкона. Косые полосы света и аромат апельсиновых деревьев доносились из сада внизу.


В детстве Нейдж мало времени проводила со своей матерью, актрисой, которая когда-то пела в Ла Скала, но у нее появились узлы на голосовых связках. Ее мать занялась актерским мастерством и постоянно гастролировала. Урал, Баден-Баден, Лейпциг, но никогда Пикадилли или Бродвей, где родители ее одноклассников ходили в театр. По крайней мере, так она сказала Нейджу. Нейдж, выросшая в монастырской школе-интернате, проводила каникулы с Леони, экономкой своей матери, или школьными друзьями.


И все же в последней телеграмме ее матери она обещала ответить на вопросы о ее семье. На те, которые она так часто задавала. Наконец-то. Но теперь она этого никогда не узнает.


Грустная и разочарованная, Нейдж заправила выбившийся локон в шиньон и обмахнулась веером от удушливой влажности. Под окном троллейбус с тентом катил по мощеной улице, ведущей к клинике.


“Сестра, - сказала она, - возможно, нам следует обсудить организацию похорон”.


“Твоя мама оставила это для тебя”. Сестра протянула ей сумку, обтянутую гобеленом. “Она дала мне это на прошлой неделе на случай, если... ” .


Внутри лежал журнал в кожаном переплете, потертый альбом с фотографиями и потрепанные театральные программки. Когда Нейдж открыла журнал, оттуда выпали сложенные листы бумаги, исписанные темно-синими чернилами лаконичным почерком ее матери. Она взяла его, разгладила толстые листы и начала читать. Ее глаза расширились от удивления:


Моя дорогая дочь, если ты читаешь это, я не могу сказать тебе об этом лично. Поэтому я должен сделать это в дневнике. Не первый мой выбор, но трусом я был, возможно, это к лучшему. Моя дорогая, я знаю, ты не одобряешь мой образ жизни, и я уверен, что по мере чтения ты будешь не одобрять еще больше, но жизнь - это не то, чего мы заслуживаем. И слава Богу за это. Я доберусь до твоего отца, но я должен объяснить по-своему, каким бы запутанным это ни казалось.


До того, как ты родилась, дорогая, я работал агентом министерства в Париже. И еще несколько лет спустя. И теперь, по прошествии стольких лет, правительство хочет наградить меня медалью за участие в деле Дрейфуса. Человек действительно стал жертвой позора. Итак, дорогой Сосед, пожалуйста, примите небольшую честь от Государственного совета от моего имени. Кто знает ... возможно, они предоставят вам должность.


Но зачем, спросите вы, медаль странствующей актрисе?


Достаточно сказать, что в глазах твоего отца не было и проблеска, когда все это началось. Мне не повезло после того, как у меня образовались узлы на голосовых связках, что положило конец моей оперной карьере. Но, по своему обыкновению, я приземлился в своих ботинках на пуговицах холодной, сырой парижской зимой 96-го. Я была вдовой в тяжелом финансовом положении, и некоторые чиновники министерства знали, что однажды я перехитрила Шерлока Холмса. Я была той женщиной, как Холмс назвал меня после нашей встречи в "скандале в Богемии".


В более поздних отчетах доктора Ватсона никогда не упоминалось о моем участии в романе Дрейфуса с Холмсом. Но Ватсону я не нравился — такой ревнивый и коварный человек на обезьяний манер! И он опустил большую часть моей истории. По правде говоря, в большинстве случаев он старался выглядеть хорошо. Я никогда не стремился выяснить подробности странных отношений Ватсона с Холмсом. Но только дурак стал бы дважды полагаться на свою удачу, чтобы перехитрить Холмса.


Мысли об этом человеке, как я часто думала о Холмсе, приходили мне в голову ... Единственном мужчине, не считая моего дорогого покойного мужа Нортона, чей ум не уступал моему.


Но я отвлекся.


Дело Дрейфуса долгие годы было предметом всеобщего внимания. Капитан Альфред Дрейфус, как вы, вероятно, знаете, был единственным офицером-евреем во французском генеральном штабе в 1894 году, и его обвинили в передаче французских военных секретов немцам. Он предстал перед военным трибуналом за закрытыми дверями, был признан виновным единогласным вердиктом и приговорен к пожизненному заключению на острове Дьявола во Французской Гвиане.


Но я забежал вперед в своей саге. Той изнурительной зимой в Париже, после прослушивания в Английском театре, я получила роль миссис Дэвентри в пьесе Оскара Уайльда "Тогда говорили о Лондоне". Но это едва помогало сводить концы с концами.


Холмс был в зале. Слава Богу, я понял это только после объявления занавеса.


После представления в дверях моей гримерной появился представительный седовласый мужчина в черном оперном плаще с огромным букетом редких ханаанских лилий.


“Мадам Нортон, пожалуйста, примите скромный букет и мои комплименты, прошлые и настоящие”, - сказал он. “Ваше выступление сравнимо с полевыми лилиями: чистое и незапятнанное”. Меня насторожил безошибочно узнаваемый низкий голос. Однако мужчина был очень высок, выше, чем я помнил Холмса. И фигура у него была более округлая. Его лицо, более широкое - лицо другого человека.


“Зачем вы пришли, месье ...” - сказал я озадаченно.


“Герцог де Ланган”, - перебил он. Он быстро вошел в дверь, выделяясь своей массивностью, приложив палец к губам. Его черные глаза сверкнули, и мое сердце заколотилось.


Шерлок Холмс!


“Прошу, просвети меня ... Герцог”. Я ухмыльнулся. “Моя роль не заслуживает таких лилий, которые так редки зимой. Я не нахожу сравнения ни с собой, ни с тепличными цветами. Выносливый пустынный кустарник, цепкий и дикий, борющийся с ветром и расцветающий под дождем, кажется более подходящим.”


“С этим согласился бы и мудрый человек”. Холмс улыбнулся в ответ. Его взгляд задержался на ней. “И все же, когда представительниц моего пола можно было обвинить в мудрости?”


Я светилась; я ничего не могла с собой поделать. Такой остроумный и обаятельный мужчина возбуждал меня, забыв обо всем внешнем облике. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала влечение такой силы. Я не знаю, что на меня нашло, но когда рабочий сцены высунул голову, объявляя: “Вызов на бис, мадам Нортон, быстрее, пожалуйста!” Я притянул Холмса или герцога де Лангана к себе на виду у всех за кулисами и поцеловал его. Крепко и быстро. И, к моему еще большему удивлению, он ответил. “Тебя нелегко забыть, Ирэн”, - сказал он, дыша мне в ухо. “И ты все усложняешь”. В его глазах промелькнуло странное выражение, то ли сожаления, то ли тоски, то ли смеси того и другого, я не смогла расшифровать.


Мальчик за кулисами дернул меня за рукав, вытаскивая под стену аплодисментов. Я испытал такой трепет, какого не испытывал со времен моего оперного триумфа в Ла Скала. Меня волновало не то, почему Холмс так маскировался и замешан ли я в его махинациях, что они явно предвещали, а только то пламя страсти и интриги, которое вошло в мою измученную работой и унылую жизнь.


Видения позднего ужина в пивной с шампанским и устрицами кружились у меня в голове. Но когда я вернулся после нескольких выходов на сцену, Холмс исчез. Заинтригованная и разочарованная больше, чем хотела признаться, я взяла букет с туалетного столика, заваленного баночками с пудрой.


У входа за кулисы не было видно ни одного извозчика. Меня приветствовали только желтый свет газовых фонарей и мокрые, скользкие булыжники мостовой. Подавленный, я закутался в плащ, чтобы дойти до своей комнаты на холмистом Монмартре. Особенно долго и трудно было идти под холодным моросящим дождем. Почему Холмс появился переодетым? Возможно, использовал меня в качестве уловки, чтобы выйти через заднюю часть кинотеатра. Ходило множество слухов о его употреблении наркотиков, но я знал, что он воздерживался, когда занимался расследованием. Я сжал цветы, тяжелые и показные, готовый выбросить их в мусорную кучу ... . Мне не доставляло удовольствия бороться с ними во время моего восхождения по крутым улочкам к Монмартру.


И тут я нащупал тонкую стеклянную трубку, похожую на капсулу, среди стеблей лилий. Под газовым фонарем на улице Лувр я наклонился, чтобы зашнуровать голенища ботинок. Я вытряхнул белую бумагу, свернутую внутри. На ней было написано мелким черным паучьим почерком;


Жди меня на площади Гудо, с удовольствием.


Как непохоже на Холмса говорить "пожалуйста".


Я знал эту площадь, где заросшее деревьями место выходило на старую прачечную, ныне ателье художников. И это было в квартале от моей квартиры. Запихнув газету в ботинок, я встал и поспешил в сторону Монмартра.


Темно-зеленый фонтан на площади Гудо, увенчанный остроконечными куполами, которые держали четыре девушки, струился в ночи. Водяные жилки заледенели на булыжниках, отражаясь в мерцающем свете газового фонаря. Встревоженный, я нашел темный дверной проем и закутался в плащ, спасаясь от холода. Круглое место было пустынным под единственным скелетообразным деревом, лишенным листьев.


Из открытого светового люка в покатой крыше доносились приглушенные звуки смеха и пляшущий желтый свет. Вдоль здания кралась высокая фигура. Он стоял передо мной, вырисовываясь силуэтом на фоне ажурных черных ветвей, нависающих над беззвездным небом.


“К чему такая секретность и маскировка, Холмс?” Спросил я, переводя дыхание и пытаясь сдержать волнение.


“Потерпи мое притворство, Ирен, потому что у меня всего минута”. Его глаза впились в меня. Он оценил мой мокрый, перепачканный вид, так отличающийся от костюмированного исполнителя в гриме, принимавшего награды незадолго до этого.


“У меня не было времени рассказать вам раньше”, - сказал он. “Мари-Шарль-Фердинанд Уолсин Эстерхази”.


“Вы произносите это имя так, как будто оно что-то значит для меня, Холмс”, - сказал я, сбитый с толку своей усталостью. Мое дыхание превратилось в отрывистое хрипение.


“Возможно, вы знаете его как графа Эстерхази, любовника Бижу-акробатки?”


“Bijou? Мы выступаем в одном ревю, Холмс, ” сказал я, застигнутый врасплох, “ но кроме этого...


“У графа Эстерхази карточные долги”, - перебил он. “Серьезные”. Карточные долги ... Так вот что все это значило? Мое возбуждение при виде Холмса испарилось.


“Приглядывай за ним, Ирен; узнай, как он работает в военном министерстве. Получи приглашение в игорный притон на бульваре Клиши. Притон над типографией. Ирэн, сделай это. Ты перехитрила меня однажды, но помоги мне сейчас.”


“Но, Холмс, почему...”


“Только ты можешь быть моими глазами и ушами там. Никаких вопросов. Пожалуйста. Сделай это для меня. Я не буду просить тебя о другом одолжении”.


Он сунул пачку су в карман моего пальто. На краткий миг он нашел мою холодную руку, сжал ее своей теплой ладонью и поцеловал.


“Я найду тебя снова”, - сказал он. И, взмахнув плащом, исчез.


Его ауру интриги и непосредственности было трудно развеять. И, по правде говоря, магнетизм Холмса притягивал меня, как бы я ни был встревожен. Так было всегда.


Это было нечто большее, чем азартные игры, я был уверен, когда остановился у кафе под моим зданием и купил несколько кусков угля. Ночь и долгая прогулка продрогли до костей. В своей маленькой мансарде я положила ханаанские лилии в разбитый графин, стоявший на столе, разожгла небольшой огонь и поворошила угли. Из моего окна видно, как металлические перила лестницы, ведущей на мою холмистую улицу, покрылись коркой льда. Моя мансарда на Монмартре с видом на грифельно-серую парижскую крышу, уютно устроившаяся у выложенного кирпичом каминного желоба и постоянно подрумянивающаяся. Бонус, поскольку холодной зимой 1896 года цены на древесный уголь взлетели до небес. И даже несмотря на усталость, я чувствовал, что от чердака исходит приветливое тепло. Отложив свои опасения до следующего дня, я заснул.


Я проснулся от тлеющих углей и негромкой музыки, доносившейся с улицы.


Шарманщик и его ухмыляющийся полоумный сын крутили ручку, стоя внизу на булыжниках. Много ночей они спали на соседнем виадуке. Я бросил им несколько су и, дрожа, умыл лицо ледяной водой из кувшина.


Единственным занятием, которое я знал, была сцена. Попивая слабый утренний кофе, я листал некролог своих родителей. Они погибли в трентонской буре несколько лет назад. Моя единственная связь с Америкой исчезла. Вернувшись на доску, моя старая прачка сказала бы: "Твоя бабушка, будь она жива". Но это был долгий путь от побережья Нью-Джерси до Правого берега Парижа. Иногда казалось, что это слишком далеко. В другие дни - недостаточно далеко.


Но это было целую жизнь назад. В Америке для тебя никого не осталось, Нейдж. Франция, моя приемная страна, - твоя страна.


Я поселился на Монмартре, богемном центре художников, социалистов и писателей. Меня привлекали не только искусство и анархия. Мощеные и утоптанные земляные улицы делали проживание дешевым. Дешевка. В то время Монмартр все еще был деревней, граничащей с Парижем.


Но в то утро я обнаружил у себя под дверью конверт, который проглядел. Внутри было написано: “Наконец-то для тебя есть работа ... жди меня утром. Привет”.


Пораженный, я протер стол тряпкой, привел в порядок свои немногочисленные пожитки и ущипнул себя за щеки, чтобы придать румянец. Почему это происходит сейчас ... это как-то связано с Холмсом? Эти мысли приходили мне в голову, но я не находил ответов.


Чего Холмс не знал, да и откуда ему было знать, так это моей связи с министерством Франции. В лучшем случае слабой.


Трагическая гибель моего первого мужа Нортона под колесами разбившегося экипажа в Триесте перевернула мою судьбу. Шурин Нортона, Месли, офицер французской армии, нанимал его для случайных заданий. Только после смерти Нортона я узнал, упокой господь его душу, что он взял на себя роль неофициального связного в Париже эмиссара короля Георга. Но безденежные вдовы не включались в платежную ведомость короля.


У меня все еще была моя внешность; за это следует благодарить воды Баден-Бадена. Но я приближалась к тому, что французы вежливо называют женщиной определенного возраста. Вырисовывалась мрачная перспектива аристократической бедности в прибрежном Сен-Мальо, где преподавали драматургию отдыхающим английским детям или ставили любительские спектакли.


Столкнувшись с такими приземленными перспективами и рассудив, что это мой последний шанс в театре, прежде чем, увы, мне придется уйти на покой, я возобновил свои связи в полусвете.


Этот сумеречный мир куртизанок, артистов, танцевальных залов и кафе-кабаре предлагал спорадическую работу. Тем не менее, это дало мне время пройти прослушивание в “надлежащий” театр. Если бы только роль миссис Дэвентри могла поддержать меня, я бы отказался от всего остального.


Но это был мой шурин Месли, молодой военный атташе, который обратился ко мне несколько месяцев назад. Однажды мы встретились в садах Тюильри, и он упомянул, что, возможно, мог бы мне помочь. Но с тех пор ни слова.


Раздался громкий стук в перекошенную деревянную дверь.


Я открыл его и увидел Меслея, моего шурина. Его высокая осанка в моей тесной каюте; синий плащ, скрывающий полковую форму, но не блестящие черные сапоги, казались неуместными. “Малыш, да, немного поработал, но уверенно”, - сказал он, присоединяясь ко мне на Монмартре тем февральским днем.


“Я ценю твою помощь, Месли. После смерти Нортона наша связь не была тесной”. Месли, по сути, мало что был мне должен, поэтому я был благодарен за любое внимание.


“Моему покровителю нужны услуги американского эмигранта в Париже”, - сказал он, разглаживая свои заостренные усы.


Месли, который обычно прибегал к контраргументам и бесконечным дискуссиям в галльской традиции, казался необычайно прямым.


“Не говоря уже о таком образованном и прекрасном человеке, как ты, Ирен”.


После краткой вспышки его обаяния я надеялся, что он продолжит свой прямой подход и приступит к делу.


“Только ты можешь это сделать”.


Удивленная, я оторвала взгляд от жесткого корсажа из черной тафты, который пыталась приручить металлическим утюгом с высокой ручкой. В дымчатом зеркале было видно мое полосатое утреннее платье с надписью bustle, единственное приличное платье, которое у меня сохранилось, и мои длинные волосы, скрученные в узел, уложенные вокруг головы.


Я почувствовал надежду. По крайней мере, я мог заработать что-то помимо той малости, которую прикарманивал в театре и кафе-кабаре. Жар, исходящий от догорающих углей в чугунке, приводил меня в отчаяние. Однажды кто-то гладил для меня все утро; теперь я оценила такие усилия!


“А работа?” Спросил я.


“Мы сделаем так, чтобы это стоило вашего времени”, - сказал Месли.


Вешая помятый костюм из тафты на ширму в три четверти примерочной и уделяя ему свое внимание, я задавалась вопросом, почему он не ответил на мой вопрос.


Любопытствуя, но чувствуя необходимость играть роль хозяйки дома, даже в ограниченной степени, я поставила два бокала с толстым дном на грубый деревянный стол и налила из графина "Вин руж". Месли принял и поднял свой бокал.


“Салют!” - Привет! - сказал я.


Он поднял свой бокал, чокнулся с моим и допил гнилую настойку, которую я по дешевке купил в бистро внизу. “Определенные подоплеки Третьей Республики требуют тщательного изучения”, - сказал Месли, его взгляд был устремлен на мою стену с театральными афишами. “Постоянное наблюдение, если вы понимаете, что я имею в виду”.


Показался мне уклончивым.


“Дорогой Месли, мои шпионские роли исполнялись только на сцене”. Я усмехнулся. “Нортон исполнил те произведения в реальной жизни, о которых я узнал совсем недавно, но я отличный переводчик ...”


“Я имею в виду ваших знакомых из полусвета”, - перебил он. “Ты паришь среди цыганок, дерзких красавиц в трусиках, полулежащих одалисок и прозрачных моделей в вуалях верхом на цирковых лошадях”.


В устах Меслея это звучало экзотично и пышно, но он и не подозревал, что для того, чтобы выжить в этой суровой негламурной жизни, женщине нужны несгибаемая воля, гибкий интеллект и в то же время умение казаться покорной и соблазнительной. Женщины прыгали по канатам. Таким образом, можно было избежать улиц. Возможно, можно было даже одержать победу.


“Да, Месли, я знаком с этой средой”, - сказал я. “Возможно, больше ни с чем”.


“Но у вас есть вход за кулисы, куда мало кто может попасть”, - сказал он. “За кулисами, в казино и борделях, в притонах среди вялых наркоманов, курящих опиум, тайный визит, конечно, таким образом, чтобы человек был заподозрен”.


Его брови изогнулись в мольбе.


Холмс сказал почти то же самое. Что Месли хотел, чтобы я сделал?


Банкнота в пятьсот су в его руке, затянутой в перчатку, соблазнила меня. Мои костюмы были заложены, наш последний счет в отеле на Рю де ла Пэ так и остался неоплаченным, а моя горничная Леони Герард отправилась в работный дом, когда я был не в состоянии ее себе позволить. Меня мучила совесть, когда я видела, как ее ребенок просит милостыню на улице.


Теперь я мог, наконец, выплатить Леони просроченную зарплату и избавить ее ребенка от попрошайничества на обочине.


“Что конкретно ты имеешь в виду, Месли?” Я спросил.


Он поставил недопитый стакан и пригладил усы. “Ирэн, мы предлагаем тебе сплести сеть, можно сказать, ” он улыбнулся, — осведомителей в мюзик-холлах, театрах и борделях Монмартра. Заводите знакомства с консьержами, уборщицами, завсегдатаями кафе и метрдотелями ресторанов.”


Я ждал, когда опустится гильотина — когда он скажет мне о цели своих поисков. Но его восхищенный взгляд следил за серебристым туманом, стелющимся по холму Батт справа. Под нами тележка с древесным углем загрохотала по булыжникам, когда продавец крикнул “charbon”. Он остановился, и я подтолкнул его дальше.


“Месли, чтобы сделать это, я должен знать почему, иначе я не смогу найти правильного ...” Здесь я заколебался, чуть не сказав "мушар", но "подсадная утка" не было приятным оттенком ни во французском, ни в каком-либо другом языке.


Он пожал плечами. “Согласие. Нас интересуют привычки некоторых французских офицеров. Артиллерийские офицеры, их пороки и грешки”.


Мои мысли снова вернулись к таинственному появлению Холмса и к тому, как он умолял меня сообщить информацию о военном графе. Могло ли это быть связано ... но как?


“С прицелом на шантаж, Месли?”


“Возможно, но больше похоже на подкуп”, - сказал Месли. “Мы хотим знать, кто связан с капитаном Дрейфусом”.


В то время Дрейфус, малоизвестный военный офицер, был отдан под трибунал и сослан на остров Дьявола. Его имя еще не было нарицательным. Это было до печально известной статьи Золя "Я обвиняю".


“Это кажется трудным”, - сказал я. Театральная команда была сплоченной, в полусвете царил дух товарищества, а интеллектуалам был присущ непочтительный юмор.


- Разумно распредели их, это поможет, ” сказал он, вытаскивая из кармана пачку банкнот по десять су.


Он был прав, и я, конечно, надеялся на это.


“Допустим, ваше общение со мной будет обозначено, когда”, - сказал он, беря бутылку вина, - “бутылка будет стоять у вас на подоконнике. Мы встретимся здесь”.


“Ваши визиты могут привлечь внимание”, - сказал я, думая о моем любознательном консьержке, которой я задолжал арендную плату за неделю. “Приходите в "Бульон де Пер", столовую на площади Пигаль, которой управляют добрые отцы, спасающие заблудшие души. По крайней мере, это дает передышку и что-нибудь теплое для желудка”. Я подмигнул. “Столовая находится между рестораном "Богема" и клубом "Бум-Бум" на площади Пигаль. Папе Анджело можно доверить передачу сообщений на случай, если кто-то из нас не придет”.


“Ааа, отложенный в долгий ящик”, - сказал Месли.


Хорошо, пусть Месли определит нашу договоренность как сложную процедуру маскировки. Меня это мало беспокоило.


Мы договорились о нашей следующей встрече, затем он нырнул под наклонную деревянную крышу и ушел. Я наблюдал за его размашистой походкой, когда он сворачивал на скользкую от дождя улицу Лепик. Он не обернулся, хотя я уверен, что он знал, что я провожаю его взглядом из окна.


Найти информацию об этом капитане Дрейфусе или графе не должно было оказаться слишком сложным, по крайней мере, я на это надеялся. Как только я набрался смелости, настоящие обходы Монмартра и площади Пигаль оказались любопытными. Опасаясь взрывов ироничного смеха, я был ошеломлен галльским пожатием плеч и открытой ладонью, которую получила моя миссия. Чтобы узаконить свои поиски, я подразумевал, что на карту поставлена честь принца Уэльского, будущего Эдуарда VII, известного любителя ночной жизни и определенных “домов”.


До сих пор я подкупал кривоносого вышибалу в Cabaret aux Assas sins, чтобы тот сообщал мне о визитах офицеров, смазывал ладони натурщицам в ателье на Монмартре за бутылкой абсента, заручился помощью Розы ла Руж, уличной проститутки и иногда певицы из кабаре, и договорился с пианистом, который развлекался в печально известном борделе Sentier, чтобы тот следил за предпочтениями офицеров.


Я также воспользовался услугами моей бывшей горничной Леони. Поскольку Эстерхази, офицер французской армии, работал в военном министерстве, Леони, часто посещавшая офис под предлогом поиска работы, присматривала за ним по-другому.


К счастью Леони и моему счастью, ей предложили работу уборщицы офисов и помощницы консьержа, у которого была больная нога и он приближался к пенсии.


Но как получить приглашение в игорный притон, о котором упоминал Холмс? Я много думал по дороге на репетицию. В глубокой задумчивости я прошел мимо круглой металлической вывески TABAC над магазином темного дерева в начале улицы Толоз. Я снова обдумал слова Холмса и задался вопросом, работали ли они с Меслеем на одну сторону. Или нет.


Но я задавался вопросом, как завоевать доверие Бижу. Видневшийся на вершине кирпично-красный мулен маячил вдали, паруса которого давно перестали вращаться. Я поднялся по широкой лестнице с разделяющими лестницу темно-зелеными газовыми фонарями, похожими на короны. Через каждые несколько ступеней от нее ответвлялись решетчатые площадки, ведущие к высоким квартирам и магазинам.


К тому времени, как я добрался до Le Chat Noir, я чувствовал себя ничуть не мудрее. Я пробрался за кулисы мимо клоунов, чревовещателей и танцовщиц живота к Бижу, акробатке ревю, разминающейся. Бижу подняла ногу в оборчатых панталонах прямо вверх и сделала надрез на лодыжке за шеей. После еще одной энергичной растяжки она, к моему безмерному восхищению, полностью сложилась в шпагат. “Фантастика”, сказал я. “Бижу, у тебя, должно быть, тройные суставы”.


Она ухмыльнулась.


На туалетном столике стоял флакон дорогих духов.


“Или влюбленный”, - сказал я.


“Спроси моего нового любовника”, - сказала она, изогнув гибкие руки дугой. “Он великий мастер, аристократ, хотя в спальне этого не скажешь”, - сказала Бижу, заразительно улыбнувшись щербатыми зубами. Философия будуара Бижу казалась освежающей, если не сказать располагающей. Она распустила свой темно-каштановый пучок на макушке, покачала головой, затем собрала их в пучок. Она вытянула свои длинные ноги, затем выгнула спину, как кошка. “Наслаждается хорошей жизнью, не так ли?” Спросил я, надеясь, что она клюнет на наживку.


“Ему нравятся столики”, - сказала она.


“Любитель покера или чего-нибудь другого?”


Она пожала плечами. “И то, и другое, конечно”.


“Я неравнодушен к баккаре”. Я громко вздохнул. “Хотите верьте, хотите нет, но я помог многим ‘друзьям’ в Гранд Казино. Однажды мы сорвали банк в Монте. Конечно, молдавский принц продолжал покупать мне фишки. Синие. И я продолжал выигрывать все больше. Их было много и много. В конце вечера я угостил всех официантов шампанским. ”


“Но теперь тебе не повезло, а, американец?” У Бижу была уличная смекалка.


“Пусть фишки рассказывают историю, но когда мне везет, ничто не мешает. Бижу, по-другому и не скажешь, но я притягиваю удачу”.


От сырых каменных стен исходил пронизывающий холод, который немного рассеивался маленькой угольной печью. Запах грима и вонь тел не были скрыты дешевой розовой водой, которой щедро пользовались девушки для канкана.


“Почему бы тебе не представить меня, Бижу?” Сказала я, нанося пудру перед зеркалом из ртутного стекла во всю длину маленькой гардеробной. “У меня подарок”.


“Только один?” Бижу ухмыльнулась, ее панталоны с оборками местами протерлись. “Эх, американец ... Он мог бы пойти на это. У него есть друзья, которым ты бы понравился.”


Занавес "Le Chat Noir revue" раздвинулся, и появился свистун в черно-белом костюме Пьеро с белым лицом и в слезах, чья мелодия соперничала с пением птиц. На заднем плане хрипели звуки аккордеона, пока выступали Бижу и Фредерик, акробаты. Затем последовала моя пародия на английский. Англо-французские отношения были напряженными со времен битвы при Ватерлоо. Я изобразил пантомимой знаменитую фразу Наполеона о том, что британцы были нацией лавочников. В роли надутого бюрократа я выбирал ближайшего дородного джентльмена в толпе, садился к нему на колени и буквально заставлял его есть арахис у меня из рук. Публике это нравилось каждый раз.


К моему разочарованию, в зале не было и следа графа Бижу. Ни на следующий день. Бижу тоже не было видно. Мне пора поговорить со своими информаторами, развязать им языки еще несколькими су.


“Ça va, Anton?” На следующий вечер, прогуливаясь по площади Пигаль, я спросил швейцара в "Кабаре Ассасинов". Я присоединился к нему под веерообразным навесом из стекла и железа.


“Прекрасно, но мир, похоже, лежит тяжестью на твоих плечах”, - сказал Антон.


“Ничего, что некоторые интересные новости не прояснят ситуацию”, - пробормотал я себе под нос. Несколько бородатых мужчин вышли из дверей кабаре, топая сапогами по мокрой брусчатке. Антон жестом попросил меня подождать.


Хорошо, мне нужна была зацепка или обещание таковой.


Удивленный отказом мужчин от предложения Антона поймать им экипаж, я смотрел, как они спускаются по крутой извилистой улице.


“Значит, эти убийцы предпочитают ходить пешком?” Я смотрела на капли дождя, танцующие по булыжникам.


Он ухмыльнулся, и его кривой нос заблестел в свете лампы. “Просто чехи из Праги с полными животами, желающие отработать свой ужин”, - сказал он. “Но они были любопытны, ждали друга. Венгерского офицера. Графа”.


“Венгерский граф так и не появился?” Спросила я, навострив уши. Лил дождь, и я обхватила себя руками, спасаясь от холода.


“Этот венгр - французский офицер. Судя по их разговору, любви в нем не пропало”.


Заинтригованный, я прищурился. “ Вы говорите по-чехословацки?


“Моя мать была чешкой”, - сказал он. “Но я не со многими делюсь этим”.


“Они упоминали графа Эстерхази?” Спросил я. Я знал, что Эстерхази - польская фамилия.


“Эстерхази?” Он подергал себя за бороду. “Фердинанд Уолсин был тем, кого они упоминали. Он приходил, но я не видел, как он уходил”.


Где я это слышал? Я крепко задумался.


Конечно, от Холмса! Мари-Шарль-Фердинанд Уолсен Эстерхази … Граф Эстерхази. “Вы не видели, как он уходил?”


“У меня что, глаза не на затылке, когда я беру свой ужин?” Я ухмыльнулся. “Но я думал, у всех швейцаров есть другой набор”.


По крайней мере, теперь я знал, что Эстерхази приезжал, и другие тоже искали его.


“Антон, а что здесь происходит, кроме кабаре и еды?”


“А как насчет игры с высокими ставками?” - спросил он тихим голосом.


Я кивнул. “ Ставки выше, чем в игре над типографией на площади Клиши?


“Многие наследства перешли из рук в руки здесь, когда над Монмартром взошел рассвет”.


Это звучало как игра, которая привлекла бы Эстерхази ... как банальный мотылек на пламя.


Я вложила ему в руку банкноты по франку. “Если этот Уолсин объявится, позже или в любое время. Пошлите гонца, найдите меня или оставьте записку моему консьержу”.


Но, возвращаясь домой с площади Пигаль в тот промозглый вечер, я заметил, что за мной следует коренастый мужчина с бакенбардами. Был им с тех пор, как Бато Лавуар, старая прачечная, захваченная художниками, выходила фасадом на мощеную площадь. Меня охватили дурные предчувствия.


За мной последовали мимо небольшого парка и вверх по крутым извилистым мощеным улочкам.


Я нырнул в местную закусочную. Человек, который шел за мной, ждал снаружи. Он смотрел в витрину, но я мог видеть его крупную фигуру сквозь буквы, нарисованные на витрине магазина, покачивающуюся взад-вперед.


Выбрав кусочек сыра, я оплатил сумму, причитающуюся по моему кредиту, и быстро написал записку владельцу. Владелец в фартуке упаковал мою покупку, вытер руки о свой запачканный фартук, затем быстро кивнул, указывая на заднюю часть магазина. И подмигнул.


Я пробрался в заднюю часть магазина, мимо кадок с соленой рыбой, свежезабитых кроличьих окорочков на льду, прислоненных мешков с мукой. За улицей Лепик узкая мощеная улица была покрыта льдом, а с ручных тележек свисали сосульки.


Обрадованный тем, что узкая улочка опустела, и тем, что я потерял человека, я поборол мокрый снег и добрался до своего овального дворика на соседней улице. После выплаты многочисленных долгов у меня осталось недостаточно средств, чтобы найти альтернативное жилье. Итак, я остался, радуясь своей удаче иметь теплую мансарду.


Мадам Люсар, консьержка, женщина с жесткими волосами, похожая на боевой топор, сунула пачку писем в мои похолодевшие руки. Она поплотнее закуталась в шаль, открыла дверь своей ложи и вернулась к мурлыкающей кошке перед пылающим камином. Мое волнение достигло апогея, когда я поднимался по рифленым истертым ступенькам здания, ощупывая тисненые пергаментные конверты. Несомненно, свидетельство состоятельного отправителя.


Оказавшись внутри, я с трудом стянул с себя мокрый плащ, оставляя лужи на грубом деревянном полу. Заткнув оконные щели обрывками газеты, чтобы не было сквозняка, я натянула единственную сухую пару леггинсов и зажгла газовый фонарь. В маленькой комнате быстро прогрелось благодаря камину, разведенному мадам Люсар внизу. Я повесил плащ сушиться на крючок. Часто я спал на кирпичной кладке, излучающей тепло, и сушил свою одежду за несколько часов. В отличие от других, которые каждую зиму дрожали и подхватывали пневмонию, я считал себя счастливчиком.


Я открыла толстый конверт и обнаружила объявление о предстоящем прослушивании в Английском театре.


Не забыт ... замечательно! Второстепенная роль в фарсе Джорджа Бернарда Шоу "Гостиная". Я знал большую часть первого акта, остальное мог выучить за день. Радость наполнила меня. Настоящая роль, и кому-то пришло в голову послать ее мне!


Я сел, прислонившись спиной к теплому кирпичу, с бокалом вина, с объявлением о прослушивании и полный удивления. Именно тогда я заметил бутылку на подоконнике. Повернулся и указал на встречу с Меслеем. То, что я должен был сделать, но он, очевидно, вошел в мою мансарду и опередил меня.


Мой желудок скрутило от беспокойства. То немногое, что я собрал, делало меня недостойным информатором. И мысль о том, чтобы снова тащиться на улицу в пронизывающий холод темной зимней ночи, наполнила меня не просто предвкушением.


Я осушил свой стакан. Нашел свою почти сухую одежду и маленький камешек, который я согревал кирпичом. Для ночных прогулок я засовывал горячий камешек в муфту, и тепло придавало моим пальцам ловкость.


Возможно, Месли и организовал эту встречу, но я хотел выяснить цель своего расследования. Или умыть руки, решил я. Я был так полон решимости разобраться в этой скрытности, что радость от предстоящего прослушивания померкла.


Я заметил Меслея, одетого не в щегольскую униформу, а в серое пальто, разливающего ложкой суп за длинным столом в "Бульон де Перес". Запотевшие матовые окна придавали слабое свечение и сказочный вид захудалой площади Пигаль снаружи. Отец Анджело поприветствовал меня, предложив теплое рукопожатие и миску. Я стоял в очереди с "клошарами", "усталыми дамами ночи" и "Голодными Монмартра". Ароматный и горячий луковый суп с густым, жидким расплавленным сыром всегда покрывал мои внутренности.


На этот раз я опустил несколько купюр в банку для пожертвований, радуясь возможности поблагодарить отцов за их помощь.


“Зачем ты заходил в мою комнату?” Спросил я, садясь напротив Меслея.


“И тебе доброго вечера, Ирэн”, - сказал он, потягивая столовое вино, разбавленное водой.


“Хватит играть в кошки-мышки, мне нужно понять цель”, - сказал я. “Или не рассчитывай на меня”.


Он ухмыльнулся. - А как насчет моей информации?


“Хорошая мысль, я не знаю, что я ищу”.


“Точность!” сказал он. “Но будь хорошей девочкой и скажи мне, что говорят твои контакты. Тогда я смогу доказать, насколько важны твои навыки для моего начальника”.


Я знал, что Месли не тот человек, которого можно оттолкнуть. И, в конце концов, он мне заплатил. Я перечислил список информаторов. “Видишь, это все”.


“Но что вы слышали ... что-нибудь необычное?” Он наклонился вперед. “Неважно, насколько незначительное”.


Пора вспомнить о неявке графа Эстерхази. Я пересказал слова швейцара о людях, которые его разыскивают.


Его лицо изменилось. Я увидел, как побелели костяшки пальцев на ручке ложки.


“Что ты мне недоговариваешь, Ирен?”


Все вокруг нас, казалось, остановилось. Страх подступил к моему горлу. Он знал, что я что-то скрываю. Я вспомнила человека, который шел за мной по пятам. Неужели Месли велел за мной следить?


“Это Бижу”, - сказал я. - “Она тоже участвует в ревю в "Кошачьем нуаре". Этот граф Эстерхази - ее любовник”.


Странная улыбка появилась на его лице. Он взглянул на наших соседей по столу: старую женщину, которая клевала носом, и клошара, энергично набрасывающегося на луковый суп.


“Свяжись с Эстерхази”, - сказал он, понизив голос, но отчетливо.


“Как бы я это сделал?” - Спросил я.


“Но я же нанял вас, не так ли?” - спросил он. “Вы сами разберетесь”.


“Извини, Месли, я знаю, что у тебя есть работа и деньги помогают, но если ситуация не прояснится, считай, что мои услуги прекращены”.


“Ирэн, чем меньше ты знаешь...”


“Тем меньше я смогу разузнать для вас”, - закончил я за него. “Моему слову и осмотрительности следует доверять. Я думаю, Нортон сказал бы вам это”.


И, судя по взгляду Меслея, я думаю, что Нортон был.


“Мы знаем, что Эстерхази был предателем”.


“Кто такой мы и что он предал?”


“Он продавал военные секреты Германии. Не капитану Дрейфусу. Чего мы не знаем, так это того, скопировал ли он балканский план и передал его Германии и кайзеру Вильгельму”.


“Балканский план”?


“Это жизненно важно”, - сказал он. “Если у немцев будет балканский план, у них будет ключ к нашей оборонительной стратегии. Все. Но мы все еще можем изменить план и реализовать новые стратегии ... едва ли. Но мы должны знать.”


Но как я вписался в это? А что насчет Холмса?


“Как я могу это выяснить?”


“Он игрок. В долгах”.


Я многое знал от Холмса, но прислушался.


“Мы знаем, что где-то он ведет учет своих потерь, выигрышей и хранимых им секретов. Он шутил своим коллегам, что у него есть "банк секретов”.


“А как же капитан Дрейфус?” - спросил я. “Тогда военные оправдают его?”


Темные глаза Меслея горели.


“Я могу говорить только от имени своей секции, но Эстерхази предстанет перед военным трибуналом”, - сказал он. “Но мне нужна ваша помощь, чтобы представить доказательства того, что план скомпрометирован”.


Мне не хотелось произносить его имя, и я не знал другого выхода, кроме как спросить напрямик. “ А как насчет слухов о Шерлоке Холмсе? Я с усилием сохранил невозмутимое выражение лица. “В Английском театре я подслушал разговор. Вот и все. Предположительно, он в Париже”.


“Значит, вы тоже слышали это о Холмсе?” он спросил так, как будто это были старые новости. Месли пожал плечами, отломил кусок багета. “Он ищет корону. Неофициально, конечно. Британцы хотят, чтобы Холмс уменьшил влияние любых файлов, скомпрометированных Эстерхази ”.


Итак, Холмс работал на Англию, а я - на Францию.


“Означает ли это, что он настроен враждебно по отношению к вашему министерству?”


“Tiens.” Месли раскрошил белую часть багета и раскатал ее в мелкие белые шарики. “Это означает, что Англия за Англию, а Франция за саму себя в том, как держать кайзера в страхе ... как в незапамятные времена. Наполеон правильно прочитал их намерения — эгоистичные!”


И разве Франция не была эгоистичной? Но, возможно, это было чувство самосохранения, поскольку их дом и очаг граничили с Германией.


Мы с Меслеем договорились о еще одной встрече. Когда я уходил, на сердце у меня было тяжело. Противоречивые эмоции захлестнули меня. Здесь я был не в ладах с Холмсом! Чего я никогда не хотел, чтобы это повторилось.


Однако Холмс так и не появился, и, честно говоря, у меня не было никаких обязательств перед Англией. Холмс пытался использовать мою вину, чтобы помочь королю и стране, как они использовали моего покойного мужа Нортона.


Чем больше я думал, тем больше понимал, что у меня есть работа. Подкрепившись сытным супом, я направился в "Кот Нуар", чтобы найти Бижу. Моим призванием было актерство. Пришло время мне применить свои навыки.


“Бижу ничего не видел и ничего не слышал о нем”, - ответил Вартан, худощавый менеджер за кулисами, на мой вопрос. Он повязал свой шерстяной шарф вокруг шеи. “Насколько я понимаю, ей не нужно возвращаться. Она из тех, кто получает роскошный билет и приползает обратно, умоляя, когда срок его действия истекает. Понимаете, что я имею в виду?”


Я не был уверен, но кивнул.


“Она позаимствовала костюм, кое-что из моих вещей. Знаешь, где она живет?”


“Сомневаюсь, что она там”.


“Почему бы и нет?”


“Продвинулась в мире, не так ли?”


У Вартана было за что зацепиться ... Была ли это ревность?


“Но, по крайней мере, я мог бы узнать, куда она делась”.


Он смерил меня взглядом с головы до ног.


“Алорс”, сказал я. “Зарабатывать на жизнь достаточно сложно и без покупки новых костюмов”.


“Улица Андруэ. Ее мать - консьержка в угловом здании. Не могу это пропустить”.


Я поднимался по узкой лестнице Монмартра, называемой улицей, и возле моего дома в тени стояла Леони.


Ее солидные глаза возбужденно заблестели. Она потянула меня обратно в темный проем лестницы. “Не знаю, вернусь ли я на работу, но у меня есть это для вас, мадам Ирен”. Она указала на подол своей длинной юбки. “Пакет с бумагами”.


“Сумка?”


“Помнишь консьержку с игривой ногой ... Ту, которую, как я тебе говорил, я помогаю видеть, потому что она иногда ‘нездорова’? Она не выбрасывает бумаги из мусорных корзин ... . Я узнал, что она их спасает.”


“И это все, что у тебя в сумке?”


“Почта и письма тоже!” Леони кивнула. “Она считает меня глуповатым и немного медлительным, но меня это устраивает. Как ты и сказал, я должен держать глаза открытыми и не раскрывать рта. Итак, вчера у нее что-то ужасно болело в ноге, она тоже распухла. После того, как я разожгла камин и прибралась в больших гостиных, она говорит: ‘Достань содержимое корзин’. Я так и сделал, и когда я собирался отправить их в печь, она закричала: "Нет, нет сюда!’ Затем она говорит, чтобы я достал письма из ящиков, взял несколько и не распространял их. … она привела мне какую-то дурацкую отговорку, но я просто кивнул.”


“Продолжай, Леони, пожалуйста!”


“Потом я вспоминаю ... Конечно, она, должно быть, занималась этим и в то время, когда я был там. Но самое интересное, что эти письма пришли из военного ведомства. Там работал граф Эстерхази. Я видел его всего один раз. Вчера. Но он писал вот на этой синей бумаге, которую они называют бордеро.”


“Великолепная работа, Леони!”


“Это настоящая каша, но, поскольку у меня не было времени ее рассортировать, я положил сверху синюю окантовку”.


“Ты сказочная принцесса, Леони!”


Она криво улыбнулась, ее глаза заблестели, и я пожалел, что в моей жизни так мало ее было. Я сунул ей в руки пачку франковых банкнот, обнял и сказал, чтобы она несколько дней побыла дома со своим ребенком.


Я спрятала сумку у себя на чердаке, зная, что позже разложу ее и попытаюсь разобраться в ней. Несколько мятых синих бордюров я разгладила, пораженная угловатым почерком. Но без подписи! Черт возьми!


Один шаг вперед и два шага назад.


Итак, теперь все, что я мог сделать, это найти Бижу и посмотреть, не ведет ли ее след к графу Эстерхази.


Потащившись на улицу Андруэ, я поняла, что передо мной Кабаре убийц ... . Так Бижу познакомилась с графом?


И он находился в квартале от площади Гудо … где Холмс встретил меня!


Я постучал в дверь ложи консьержа. Ответа не последовало. В полутемном дворе здания женщина склонилась над краном коммунальной воды. Она увидела меня и выпрямилась, затем сделала неуверенные шаги с ведром, перекинутым через руку. В темноте она казалась старой и измученной легкими приступами паралича.


“Да?” сказала она, вытирая другую покрасневшую руку о не слишком чистый фартук и косясь на меня.


“Приятного вечера, мадам, вы, должно быть, мать Бижу...”


“Старшая сестра”, - сказала она, перебивая меня.


“Ааа, конечно, пожалуйста, прости меня. Света нет, и мне сказали, что мать Бижу здесь консьержка”.


Но сестра Бижу могла быть ее матерью, настолько изможденной и измученной она выглядела. Состарилась раньше времени. Слишком много детей? Слишком много работы в прачечной, что я мог видеть по ее болезненно потрескавшимся рукам.


“Здесь никого нет. Моя мать уехала в Лилль, а Бижу … кто знает?”


Я не поверил ей ни на секунду. Во всяком случае, насчет Бижу. Эти измученные заботами глаза были уличными. И хорошо, что они такими и будут. Выжить на холме Монмартра было нелегко. Прежде чем я успела сказать больше, я заметила дородного мужчину, который следил за мной прошлой ночью, остановившегося у витрины буланжери напротив. На нем был котелок, золотая цепочка от часов поблескивала в свете газового фонаря.


Из ложи донесся детский плач, и сестра Бижу поспешила вперед. Я проводил ее, затем остановился у большой тяжелой двери и попрощался. Даже не попрощавшись, она закатилась в ложу.


Я увидел человека в котелке, приближающегося к двери.


Оказавшийся между недружелюбной женщиной и преследующим мужчиной … Куда я мог пойти?


Дверь, ведущая в нижнюю пещеру, была приоткрыта. Я проскользнул внутрь, закрыл ее, решив, что подожду, пока он уйдет, а потом выйду. Но когда я дошел до конца крутых влажных известняковых ступеней, впереди показался отблеск света. Это был не тупиковый подвал, а разветвляющийся впереди туннель.


Монмартр был полон известняковых карьеров, испещренных туннелями и полон выдолбленных ям и карманов, похожих на сыр. И все же над ними были построены здания. Я пошел по туннелю к свету. Может быть, это соседний подвал для Кабаре Ассасинов?


На сырой стене грубыми буквами были написаны названия улиц, мелом - расположение газопроводов. Запах сырой плесени и отбросов становился все сильнее. Холмы влажной земли и штабеля винных бутылок встретили меня, когда я вошел в помещение, похожее на подвал кабаре. Пытаясь сориентироваться, я прикинул, что это правильное направление.


Низкий гул разговора доносился из-за покрытой пятнами от воды деревянной двери, покосившейся. Меня беспокоило ощущение сырости в воздухе. Схватив халат из кучи грязных синих, я сняла пальто, накинула халат поверх муслинового платья, зачесала волосы назад и повязала салфетку на голову, как это делали многие прачки и ресторанные мойщицы кухонь, я надеялась, что мое прикрытие продержит меня до тех пор, пока я не обнаружу Бижу или графа.


Я понял, что далеко идти мне не придется, когда услышал громкое ругательство.


“Черт бы тебя побрал, Эстерхази ... Ты должен пять тысяч! Сведи свои счеты. Плати!”


“Кто ты?” - Прошипел мне в ухо пьянящий голос.


Я подпрыгнул.


“Женщина, которая моет посуду, сэр”.


“И что вы здесь делаете?” Этот голос принадлежал очень пьяному мужчине с пятнами и потеками еды на жилете. Он держал меня за локоть хваткой, похожей на клещи.


В панике я огляделся. “Они, сэр”. Я сказал, опустив голову и указывая на кучу грязной посуды.


“Тогда приступай к делу”, - сказал он, сильно ущипнув меня за зад и посмеиваясь.


Он распахнул дверь. “Итак, джентльмены, не говорите, что я слишком опаздываю на игру!”


Я быстро поднял глаза. Внутри, вокруг овального стола, в воздухе, густом от сигарного дыма, сидели трое мужчин. В руках у них были бокалы и карты. На столе стояли горки разноцветных чипсов и графин с виски.


“Всегда готов к новому партнеру”, - произнес чей-то голос. Я присмотрелся повнимательнее. Бижу, обмахиваясь веером и явно скучая, прислонилась к плечу этого человека. Красивый и раскрасневшийся, он щеголял ухоженной рыжей козлиной бородкой и усами. Это, должно быть, он!


“Не выпутывайся из этого, Эстерхази”, - сказал ему один из мужчин. “Рассчитайся, пока...”


“Позвольте нашему другу присоединиться к нам”, - сказал Эстерхази, разглаживая кончики усов. Пьяный мужчина, пошатываясь, вошел внутрь.


“Убери это. Освободи мне место”. Он махнул мне рукой. “Ты меня слышал ... убери!” - прогремел он.


У меня дрожали руки, но я не поднял головы, взял поднос и прошел в прокуренную подвальную комнату. Я молился Богу, чтобы Бижу меня не узнала.


“Принесите нам еще виски”, - сказал мужчина.


“Хорошая идея”, - сказал Эстерхази. “На этот раз заплачу я”.


“И как же?” - спросил подозрительный мужчина.


“Долговая расписка”.


“Как и все остальные?” Он вытянул руку вперед, когда Эстерхази что-то нацарапал на салфетке.


“Возьми это”, - сказал он, вкладывая его мне в руку. “Принеси ирландское виски и чистые стаканы”.


“Да, сэр”, - я понизил голос, опустил глаза и попытался вздохнуть.


Но слуги были невидимы, если не считать легких оскорблений. Никто не обращал на меня внимания.


Я быстро наполнил поднос, вытер стол салфеткой, избегая цветных фишек, и вышел.


“Поторопись! Прислуга стала такой ленивой в эти дни ...” - это было последнее, что я услышала, торопливо пробираясь через подвал в поисках лестницы. Я положила салфетку Эстерхази в карман платья. Выйдя из-за прилавка в кабаре, я поставил нагруженный поднос на прилавок.


Столики кабаре были заняты. Звуки аккордеона и звон бокалов наполняли воздух. Пока я шел, несколько посетителей, еще более измотанных выпивкой, попросили меня убрать с их столиков. Не обращая на них внимания, я подошел к тяжелой бархатной портьере, повешенной, чтобы в дверь не проникал сквозняк.


Открыв дверь, я столкнулся лицом к лицу с дородным джентльменом в котелке, от которого, как я думал, мне удалось сбежать. Он уставился на меня. Я съежился. Кто-то подтолкнул его вперед, и я, благодарная за шарф и все еще в халате, опустила взгляд и продолжила идти. Мое сердце бешено колотилось. Оказавшись на улице, я побежала.


Достаточно сказать, что, как только я добралась до крытого дверного проема, я сорвала маскировку, перевела дыхание, сожалея о своем зимнем пальто, оставленном в подвале. Дрожа в своем тонком муслиновом платье. Я вернулся кружным путем через Монмартр.


Моя консьержка, мадам Люсар, передала мне почту. Еще счета. У себя на чердаке я скинул мокрые ботинки на шнуровке и поставил их рядом с теплым кирпичом.


Раздался громкий стук в дверь.


Неужели мадам Люссар проглядела письмо?


Я открыл дверь и увидел коренастого мужчину с бакенбардами, его мокрое пальто было зажато под мышкой. Его маленькие свиные глазки наполнили меня страхом. Как он меня нашел?


“Мадам Нортон?”


Я медленно кивнул.


“Эмиль Кавур”, - сказал он, снимая свою шляпу с дождевыми каплями, тяжело дыша от напряжения. “Простите мою дерзость, но уверяю вас, нам есть о чем поговорить”.


“Кто вы, месье?”


Он подергал себя за козлиную бородку. “Вопрос, мадам, над которым мудрейшие философы размышляют и по сей день. Если вы позволите мне войти, мы сможем убраться так, чтобы ваш консьерж нас не слышал”.


Заглянув вниз, я увидел свет ее масляной лампы на лестничной площадке.


Мне ничего не оставалось, как подчиниться.


У Эмиля Кавура были бакенбарды, как у бараньей отбивной. Он чувствовал себя как дома на единственном стуле в моей мансарде, с шаткой ножкой и всем прочим. Он оглядел костюмы, развешанные на гвоздях, торчащих из стен, и закурил короткую черную сигару.


“Почему вы следите за мной, месье Кавур?”


“Похоже, вы предпочитаете богемный образ жизни, мадам Нортон”, - сказал он, не отвечая мне. “Некоторые художественные наклонности?”


Его самонадеянные манеры раздражали меня.


“Любить и не иметь выбора - это не одно и то же”, - сказал я. “Какое тебе до этого дело?”


“Прекрасный вид”, - сказал он, вставая и подходя к окну. Иссиня-черный парижский вечер внизу усеивали точечные огни. “Мы знаем, что Монмартр - рассадник анархистов, неудачников, стремящихся саботировать Третью республику”.


Испуганное выражение моего лица не осталось для него незамеченным. Следил ли он за мной, думая, что я замышляю подорвать правительство? Если да, то как я мог отговорить его, не раскрыв задания Меслея? Но я забежал вперед ... . Кто он такой? … Где его документы?


И тут мой взгляд упал на сумку под столом, которую принесла мне Леони. Что делать?


“Сын моего консьержа в полиции”, - сказал я, изобразив на лице выражение, которое когда-то было у меня за столом для баккары в казино Монако. Я открыл дверь. “Он услужливый. Очень помогает, когда оскорбляют жильцов. Я попрошу вас уйти, пока у меня нет такого настроения. ”


“Предлагаете мне уйти, мадам Нортон?” спросил он, удивленно наморщив лоб.


“Мои манеры меня подводят”. Я улыбнулся. “Я всегда прошу, прежде чем требовать”.


Кавур остался у окна. “Закройте дверь, мадам. Я не думаю, что вы хотите, чтобы в здании услышали о вашем прошлом”.


Что этот дородный хорек припрятал в рукаве с манжетами? Я тоже умел блефовать. Мои долги были выплачены. Только что выплачены. Но это неважно. Я зарабатывал на жизнь, хотя и скудно. Я бы ничего не раскрыл, пока он не предоставит верительные грамоты.


“Некая связь с тогдашним наследным принцем, мадам Нортон, это освежает вашу память?”


Я закрыл дверь.


“Кто вы такой?”


“Скажем так, я являюсь частью высшего блага, как называют себя военные, защищая Мать-Францию”.


Какое-то внутреннее чувство подсказывало мне не упоминать имя моего шурина Меслея. “Прусский позор 1870 года и коммунары разрывают ткань нашего общества на части”, - сказал он, и его голос повысился, как будто обращаясь к толпе. Он был почти смешон, но знал мои секреты. Это делало его опасным человеком, к которому стоило прислушиваться. Неужели мой бывший любовник, нынешний король, держал меня под наблюдением? Но я сомневалась в этом ... . Манеры и риторика Кавура выдавали разочарованного боевого коня.


Его следующие слова удивили меня еще больше. “Бижу, акробатка, в le Chat Noir упоминала о вас”.


“Так вот почему ты следишь за мной?”


“Допустим, это делает тебя интересным”.


“Да, конечно, мы участвуем в ревю, популярном среди рабочего класса, аристократии и буржуазии из трущоб. На площади Пигаль выстраиваются очереди на вечерние утренники”.


“Нас интересует граф Эстерхази, французский офицер, ее любовник”, - сказал он.


“Но почему?”


“Будь полезен, и я буду полезен тебе”, - сказал он, вручая мне визитную карточку с гравировкой Эмиля Кавура, Статистическое управление.


“Спроси Бижу сам”.


Его маленькие глазки сузились. “Некоторые министры в определенном правительстве, похоже, обеспокоены вашим...”


“Существование? Тот факт, что я утаил компромат на упомянутого монарха, но не использовал и никогда не буду им пользоваться? Они мне не доверяют, не так ли, поскольку считают себя пособниками и имеют дело с лжецами.”


Кавур отвесил глубокий поклон. “Никто не говорил, что вы умный”. Когда он поднял глаза, его лицо исказилось от веселья. “Обман - это валюта, как вы, кажется, знаете, в этих делах”.


Странности. Я хотел, чтобы он сказал, почему я и почему сейчас.


“Мадам Нортон”, - сказал он. “Улики против Дрейфуса не должны быть скомпрометированы. Я рассчитываю на ваше всестороннее сотрудничество”.


“Что это за угроза?”


“Если нападут на одного военного, мы все встанем на его сторону”.


“Но я не понимаю, почему вы не защитили Дрейфуса, офицера...”


“Он еврей, мадам”, - перебил он. “Они защищают себе подобных”.


“Так вот в чем все дело?” Во мне поднялось отвращение.


“Конечно, он был аутсайдером; он продавал секреты”.


“Если предположить, что это сделал не он, а кто-то другой из офицерского состава, это опозорило бы ваше подразделение. Никогда не признавай ошибку, но продолжай совершать грубые ошибки. Разве это не военный девиз?”


Он замахнулся на меня тростью. Я нацарапал правду и зашел слишком далеко.


“Убирайся, пока...”


Дверь открылась. “Полагаю, мадам Нортон попросила вас удалиться. Конечно, я готов помочь, если вам понадобится помощь на лестнице”.


Мы с Кавуром обернулись. Я уставился в лицо Холмсу, также известному как Дюэ де Ланганс.


Почувствовав неладное за саркастическим тоном, Кавур коротко бросил “добрый вечер”, свирепо посмотрел на меня и ушел.


Холмс подождал, пока он спустится по лестнице, затем вошел внутрь. Он тут же зажал пальцами фитиль свечи, моего единственного источника света, и подошел к окну.


“Он ушел. Но его шпион, шарманщик, стал следить за тобой”.


Мне было трудно испытывать гнев. Бедняга, я не завидовал шарманщику ни за какую работу, которую он мог найти в такой холод.


“Я бы справился с этим, Холмс”, - сказал я.


“И, без сомнения, ты бы преуспела, Ирен. Я, например, безгранично уважаю твои способности. Но все не так, как ты себе представляешь”, - сказал он. “Поверь мне”.


Он подошел ко мне, затем резко подошел к заложенному кирпичом камину и сел, скрестив ноги.


“Но вы мне ничего не сказали. Ничего”.


Я подошел к окну, темному обрамлению неба, усеянному звездами. “Вся эта леденящая душу погода; мороз, а снега даже нет! Я никогда не видел Париж в снегу. Вы можете в это поверить, Холмс?”


“Я тоже, Ирен”, - сказал он, в его тоне слышалась покорность судьбе. “Я должен тебе объяснить”.


“Объяснение? Почему бы не начать с того, на кого вы работаете и почему. Затем мы перейдем оттуда ”.


“Единственная проблема, Ирен, в том, что французы и мы, англичане, самые странные соседи по постели”.


“Вы забываете, Холмс, что я американец”.


На этот раз он был спокоен.


Я села, свернувшись калачиком рядом с ним, положив голову ему на плечо. Распространяющееся тепло от подрумяненного теплого кирпича и его медленное, ровное дыхание успокоили меня.


Я не знаю, сколько времени мы сидели молча. Пока Холмс не решился сказать мне, чего он хочет. Но прямо у нас на глазах, под моим выщербленным столом, лежала сумка, которую Леони принесла из министерства, с "бордеро" Эстерхази. А в моем кармане его фирменная салфетка для виски.


Каким-то образом все это должно было быть связано.


“Мы не хотим новой войны. С кайзером Вильгельмом меньше всего”, - сказал Холмс со вздохом. “Королевский военно-морской флот еще не оправился от последней. Шокирующе, но факт: военно-морской флот держит это в секрете. Годами держал в секрете. Каким-то образом французы знают о балканском плане с нашим уменьшенным флотом и менее чем безупречными возможностями и втайне злорадствуют. Тем не менее, их флот почти так же уничтожен, он не выдержит немецкой морской атаки, и они будут сильно полагаться на наш. Самая страшная загадка для всех заключается в том, что эта информация могла содержать военную тайну.”


Итак, британцы были “эгоистичны”, как выразился Месли, но на то были веские причины. И французы тоже.


“Но как вы можете сказать, передал ли этот Эстерхази балканский план?”


Холмс вытянул свои длинные ноги. “Не самый одаренный воображением парень, он назвал это ‘Б’ ... вот и все. Но у нас нет копий его "бордеро"; похоже, консьерж шпионит для немцев и роется в мусоре.”


Я хотел сказать ему, что его пальцы почти касались их. Но я сдержался. То ли из преданности Меслею, то ли из-за гнева на прошлую историю британцев, использовавших Norton, я не был уверен, но я не мог отдать Холмсу документы. Я боролся с любопытным влечением к Холмсу, равному мне и даже выше, понимая, что какие-либо отношения с ним невозможны.


“Какая на самом деле разница, Холмс, узнаете ли об этом в конце концов вы или французы? В тюрьме сидит бедняга Дрейфус”.


“Думай о высшем благе, Ирэн”.


“Чье большее благо?”


“Мудрое замечание”, - сказал он. “Но мой работодатель будет возражать против этого”. Он выглядел усталым. Проиграл. “Знаешь, Ирен, эта бесконечная игра в шахматы европейской политики исчерпала для меня свой ход. После этого я удаляюсь в Сомерсет-Даунс.”


Должен ли я ему верить?


А потом большие, плотные, белые хлопья заплясали в темноте. Я подбежал к окну. Снег, похожий на сахарную пудру, покрывал булыжную мостовую и крыши внизу. Маленький ребенок бежал по улице, крича “Сосед, сосед”, пока мать не позвала его в дом.


“Смотрите, Холмс, идет снег. Наш первый парижский снег!”


Он подошел к окну, и мы с удивлением наблюдали. Он обнял меня, согревая.


“Кажется, я привык к тому, что ты обыгрываешь меня в игре, Ирен”, - сказал он, потянув меня обратно к кирпичному камину. “Мне это даже нравится”.


Знал ли он больше, чем показывал? Но я тоже знала. Мы начали целоваться с того места, на котором остановились, за кулисами. На этот раз нас не отвлекали вызовы на занавес. Он расстелил мое одеяло на полу, и в темноте, свидетелями которой были только тихо падающие снежинки, ты, дорогая Соседка, была зачата. По любви. Двумя людьми, которые никогда не смогли бы жить вместе.


Перед рассветом я пробрался на чердак, забрал те немногие вещи, которые у меня были, и сумку. Я перевернул бутылку в окне. Единственной вещью, которую я забрал у Холмса, был его плащ, поскольку утро было таким холодным. Я задержался у двери, вытащил один из бордеро. Загадочное послание было написано тем же почерком, что и на салфетке Эстерхази. Буква B была в нижнем углу. Я вытащил еще один, на этот раз B в верхнем левом углу. Тот я положил на стол для Холмса. Я мог позволить себе быть щедрым.


К тому времени, как я добрался до бульона Перес на площади Пигаль, я решил убедить Меслея в том, что мне нужен заслуженный отпуск на Юге. И я возьму с собой Леони и ее маленькую дочку. Итак, мой дорогой Сосед, ты родился девятью месяцами позже в Грассе, парфюмерной деревушке неподалеку в горах. Холмс ничего об этом не знает. Последнее, что я слышал о нем, верный своему слову, он жил в Сомерсете и ухаживал за пчелами. Пчеловод.


Но, вооруженный этими знаниями и, я надеюсь, большей терпимостью к своей матери, вы должны решить, искать его или нет. Каким бы ни было твое решение, моя милая Соседка, я знаю, оно будет правильным ... . Твоя любящая мать.


Когда сестра вернулась, она увидела молодую женщину с чемоданом на плече. “Могу я помочь вам найти жилье поблизости?”


“Нет, спасибо, сестра, я иду на вокзал”, - сказал Нейдж. “Если я потороплюсь, то успею на поезд, который идет до парома через Ла-Манш. Я должен ехать в Англию”.


OceanofPDF.com


ПОЛКОВНИК СЕБАСТЬЯН МОРАН


“У меня прекрасная коллекция ”М", - сказал [Холмс]. “Одного Мориарти достаточно, чтобы прославить любое письмо, а вот и отравитель Морган, и Мерридью отвратительной памяти, и Мэтьюз, который выбил мне левый клык в зале ожидания на Чаринг-Кросс, и, наконец, вот наш сегодняшний друг”.


Он протянул книгу, и я прочел: “Моран, Себастьян, полковник. Безработный. Бывший 1-й пионерский отряд Бенгалоры. Родился в Лондоне в 1840 году. Сын сэра Огастеса Морана, К.Б., бывшего британского посланника в Персии. Получил образование в Итоне и Оксфорде. Служил в кампании Джоваки. Афганская кампания, Чарасиаб (депеши), Шерпур и Кабул. Автор книг "Тяжелая игра в Западных Гималаях", 1881; "Три месяца в джунглях", 1884. Адрес: Кондуит-стрит. Клубы: "Англо-индийский", "Танкервиль", карточный клуб ”Багатель"."


На полях аккуратным почерком Холмса было написано: “Второй по опасности человек в Лондоне”.


— “Приключение в пустом доме”


автор ПИТЕР ТРЕМЕЙН


Этюд в оранжевых тонах


Где-то в хранилищах банка "Кокс и Ко" на Чаринг-Кросс есть потрепанный в путешествиях жестяной почтовый ящик, на крышке которого написано мое имя, Джон Х. Ватсон, доктор медицины, бывший военнослужащий Индийской армии. Он заполнен бумагами, почти все из которых представляют собой отчеты о делах, иллюстрирующие любопытные проблемы, которые мистеру Шерлоку Холмсу приходилось в разное время изучать.


— “ПРОБЛЕМА МОСТА ТОР”


Это одна из таких работ.


Именно мой уважаемый друг, детектив-консультант мистер Шерлок Холмс, обратил мое внимание на опечатку.


“В самом деле, мой дорогой Ватсон!” - воскликнул он однажды утром за завтраком, протягивая мне номер журнала Collier's Magazine. “Как вы можете упускать из виду нечто подобное? Я часто ловил себя на том, что отмечаю значительные вольности, которые вы допускаете в своих отчетах о моих делах, но эта дата является крайней ошибкой. Подробности, мой дорогой Ватсон. Вы должны обращать внимание на детали!”


Я взял у него из рук номер журнала и взглянул на страницу, по которой раздраженно постукивал его тонкий указательный палец. Collier's только что опубликовал мой отчет о деле “Черного Питера", в котором Холмсу удалось снять с молодого Джона Нелигана обвинение в убийстве капитана “Черного Питера” Кэри. Он был причиной ареста настоящего преступника, Патрика Кэрнса. Случай произошел примерно восемь лет назад, в 1895 году, если быть точным. Действительно, я вообще решился написать это только с некоторой осторожностью. Хотя события происходили в Сассексе, все трое мужчин были ирландскими моряками, и Холмс всегда был сдержан, когда дело доходило до того, чтобы позволить публике прочитать все, что ассоциировалось у него с Ирландией.


Я должен поспешить сказать, что это произошло не из-за какого-либо фанатизма со стороны Холмса. Это был просто запрет моему старому другу упоминать то, что могло бы связать его с англо-ирландским происхождением. Он был одним из семьи Холмсов из Голуэя. Как и его брат Майкрофт, он начал свое обучение в Тринити-колледже в Дублине, прежде чем получил звание бакалавра в Оксфорде по примеру своего товарища по Тринити Оскара Уайльда. По прибытии в Англию Холмс столкнулся с некоторыми ксенофобскими, антиирландскими и антиколониальными действиями. Подобные предрассудки настолько беспокоили его, что он стал усердно избегать какой-либо публичной связи со страной своего рождения. Эта эксцентричность усилилась в последующие годы из-за предвзятой реакции общественности на падение и тюремное заключение вопиющего Уайльда, которого он хорошо знал.


Хотя Холмс позволил мне рассказать о некоторых из его ранних дел в Ирландии, таких как “Драка в клубе на Килдэр-стрит”, “Призрак Таллифанского аббатства” и “Похищение Майкрофта Холмса", предположительно фенианцами, я честно пообещал своему другу, что эти счета будут размещены в моем банке со строгими инструкциями о том, что они не будут разблокированы раньше, чем через пятьдесят лет после моей смерти или смерти моего друга, в зависимости от того, что произойдет позже.


Поэтому, опасаясь какой-нибудь ошибки в том, что я каким-то образом связал его с национальностью трех человек, замешанных в деле “Черного Питера”, я взял у него журнал и осторожно заглянул на страницу.


“Я был очень осторожен, чтобы не упоминать о какой-либо ирландской связи в этой истории”, - сказал я, защищаясь.


“Ошибка возникает именно там, где вы отдаете должное моим умственным и физическим способностям за 95-й год”, - раздраженно ответил Холмс.


“Я не понимаю”, - сказал я, изучая страницу.


Он забрал у меня журнал и прочитал, тщательно выговаривая слова: “В этом памятном 95-м году его внимание привлекла любопытная и взаимосвязанная череда дел, начиная с его знаменитого расследования внезапной смерти кардинала Тоски — расследования, которое было проведено им по прямому желанию Его Святейшества Папы Римского ...” .


Он сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня.


“Но дело было известным”, - запротестовал я. “Также было публично признано, что Папа Римский обратился именно к вам за помощью. Я сохранил некоторые статьи, появившиеся в открытой прессе ... ” .


“Тогда я предлагаю вам обратиться к вашему архиву сплетен, Ватсон”, - резко перебил он. “Посмотрите статью”.


Я перешел к полкам, где у меня хранилось несколько альбомов для вырезок, в которые я время от времени вставлял интересные статьи, связанные с жизнью и карьерой моего друга. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти шесть колонок, которые были посвящены этому делу в Morning Post.


“Вот вы где”, - торжествующе сказал я. “Случай с кардиналом Тоской был зарегистрирован”.


Его взгляд был ледяным.


“А вы обратили внимание на дату статьи?”


“Конечно. Это здесь, за ноябрь 1891 года...”


“Тысяча восемьсот девяносто первый?” повторил он с нарочитой неторопливостью.


Я внезапно понял, к чему он клонит.


Я записал дату как 1895 год. В моем послужном списке отсутствовало четыре года.


“Это было так давно”, - попытался я оправдаться. “Это легко забыть”.


“Не для меня”, - мрачно ответил Холмс. “В деле фигурировал мой старый противник, роль которого я узнал только после собственной смерти этого человека, когда он находился под стражей в полиции в начале 1894 года. Вот почему я знал, что дата, которую вы приписали этому делу, была неверной.”


Я нахмурился, пытаясь уловить связь.


“Старый противник? Кто бы это мог быть?”


Холмс резко встал, подошел к своему маленькому Массивному сейфу, наклонился к нему и повозился с запорным механизмом, прежде чем извлечь пачку бумаги.


“Это, - сказал он, поворачиваясь ко мне и постукивая по бумаге мундштуком своей трубки, - было тем, что я нашел в квартире моего противника, когда пошел обыскивать ее после его смерти. Это черновик письма. Отправил он его или нет, я не уверен. Возможно, это не имеет значения. Я считаю, что это была случайность, что я нашел его раньше полиции, которая, несомненно, предала бы это огласке или, что еще хуже, оно могло попасть в другие руки, и я никогда бы не узнал правды. Это отчет о моих недостатках, Ватсон. Я позволю вам увидеть это, но никакие другие глаза не увидят этого при моей жизни. Вы можете положить его в свой банковский ящик вместе с другими вашими каракулями. Возможно, по прошествии какого-то подходящего времени после моей смерти его можно будет открыть для всеобщего обозрения. Это я оставлю потомкам ”.


Я взял у него документ и обратил внимание на паучий почерк, которым были заполнены его страницы.


Я смотрел на Холмса в замешательстве.


“В чем дело?”


“Это правдивая история о том, как кардинал Тоска умер. Вы были так добры, что назвали это дело одним из моих успехов. Это покажет вам, как меня полностью перехитрили. Это написал ответственный за это человек.”


У меня глупо отвисла челюсть.


“Но я был с вами в то время. Вы раскрыли дело к удовлетворению Скотленд-Ярда. Кто...?”


“Полковник Себастьян Моран, человек, о котором я однажды говорил вам, был вторым по опасности человеком в Лондоне. Он был моим противником, а я этого не знал. Прочтите это, Ватсон. Прочтите это и узнайте, насколько я могу ошибаться ”.


Клуб на Кондуит-стрит, Лондон, W1

21 мая 1891 г.


Мой дорогой “Волчий щит”


Итак, он мертв! Эта новость красуется на газетных рекламных щитах на каждом углу. Его друг Ватсон, по-видимому, дал интервью репортерам в Мейрингене, Швейцария, с изложением голых подробностей. Холмс и Мориарти вместе погибли над Рейхенбахским водопадом. Шерлок Холмс мертв, и в этих новостях я не вижу скорби по Мориарти, который отправил его к дьяволу! Мориарти в его возрасте не был уличным драчуном и должен был посылать своих наемников выполнять физическую работу. Так что безвременная кончина Мориарти была его собственной виной. Но то, что он обрек на смерть этого лицемерного и эгоцентричного зануду, доставляет мне радость.


Холмс всегда раздражал меня. Я помню нашу первую стычку в дублинском клубе на Килдэр-стрит в 73-м. Тогда он был всего лишь молодым студентом, только что поступившим в Оксфорд. Он и его брат Майкрофт, который в то время был чиновником Дублинского замка, обедали в клубе. Так получилось, что мы с Мориарти тоже обедали там. Из-за какого-то мелкого недоразумения из-за нелепого случая с туалетом с этим старым идиотом, герцогом Клонкарри и Страффаном, из-за вмешательства Холмса меня вышвырнули из Клуба и запретили членство.


Это был не последний раз, когда этот ничтожество раздражал меня и срывал мои планы. Но есть один случай, когда его отношения со мной не увенчались успехом. Теперь мое собственное эго должно заявить, что я одержал верх над этим дублинским придурком, я доказал, что был лучшим человеком, но, увы, он пошел навстречу своей смерти, сам того не подозревая. Я бы все отдал, чтобы он пошел на верную смерть, зная, что Себастьян Моран из Дерринакли перехитрил его, когда он утверждал, что является величайшим детективом Европы! Но, мой дорогой “Волчий щит”, позволь мне рассказать тебе всю историю, хотя я ценю, что ты знаешь большую ее часть. Вы единственный, кому я могу это рассказать, поскольку, конечно же, вы в конечном итоге несли ответственность за результат.


В ноябре 1890 года Его высокопреосвященство кардинал Джакомо Тоска, нунций папы Льва XIII, был найден мертвым в постели в доме некоего члена британского кабинета министров на Гейфер-стрит недалеко от Вестминстерского дворца Факты, как вы, несомненно, помните, произвели фурор - вы помните, что лорд Солсбери возглавлял консервативное правительство, которое в то время не было расположено к связям с папой. Главной причиной была позиция правительства против ирландского самоуправления, выраженная в их лозунге “Самоуправление - это правление Рима”. В том же месяце Парнелл был переизбран лидером Ирландской партии, несмотря на попытки дискредитировать его. Ирландская партия контролировала четыре пятых всех мест в ирландском парламенте в Вестминстере. Они считались грозной оппозицией.


Врач по фамилии Томсон, вызванный для осмотра тела папского нунция, вызвал дополнительные слухи, отказавшись подписать свидетельство о смерти, поскольку он сказал полиции, что обстоятельства смерти были неясными и подозрительными. Местный коронер поддержал доктора в этом отношении.


Тревога, последовавшая за этим заявлением, была экстраординарной. Популярная пресса потребовала ответа, означает ли это, что папский нунций был убит. Что еще более важно, и консервативные, и либеральные газеты требовали от правительства заявления о том, был ли нунций посредником в какой-то политической сделке, заключаемой с ирландскими католиками


Что кардинал Тоска делал в доме министра правительства консерваторов сэра Гибсона Глассфорда? Новые домыслы подлили масла в огонь слухов и скандалов, когда выяснилось, что Глассфорд был кузеном, хотя и дальним, графа Зетланда, вице-короля Дублина. Более того, Глассфорд был известен как представитель умеренного крыла тори и симпатизировал делу самоуправления Ирландии.


Был ли какой-то заговор тори с целью предоставления ирландцам самоуправления, несмотря на все их заверения в поддержке юнионистов? Все лидеры Тори, в том числе лорд Солсбери, Артур Бальфур, лорд Хартингтон и Джозеф Чемберлен, присягнули Союзу и совершили множество визитов в Ирландию, заявляя, что Союз никогда не будет разорван, и вот кардинал найден мертвым в доме священника-тори, известного своими связями с Ирландией. Это стало огромным потрясением для политического мира.


Католические епископы Англии отрицали, что им что-либо известно о пребывании кардинала Тоски в стране. Ватикан ответил телеграфом, также отрицая, что им известно о пребывании кардинала Тоски в Англии. Такие опровержения лишь подогрели новые слухи о тайных переговорах.


Что касается самого сэра Гибсона Глассфорда — что он мог сказать на все это? Что ж, это была действительно забавная и причудливая часть истории.


Глассфорд отрицал, что ему что-либо известно о присутствии кардинала Тоски в его доме. В это с трудом верилось не только прессе, но и полиции. На самом деле, либеральная пресса встретила заявление министра с насмешкой, а в редакционных статьях утверждалось, что правительство скрывает какую-то мрачную тайну. Раздавались призывы к Глассфорду немедленно уйти в отставку. Лорд Солсбери начал дистанцироваться от своего младшего министра.


Глассфорд заявил, что он и его домочадцы легли спать вечером в свое обычное время. Домочадцы состояли из самого Глассфорда, его жены, двух маленьких детей, няни, дворецкого по фамилии Хоган, повара и двух горничных - все они поклялись, что в ту ночь в доме не было гостей и уж тем более Его высокопреосвященства.


Утром одна из горничных, спускаясь из своей комнаты на чердаке, заметила приоткрытую дверь в комнату для гостей и все еще горящую лампу. Внимание к своим обязанностям побудило ее войти, чтобы погасить свет, и тогда она увидела кардинала Тоску. Его одежда была аккуратно сложена в изножье кровати, ботинки аккуратно поставлены под туалетный столик, Он лежал в постели в ночной рубашке. Его лицо было бледным, а глаза широко открыты.


Горничная собиралась извиниться и выйти из комнаты, думая, что это гость, о позднем прибытии которого она не знала, когда заметила неестественную неподвижность тела и остекленевший взгляд глаз. Она вышла из комнаты и разбудила дворецкого Хогана, который, убедившись, что мужчина мертв, сообщил об этом своему хозяину, после чего была вызвана полиция.


Вскоре по одежде и записной книжке удалось установить личность Его преосвященства.


Домочадцев тщательно допросили, но никто не признался, что видел кардинала Тоску предыдущей ночью или какой-либо другой ночью; никто не впускал его в дом. Глассфорд был непреклонен в том, что он и его жена никогда не встречались с кардиналом и даже не слышали о нем, не говоря уже о том, чтобы пригласить его принять участие в качестве гостя в их доме.


Наведя справки в католической общине Лондона, выяснилось, что кардинал Тоска прибыл в город инкогнито за два дня до этого и остановился у отца Майкла, одного из священников церкви Святого Патрика на Сохо-сквер. Это была первая общественная католическая церковь, открытая в Англии со времен Реформации, она была освящена в 1792 году. Но отец Майкл утверждал, что не знал цели визита кардинала Тоски. Кардинал просто сказал ему, что прибыл из Парижа на пароходе в Викторию и намеревался провести два дня на важных встречах. Он призвал отца Майкла никому не упоминать о его присутствии, даже своему собственному епископу.


Итак, и это был момент, который беспокоил полицию больше всего, по словам отца Майкла, кардинал удалился в свою комнату в пресвитерии, то есть в доме священника, на Саттон-стрит, Сохо, в десять часов вечера отец Майкл заглянул к Его высокопреосвященству, потому что кардинал оставил свой молитвенник в библиотеке, и священник подумал, что кардинал хотел бы взять его перед отходом ко сну. Итак, он увидел кардинала в постели в его ночном наряде, и тот выглядел хорошо и подтянуто. В семь часов следующего утра горничная обнаружила кардинала Тоску мертвым в полутора милях отсюда, в доме сэра Гибсона Глассфорда на Гейфер-стрит, Вестминстер.


Пресса удвоила свои призывы к отставке Глассфордов, а либеральная пресса начала призывать все правительство лорда Солсбери подать в отставку. В Белфасте вспыхнули беспорядки, спровоцированные юнионистами, и различные группировки Оранжевого ордена, сектантского юнионистского движения, вышли на марш, и грохот их устрашающих барабанов ламбег разносился по улицам католических гетто.


Полиция призналась, что у них вообще не было никаких зацепок. Однако они подвергли дворецкого, беднягу Хогана, очень тщательному изучению и допросу, и выяснилось, что у него были некоторые слабые связи с Ирландской партией, поскольку в партии состоял какой-то двоюродный брат. Глассфорд, человек принципов, чувствовал, что должен поддержать своего дворецкого, и таким образом подлил масла в огонь спекуляций.


Полиция признала, что не уверена в том, как кардинал умер, не говоря уже о причинах, и не может обвинить кого-либо в причастности к этому.


Из-за подозрения в ирландских связях, которое было простым предубеждением со стороны властей из-за католических связей, дело было передано в Специальное ирландское отделение, которое сейчас чаще называют Специальным отделением Скотланд-Ярда. Комиссар полиции Джеймс Монро сформировал это подразделение десять лет назад для борьбы с ирландским республиканским терроризмом. Главой Специального отдела был старший инспектор Джон Г. Литтлчайлд. И только благодаря частным отчетам детектива-инспектора Галлахера я смог с некоторым комфортом наблюдать за разворачивающимися событиями.


Примерно через семь дней после сообщения о смерти кардинала Тоски Майкрофта Холмса навестил старший инспектор Литтлчайлд. Это было исключительное событие, поскольку Майкрофт Холмс, будучи высокопоставленным правительственным чиновником в Уайтхолле, не имел привычки наносить визиты своим подчиненным. С Майкрофтом Холмсом приехал его невыносимый младший брат Шерлок, мой друг Галлахер, который располагал информацией о том, что произошло непосредственно от самого Литтлчайлда, рассказал мне об этой встрече. Маленькому ребенку вручили конверт с тиснением и гербом. Не было сказано ни слова. Он открыл его и обнаружил письмо, полностью написанное на латыни, языке, которого он не знал. Высокомерие братьев Холмс проявилось в том, что они не предложили перевод, пока старший инспектор не попросил о нем.


Это было письмо не от кого иного, как от Джоаккино Печчи, который тринадцать лет восседал на папском престоле в Риме как Лев XIII. В письме содержалась просьба к полиции разрешить Шерлоку Холмсу расследовать обстоятельства смерти папского нунция и оказать любую необходимую поддержку, Майкрофт Холмс добавил, что премьер-министр лично санкционировал запрос, представив записку от лорда Солсбери на этот счет.


Мне сказали, что Малыш испытывал сильную неприязнь к Шерлоку Холмсу. Холмс не вызывал симпатии Литтлчайлда, потому что часто оскорблял некоторых из лучших сотрудников Скотленд-Ярда — например, инспектора Лестрейда. Инспектор Тобиас Грегсон и инспектор Стэнли Хопкинс также подверглись публичному осмеянию из-за едкого языка Холмса. Но что мог сделать Литтлчайлд в таких обстоятельствах, кроме как принять участие Холмса со всем изяществом, на которое он был способен?


Холмс и его невыносимый и неуклюжий компаньон Ватсон должны были получить карт-бланш на расспросы домочадцев сэра Гибсона Глассфорда и любые другие расспросы, которые ему заблагорассудятся. Малышка, к счастью, поставила одно условие, которое должно было пригодиться мне. Детектив-инспектор Галлахер должен был постоянно сопровождать Холмса, чтобы это дело оставалось официальным расследованием Скотленд-Ярда. Таким образом, я был в курсе всего, что делал так называемый Великий Детектив, в то время как он совершенно не подозревал о моей роли в игре.


Это часть истории, которую мне рассказал мой друг Галлахер.


Первое, о чем Холмс сообщил Галлахеру, было то, что он телеграфировал секретарю кардинала Тоски в Париж. Секретарь подтвердил, что кардинал Тоска сел на поезд до Лондона, пообещав вернуться в течение сорока восьми часов. Поездка была вызвана появлением незнакомца в резиденции кардинала Тоски в Париже поздно ночью. У секретаря сложилось впечатление, что посетитель американец, поскольку он говорил по-английски с акцентом. Когда его спросили о деле, мужчина предъявил небольшой картонный лист с именем и символом на нем. Секретарь не смог вспомнить название, но был уверен, что устройство имело форму арфы. Мужчина провел несколько минут с кардиналом, и на следующее утро кардинал сел на поезд. Более того, кардинал настоял на путешествии в одиночку, что было в высшей степени необычно.


Инспектор Галлахер отметил, что если бы Холмс проконсультировался с ним, ему сообщили бы, что эта информация уже была в руках полиции, проконсультировавшись с секретарем кардинала. Холмс был слишком самонадеян, чтобы смущаться этим фактом. Он верил, что ничего не будет достигнуто, пока он лично этого не добьется.


Галлахер сопровождал Холмса и Ватсона в кебе до их первого пункта назначения: местного морга, где хранилось тело кардинала, к большому возмущению католической церкви, которая сочла возмутительным, что Его высокопреосвященству таким образом помешали похорониться в соответствии с их обычаями.


Холмс настоял, чтобы они с Ватсоном осмотрели тело, и это было сделано после долгих споров в компании первого осматривавшего тело врача Томсона и коронера, при этом Галлахер наблюдал за происходящим без особого энтузиазма. На самом деле, Галлахер счел участие Холмса весьма нежелательным: он, казалось, претендовал на власть над медицинскими экспертами и, рассматривая труп с большой лупой, склонился над ним. Он внезапно с шипением выдохнул и повернулся к своим спутникам.


“Разве вы не обратили внимания на небольшой кровоподтек на этой шейной вене”, - заметил он, драматично указывая пальцем, как человек, обнаруживший нечто уникальное.


“Я действительно заметил это, мистер Холмс”, - терпеливо ответил доктор Томсон, коронер был явно недоволен.


“Если вы прочтете мой отчет, этот вопрос прояснился ...” - начал он, но Холмс жестом приказал ему замолчать


“А как же колотая рана, которая видна под моим стеклом. Что с этим, сэр?” - спросил он доктора.


“Я счел это неуместным, ” ответил Томсон. - Какой-нибудь кусочек, вот и все“.


Холмс повернулся к своему закадычному другу, льстивому Ватсону.


“Ватсон, пожалуйста, обратите внимание на этот знак и имейте в виду, что я довел его до сведения этих джентльменов”.


Галлахер счел, что его слова прозвучали довольно оскорбительно, как и доктор Томсон и коронер, которые с нескрываемым нетерпением ждали, когда Холмс завершит свое исследование


Наконец Холмс повернулся к Галлахеру и потребовал показать одежду, которая была найдена на теле Его высокопреосвященства.


“Есть ли какие-либо сомнения в том, что эта одежда, найденная возле тела, принадлежит кардиналу?” - спросил он, когда ему вручили сверток.


“Абсолютно никаких”, - заверили его. “Отец Майкл сам осмотрел и опознал их”.


В посылке были записная книжка кардинала, четки и карманный молитвенник


“Я полагаю, что ни один из этих материалов не был удален или подделан?” поинтересовался Холмс.


Галлахер покраснел от стыда.


“Скотленд-Ярд, мистер Холмс, не имеет привычки изымать или изменять улики, как вам хорошо известно”.


Холмс, казалось, не обращал внимания на его оскорбления и порылся в записной книжке, в которой было несколько банкнот во французской и английской валютах и мало что еще, кроме двух картонных визитных карточек. На них было написано “T. W. Tone” и небольшое устройство для игры на арфе, увенчанное короной. Холмс показал их Ватсону и тихо сказал: “Хорошенько запомните это, Ватсон, старый друг”. Галлахер как будто не должен был слышать, но он услышал и должным образом сообщил мне об этом факте.


Затем Холмс нахмурился и внимательно вгляделся в сверток с одеждой.


“Разве кардинал не должен был быть в ночной рубашке? Скажите на милость, где это?”


“Это было завернуто отдельно от другой одежды”, - заверил его Галлахер, доставая это. “Поскольку именно в это было одето тело, было сочтено, что его следует хранить отдельно на случай, если оно даст какие-либо зацепки”.


Невыносимый Холмс достал ночную рубашку и начал рассматривать ее. Любопытное выражение появилось на его лице, когда он понюхал ее. Повернувшись, он взял другую одежду и понюхал ее. Он так долго нюхал каждый предмет поочередно, что Галлахер счел его сумасшедшим.


“Где они хранились в течение последних нескольких дней?”


“Они были завернуты в мешковину и хранились здесь в шкафу на случай, если понадобятся в качестве улик”.


“В сыром шкафу?”


“Конечно, нет. Они хранились в сухом месте”.


Полчаса спустя мы встретились с ними в доме священника отца Майкла, где Его Высокопреосвященство в последний раз видели живым. Он обошелся с бедным священником в той же бесцеремонной манере, что и с доктором и коронером. Его вступительное слово было, по-видимому, чрезвычайно оскорбительным.


“Насколько вам известно, кардинал принимал наркотики?” требовательно спросил он.


Отец Майкл выглядел изумленным, настолько потрясенным, что мгновение не мог ничего сказать, а затем, взяв себя в руки после жестокого оскорбления Холмса, покачал головой.


“У него не было привычки использовать иглу для введения себе какого-либо ядовитого вещества?” Холмс продолжал, не обращая внимания на возмущение, которое он вызвал.


“Он не был...”


“... насколько вам известно?” Холмс оскорбительно улыбнулся. “Получал ли кардинал какие-либо письма или послания, пока был здесь?”


Отец Майкл не признал, что ему что-либо известно по этому поводу, но, по настоянию Холмса, был вызван экономкой. Она вспомнила, что в дверь пресвитериума постучался мужчина, требуя встречи с Его преосвященством. Более того, экономка сказала, что мужчина был хорошо закутан, в надвинутой шляпе и поднятом воротнике пальто, поэтому опознать его было невозможно. Она помнила, что он говорил с ирландским акцентом. Он подарил карточку с именем на ней. Экономка не смогла вспомнить название, но вспомнила, что на карточке было выбито маленькое устройство, которое, по ее мнению, было арфой.


Галлахер не мог не отметить, что Скотленд-Ярд задавал эти вопросы еще до вмешательства Холмса.


“За исключением вопросов, связанных с наркотиками”, - ответил Холмс с покровительственным выражением лица.


Затем Холмс потребовал показать спальню, где отец Майкл пожелал спокойной ночи Его Преосвященству. Он тщательно осмотрел ее.


“Я понимаю, что эта комната находится на третьем этаже дома. Это раздражает до крайности”.


Отец Майкл, Галлахер и даже Ватсон обменялись озадаченными взглядами друг с другом, когда Холмс заметался по спальне. В частности, он перебрал оставшуюся одежду кардинала Тоски, принюхиваясь к ней, как собака, пытающаяся взять след.


Затем Холмс потратил добрых полчаса, осматривая дом священника снаружи, к большому раздражению Галлахера и недоумению Ватсона.


Из Сохо они доехали на извозчике до дома сэра Гибсона Глассфорда на Гейфер-стрит. Глассфорд, по-видимому, был близок к слезам, когда приветствовал их в своем кабинете.


“Мой дорогой Холмс”, - сказал он, держа Великого Сыщика за руку так, словно боялся отпустить ее. “Холмс, вы должны мне помочь. Никто мне не поверит, даже моя жена теперь думает, что я рассказываю ей не все, что знаю. Честно говоря, Холмс, я никогда не видел этого прелата, пока Хоган не показал мне мертвое тело в комнате. Что это значит, Холмс? Что это значит? Я бы ушел в отставку, если бы это принесло хоть какую-то пользу, но боюсь, что нет. Как можно разрешить эту странную загадку?”


Холмс с нарочитой осторожностью высвободил руку и отошел в дальний конец комнаты.


“Терпение, министр. Терпение. Я могу продолжать, только когда у меня есть факты. Ошибочно путать странность с тайной. Верно, обстоятельства этого дела странны, но они сохраняют свою загадочность только до тех пор, пока факты не будут объяснены. Ватсон, вы знаете мои методы. Главное - уметь рассуждать задом наперед. ”


Ватсон кивнул, как будто понял, но выглядел несчастным. Инспектор Галлахер был почти уверен, что неуклюжий доктор понятия не имел, о чем говорил высокомерный человек. Глассфорд выглядел не менее озадаченным, и у него хватило смелости сказать об этом.


“Факты, мой дорогой сэр!” - рявкнул Холмс. “У меня пока нет фактов. Величайшая ошибка - строить теории, не располагая фактами. Незаметно человек начинает искажать факты в соответствии с теориями, а не теории в соответствии с фактами.”


Он заставил Глассфорда, его жену и всех слуг просмотреть улики, которые они уже передали полиции, а затем потребовал показать спальню, в которой был найден его высокопреосвященство.


“Я заметил, что эта спальня находится на четвертом этаже вашего дома. Как утомительно!”


Он снова прошелся по спальне, уделяя особое внимание ковровому покрытию, пару раз воскликнув при этом.


“За семь дней, я полагаю, было бы невозможно подумать, что что-то останется нетронутым”.


Обвинительная нота заставила детектива-инспектора Галлахера покраснеть от раздражения.


“Мы сделали все возможное, чтобы собрать улики, мистер Холмс”, - начал он.


“И вам лучше всего было уничтожить все улики, которые там были”, - самодовольно огрызнулся Холмс.


Затем он вышел из дома и остановился, озираясь по сторонам, как будто что-то искал. Но он, казалось, сдался, покачав головой. Он уже отворачивался, когда его взгляд упал на двух мужчин на противоположной стороне дороги, которые заглядывали в открытый канализационный люк. Со ступенек дома пожилая женщина, державшая на руках собаку-пекинеса, с неодобрением наблюдала за их тяжелым трудом, вернее, за его отсутствием. На лице Холмса появилось выражение интереса, и он подошел к ним.


“Добрый день, джентльмены”, - поприветствовал он рабочих. “По выражению вашего лица я вижу, что здесь что-то не так”.


Рабочие уставились на него, разинув рты, непривычные к тому, что к ним обращаются как к джентльменам.


“Нет, шеф”, - ответил. один, качая головой. “Мы считаем, что здесь все в порядке”. Он взглянул на пожилую леди и сказал обиженным голосом. “Но, кажется, мы должны проверить, не так ли?”


Пожилая дама близоруко вглядывалась в Холмса.


“Молодой человек!” - обратилась она к нему императорским тоном. - “Я полагаю, вы не служащий местного канализационного завода?”


Холмс развернулся, оставив двух рабочих все еще мрачно пялиться в яму на дороге, и слабо улыбнулся.


“Могу ли я чем-нибудь быть полезен, мадам?”


“Я не сходился во взглядах с вашими рабочими там. Они уверяют меня, что я представлял себе раскопки канализационной компании возле моего дома. Я ничего не воображаю. Однако, поскольку эти раскопки прекратились, или, скорее, их звуки, которые так мешали мне нормально выспаться ночью, я полагаю, что нас больше не будут беспокоить эти ночные беспорядки?”


“Ночные беспорядки?” Холмс спросил с возрастающим интересом.


Когда она подтвердила, что за две недели до этого пожаловалась в канализационную компанию на ночные беспорядки, вызванные вибрацией и приглушенным стуком под улицей, из-за которых сотрясался ее дом, один из рабочих набрался смелости и выступил вперед. Он поднес палец к своей фуражке.


“Прошу прощения, леди, но при всем моем уважении, никто из наших парней здесь не копался. За последние месяцы в этом районе не было сделано ни одной работы.”


Холмс мгновение постоял, разглядывая старуху и рабочих, а затем с криком “Конечно!” бросился обратно к дому Глассфорда, и на его стук к двери снова подошел дворецкий Хоган.


“Покажи мне свой подвал”, - приказал он пораженному мужчине


Сэр Гибсон вышел из своего кабинета, потревоженный шумом, вызванным возвращением Холмса в дом, и выглядел изумленным.


“Почему, в чем дело, мистер Холмс?”


“В подвал, чувак”, - диктаторски рявкнул Холмс, полностью игнорируя тот факт, что Глассфорд был членом правительства.


Всей толпой они спустились в подвал. На самом деле, под большим домом находилось несколько подвалов, и Хогану, который теперь принес лампу, было приказано осмотреть винные стеллажи, склад угля, котельную и помещения, заполненные безделушками и разнокалиберной выброшенной мебелью вдоль одной стены.


“Беспокоили ли вас в последнее время какие-нибудь подземные раскопки? Они, должно быть, проводились ночью”. - Что это? - спросил Холмс, осматривая стены подвала. Глассфорд выглядел озадаченным.


“Вовсе нет”, - ответил он, а затем повернулся к своему дворецкому. “Ваша комната наверху, в задней части дома, не так ли, Хоган? Вас кто-нибудь потревожил?”


Дворецкий покачал головой.


“Проходит ли поблизости подземная железная дорога?” Холмс настаивал.


“Метро нас здесь не беспокоит”, - ответил сэр Гибсон. “Кольцевая линия, строительство которой было завершено шесть лет назад, находится довольно далеко к северу отсюда”.


“Эта стена должна быть на севере”, - пробормотал Холмс и, повернувшись к Хогану, приказал мужчине поднести лампу поближе, пока он будет осматривать стену. Он пробыл там целых пятнадцать минут, прежде чем в раздражении сдался. Инспектор Галлахер улыбнулся про себя и не смог удержаться от выпада: “Ваша теория не оправдывает ваших надежд, мистер Холмс?”


Холмс нахмурился, глядя на него.


“Мы вернемся к отцу Майклу”, - почти прорычал он.


В пресвитериуме он потребовал встречи со священником, и когда его провели в кабинет, спросил без предисловий: “У вас есть подвал?”


Отец Майкл кивнул.


“Прошу вас, расскажите мне об этом раньше”, - высокомерно потребовал Холмс.


Священник так и сделал, Холмс шел за ним, а Ватсон и Галлахер замыкали шествие. Это был обычный подвал, в основном используемый для хранения угля, с винными полками вдоль одной стены. Холмс метался по ней туда-сюда, как хорек, пока не подошел к ржавой железной двери.


“К чему это ведет?” - требовательно спросил он.


Отец Майкл пожал плечами.


“Она ведет в новый склеп. Как вы знаете, мы перестраиваем церковь и создаем склеп. Раньше дверь вела в другую камеру, но ее не открывали с тех пор, как я здесь.”


“Какой длины?” - спросил Холмс, внимательно рассматривая его.


“Десять лет”.


“Понятно”, - пробормотал Великий Сыщик. Затем он широко улыбнулся. “Понятно”. Он повторил это снова, как будто хотел произвести впечатление на всех, что нашел разгадку тайны.


“А подземная железная дорога проходит поблизости?”


Отец Майкл покачал головой.


“Наш архитектор убедился в этом, прежде чем мы начали восстанавливать церковь. Нам нужно было обеспечить прочный фундамент ”.


Галлахер почувствовал, что готов пуститься в пляс при виде удрученного выражения лица Холмса. Это длилось всего мгновение, а затем Холмс повернулся к нему.


“Я хочу видеть столичного комиссара канализации и составить карты системы под Лондоном”.


Галлахер чувствовал, что теперь имеет дело с маньяком. Казалось, Холмс разработал какую-то теорию, которую он был полон решимости доказать любой ценой.


Мистер Берт Смолл, менеджер канализационной системы, согласился встретиться с Холмсом и предоставить планы местности в офисах компании Canon Row, прямо напротив Вестминстерского дворца на углу Парламент-стрит.


“Я не вижу связи, которую хотел бы установить”. Холмс в отставке сказал, с отвращением отодвигая от себя планы: “Кажется, невозможно преодолеть канализацию от Сохо-сквер до Гейфер-стрит, по крайней мере, напрямую за короткий промежуток времени. А подземный переход нигде не проходит рядом с домами отца Майкла или Глассфорда.”


Именно тогда Берт Смолл пришел Холмсу на помощь, продемонстрировав, что не только интеллект помогал ему раскрывать дела, но и удача и совпадение.


“Может быть, вы смотрите не на ту систему метро, мистер Холмс”, - предположил он. “Под Лондоном много других систем метро, помимо канализации и новой железнодорожной системы”.


Холмс посмотрел на него, приподняв брови.


“Под Вестминстером есть еще одна система туннелей?”


Мистер Смолл встал и взял несколько ключей, улыбаясь с превосходством.


“Я тебе покажу”.


Мистеру Берту Смоллу — человеку момента, как цинично охарактеризовал его Галлахер, — потребовалось всего несколько минут, чтобы вывести их из своего офиса за угол, к Вестминстерскому мосту. Здесь мистер Смолл повел их вниз по лестнице на Набережную, к основанию статуи королевы Боадицеи в ее колеснице с двумя дочерьми. Здесь была маленькая железная дверь, которую он отпер и предложил им следовать за ним.


Пролет железных ступенек привел их в туннель. Мистер Смолл, казалось, раздулся от гордости и указал, что он расположен как раз над подземным коллектором нижнего уровня, который проходит ниже уровня Темзы. Они могли видеть, что он был построен из кирпича, но скорее арочный, чем круглый, и имел высоту около шести футов. По словам мистера Смолла, он был спроектирован для проведения чугунных труб с водой и газом.


Он взял фонарь и посветил им вдоль темной, неприступной дороги.


Галлахер ощущал, как река просачивается сквозь кирпичную кладку, стекает по стенам с обеих сторон, и, прежде всего, он ощущал запах, гнилостную вонь реки и гулкий туннель перед ними. Холмс начал принюхиваться со вздохом удовлетворения.


Мистер Смолл указал в конец туннеля.


“Эти туннели тянутся отсюда вдоль реки до самого Банка Англии, мистер Холмс. Это туннели сэра Джозефа Базальджетта, которые он завершил пятнадцать лет назад”, - гордо сказал он. “Вы, наверное, видели, джентльмены, что сэр Джозеф умер несколько месяцев назад. Система туннелей под Лондоном была его лучшим достижением и...”


Холмса не интересовала хвалебная речь инженеру-строителю, который плохо построил туннели.


“А есть ли другие связи?”


“Всего таких туннелей насчитывается одиннадцать с половиной миль. Они расходятся веером по городу”, - ответил мистер Смолл, моргая оттого, что его прервали.


“Они соединяются с Сохо-сквер и Гейфер-стрит?” Спросил Холмс.


“Ни один из этих туннелей не соединялся напрямую. Вам пришлось бы пройти от Сохо-сквер до Шафтсбери-авеню, чтобы найти вход, а затем вам пришлось бы выйти здесь и дойти до Гейфер-стрит.”


“Тогда для меня это бесполезно”, - раздраженно отрезал Холмс. “Давайте вернемся на поверхность”.


Детектив-инспектор Галлахер улыбнулся, увидев, что Великий Дефективный настолько расстроен, что какая бы теория у него ни была, она не может быть подтверждена.


Когда они вышли на Набережную, мистер Смолл, возможно, желая смягчить дурное настроение Холмса, высказал еще одно предположение


“Есть еще одна система туннелей, мистер Холмс”, - наконец отважился он. “Возможно, они проходят в указанном вами направлении, но я не уверен. У меня есть план взлома в офисе. Но он закрыт уже более десяти лет. ”


Холмс заявил, что хотел бы ознакомиться с планами.


Галлахер полагал, что Холмс отправился в очередную погоню за дикими гусями, и, находясь через дорогу от своего офиса в Скотленд-Ярде, оставил Холмса и Ватсона с мистером Смоллом. Он вернулся, чтобы доложить о проделанной работе своему начальнику Литтлчайлду. Два часа спустя Галлахер получил короткую записку от Холмса с просьбой встретиться с ним в доме Глассфорда в течение получаса и привести отряд вооруженных полицейских, которые должны были расположиться спереди и сзади здания.


Галлахер неохотно выполнил приказ Холмса после консультации со старшим инспектором Литтлчайлдом, который проконсультировался с комиссаром.


Холмс встретил Галлахера у дверей дома Глассфорда и сразу же отвел его в подвал. Первое, что заметил Галлахер, было отверстие в южной части подвала, которое ранее было завалено грудами старой мебели, За этим отверстием находился туннель длиной около десяти футов, прорытый в лондонской глине. Но через десять футов он упирался в хорошо построенный, облицованный кирпичом туннель. Он был арочной кирпичной кладки примерно четырех с половиной футов в высоту и четырех футов в ширину, и через него проходила железнодорожная ветка малой колеи. Галлахер был озадачен, поскольку это определенно не был туннель, соединенный с железнодорожной системой. Холмс приказал выставить полицейского в качестве охранника в этот момент, а затем пригласил Галлахера присоединиться к нему в кабинете сэра Гибсона Глассфорда


Холмс собрал всех в кабинете Глассфорда. Там были сам священник, его жена и вся прислуга, няня, повар, горничные и дворецкий Хоган. Великий Сыщик выглядел довольным собой, как панч, и Галлахер сообщил, что зрелище было крайне отталкивающим.


“Дело было простым”, - воскликнул Холмс в своем обычном педантичном стиле. “Я обратил ваше внимание на синяки и след от укола над веной на шее кардинала. Для большинства людей, имевших дело с употреблением наркотиков, след от укола был признаком шприца для подкожных инъекций. Обычно это метод, с помощью которого лекарство или снадобья вводятся под кожу пациента посредством ...”


“Я думаю, мы знаем метод, Холмс”, - пробормотал Галлахер. “Доктор Томсон с вами не согласился. Действительно, он провел тесты, которые не показали никаких признаков попадания в тело кардинала какого-либо постороннего вещества, не говоря уже о наркотиках или ядах, которые могли бы вызвать смерть.”


“Не было необходимости вводить такое постороннее вещество”, - продолжал Холмс с видом кота, наевшегося сливок. “В шприце не было вообще никакого вещества”.


“Но как?..” - начал сэр Гибсон.


“В нем не было ничего, кроме воздуха”, - продолжал Холмс. “Это вызвало воздушную эмболию - пузырь воздуха — попавший в кровоток. Это было смертельно. Кардинал Тоска был убит”.


Галлахер глубоко вздохнул.


“Мы уже подозревали, что ... ” - запротестовал он.


“Теперь я доказал, что ваши подозрения подтвердились”, - презрительно ответил Холмс. “Теперь, когда мы знаем метод, следующий вопрос заключается в том, как тело было доставлено сюда?”


“Вы приложили немало усилий, чтобы доказать свою теорию о том, что существует проход через подземную канализацию от Сохо-сквер сюда”, - пробормотал Галлахер.


Холмс снисходительно улыбнулся.


“Как вы только что заметили, это не теория. Было очевидно, что тело нужно было перевезти с Сохо-сквер на Гейфер-плейс. Я думаю, вряд ли можно разгуливать по улицам у всех на виду, а, Ватсон? Холмс усмехнулся собственному юмору. “Мне было ясно, что тело вынесли через сырую, вонючую канализацию. Туннель, в котором перевозили тело, в данном случае его ночную рубашку, соприкоснулся с экскрементами, стекающими со стен. Запахи все еще ощущались после нескольких дней хранения в полицейском хранилище. На другой одежде кардинала запаха не было. Те, кто перевозил тело, несли ее завернутой отдельно в мешок или какую-либо другую оболочку, которая защищала их. Единственный вопрос заключался в том, каким образом это было достигнуто?”


Он сделал паузу, вероятно, чтобы насладиться их восхищением его логикой. Он встретил только недоумение


“Тело перевозили не по канализации, как это случилось, Галлахер. В 1861 году компания "Пневматическая диспетчерская компания" построила подземную железнодорожную систему. Планировалось перевозить только почту. Однако два года спустя Почтовое отделение открыло свою собственную систему, и это, в сочетании с тем фактом, что в пневматической системе начали появляться механические неисправности и утечки воздуха, привело к тому, что планы по ее расширению были отложены в долгий ящик. Десять лет назад вся эта система была заброшена и тоже была забыта.”


Холмс сделал паузу, ожидая, как фокусник, собирающийся вытащить кролика из шляпы.


“За исключением мистера Смолла”, - заметил Галлахер, не желая, чтобы Холмс претендовал на одобрение.


“И группой людей, намеревавшихся совершить злодеяние. Тело кардинала вместе с его одеждой перенесли из его спальни в пресвитериуме в подвал. Несмотря на заверения, что дверь не открывали десять лет, я заметил следы царапин, указывающие на то, что ее открывали недавно. Тело было перенесено в новый склеп, где рабочие во время своих раскопок соприкоснулись со старым пневматическим туннелем. Туннель вел прямо к Вестминстеру. В рамках подготовки к этому ужасному событию, которое было хорошо спланировано, заранее был прорыт туннель в подвал дома сэра Гибсона. Меня насторожили жалобы, которые были поданы в местную канализационную компанию пожилой леди напротив, которую это обеспокоило. Впоследствии я узнал, что, будучи пожилой, она перенесла свою спальню на нижний этаж, почти на уровень земли. Именно так ее потревожили ночью. Мне показалось любопытным, что ее опасения не разделял никто в этом доме.”


“Но я уже говорил вам, что на нижнем этаже живет только дворецкий, ” указал сэр Гибсон, - а Хоган не жаловался ни на какие подобные шумы. А вы, Хоган?”


Мужчина угрюмо покачал головой.


“Ну, ” рассеянно продолжал Холмс, “ наши заговорщики, ибо это они и есть, выманили свою жертву из Франции под предлогом того, что он нужен для посредничества в каких-то переговорах между этим правительством и членами Ирландского республиканского братства. Эта идея понравилась тщеславию кардинала Тоски, и он приехал сюда, повинуясь призыву заговорщиков никому больше не рассказывать. Он был убит, а тело перевезли через эту подземную систему.”


“Но с какой целью?” - спросил Глассфорд. “Почему его убили и поместили в мой дом?”


“Цель состояла в том, чтобы достичь именно того, чего мы почти достигли. Попытка дискредитировать вас как члена правительства и разжечь антагонизм против любого движения Ирландской партии, направленного на продолжение своей политической кампании в парламенте ”.


“Я не понимаю”


“Какая группа людей больше всего выиграла бы, дискредитировав как правительство, приверженное делу юнионистов, так и тех, кто стремится только к самоуправлению в Соединенном Королевстве? Обеим этим целям был бы нанесен непоправимый удар из-за причастности министра-консерватора к убийству кардинала и подозрений в каком-то заговоре между ними? Куда подевалось бы сочувствие?”


“Я полагаю, что наиболее радикальные ирландские националисты - республиканцы”.


“Ватсон, ваш револьвер!” - внезапно крикнул Холмс.


Было слишком поздно. Хоган вытащил свой револьвер.


“Всем оставаться на местах!” - крикнул он.


“Не будь дураком, Хоган”, - рявкнул Галлахер, делая шаг вперед, но Хоган угрожающе взмахнул оружием.


“Я не дурак”, - воскликнул дворецкий. “Я вижу, к чему это ведет, и я не буду страдать в одиночестве”.


“Вам не сбежать”, - воскликнул Холмс. “Полиция уже окружила это место”.


Хоган просто проигнорировал их.


Он быстро отступил назад, вынимая ключ из замка двери кабинета. Затем он захлопнул дверь, повернул ключ, и они услышали, как он выходит из дома.


Когда Галлахер снова навалился всем весом на дверь, Холмс приказал ему прекратить.


“Далеко он не уйдет”.


На самом деле, Хоган едва успел дойти до угла улицы, как сотрудники Специального отдела призвали его остановиться и сдаться. Когда он открыл огонь, в него выстрелили, и он скончался на месте. Который, с моей точки зрения, был моим дорогим “Волчьим щитом”, и к тому же.


Холмс снова сел на свое место с тем надменным видом, который он принимал, когда думал, что связал все концы с концами.


“Хоган был членом Ирландского республиканского братства Фениев. Он втерся к вам на службу, сэр Гибсон, и ему было велено ждать приказов. Дьявольский заговор состоял в том, чтобы использовать убийство Его Высокопреосвященства для свержения вашего правительства.”


“И мы знаем имя человека, который заманил кардинала сюда”, - важно вмешался Ватсон, заговорив чуть ли не впервые за все время расследования. “Мы должны быть в состоянии выследить его и арестовать”.


Холмс посмотрел на своего помощника с жалостью.


“Мы знаем его имя, Ватсон?”


“В самом деле, почему! Он упустил из виду тот факт, что оставил свою визитку. Т. У. Тон Помнишь?”


“Т. У. Тон - Теобальд Вулф Тон - это имя человека, возглавлявшего ирландское восстание 1798 года”, - глухим голосом вмешался сэр Гибсон. Ватсон покраснел от досады. Сэр Гибсон взглянул на Холмса. “Можем ли мы выяснить, кто еще участвовал в этом заговоре, мистер Холмс?”


“Это будет решать Особый отдел”, - ответил Холмс почти пренебрежительно. “Боюсь, однако, что особого успеха они не добьются, я подозреваю, что те, кто был замешан в этом мятеже, к настоящему времени уже покинули страну”.


“Почему Хоган остался?”


“Я предполагаю, что он счел себя в безопасности или остался, чтобы из первых рук сообщить о последствиях заговора”


Глассфорд подошел к Холмсу с протянутой рукой.


“Мой дорогой сэр, ” сказал он, - мой дорогой, дорогой сэр. Я ... страна ... в большом долгу перед вами”.


Уничижительные манеры Холмса вызывали отвращение. Галлахер сказал мне, что нашел его ложную скромность поистине отвратительной.


Это правда, что когда правительство обнародовало факты заговора в том виде, в каком их им изложил Холмс, дело о смерти кардинала Тоски приобрело широкую огласку. Правительство даже предложило Холмсу небольшую пенсию, но он отказался, возможно, скорее из-за ее малости, чем из-за какой-либо скромности с его стороны. Он даже отказался от папского рыцарского звания у благодарного епископа Рима.


Отвратительно, мой дорогой “Волчий щит”. Все это было довольно отвратительно.


Но, как вы хорошо знаете, правда заключалась в том, что Холмс и близко не подошел к решению этого вопроса. О, я допускаю, что он смог разработать метод, с помощью которого я убил кардинала Тоску. Признаюсь, я считал этот метод довольно остроумным. Я наткнулся на это, когда в юности посещал лекцию в Тринити-колледже. Ее читал доктор Роберт Макдоннелл, который начал первые переливания крови в 1865 году. Макдоннелл отказался от использования шприца из-за опасности эмболии или пузырьков воздуха, которые приводят к летальному исходу при попадании в кровоток. Мой метод при отправке кардинала был прост: сначала понюхать хлороформ, чтобы предотвратить борьбу, а затем сделать инъекцию.


Мои люди ждали, и мы перенесли тело описанным Холмсом методом. Да, я отдаю ему должное в том, что касается метода и средств. Он заставил Хогана раскрыть себя. Хоган был одним из моих лучших агентов. Он храбро встретил свою смерть. Но Холмс больше ничего не добился ... . Мы знаем причину, мой дорогой “Волчий щит”, не так ли?


Что ж, теперь, когда Холмс пошел навстречу своей смерти над Рейхенбахским водопадом, я полагаю, вы можете подумать, что шансов на то, что правда всплывет, мало? Я много думал об этом. Действительно, именно поэтому я пишу вам этот полный отчет в форме этого письма. Оригинал я оставлю на хранение в надежном месте. Видите ли, мне нужна некоторая страховка, чтобы предотвратить любое несчастье, которое он мне преподнесет. Как вы хорошо знаете, было бы скандально, если бы стала известна настоящая правда о том, кто стоял за смертью кардинала Тоски и почему это было сделано.


Убрав с дороги этого напыщенного раздражителя Шерлока Холмса, я надеюсь прожить здоровую и долгую жизнь, Поверьте мне—


Себастьян Моран (полковник)


[Дополнительное примечание прилагается Ватсоном.]


Прочитав этот необычный документ, я спросил Холмса, есть ли у него какие-либо сомнения в его подлинности.


“О, нет никаких сомнений, что это написано рукой Морана и его стилем письма. Вы заметили, что у меня на полках до сих пор стоят две его книги? Тяжелая игра в Западных Гималаях и три месяца в джунглях”.


Я вспомнил, что Холмс приобрел эти тома вскоре после истории с "Пустым домом”“


“Моран был кем угодно, но он не был трусом. Возможно, он даже был патриотом в своеобразном и извращенном смысле. Его семья происходила из Конамары и приняла англиканство после завоевания Ирландии вильямитами. На самом деле его отцом был сэр Огастес Моран, командир Бани, некогда жестокий министр в Персии. Молодой Моран окончил Итон, Тринити-колледж, Дублин и Оксфорд. Семейное поместье находилось в Дерринакли. Все это вы знали о нем на момент нашей встречи в деле о Пустом доме.’ Я не имел в виду, что у него не было недостатков, когда сказал, что Моран не был трусом и патриотом. У него был преступный склад ума. Он был довольно небогатым молодым человеком, склонным к азартным играм, распутству, мелким преступлениям и хорошей жизни.


“Он получил офицерский чин в индийской армии и служил в 1-м бенгальском пионерском полку, участвовал в нескольких кампаниях и упоминался в депешах. Большую часть своей армейской карьеры он провел в Индии, и я понимаю, что у него была неплохая репутация охотника на крупную дичь. Я вспоминаю, что в холле клуба на Килдэр-стрит был установлен бенгальский тигр, которого он убил, прежде чем его оттуда исключили. Рассказывали, что он полез за ним в канализацию, когда ранил его. Для этого нужны железные нервы.”


Я в замешательстве покачал головой.


“Вы называете его патриотом? Вы имеете в виду, что он работал на ирландских республиканцев?”


Холмс улыбнулся.


“Он был патриотом. Я сказал, что у Морана были криминальные наклонности, но он не был трусом, к сожалению, таланты таких людей часто используются государством в своих целях. Вы заметили, что Моран признает, что инспектор Галлахер держал его в курсе каждого нашего шага в этом деле. К сожалению, Галлахер был убит при исполнении служебных обязанностей вскоре после этих событий, поэтому мы не можем получить от него подтверждения. Однако я думаю, что мы можем поверить Морану. Так почему же Моран был проинформирован? Полковник Моран работал на Секретную службу.”


Я был в ужасе.


“Вы же не хотите сказать, что он работал на нашу собственную Секретную службу? Господи, Холмс, это потрясающе. Вы хотите сказать, что наша собственная Секретная служба приказала убить кардинала? Это абсурдно. Аморально, Наше правительство этого не потерпит ”.


“Если правительство действительно что-то знало об этом. К сожалению, когда у вас есть Секретная служба, она становится неподотчетной ни перед кем. Я полагаю, что даже за Секретной службой стояла другая организация, с которой Моран был связан.”


“Я что-то не улавливаю, Холмс”.


“Я полагаю, что Моран и те, кто приказал ему сделать это, были членами какой-то крайне оранжевой фракции”.


“Оранжевая фракция? Я не понимаю”. Я озадаченно развел руками.


“Оранжевый орден" был образован в 1796 году, чтобы сохранить господство англиканской церкви в Ирландии и предотвратить объединение дублинского колониального парламента с парламентом Великобритании. Однако Объединение состоялось в 1801 году, и затем Оранжевый орден потерял поддержку. Его покровители, включая королевских герцогов и титулованных землевладельцев, быстро смирились с новым статус-кво, получив либо новые поблажки, либо финансовые взятки. Оставшаяся аристократическая поддержка была прекращена, когда Орден был вовлечен в заговор с целью помешать Виктории унаследовать трон и попытаться посадить на трон своего Имперского великого магистра, Его Королевское Высочество герцога Камберлендского. Провал государственного переворота, католическая эмансипация 1829 года, снятие многих ограничений, налагаемых на представителей этой религии, а также Акты о реформе, расширяющие гражданские права для людей, - все это практически привело к исчезновению Оранжевого порядка.


“Те, кто боролся за сохранение сектантского движения, поняли, что оно должно иметь более широкую основу, и оно открыло свое членство для всех несогласных протестантов, так что вскоре его ряды пополнились пресвитерианами Ольстера, которые ранее были исключены из него. Напуганные идеей, что в самоуправляемой Ирландии большинство будут католиками, эти раскольники стали еще более фанатичными и экстремистскими.


“Попытка уничтожить Ирландскую партию, стремящуюся к самоуправлению, которую сейчас поддерживают либералы, была предпринята несгибаемыми юнионистами из партии Тори, такими как лорд Рэндольф Черчилль, который посоветовал партии разыграть Оранжевую карту.’ Поддержка Черчилля и Тори снова сделала Оранжевый орден респектабельным, а влиятельные аристократы и ведущие тори, которые ранее отмежевывались от Ордена, теперь почувствовали, что могут присоединиться к нему. Граф Эннискиллен был назначен великим магистром ордена за два года до этих событий и с помощью тори продолжал посвящать орден Объединению и протестантскому превосходству.”


“Но зачем им понадобилось затевать эту сложную шараду?” Я спросил.


“помните, что произошло в том ноябре 1890 года? Раскол в Ирландской партии заживал, и Парнелл был переизбран ее лидером. Они снова собирались выступить единым фронтом в парламенте, и лорду Солсбери вскоре предстояла поездка в страну. Нужно было что-то сделать, чтобы дискредитировать умеренных в кабинете Солсбери, чтобы вернуть их "на сторону’ юнионистов против любых планов предоставить Ирландии самоуправление, чтобы помочь им остаться у власти ”.


“Но убить кардинала...”


“ ... заманив его из Парижа в эту страну, думая, что он собирается встретиться с членами ирландских националистов”, - вмешался Холмс


“ ... намеренно убить кардинала, чтобы вызвать такую тревогу и ... Да ведь это дьявольщина, Холмс”.


“К сожалению, мой дорогой Ватсон, такова природа правительств, которые содержат секретные организации, которые ни перед кем не отчитываются. Меня судили и признали несостоятельным, Ватсон. Это дело стало моим самым большим провалом ”.


“О, перестаньте, Холмс, вы не могли знать ...”


Холмс посмотрел на меня с жалостью.


“Вы должны воспринимать насмешки и оскорбления Морана там, откуда они пришли. Большего вы сделать не могли”, - заверил я его.


Он посмотрел на меня стальными глазами.


“О да, я мог бы. Я говорил вам о том, как важно обращать внимание на детали. С самого начала я допустил самое непростительное невнимание к деталям. Если бы я был более бдительным, я мог бы отнести это преступление к нужной категории. Это есть в тексте Морана, факт, который был известен мне с самого начала и который я проигнорировал ”.


Я размышлял над текстом, но не мог найти просветления.


“Карточки посетителей, Ватсон. Ошибка в карточках посетителей, представленных таинственным посетителем кардиналу”.


“Ошибка? О, вы имеете в виду, что это имя Т. У. Тон, имя кого-то давно умершего? Я не знал, что это вымышленное имя”.


“Название было придумано просто для подтверждения предположения, что мы должны были иметь дело с ирландскими республиканцами. Нет, дело было не в этом. Это было устройство для игры на арфе, которое также должно было навести нас на мысль, что его подарил ирландский националист, поскольку оно является национальным символом Ирландии. Дело в том, что арфа была увенчана короной — это символ нашей колониальной администрации в Ирландии. Ни один националист не смог бы вынести вида короны над арфой. Я должен был это понять.”


Холмс некоторое время сидел, качая головой, а затем продолжил.


“Положите дело кардинала Тоски в свой сундук, Ватсон. Я не хочу больше об этом слышать”.


Даже тогда я колебался.


“Допустим, что Моран работал на какого-то начальника — пришли ли вы, оглядываясь назад, к какому-либо выводу относительно того, кто был начальником Морана? Кто был тот человек, который отдал ему приказ и которому он писал свое письмо?”


Холмс был очень серьезен, когда оглянулся на меня.


“Да, я знаю, кем он был, он умер в тот же год, когда Моран был арестован за убийство сына лорда Мейнута. Вы помните, что Моран умер под стражей в полиции после своего ареста? Предполагалось, что это самоубийство. Я понял, что в этом следовало усомниться. Но потом я услышал о смерти... Он замолчал и вздохнул. “Начальник Морана был блестящим политиком, но безжалостным. Он больше, чем кто-либо другой, пробудил ненависть оранжевых к ирландским католикам, чтобы сохранить Союз ”.


“Он был членом правительства?” - Что? - воскликнул я в ужасе.


“Он был таким незадолго до этого события, но все еще пользовался влиянием”.


“ А это кодовое название ‘Волчий щит’? По этому показанию вы смогли определить, кто это был?


“Эта часть была простой. Имя, звучащее так англосаксонски, что я просто перевел “Wolf Shield” обратно на англосаксонский, и имя человека сразу стало узнаваемым. Но пусть он сейчас отдохнет там, где его предрассудки больше не смогут влиять на его суждения ”.


Из уважения к пожеланиям моего старого друга я надежно сохранил эти бумаги, приложив к ним краткую заметку о том, как они попали в мои руки. Именно Холмс с его едким чувством юмора предложил мне оформить это как “Этюд в оранжевых тонах”, что было его способом мягко упрекнуть меня за мелодраматичное, по его мнению, название первого его дела, в котором я участвовал. Вместе с этой запиской я положил рукопись Морана в свой дорожный сундук, который теперь хранится в моем банке на Чаринг-Кросс. Я согласился с инструкциями Холмса о том, что мои душеприказчики не должны вскрывать его до тех пор, пока не пройдет по крайней мере пятьдесят лет со дня нашей кончины.


Единственное, чего я здесь не поместил, - это имя начальника Морана, но то, что мог бы назвать любой, кто знаком с англосаксонскими личными именами.


OceanofPDF.com


ВТОРАЯ МИССИС ВАТСОН


Я узнаю из своей записной книжки, что в январе 1903 года, сразу после окончания англо-бурской войны, меня навестил мистер Джеймс М. Додд, крупный, свежий, загорелый, честный британец. Добрый Ватсон в то время бросил меня ради жены - единственный эгоистичный поступок, который я могу вспомнить за все время нашего общения. Я был один.


— “Приключение побледневшего солдата”


автор МАЙКЛ МЭЛЛОРИ


Загадка молодого протестующего


“Мама, снаружи остановилась карета, и из нее выходит мужчина”, - объявила наша горничная Мисси, выглянув из-за занавески на переднем окне. Кареты — в отличие от двуколок, гроулеров или этих новых моторизованных двухэтажных чудовищ — довольно редки на нашей улице, которая является респектабельным, но вряд ли богатым районом северо-запада Лондона. “Он подходит к двери!” Взволнованно воскликнула Мисси.


Ее возбуждение подогрело мое собственное любопытство, и я подошел к окну, чтобы понаблюдать вместе с ней. Человека, о котором шла речь, я ничего не мог разглядеть, хотя у обочины остановился стильный темно-зеленый фаэтон, запряженный двумя великолепными лошадьми, которых держал в узде сурового вида кучер в высокой шляпе.


Я никого не ждала этим утром, и если посетитель искал моего мужа, доктора Джона Х. Ватсона, его ждало разочарование. Джон отправился в очередную лекционную поездку, на этот раз по Шотландии. Судя по его последнему письму, даже суровые шотландцы жадно слушали рассказы о его долгом общении со своим эксцентричным другом Шерлоком Холмсом. Джон почти шесть месяцев рассказывал массам все более яркие истории о своей жизни с великим детективом, и аппетит публики ко всему, что связано с Холмсом, казался ненасытным. Осмелюсь предположить, что единственное место в Империи, где литания "Холмс, Холмс, Холмс, Холмс, Холмс, Холмс" исчерпала свой прием, было прямо здесь, на Куин-Энн-стрит, 17. Но я не собираюсь портить совершенно хороший день размышлениями о Шерлоке Холмсе.


Раздался быстрый стук в дверь, и Мисси бросилась открывать. Признаюсь, мне было не менее интересно узнать, кем может быть наш таинственный посетитель, хотя я никоим образом не был готов к откровению.


Мисси провела мужчину в комнату отдыха. Он был среднего возраста и миниатюрного телосложения — едва ли пяти футов ростом, если даже больше — и одет в прекрасный жемчужно-серый костюм, перчатки в тон и фетровую шляпу. Как только шляпа была снята, я увидел, что его темные волосы смазаны маслом и разделены аккуратным пробором посередине. Он смотрел на меня с видом превосходства высшего класса, которого хватило бы на самый дальний балкон оперного театра.


“Этот джентльмен пришел повидаться с тобой, мама”, - сказала Мисси со всей пристойностью, на какую была способна.


Как только шок от внешнего вида мужчины прошел, я начал смеяться. “Гарри!” Я заплакал.


“Привет, утята!” - сказал он, и широкая кривая улыбка расплылась по его эльфийскому лицу. “Никогда не ожидала увидеть старину Гарри надутым, как какой-нибудь цветущий герцог, не так ли, моя девочка?”


Внезапное превращение Гарри из денди высшего класса в шута-кокни явно застало Мисси врасплох. Я пришел ей на помощь. “Мисси, я знаю, ты слышала, как я говорил о моем друге Гарри Бенбоу. Больше лет назад, чем я могу вспомнить, мы с ним выступали на сцене с актерами-любителями Деланси. Гарри был комиком труппы, а я была инженю. Гарри, это наша горничная, Мисси.”


“Привет, любимая”, - сказал ей Гарри, шевеля бровями. “Как насчет того, чтобы принести старине Гарри чашечку воды, девочка моя? У меня сегодня не было возможности остановиться, чтобы выпить утреннюю пинту пива, так что я почувствовал жажду.”


Мисси удалилась на кухню за водой.


“Садись, Гарри”, - предложил я.


“С удовольствием, утята, но у меня мало времени”, - сказал он. “Кучер не будет ждать вечно”.


“Я надеюсь, у вас, по крайней мере, хватит времени, чтобы объяснить этот выход и этот наряд”. В последний раз, когда я видел Гарри, он был в значительно более скромных обстоятельствах и зарабатывал деньги на вокзале Виктория Стейшн. “Вы обнаружили зарытый клад?”


“Забавно, что ты так говоришь”, - ответил он, когда Мисси вернулась с водой, которую он осушил одним глотком и вернул стакан. “Сейчас вы смотрите на Хэвиленда Бомонта, эсквайра, эксперта по антиквариату”.


“Это шутка, Гарри?”


“Ни капельки об этом. Видите ли, около месяца назад я занимался своими делами, делал вывеску "Боб, надевающий сэндвич" для нового кафе в Ковент-Гардене. Когда я прогуливался по саду, рассматривая кабинки и все такое прочее, я увидел этот стол с набором старой посуды, которая была точной копией той, что была у моей бабушки. Они были ее самыми дорогими вещами. Потом я вижу, что в этой бухте их называют антиквариатом и продают за девять центов. При первой же возможности я выползаю из-за своей вывески и смотрю на них, и пока я смотрю, коув начинает рассказывать мне всевозможные блюда из кролика и свинины о том, когда они были приготовлены, кто их приготовил и где — только он все перепутал. Итак, я начинаю повторять то, что мне рассказывала о них моя бабушка, и прежде чем ты успеваешь сказать, что Боб - твой дядя, он начинает спрашивать, откуда я так много знаю об антикварных тарелках. Итак, утята, что я должен сказать? Что я просто парень, чья дорогая бабушка научила его разбираться в тарелках, и большое вам спасибо, что не обзываете меня овощечисткой, шеф? Только не вашу Нелли. И я говорю: ‘Ну, сэр, у меня есть брат-близнец, который настоящий эксперт по антиквариату —”


“О, Гарри, ты этого не делал!” Я перебил:


“Я не думал, что это кому-то повредит. Но потом коув начинает напевать и хмыкать, и, прежде чем ты успеваешь опомниться, он вручает мне визитку и просит пойти сказать моему брату, чтобы он зашел в антикварный магазин в Мейфэре, которым управляет его друг. Итак, я оставляю табличку с надписью "Сэндвич" прямо там, где стоит, и бегу в театр "Хаммерсмит", где швейцар - мой приятель, и он впускает меня в костюмерную. Я вхожу туда как простой старина Гарри Бенбоу, а выхожу как Хэвиленд Бомонт, эсквайр.”


Произнося последние три слова, Гарри, казалось, вырос на целых два дюйма, а его естественный акцент кокни настолько полностью растворился в тоне джентльмена из высшего общества, что он мог бы одурачить члена парламента. Кем бы еще ни был Гарри Бенбоу, он был первоклассным актером.


“Я помчался по адресу, который мне дали в cove, - продолжал он, - и следующее, что я помню, это то, что меня взяли консультантом в достопочтенную фирму ”Эдвард Чиппенхэм и компания“, занимающуюся антиквариатом”. Последнее слово он произнес так, словно отрабатывал его произношение. “Мне, конечно, пришлось вернуть костюм в театр, но, учитывая, сколько мне платят пчел и меда только за то, чтобы я появился, я пошел и купил один из своих!” Он поднял руки и развернулся, гордо демонстрируя наряд. “Подходящие черепашки и титферы в придачу!” - добавил он, показывая свои перчатки и шляпу. “И я могу пользоваться тренером босса всякий раз, когда мне нужно”.


“И поэтому ты пришел сюда, чтобы прихорашиваться, как павлин, не так ли, Гарри?”


“Боже, Амелия, хотел бы я, чтобы все было так просто. Не возражаю сказать тебе, что на этот раз я действительно приложил к этому руку”.


Это было неудивительно, поскольку каждый раз, когда я видел Гарри, у него были какие-то неприятности. “Что ты натворил на этот раз, Гарри?”


“Ну, все шло как по маслу, пока в магазин не пришла эта женщина со старым семейным документом, о котором она хотела знать все, и мистер Чиппенхэм сам назначил меня на эту работу. Теперь и они, и она ждут, что я во всем разберусь, а я не могу разобраться! Ну, я сел и сказал себе: ‘Гарри, если и есть кто-то, кто может вытащить меня из этой ямы, так это приятель твоей подруги Амелии Шерлок Холмс". И вот я здесь. Пойдем посмотрим на старину. Я могу отвезти тебя в карете.”


Я постарался не рассердиться. “Мистер Холмс съехал с Бейкер-стрит, и у меня нет возможности связаться с ним”, - быстро сказал я. “Мне очень жаль”.


Строго говоря, это была правда. Мистер Холмс действительно покинул Бейкер-стрит, 221Б, вскоре после того, как Джон отказался от должности постоянного биографа великого детектива, предпочтя стать моим мужем. Это был шаг, который мистер Холмс продолжал рассматривать как акт дезертирства. Столь же верно и то, что я не мог немедленно свести кого-либо с мистером Холмсом, хотя я утаивал от Гарри то, что я, возможно, смог бы найти его через его брата в Уайтхолле, Майкрофта, с которым у меня, как ни странно, завязалось сердечное знакомство за последний год. Но я все еще был слишком зол, чтобы даже думать об этом.


У меня также не было намерения сообщать Гарри об инциденте, который произошел в нашем доме не за неделю до этого, а всего через день или два после того, как Джон уехал в свое турне. Я возвращался домой из библиотеки и знал, что Мисси ушла за покупками. Однако, когда я добрался до нашего дома, я обнаружил, что входная дверь не заперта! Подумав, что, возможно, Мисси вернулась раньше или что-то забыла, я отбросил осторожность и вошел. “Мисси?” Я позвал, но она не ответила. Войдя в наши комнаты, я заметил, что дверь в нашу с Джоном спальню приоткрыта, и направился к ней. “Мисси, почему ты сегодня убираешься? Ты должна быть—”


Шок, который я испытала, увидев мистера Шерлока Холмса в своей спальне, смотрящего в зеркало в моем лучшем зеленом вельветовом платье, трудно, если не невозможно, передать словами. После того, как я издала вздох, больше похожий на визг, мистер Холмс небрежно повернулся ко мне. “Миссис Ватсон, как вы поживаете?” - спокойно спросил он.


“Мистер Холмс … что … как...” Я запнулся. “Как ... Мисси впустила вас?”


“Вашу девушку нигде не могли найти”, - ответил он. “Но даже если бы она была здесь, это ничего бы не изменило. У меня есть ключ”.


“У тебя есть что?” - Воскликнул я.


Он порылся в кармане своих брюк, небрежно брошенных поперек нашей кровати, достал ключ и поднял его. “Добрый Ватсон подарил его мне и предложил пользоваться вашим домом всякий раз, когда он мне понадобится”.


О, это было уж слишком! Я бы определенно поговорила об этом с Джоном. Но мои мысли тут же были прерваны звуком разрываемых швов. “Мое платье!” Я заплакала. “Почему?..”


“Вы знаете, что моя работа иногда требует маскировки, и иногда целесообразность диктует, что самая эффективная маскировка - это маскировка женщины”, - сказал он, еще раз взглянув в зеркало и поправив плечи платья. “Вряд ли можно ожидать, что я зайду к ближайшему кутюрье и примерю новую парижскую моду. Судьба распорядилась так, что сочетание вашего роста и моей худобы означает, что одежда, сшитая для вас, должна сидеть и на мне, особенно если я приседаю. ”


“Но не могли бы вы, по крайней мере, сначала спросить меня?”


“Если бы время не поджимало, я бы не пришел сюда таким образом. Я умоляю вас выйти из комнаты, миссис Ватсон, потому что я должен переодеться обратно в свою обычную одежду, и ваше дальнейшее присутствие не принесет ничего, кроме уверенности в том, что вы станете более осведомлены о моих личных физических особенностях, чем кто-либо из представителей вашего пола, за исключением моей матери ”.


У меня отвисла челюсть, и, боюсь, лицо покраснело, и я не смогла вымолвить ни слова. Молча, хотя внутри все кипело, я вошла в гостиную, захлопнув за собой дверь спальни.


Я все еще сердито расхаживала по комнате, когда несколько минут спустя появился мистер Холмс, мое парадное платье было обернуто вокруг его руки, как тряпка, и, даже не кивнув, направился к двери. “Это невыносимо!” - Крикнул я, труся за ним.


Остановившись, он повернулся ко мне лицом. Возбуждение, вспыхнувшее в его проницательных серых глазах, боролось с выражением мрачной решимости. “Как и преступление, миссис Ватсон”, - тихо сказал он и ушел.


С того дня я не видела мистера Холмса и ничего о нем не слышала, да и не хотела — разве что для того, чтобы гарантировать безопасное возвращение моего вельветового платья. Но хватит о Шерлоке Холмсе; сейчас мне предстояло иметь дело с Гарри Бенбоу.


“Горе”, удрученно пробормотал Гарри. Однако его разочарование из-за того, что он лишился совета Шерлока Холмса, было недолгим. Через несколько секунд его лицо снова расплылось в широкой улыбке. “Все в порядке, Амелия”, - весело сказал он. “Кому вообще нужен Шерлок Холмс? Вместо этого вы можете помочь моему клиенту.”


“Я? Гарри, я не—”


“Вот ты опять, девочка моя, недооцениваешь себя”, - цокнул языком он. “Я знаю, сколько проблем ты решила для людей в одиночку. Боже, Амелия, если бы не ты, я, возможно, до сих пор напевал бы перед сном каждую ночь в the clink из-за той мерзкой истории с этими двумя маленькими засранцами.”


В прошлом году мне удалось спасти Гарри из тюрьмы, когда его обвинили в похищении, но это было сделано как друг. Я вряд ли считал себя детективом, чтобы посоветоваться или что-то в этом роде. Это, однако, не остановило Гарри.


“Ну, если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты давно потерянный кузен Шерлока Холмса”.


“Пожалуйста, Гарри”, - простонала я. “Познакомиться с ним - это уже достаточно сложно. Но, честно говоря, я ничего не смыслю в антиквариате”.


“Вам не обязательно разбираться в антиквариате”, - сказал он. “Это старый документ с каким-то стихотворением или детской считалочкой. Дама, которая принесла его, называет это загадкой. Так что ценен не сам документ, а слова, которые на нем написаны.”


“Слова?”


“Верно. И, насколько я тебя знаю, ты быстрее найдешь ответ на эту загадку, чем сможешь открыть дверной замок гвоздем от подковы. Не то чтобы я знал, как это сделать, конечно.”


“Конечно”, - сказал я с улыбкой. “Ну, я полагаю, не повредит взглянуть—”


“Это та самая девушка!” - воскликнул он, хлопнув в ладоши. “Теперь просто предоставьте все мне, я все устрою, ни о чем не беспокойтесь”.


Исполнив еще один небольшой танец, он подбросил шляпу в воздух, ловко поймал ее на голове и потянулся к дверной ручке. “А теперь мне пора, утята”. Затем, еще раз изобразив высокородный акцент, он добавил: “Я буду на связи, моя дорогая”, - и исчез из комнаты.


Все еще не оправившись от внезапного появления Гарри, я не заметила, что Мисси вернулась в комнату, пока она не сказала: “Ты знаешь некоторых из самых интересных людей, мам”.


“А разве нет?” Пробормотал я.


Она отошла к окну, чтобы посмотреть, как отъезжает карета. “ Чего он хотел?


“Никогда нельзя быть до конца уверенным, в чем замешан мистер Бенбоу, дорогая, хотя я уверен, что скоро выясню”.


Я действительно узнала об этом два дня спустя, когда фаэтон снова подъехал к нашему дому, и на этот раз кучер постучал в дверь и вручил Мисси записку следующего содержания: Амелия, надень свои лучшие украшения и поезжай с водителем. “Мои лучшие драгоценности?” - Поинтересовался я вслух. Охваченная в равной степени любопытством и дурным предчувствием, я удалилась в свою спальню, выйдя оттуда несколько минут спустя, украшенная ниткой жемчуга и соответствующими серьгами, я вышла вслед за кучером на улицу, села в карету и поехала именно туда, куда и ожидала, - в магазин Эдварда Чиппенхэма и Компании в Мейфэре.


Гарри поприветствовал меня у двери. “Как хорошо, что ты пришел”, - произнес он нараспев, подчеркнув свои слова подмигиванием. Проведя меня по магазину, который был битком набит персоналом, но на удивление лишен реальных товаров для продажи, мы оказались в роскошном, обшитом панелями конференц-зале в задней части. Там за длинным, до блеска отполированным столом сидела приятной наружности молодая женщина — на самом деле почти девочка, — которая встала и застенчиво улыбнулась, когда я вошел. Закрыв за нами дверь, Гарри указал на женщину и сказал: “Это миссис Джейн Рамзи. Миссис Рамзи, это наш эксперт по документам, леди Амелия Петтигрю”.


Леди Амелия Петтигрю? Я с трудом сдержался, чтобы не разинуть рот при известии о моем зачислении в список пэров. Это правда, что я родилась Амелией Петтигрю, и мне нравится верить, что я леди во все времена, но только Гарри Бенбоу мог взять такие простые истины и превратить их в такой массовый обман.


“Пожалуйста, присаживайтесь, леди Петтигрю”, - пригласил он меня со своим искусственным мейфейрским акцентом.


“Спасибо”, - сказал я сквозь стиснутые зубы, усаживаясь напротив молодой женщины.


“Спасибо, что согласились помочь мне, леди Петтигрю”, - сказала миссис Рамзи. “Мистер Бомонт сказал мне, что вы сможете ответить на все мои вопросы. Я надеюсь, что ты сможешь.”


“Я тоже, мой дорогой”, - ответил я, искоса взглянув на Гарри.


Миссис Рамзи достала из маленькой сумочки что-то похожее на лист пергамента размером с письмо и положила его на стол передо мной. На нем выцветшими, архаичными буквами был написан в высшей степени своеобразный стих:


В том месте, где граф и королева оба умерли,

Перед освящением Сент-Эндрюс-кросса,

Где Лайон встречается с Мерсером, откроется

воспоминание о потере молодых протестующих.

Верхняя башня,

Возвышающаяся над Дадли,

Спускающийся по склону король

И замок сурун

Время, когда может быть найдена реликвия.


“Что вы можете мне рассказать об этом?” - нетерпеливо спросила она.


“Могу сказать вам, что тот, кто это написал, не умел писать по буквам”, - ответил я. “Откуда это взялось?”


“Чарльз, мой муж, называет это просто ‘загадкой’. Очевидно, оно хранилось в его семье много лет, передаваясь из поколения в поколение, сколько кто-либо себя помнит, но его значение остается неизвестным. Я в некоторой степени рискую, принося это сюда, но я просто хочу удивить его.”


“Как удивить его?” Я спросил.


“Найдя решение загадки. Видите ли, мы с Чарльзом женаты совсем недолго. Он значительно старше меня, и ... ну, с ним не так-то просто жить. Но я так хочу доставить ему удовольствие. За то короткое время, что мы вместе, я слышала, как он говорил об этой загадке почти с чувством благоговения, но он продолжает ломать голову над ее значением. Не будет большим преувеличением сказать, что этот клочок пергамента - самая важная вещь в его жизни. Я надеюсь, что, найдя решение, я смогу сделать его счастливым ”.


Бедная девушка была так молода, так невинна, так искренна в своих желаниях, что я невольно задумался, что же это был за брак.


Я снова перечитал загадку. Гарри был абсолютно прав; это действительно было похоже на детский стишок. Может быть, утраченный стих Матушки Гусыни?


“Есть еще одна вещь, которую вам следует знать, леди Петтигрю”, - продолжала миссис Рамзи. “Есть причина, по которой этот стишок так важен в семье. Я знаю, это прозвучит довольно причудливо, но "реликвия", упомянутая в стихотворении, считается каким-то потерянным сокровищем. На самом деле, я убежден, что Чарльз рассматривает этот документ как своего рода карту сокровищ.”


Я посмотрел на нее, а затем на Гарри, губы которого были скривлены в кривой улыбке. “Карта сокровищ”, - задумчиво произнес я. “Именно так ваш муж описал вам этот документ?”


“На самом деле, нет, не так многословно. Правда в том, леди Петтигрю, Чарльз никогда не поднимал эту тему напрямую и не говорил об этом со мной в каком-либо контексте. Но я подслушал его разговор с Мэри, своей дочерью от первого брака.”


“А вы говорили с ней об этом напрямую?”


Женщина, казалось, внезапно смутилась. “Боюсь, нам с Мэри еще предстоит подружиться. Видите ли, она всего на пару лет моложе меня и довольно упряма”.


“Я так понимаю, что первой миссис Рамзи больше нет в живых?”


“Конечно, нет. Чарльз - строгий католик, леди Петтигрю, и, как вы знаете, Церковь не одобряет развод. Я бы не стала его женой, если бы его первая жена не умерла. Возможно, именно тот факт, что я заменяю Мэри мать, воздвиг барьер между ней и мной — я не знаю. Но я очень надеюсь, что вы сможете дать мне совет, хотя я не могу позволить себе много платить вам за ваше время.”


“Не беспокойтесь, миссис Рамзи”, - прервал ее Гарри. “Мы работаем на комиссионные”.


Я должен был признать, что этот своеобразный стишок и эта история о спрятанных сокровищах заинтересовали меня — как, я уверен, Гарри и предполагал. Я спросил, можно ли мне оставить пергамент, и миссис Рамзи снова проявила признаки дискомфорта.


“Я полагаю, что все было бы в порядке, - сказала она, - но Чарльз не знает, что я взяла его. В конце концов, вряд ли было бы удивительно, если бы он знал. Поэтому, пожалуйста, леди Петтигрю, позаботьтесь о том, чтобы с ним ничего не случилось. Я бы не хотела, чтобы Чарльз сердился.


Я всем сердцем сочувствую бедной девочке. Насколько сложной была ее ситуация дома? Возможно, я мог бы сказать что-нибудь, чтобы она почувствовала себя немного спокойнее.


“Я приму все меры предосторожности”, - заверил я ее. “И я надеюсь, ты не сочтешь меня неподобающим, если я скажу тебе это, моя дорогая, но я могу немного посочувствовать твоей ситуации. Я тоже вторая жена своего мужа.”


“Тогда вы должны знать, на что это похоже”, - выпалила она. “Простите меня, леди Петтигрю, я не берусь сравнивать свою ситуацию с вашей, но вам иногда не кажется, что вы живете в тени бывшей жены вашего мужа?”


“Мне нечего прощать, моя дорогая, ” сказала я, “ и да, я часто ощущаю присутствие той, с кем мой муж ранее делил свою жизнь”. И иногда Джон тоже говорит о своей первой жене Мэри, подумала я, но придержала язык.


Молодая женщина улыбнулась. “О, вы не представляете, насколько лучше я себя чувствую, зная, что моя ситуация не уникальна. Спасибо вам, леди Петтигрю”. Она встала и протянула мне руку, которую я пожал. Затем Гарри вывел ее из комнаты. Когда он вернулся, он был похож на ребенка, который только что выиграл в лотерею право собственности на кондитерскую. “Ну, Амелия, что ты думаешь?”


“Честно говоря, Гарри, я чувствую себя немного преступником, представляя себя бедной девочке тем, кем я не являюсь. Леди Петтигрю, в самом деле!”


“Чепуха, утята, просто посмотрите, насколько лучше вы заставили ее почувствовать себя, поговорив с ней”.


“Полагаю, что так”, - признал я. “Но я понятия не имею, могу ли я действительно помочь ей”. Я снова взглянул на лист пергамента. “Единственные строки, которые имеют хоть какой-то смысл, - это строки в последней части стиха. Упоминания о Тауэре, Дадли, короле и Замке, похоже, указывают на молодого лорда Дадли, мужа леди Джейн Грей ”.


“Кто такие лорд и леди?”


“Леди Джейн Грей была несчастной девочкой-подростком, который попал в политических и религиозных происков отца, лорда Дадли, графство Нортумберленд, который был советником Эдуарда … В-шестых, это было? Да, Шестой … который сам был всего лишь мальчиком. В результате леди Джейн была провозглашена королевой Англии. Это было до правления Елизаветы, до того, как какая-либо женщина действительно была коронована как суверенная, так что идея все еще была несколько новой. Но заговор развалился на куски, когда на трон взошла Кровавая Мэри, старшая дочь Генриха Восьмого. И леди Джейн, и Дадли были арестованы как предатели, заключены в Лондонский Тауэр и казнены.”


Гарри выглядел смущенным. “Должно быть, я пропустил тот день в школе”.


Я улыбнулась. “Это связано не столько со школой, Гарри, сколько с годами моей работы гувернанткой. История всегда была моим любимым предметом, после литературы. Возможно, когда-нибудь я возьму тебя в ученики.”


“Так, значит, это все? Загадка про этого парня, Дадли Грея?”


“Я не знаю, Гарри. Некоторые ссылки кажутся подходящими, но другие нет. ‘Замок’ достаточно понятен — каким бы еще ни был Лондонский Тауэр, это прежде всего замок. ‘Верхняя башня’, по-видимому, относится к месту, где должны были содержаться заключенные. А ‘Восстающий Дадли", вероятно, молодой лорд, который почти дослужился до статуса принца. Было бы логично предположить, что ‘Король’ - это отсылка к Эдуарду Шестому, хотя почему он должен быть "Склонным", можно только догадываться, если только у этого слова нет архаичного значения. ‘Королева’ может означать либо леди Джейн, либо Мэри, хотя ‘граф’ вызывает недоумение. Это может означать Нортумберленд, хотя, если мне не изменяет память, он был герцогом, а не графом. Что касается ссылок на ‘ул. Андрей,’ ‘Лев’ и ‘Мерсер, - я боюсь, что я понятия не имею.”


“Но ты получишь это, утенок”, - сказал Гарри, подмигивая мне. “Я тебе полностью доверяю”.


Я вздохнул. Гарри, возможно, был моим самым старым другом, и мне не хотелось причинять ему боль или разочаровывать каким-либо образом, но в душе я молился, чтобы этот его последний план не привел к неприятностям.


Гарри смог воспользоваться услугами фаэтона, чтобы отвезти меня домой. Оказавшись там, я снял с нашей полки старую книгу по английской истории и принялся корпеть над ней, надеясь, что на страницах появится подсказка, которая поможет определить ссылки в загадке. И все же, чем больше я читал, тем более загадочными становились строки.


Одной из фраз, которая продолжала озадачивать меня, была “молодой протестующий”, которая подразумевала фигуру, активно борющуюся против правящего монарха, возможно, даже узурпатора. Ни лорд Дадли, ни леди Джейн не подходили под это описание, поскольку другие пытались узурпировать власть от их невольного имени. Ссылка на “Лайона” могла обозначать саму Англию, хотя “торговца” имело мало смысла. Может ли это быть именем? Я просмотрел указатель книги, чтобы посмотреть, смогу ли найти каких-нибудь известных персонажей по имени “Мерсер”. Я ничего не нашел, хотя несколькими записями ниже наткнулся на имя, которое поразило меня: Монмут.


Я быстро перелистал указанные страницы и бегло просмотрел историю, дополнив то, что я уже знал о неудачной попытке узурпации трона у Якова II. В 1685 году герцог Монмутский, незаконнорожденный сын Карла II, поднял восстание против Джеймса, которое было в такой же степени Священной войной, как и битвой за трон, причем Джеймс, с одной стороны, придерживался сильных католических симпатий, в то время как мятежный герцог отстаивал протестантское дело. Восстание Монмута было быстро подавлено, а герцога судили и казнили. Это, по-видимому, соответствовало фразе риддла “проигрыш молодых протестующих” гораздо больше, чем история леди Джейн Грей. Ассоциация с Монмутом также придала новое значение тому факту, что слово "Протестующие" было написано с большой буквы — оно означало не только того, кто протестовал против права правящего монарха на трон, но и того, кто был протестантом. Более того, ссылка на “Св. Эндрюс крест”, который был символом Шотландии, теперь может рассматриваться как представляющий Якова II, который также был королем шотландцев. Но тогда как же “Дадли"? Как, черт возьми, он вписался в восстание Монмута?


После еще одного часа или около того бесплодных поисков, в которых почти ничего не было заметно, кроме усталости глаз и головной боли, я решил отложить разгадывание загадки на вечер.


На следующее утро, одевшись и позавтракав, чувствуя себя вполне отдохнувшим, я снова взял пергамент и возобновил работу над ним, но быстро наткнулся на ту же каменную стену замешательства. Становилось ясно, что лучше всего мне было обратиться за помощью к профессиональному ученому.


Сообщив Мисси, что я ухожу, я вышел в солнечный осенний день с приятным умеренным климатом и отправился в очень приятную прогулку мимо кричащих продавцов газет и рыбных лавок, продающих рыбу, вниз по Оксфорд-стрит, где сел на автобус и доехал на нем почти до впечатляющего порога места моего назначения - Британского музея. Поспешив внутрь вместе с толпой других лондонцев, я направился прямиком в читальный зал, расположенный в огромной ротонде здания, и оглядывался по сторонам, пока не заметил худощавого седовласого мужчину, чья сутулая фигура и очки с толстыми стеклами свидетельствовали о жизни, проведенной среди томов. Из моих предыдущих визитов я знал, что он был сотрудником библиотеки, хотя я так и не узнал его имени. Однако он был настолько неотъемлемой частью читального зала, что я бы не удивился, узнав, что вместо того, чтобы возвращаться к себе домой в конце дня, он каждую ночь устраивался на полке вместе с книгами.


Придвинувшись к нему вплотную, я прошептал: “Простите, но мне нужна помощь”.


Он медленно повернулся в мою сторону. “ Да?


“Мне нужно найти кое-какую информацию о Монмуте”.


“О, да, Монмут”, - медленно произнес он, смакуя миры. “Вас интересует герцог или улица?”


“Герцог. Сомневаюсь, что улица помогла бы мне”.


“Совершенно верно”, - фыркнула библиотекарша. “Пожалуйста, следуйте за мной”.


Он подвел меня к одной конкретной полке, где я увидел почти дюжину томов, посвященных исключительно герцогу и его влиянию на историю. Почти не глядя, он выбрал именно два тома, снял их с полки и вложил мне в руки. “Лучше всего начать с них”, - сказал он.


Я мысленно застонал, когда [взглянул на оставшиеся тома, зная, что потребуется две недели, чтобы прочесать каждую книгу в поисках подсказок. Но я послушно отнес первые два тома к ближайшему столу, в то время как библиотекарь исчез в лабиринте полок.


После часа чтения я получил не больше понимания, чем то, с которым вошел, за исключением открытия, что один из моих любимых ароматов в жизни, тонкий, но безошибочно узнаваемый аромат печатных страниц в книге, умудрялся раздражать мой нос, когда страницы, о которых идет речь, были старыми и достаточно пыльными. Я чихнул и одновременно захлопнул книгу. Это было бесполезно. Возможно, мне было бы лучше выплескивать свой гнев на мистера Холмса достаточно долго, чтобы выложить ему эту адскую головоломку, как Гарри просил в первую очередь.


“Как у нас дела?” - спросил голос позади меня, и, обернувшись, я увидел, что вернулся мой друг, библиотекарь.


“Не очень хорошо”, - признался я. “Возможно, мне все-таки следовало попросить показать улицу”.


“Хммм”, - фыркнул он. “Я даже не понимаю, почему они дали улице название, столь связанное с известным предателем. На самом деле не было необходимости менять его. Я не вижу ничего плохого в названии Сент-Эндрюс-стрит. Но, похоже, это фундамент, на котором построен этот Величественный город: постоянные перемены, и по большей части только ради самих перемен. Если вас это заинтересует, я мог бы направить вас к экземпляру "Исчезнувшего Лондона”.


Он посмотрел на меня, как будто ожидая ответа, но я не смог ничего сформулировать. Правильно ли я расслышал? “Извините, но не могли бы вы повторить это?” Наконец я справился.


“Я предлагал книгу ”Исчезнувший Лондон", это великолепная коллекция фотографий зданий и достопримечательностей, сделанных непосредственно перед тем, как их снесли".


“Нет, я имею в виду Монмут-стрит и Сент-Эндрюс-стрит”.


“Ах, это”, - фыркнул он. “Просто улица, известная сейчас как Монмут-стрит, когда-то называлась Сент-Эндрюс-стрит. Я думал, все это знают”.


“О”, - произнес я, поднося руку к голове. Все это время я воспринимал фразу крест Святого Эндрюса в загадке как изображение настоящего креста, на котором святой принял мученическую смерть. Но что, если бы это был вовсе не религиозный крест? Что, если бы он означал, что одна улица пересекает другую? Господи, неужели загадка была буквально дорожной картой, указывающей путь к ее тайне?


“Мадам, вам нехорошо?” - спросила библиотекарша.


“Что? Нет, со мной все в порядке, спасибо”, - быстро ответила я. “Но у вас случайно нет карты с указанием улицы, когда она называлась Сент-Эндрюс?”


“Я уверен, что да”, - сказал он. “Мы гордимся тем, что при наличии достаточного времени можем создать что угодно”. Он исчез в задней комнате и вернулся минут через десять, доказав, что сдержал свое слово. “Вот мы и на месте”, - сказал он, держа в руках сложенную карту Лондонского сити. “Это письмо датировано всего лишь сорока пятью годами ранее, но оно уже является хранилищем устаревшей информации. Я верю, что вы найдете здесь то, что ищете ”.


Перенеся карту на ближайший стол, он осторожно развернул и изучил ее, его костлявый палец застыл над участком посередине. “А, вот и мы”, - сказал он, ткнув пальцем в определенное место. Когда я осмотрел его, мое сердце подпрыгнуло.


Еще немного расспросив библиотекаря и записав детали карты, я направился домой. Там я позвонил Гарри в офис "Чиппенхэм и Ко".


“Он у меня!” - Крикнул я в телефонную будку, устройство, которое я обычно ненавижу, но которое иногда оказывается удобным. “Я разгадал загадку!”


“Черт... Я имею в виду, честное слово, это не заняло у тебя много времени”.


“Честно говоря, Гарри, это произошло в такой же степени случайно, как и все остальное. Но у меня это есть”.


Я посмотрел на набросок, который сделал по карте, тот, на котором была изображена Сент-Эндрюс-стрит, пересекающая не только Эрл-стрит и Куин-стрит, но и Мерсер-стрит, где она встречалась со своим северо-западным продолжением, улицей Белого Льва. Эта серия перекрестков была полностью заключена в ромб, состоящий из Тауэр-стрит, которая шла вверх к Дадли, который, в свою очередь, поднимался к Кинг-стрит, которая спускалась обратно к Касл-стрит. “Все слова стишка были названиями лондонских улиц, Гарри, указывающими на последнее место, где кто-либо стал бы искать богатства. Это улицы, ведущие к Севен Дайалс и окружающие ее.”


“Семь циферблатов? Чтоб мне провалиться! ” воскликнул он, затем взял себя в руки, вероятно, ради кого-то еще в офисах Эдварда Чиппенхэма и Компании, кто мог находиться в пределах слышимости. “Э-э, я имею в виду, расскажите, леди Петтигрю”, - произнес он на хорошем английском.


Я продолжил описывать подсказки, которые нашел на карте, все еще поражаясь как решению загадки, так и уму ее создателя. Севен-Дайлс был районом, непосредственно примыкающим к месту схождения семи улиц в центр, который когда-то был отмечен высокой колонной с семью солнечными часами — отсюда и его название. Изначально это была попытка создать фешенебельный район, но он быстро пришел в упадок и в конечном итоге превратился в одну из худших и наиболее криминальных трущоб, которые когда-либо были в городе. Недавние попытки восстановить этот район помогли, но после наступления темноты этого места по-прежнему следовало избегать.


“Самой важной подсказкой во всей этой загадке, - сказал я Гарри, - была та, которую мы полностью проигнорировали: слово ‘нил’, которое я принял за орфографическую ошибку. Но человека, который изготовил Семь циферблатов в конце 1600-х годов, звали Томас Нил.”


“И с тех пор под цветущим лежбищем было спрятано сокровище”, - размышлял он. “Все это время, и никто так и не узнал”.


“Это переходит к самой захватывающей части, Гарри. По словам библиотекаря Британского музея, колонна была снесена толпой в 1770-х годах из-за слухов о том, что под ней зарыто сокровище. Вероятно, источником этих слухов была загадка, которая помогает подтвердить, что ей действительно так много лет, как утверждает миссис Рамзи.”


“Черт возьми,” - снова сказал Гарри, и на этот раз он даже не потрудился исправиться. “Они нашли что-нибудь, когда перевернули это?”


“История говорит, что нет. Более того, фрагменты колонны позже были перевезены в Суррей и собраны заново примерно сто лет спустя. Если бы что-то было спрятано внутри самих камней, это наверняка уже было бы обнаружено.”


“Значит, это все-таки всего лишь сказка?”


“Не обязательно. Мой друг из музея также случайно упомянул, что, помимо семи солнечных часов наверху, сама колонна выполняла роль гигантских солнечных часов, отбрасывая тени на соседние здания, которые служили для определения времени суток. И что говорится в загадке? Что ‘время’, в которое реликвия будет найдена, будет раскрыто? Я полагаю, что что-то было спрятано в Семи циферблатах и что это было намеренно помещено в определенное ‘время’, отраженное тенью от колонны. Если бы мы знали точное время, то, возможно, смогли бы точно определить местоположение. Это, конечно, было бы нелегко, поскольку колонки там больше нет, но это можно было бы сделать с помощью математических вычислений.”


“Амелия, ты потрясающий гений!” - Воскликнул Гарри. “ Миссис Рамзи будет на седьмом небе от счастья, когда услышит это. Я крикну ей прямо сейчас! Я хочу, чтобы ты сам сообщил ей новости, поэтому я дам тебе знать, когда прийти. А еще лучше, я снова пришлю карету. Да благословит вас Бог, утята!”


Линия быстро оборвалась. После замены приемника несчастного устройства я еще раз изучил загадку. Не могло быть никаких сомнений в том, что решение, которое я получил, было правильным. Тот факт, что все названия, упомянутые в загадке, идеально соответствовали улицам Севен Дайалс, не мог быть совпадением. Выбор времени также имел смысл. Колонна была воздвигнута в 1694 году, всего через девять лет после восстания Монмута. Возможно, "реликвия’ какое-то время хранилась во временном тайнике, а затем ее владельцы решили спрятать ее в более постоянном месте. Спрятать его в Seven Dials, должно быть, было несложно, учитывая строительство, которое в то время велось в этом районе. Единственной недальновидностью со стороны составителя загадки были предположения, что колонна останется стоять вечно, а названия улиц никогда не изменятся.


Все это имело такой прекрасный смысл. Даже мистер Холмс был бы вынужден согласиться с этим. Почему же тогда я почувствовал легкую нотку беспокойства по поводу своего вывода, как будто в анализе был серьезный изъян, который я не смог выявить? Возможно, я просто слишком много думал об этом.


Я решил отбросить все мысли о загадке и вместо этого взял ручей. Эта выходка Гарри, хотя и была интригующей, сильно отставила меня в чтении.


Я прочитал меньше одной главы книги "Наш общий друг" моего любимого автора мистера Диккенса, когда раздражающий телефонный звонок вывел меня из мирной сосредоточенности. Поднявшись со стула, я подошел к вещи и рявкнул в нее: “Да, привет”.


Это был Гарри. “Амелия, миссис Рамзи ушла”.


“Ушел? Куда?”


“Я не знаю. Я пытался позвонить ей по номеру, который она мне дала, и попросить ее спуститься в магазин, но ее там не было. Вместо этого мне позвонила какая-то девушка и сказала, что миссис Рамзи куда-то уехала, но она не знает куда.”


Без сомнения, дочь Мэри.


“Почему она ушла вот так, никому не сказав?”


“Я думаю, может, она и не убивала”, - мрачно сказал Гарри.


“Что, черт возьми, вы имеете в виду?”


“Ну, эта девушка начинает спрашивать меня, кто я такой и что мне было нужно от миссис Рамзи, а когда я представляюсь — по крайней мере, тем, за кого я себя выдаю, — она начинает волноваться и спрашивать о таких вещах, как, есть ли у меня с собой загадка и где находится магазин. Потом она говорит, что я не имел права забирать этот кусок пергамента у семьи, как будто я украл эту чертову штуку!”


“Мне не нравится, как это звучит, Гарри. Почему бы тебе не подойти сюда, на случай, если девочки устроят какие-нибудь неприятности в магазине?”


“Хорошо, утята, я буду здесь в два счета”.


И снова линия оборвалась.


В этот момент в комнату вошла Мисси, и только когда я увидел, что она одета в свою личную одежду, я вспомнил, что обещал ей выходной вечером, предложив сходить на новую пьесу в театр на Лестер-сквер. Я, конечно, знал, что вместо этого она окажется в мюзик-холле, но это мало что значило. Она была преданным работником и заслуживала вечеринки, даже если ее вкусы в развлечениях варьировались от низменных до откровенно обывательских. Боюсь, такова черта современной молодежи.


“Тебе что-нибудь нужно, прежде чем я уйду, мам?” - спросила она, явно горя желанием поскорее отправиться в путь.


“Нет, дорогой. Развлекайся, но не засиживайся допоздна”.


“Хорошо, мам”, - сказала она, влетая в дверь.


Я начал собирать свои записи и складывать их вместе с пергаментным листом в аккуратную стопку на столе в гостиной. Именно тогда, среди полной тишины, воцарившейся в доме, недостаток в моих рассуждениях относительно решения загадки, который неуловимо плясал на задворках моего сознания, дразня меня, стал ясно виден. Я идентифицировал герцога Монмута как “молодого протестующего” в сочетании со случайным открытием, что современная Монмут-стрит когда-то называлась Сент. Эндрюс—стрит была ключом, который разрешил загадку - но как автор загадки смог заглянуть на два столетия в будущее и узнать, что Сент-Эндрюс-стрит собираются переименовать в честь герцога?


Было ли это простым совпадением? Божественное откровение? Был ли автор загадки своего рода провидцем, восстановленной версией Нострадамуса? Или сама загадка была искусной современной подделкой? Все, что я знал о процессе датирования бумаги и чернил, линии могли быть написаны две недели назад, взяты из древней легенды. Но подделка с какой целью? Оказалось, что загадка Семи циферблатов раскрыла еще не все свои секреты.


Я подошел к окну. Небо начало темнеть. Я подумал, что Гарри скоро должен быть здесь. Но прошел час, а я все еще ждал его прибытия. Где, черт возьми, он был? После очередного тревожного часа мое состояние нервозности и нетерпения стало настолько сильным, что я чуть не вскочил со стула, когда раздался резкий стук в дверь. Наконец, Гарри прибыл. “Мисси, дверь”, - позвал я, а потом вспомнил, что она ушла. Подойдя к входной двери, я распахнул ее только для того, чтобы обнаружить, что там стоит не мой миниатюрный друг, а скорее высокий, утонченно выглядящий мужчина неопределенного среднего возраста.


“Я из Чиппенхэма, мадам”, - сказал он. “Карета ждет у входа”. Это был не тот кучер, который приезжал раньше.


“Неужели? Я так понимаю, что миссис Рамзи прибыла в магазин”.


“Да, мадам, она сейчас там. Я отведу вас туда”.


“Позвольте мне сначала завернуться”, - сказал я, оставляя мужчину у двери, а сам возвращаясь в дом.


“И еще, мадам, я должен убедиться, что вы не забыли захватить с собой загадку”, - крикнул он.


“Спасибо”, - крикнул я в ответ, надевая куртку. Затем, остановившись, чтобы забрать стопку бумаг со стола, я направился обратно к двери. Выйдя на улицу, мужчина подвел меня к обычному экипажу. “Что случилось с фаэтоном?” Я спросил.


“Используется, мадам. Мистер Бенбоу договорился об этом”.


“Понятно”, - пробормотал я, направляясь к такси. Затем внезапно остановился, почувствовав холодок внутри. “Вы говорите, мистер Бенбоу организовал это?” Я спросил.


“Да, мэм. Какие-то проблемы?


Действительно, был. Я развернулся и направился обратно к входной двери. “Думаю, мне стоит вернуться и позвонить в Чиппенхэм, чтобы сообщить им, что я уже в пути”, - сказал я мужчине.


“Думаю, что нет”, - сказал мужчина, бросаясь преградить мне дорогу. Из кармана он достал маленький серебряный пистолет.


“Кто вы?” - Спросил я, стараясь говорить вызывающим тоном, который не соответствовал моим эмоциям. “ Вы не из ”Чиппенхэма". Если бы этот человек на самом деле был сотрудником компании, он бы называл Гарри мистером Бомонтом, а не мистером Бенбоу.


“Ответы на ваши вопросы будут даны в должное время”, - сказал мужчина. “А пока садитесь в такси”.


“Знаешь, я мог бы закричать”.


“И я умел стрелять”.


Решив, что о том, чтобы спорить с этим негодяем, не может быть и речи, как и о какой-либо попытке к бегству, у меня не было другого выбора, кроме как сделать, как он сказал. Забравшись в кабину, я напряженно откинулся на сиденье, чувствуя, как дуло его пистолета упирается мне в бок. Он постучал по крыше кабины, и она пришла в движение.


“Загадай мне загадку, пожалуйста”, - сказал он, протягивая свободную руку, в которую я вложил бумаги, включая пергамент. Он быстро сунул их в карман пальто.


“Куда ты меня ведешь?” Я спросил.


“В мой замок”, - ответил он.


“Твой замок?”


“Дом каждого человека - это его крепость, вы согласны?”


Тогда меня осенило. “Вы Чарльз Рамзи”.


Мужчина кивнул в знак согласия.


“Где ваша жена?”


“Это глупое создание, которое я почтил своим фамильным именем?” - выплюнул он, опасно повысив голос. “Вы о ней больше не услышите”.


“Что вы с ней сделали?” - Спросила я, чувствуя озноб не только от ночного воздуха.


“Она предала меня, миссис Ватсон, а я не из тех, кто способен на предательство. Без сомнения, она рыдала у вас на плече обо мне, говорила вам, что я какое-то холодное и бессердечное животное. У меня есть причины для моих действий, точно так же, как у меня есть определенные установленные правила, управляющие моим домом. Самое важное правило заключается в том, что то, что принадлежит мне, не должно передаваться в руки других. Нигде это не применимо так сильно, как к тому листу пергамента, который она взяла у меня и отдала тебе. Джейн совершила непростительный поступок; она вынесла загадку из дома без моего ведома и поделилась информацией о ней с другими.”


“Она всего лишь хотела сделать тебя счастливым”, - сказал я.


“Я женился на ней не ради счастья, а ради того, что она могла мне дать. Обычный маленький дурачок никогда этого не понимал”.


Я смотрел прямо перед собой, пока мы мчались по узким улочкам к месту назначения. “Что со мной будет?” - Что со мной будет? - спросил я, мой страх смешивался с негодованием.


“Вы обладаете знаниями, которые мне нужны”, - сказал он. “После того, как я получу эти знания, вы осознаете свою полезность для меня и будете выброшены”.


“Выброшен?” - Выкинут? - возмущенно воскликнул я.


Он еще глубже упер пистолет мне в бок. “Осторожнее, мадам. Вы были бы неправы, предполагая, что я не застрелю вас, если придется, независимо от того, получил я вашу информацию или нет. мистер Бенбоу рассказал мне достаточно о решении загадки, чтобы убедить меня, что остальное я мог бы собрать по кусочкам сам.”


“Где Гарри?”


“Он в безопасности. На данный момент”.


Я поднял глаза к потолку, но негодяй рядом со мной, казалось, прочитал все мои мысли. “Не тратьте время на раздумья, не могли бы вы предупредить водителя”, - сказал он. “Я взял на себя смелость сказать ему, что вы психически неуравновешенны. Его проинструктировали — и заплатили — игнорировать все, что он может услышать из кабины”.


Мы ехали в изматывающем молчании еще три четверти часа, а затем такси начало замедлять ход. “Вот мы и приехали”, - сказал Рамзи. “Я ценю тот факт, что вы не пытались совершить какую-нибудь глупость. Женщина со здравым смыслом - большая редкость в наши дни, миссис Ватсон, и я поздравляю вас”.


“Можешь оставить свои поздравления при себе!” Я ощетинился.


Мой растущий гнев заставил Рамзи улыбнуться. Или, возможно, это была моя растущая беспомощность. “А теперь, - сказал он, - я выйду первым, держа пистолет направленным на тебя, а потом ты медленно выйдешь и пойдешь рядом со мной прямо к двери”.


Я молчал, когда он вышел из такси и, спрятав пистолет от водителя, заплатил за поездку. Затем, следуя его требованиям, я медленно спустился и остался рядом с ним. Мы вместе смотрели, как такси исчезает на темной улице, которая была пуста, если не считать другого экипажа, остановившегося у тротуара несколькими домами дальше. Я знал, что любая попытка проскочить по улице и предупредить водителя этого такси приведет к катастрофе.


"Замком” Рамзи оказалось скромное кирпичное жилище в Ламбете, в которое он меня и пригласил. Как только мы вошли в дом, я услышала голос Гарри: “Амелия, с тобой все в порядке?”


Другой голос рявкнул: “Заткнись, ты!” За этим последовал звук сильной пощечины.


“Гарри!” - Крикнул я.


“Он там”, - сказал Рамзи, подталкивая меня пистолетом. “Продолжай”.


Я вошел в уютно обставленную, хотя и тускло освещенную комнату. Гарри Бенбоу был привязан к стулу, его волосы прилипли ко лбу от пота. Над ним стояла молодая девушка с хмурым выражением лица, которая смотрела на меня самыми безжизненными глазами, которые я когда-либо видел.


“Прости, Амелия”, - простонал Гарри. “Они заставили меня сказать им, где тебя найти. Прости меня за все, утенок”.


Я снова перевел взгляд на девушку. “ Я полагаю, вы Мэри Рамзи.


Девушка усмехнулась.


“Мэри, покажи хорошие манеры”, - скомандовал Рамзи, побуждая ее изобразить пародию на улыбку, обнажившую крупные кривые зубы. “Как поживаешь?” - прорычала она.


Рамзи выдвинул стул в центр комнаты и толкнул меня на него, и приказал девушке связать меня, как она связала Гарри. Все это время он держал пистолет направленным на меня. Мэри Рамзи выполнила свою задачу с нарочитой грубостью, и веревки больно натерли мне запястья. “ Они обязательно должны быть такими тугими? Я застонала, обращаясь к Рамзи.


“Они должны”, - ответил он. “Я не тот человек, который может позволить себе рисковать”.


“Ты вообще не мужчина, ты свинья,” - парировала я, но затем вскрикнула, когда девушка схватила меня за волосы и дернула за них, откидывая мою голову назад.


“Я не думаю, что ты понимаешь, с кем говоришь”, - сказала она. “Тебе следовало бы лежать на полу, скребясь перед своим сувереном, законным королем Англии!”


К счастью, она отпустила мои волосы, и я снова перевела свой полный боли взгляд на Рамзи. “ Вы законный король Англии?


Он поклонился. “Как и мой отец, и его отец, и каждый член моей семьи мужского пола со времен Вильгельма Оранского, узурпатора, который неумолимо отвратил страну от Истинной Церкви”. Он расхаживал передо мной медленными, размеренными шагами. “Я прямой потомок Якова Второго, последнего католического короля королевства и последнего истинного монарха. Несмотря на то, что моей фамилии нет ни в одной общепринятой генеалогической таблице, мое происхождение от Джеймса является фактом.”


“Другими словами, ваш предок был незаконнорожденным”, - сказал я.


“Я сразу понял, что он ублюдок”, - добавил Гарри, затем, бросив на меня смущенный взгляд, добавил: “Прости за мой язык, Амелия”.


Неуместная забота бедного Гарри о приличиях перед лицом такой серьезной опасности вызвала у меня беспомощный, невеселый смешок. К сожалению, несчастная девчонка позади меня ошибочно приняла мой смех за комментарий к заявлению ее отца и снова схватила меня за волосы, яростно вывернув мою голову.


“Мэри!” Рамзи закричал. “Сколько раз я должен тебе повторять: благородство обязывает”. Девушка отпустила его.


Я покачал раскалывающейся от боли головой. - Чего вы от меня хотите, ваше величество? В последние два слова я вложил как можно больше яда. Если Рамзи и обиделся, то никак этого не показал.


“Окончательный ответ на загадку”, - ответил он. “Точное местонахождение клада”.


“Почему вы так уверены, что сокровище существует?” - Спросил я.


“О, это здесь, миссис Ватсон. То, что риддл называет ‘реликвией’, на самом деле является остатком состояния в золоте и драгоценностях, которое было собрано для финансирования восстания в Монмуте. Когда несчастный герцог проиграл свое стремление стать королем - а также свою голову, — то, что осталось от его военного сундука, было спрятано со знанием того, что однажды законный монарх, тот, кому Богом предназначено править этой империей, восстанет и вернет трон потомкам претендентов. Я готов исполнить это предназначение и предназначение Истинной Церкви. Это сокровище профинансирует мое восхождение. Он остановился и улыбнулся. “Иронично, не правда ли? Что богатство, собранное протестантом в попытке свергнуть последнего короля-католика, теперь будет использовано для восстановления статуса католической церкви в Империи?”


“Безумным было бы мое описание”, - ответил я. “Вы же не можете всерьез верить, что будете коронованы”.


“Я? Увы, нет. Возможно, если бы кто-то из моих предков счел нужным принять данное ему Богом предназначение, я мог бы им стать, но я смирился с вероятностью того, что никогда не сяду на английский трон. Я делаю это не для себя, миссис Ватсон, а скорее для моего сына. При правильном использовании и инвестировании сокровище может принести богатство, о котором я даже не мечтал, а с богатством приходит власть. Представьте, мужчина королевской крови родился в таком богатстве и власти. Чего только не смог достичь этот благословенный мальчик?”


Внезапно я понял, как был выстроен этот безумный заговор. “Вам не хватает не только сокровища, не так ли?” Сказал я. “У вас тоже нет сына, не так ли, мистер Рамзи? Именно по этой причине вы женились на такой молодой женщине, чтобы произвести на свет наследника мужского пола. Это было то, что она могла вам дать”.


“И именно по этой причине я женюсь на другой молодой женщине, а за ней еще на одной, и еще на одной после нее, если это потребуется”, - заявил Рамзи. “У меня будет сын! Я не потерплю участи Джеймса и еретика Генри, когда после меня останутся только дочери. ” Он бросил презрительный взгляд на Мэри.


“А если у них не родится сын, ты убьешь их, чтобы снова жениться”.


“Что такое несколько отдельных жизней по сравнению с восстановлением Истинной Церкви?” он кричал. “Жизни этих женщин ничего не значат”.


“Как смеешь ты называть себя человеком веры?” Я плюнул. “Ты отвратителен, позорище—”


“Довольно!” - прогремел он, успокаивая меня. “Я не заинтересован больше тратить время на дебаты, исход которых уже предрешен. Вы были очень умны, разгадав загадку, миссис Ватсон, я отдаю вам должное. Хотя я уверен, что в конечном итоге смог бы расшифровать это сам, вы сэкономили мне драгоценное время, и я не неблагодарный. Но теперь мне нужен последний кусочек головоломки. ” Он опустился передо мной на колени, приблизив свое лицо к моему, приставив дуло пистолета к моему сердцу. “Где зарыто сокровище?”


“Я... не... знаю”, - пробормотал я, пытаясь преодолеть отвращение и страх. “Оставь ее в покое!” Гарри вскрикнул, побудив Мэри подскочить к его креслу и со злостью ударить его по лицу.


“Я не знаю!” Я закричал. “Разгадка загадки - Семь циферблатов, и я верю, что в определенное время суток колонна из Семи циферблатов отбрасывает тень на место, где спрятано сокровище, но в какое время, я не знаю!”


Рамзи поднялся на ноги и попятился, и я почувствовала облегчение, избавившись от неприятного жара его дыхания. “Я верю вам, миссис Ватсон. Вы убедили меня, что ни вы, ни Бенбоу не располагаете информацией, которую я ищу. Для меня это небольшая неудача. Однако это означает, что вы двое больше не нужны. ” Он развернулся к Гарри и направил пистолет ему в грудь. Глаза Гарри расширились, и он беспомощно боролся с собой. Я отвернул голову и закрыл глаза. Я не мог смотреть. Я ждал ужасного звука пули.


Но вместо выстрела я услышал другой звук: громкий стук в дверь дома. Я открыл глаза и увидел, как Рамзи посмотрел на свою дочь, которая направилась к двери. “Не обращай внимания, не обращай внимания!” - потребовал он, снова поднимая пистолет. Но стук продолжался, только теперь он доносился с двух разных сторон.


“Они тоже сзади!” Мэри закричала.


Я услышал приглушенный крик, который чуть не довел меня до слез радости: “Полиция, откройте!”


“Ну и ну, чистильщики!” - Ликующе воскликнул Гарри.


Я не осмеливался даже задаваться вопросом, почему полиция выбрала именно это время для нападения на дом Рамзи, из страха, что они снова могут уехать!


Очевидно, Рамзи и Мэри были настолько же сбиты с толку, насколько и разгневаны развитием событий, что посмотрели друг на друга, словно не зная, что делать дальше. Мгновение спустя мы услышали треск распахиваемой двери, а еще через секунду в комнату вошли с полдюжины констеблей в форме с дубинками наготове. Перед бригадой стоял сержант, который направил пистолет на ошеломленного Рамзи и легко обезоружил его. Мэри не была столь уступчивой. Сражаясь как сумасшедшая, ей потребовались объединенные силы трех констеблей, чтобы удержать ее. Несмотря ни на что, я не мог заставить себя возненавидеть эту несчастную девчонку. Она была созданием, созданным ее сумасшедшим отцом, и поэтому, вероятно, у нее никогда не было шанса.


Другой офицер пытался развязать Гарри и меня. Мои руки, когда их освободили, были похожи на расплавленный свинец. На щеке Гарри, там, где Мэри ударила его, образовался синяк. Когда ситуация была под контролем, сержант повернулся ко мне. “Вы, должно быть, миссис Ватсон”, - сказал он.


“Да, но как, черт возьми, … как...?” В один из немногих случаев в моей жизни я потерял дар речи.


“Пойдемте на улицу, мадам. Вы тоже, сэр”, - он поманил Гарри.


Когда констебли сопровождали обоих Рэмзи к полицейской машине, я подслушал, как Чарльз Рэмзи разглагольствовал, ни к кому конкретно не обращаясь: “Это еще не конец! У меня будет сын! Если он родился в тюрьме, так тому и быть! Я покачал головой, чувствуя неловкую смесь жалости и отвращения.


Я все еще ломал голову над идеально своевременным прибытием полиции, когда поднял голову и увидел нечто еще более загадочное: передо мной стоял Шерлок Холмс! Он подошел к тому месту, где я стоял, выражение его лица представляло собой противоречивую смесь беспокойства и чего-то похожего на смущение. На краткий миг мне показалось, что он собирается протянуть руку и утешающе положить ее мне на плечо, но, если таково было его желание, он поборол его. “Надеюсь, вы не пострадали, миссис Ватсон?” - неловко спросил он.


“Едва ли”, - выдохнул я, чувствуя слабость. “И я должен предположить, что вы помогли мне вырваться из рук сумасшедшего, но как, черт возьми, вы узнали, где меня найти? Как ты вообще узнал, что я в беде?”


“Я случайно оказался перед вашим домом как раз вовремя, чтобы стать свидетелем угроз со стороны человека, которого только что заключили под стражу”, - ответил он. “Я сразу понял, что что-то не так, по напряжению и скованности вашего тела. Более того, мужчина стоял слишком близко к вам, чтобы это был невинный разговор. Я спрятался в тени и наблюдал до тех пор, пока не различил металлический отблеск в руке мужчины, в котором сразу же узнал дуло пистолета. После того, как вас силой усадили в такси, я подозвал одного из своих и велел водителю следовать за вами, что мы и делали всю дорогу сюда.”


“Тогда это было ваше такси, которое я видел в конце улицы”, - сказал я.


“Да. Я еще раз наблюдал, как вас заставили войти в дом, и как только вы оказались внутри, я послал водителя за полицией, а сам остался наблюдать снаружи. Констебли быстро прибыли, а остальное вы знаете.”


“О, Боже, помоги мне”, - простонала я, теперь уже опасаясь, что могу упасть в обморок. Единственное, что удерживало меня на ногах, - это мой отказ упасть в женский обморок перед мистером Холмсом.


“Возможно, Небеса уже сделали это”, - произнес он. “Хотя я и не горячо верю в то, что рука Провидения вмешивается в дела смертных, я должен задаться вопросом, не было ли задействовано влияние более могущественной силы, которая поместила меня в нужное место в нужное время, чтобы облегчить вашу доставку”.


“Мистер Холмс, только не говорите мне, что вы верите, что вас направили на улицу Королевы Анны по воле Божьей!” - Что? - спросил я, пораженный этим признанием.


“Только выбор времени заставляет меня задуматься”, - ответил детектив. Затем, понизив голос, чтобы никто из констеблей, окружавших место происшествия, не мог его услышать, он сказал: “Причина, по которой я пришел к вам домой, была гораздо более банальной: я пришел вернуть ваше платье”.


Я уставилась на него на мгновение, а затем разразилась громким, почти истерическим смехом. “Мистер Холмс, - выдохнула я, - вы можете оставить платье себе”.


Он посмотрел на меня с испуганным выражением лица, а затем тоже разразился взрывом смеха. Это был первый раз, когда я видел такой признак веселья, исходящий от Шерлока Холмса.


Мгновение спустя он взял себя в руки. “У меня нет желания задерживать вас дальше, миссис Уотсон”, - сказал он, и сардоническая улыбка тронула его тонкие губы. “Это работа полиции. Добрый вечер”. С этими словами он развернулся, почти невидимым прошагал сквозь толпу, которая начала собираться на улице, и растворился в ночи. Следующее, что я помню, это как Гарри, закончивший потчевать полицию историей своего похищения, подошел ко мне.


“Черт возьми, утята, - сказал он, глядя на кружащуюся толпу, - это с ним вы разговаривали?”


Я кивнул. “Это был Шерлок Холмс”.


“Значит, вы нашли способ связаться с ним?”


“Да, с этого момента я буду оставлять для него записку в химчистке”, - сказал я, а затем снова начал беспомощно хихикать, к большому недоумению моего старого приятеля.


После подробного допроса в полиции мне, наконец, разрешили вернуться домой. Была почти полночь, когда я вернулся на Куин-Энн-стрит, где меня с распростертыми объятиями встретила Мисси, которая рано вернулась домой из мюзик-холла, обнаружила дом пустым и провела последние два часа, работая почти до безумия из-за моего необъяснимого отсутствия. После того, как я немного больше, чем чувствовал на самом деле, заверил себя в том, что со мной все в порядке, я отправился в свою постель, где хорошо проспал до следующего утра.


Неудивительно, что в тот день Гарри появился у нашей двери. Маскарадного костюма уже не было, и вместо него на нем были его более знакомые потертый коричневый пиджак и потрепанный котелок. Я ожидал, что он сообщит, что фирма Чиппенхэм и Ко. уволила его, которая к настоящему времени, должно быть, узнала подробности его обмана, но вместо этого он сказал мне, что уволился. “Водишься с этими отборными ребятами, и у тебя каждый раз будут неприятности”, - сказал он с усмешкой.


История семьи Рамзи мало освещалась в прессе, пока два дня спустя в их доме в Ламбете не было обнаружено тело Джейн Рамзи. После этого история попала на первые полосы всех газет — заголовок в "Иллюстрированных лондонских новостях" гласил: "Человек, который станет королем", без каких-либо извинений перед мистером Киплинг—и репортеры начали собираться и роиться перед нашим домом. Несмотря на все мои попытки свести это к минимуму, они, естественно, сыграли на руку моей ассоциации с моим главным спасителем, Шерлоком Холмсом. Репортеры, конечно, напишут то, что напишут, хотя я не могу сказать, что Гарри сильно помог моему делу. Упиваясь всеобщим вниманием, как любой хороший актер, он пользовался любой возможностью, чтобы публично охарактеризовать меня как естественного преемника мистера Холмса. Холмс, которого, как он тут же отметил, привлекли к делу только после того, как я выполнил важнейшую работу, связанную с решением головоломки. Что мистер Холмс думал обо всем этом, я понятия не имею.


В течение недели шумиха улеглась настолько, что мы с Мисси смогли заняться своими обычными делами, не подвергаясь нападкам толп мужчин с блокнотами и ручками. Но я не мог избавиться от воспоминаний о словах мистера Холмса. Неужели в этом действительно замешано Провидение? Было ли каким-то образом выбрано точное время для прихода Шерлока Холмса в наш дом, зная, что минутой раньше или позже это означало бы, что и Гарри, и я теперь лежали бы в скрытых могилах? Были ли мы, как человеческие существа, вовлечены в какой-то грандиозный замысел, который был за пределами нашего понимания?


Или внезапное появление мистера Холмса было просто удачным стечением обстоятельств? Были ли мы, в конце концов, просто рабами случайных действий любого другого человека? Насколько другой была бы вся история, да и вся цивилизация, если бы любое из миллиона крошечных индивидуальных действий и решений, которые совершаются каждый день, осуществлялось по-другому? Размышлять об этом было потрясающе.


Я не мог выбросить загадку Молодого протестующего из головы до возвращения Джона из его лекционной поездки (и хотя я все еще намеревался обсудить с ним вопрос о том, чтобы он передал мистеру Холмсу ключ от нашего дома, мне почему-то казалось менее необходимым делать это немедленно). Я старался полностью изгнать это из своих мыслей, и по большей части преуспел. По крайней мере, я так думал.


Только месяца через два после случившихся событий, когда приятная прохлада осени уступила место серой сырости зимы, я внезапно подскочил в постели, вырванный из особенно яркого сна, в котором я снова изучал пергаментную страницу, содержащую загадку. Документ из моего сна был идентичен реальному, за исключением того, что фраза Сент-Эндрюс-кросс была выделена яркими золотыми буквами. “Св. Крест Эндрю, ” произнес я вслух в постели, надеясь, что мой внезапный подъем не разбудил Джона.


В отличие от Голгофского креста, Андреевский крест имел форму буквы X. Или римскими цифрами, которые, скорее всего, можно было встретить на солнечных часах, — десять.


Время, когда реликвия может быть найдена.


Должно быть, это недостающий фрагмент головоломки. Когда солнце падало на колонну ровно в десять часов утра — в десять вечера солнечного света недостаточно даже в середине лета, — ее тень указывала, как палец, прямо на место захоронения “реликвии”.


“Я должен сообщить об этом Гарри!


Но в следующее мгновение в моем сознании возник другой яркий образ. Я увидел Гарри в пиратском наряде, с лопатой в одной руке и киркой в другой. “Крестиком обозначено место, девочка моя”, я слышала, как он говорит, “И кто знает, какое кровожадное возбуждение мы обнаружим на этот раз?”


Я засмеялся и содрогнулся одновременно.


Джон застонал и перевернулся на другой бок, но не проснулся.


“Прости, Гарри, ” прошептал я, “ но этот секрет останется при мне”.


С этими словами я успокоился и снова погрузился в сон.


OceanofPDF.com


РЕДЖИНАЛЬД МАСГРЕЙВ


“Реджинальд Масгрейв учился в том же колледже, что и я, и я был с ним немного знаком. В целом он не пользовался популярностью среди студентов, хотя мне всегда казалось, что то, что называлось гордостью, на самом деле было попыткой прикрыть крайнюю природную застенчивость. Внешне это был человек чрезвычайно аристократического типа, худощавый, с высоким носом и большими глазами, с томными и в то же время изысканными манерами ... . Время от времени мы заводили разговор, и я помню, что он не раз проявлял живой интерес к моим методам наблюдения и умозаключений.”


— “Ритуал Масгрейва”


автор ДЖОРДЖ АЛЕК ЭФФИНДЖЕР


Приключение в небесных снегах


Меня зовут Реджинальд Масгрейв. Более пятидесяти лет назад я учился в Кембриджском университете, где мне выпала великая честь завязать дружбу с мистером Шерлоком Холмсом на всю жизнь. Доктор Джон Х. Ватсон описал один случай из истории нашей развивающейся дружбы в “Ритуале Масгрейва”. Хотя мы с Холмсом поддерживали связь на протяжении многих лет, Ватсон больше никогда не упоминал моего имени в своих отчетах. У меня есть собственная теория о том, почему это так, но она имеет мало общего с настоящим повествованием, и поэтому я оставлю ее для другого случая. События, о которых я собираюсь рассказать, происходят в 1875 году, до того, как Холмс и Ватсон провели свою знаменитую первую встречу, описанную в Этюде в алых тонах. Читатель должен иметь в виду, что в то время мы с Холмсом были еще парнями, и он еще не стал тем Шерлоком Холмсом, который знаком каждому читателю произведений Ватсона.


Этот эпизод начался ближе к концу школьного семестра. Я вспоминаю, что Холмс был на боксерском ринге, спарринговал с парнем, имя которого я совершенно забыл, но чей боксерский стиль остался в моей памяти на полвека. Он был не таким высоким, как Холмс, но более мощного телосложения и, казалось, обладал огромной скоростью. Он был легок на подъем и устроил довольно неплохое шоу, танцуя по рингу, подпрыгивая, пригибаясь, все в таком роде. Возможно, он и был быстр, но Холмс был быстрее, а в боксе, как мне говорили, быстрота имеет большее значение. Скорость - это бег, которым многие противники Холмса на протяжении многих лет в конце концов пользовались, чтобы избежать его сокрушительных ударов.


Как бы ни звали этого мальчика, он скакал по ограде с довольно странной ухмылкой на лице. Я и сам удивлялся, что он задумал. Когда он поразил всех нас своей ловкостью, он придвинулся ближе к Холмсу, начал длинный круговой замах правым кулаком, которому было суждено никогда не достичь цели, и нанес прямой мощный удар левой прямо в лицо. Парень, пошатываясь, отступил на шаг или два, а затем тяжело сел. Холмс вопросительно посмотрел на ошеломленного парня, который одной рукой массировал лицо, а другой махал рукой, показывая, что серьезно не пострадал, но решил поскорее завершить соревнование.


“Что вы думаете?” - Спросил меня Холмс, слезая с ринга.


“Я думаю, вам, должно быть, трудно найти здесь достойную конкуренцию”, - сказал я.


“Нет, не о матче. О том китайце, о котором я тебе рассказывал. Цин Цюань-Фу из колледжа Кайус”.


“Вы сказали мне, что кто-то забрал у него медную шкатулку, и он отчаянно хочет вернуть ее. Я бы не удивился, узнав, что эта таинственная шкатулка стоит целое состояние в пересчете на то, что в Китае используют для денег”.


Мы с Холмсом прошли в раздевалку спортсменов. “Возможно, вы к нему несправедливы, Масгрейв”, - сказал он.


“Без сомнения”.


“У меня сложилось впечатление, что мистер Чинг не слишком озабочен своими финансами, несмотря на всю видимость”.


Я пожал плечами. “ Тогда поиск его драгоценной медной шкатулки, возможно, стоит того, чтобы потратить на это время.


Холмс на мгновение задумался. “Вы подождете? Я хотел бы еще немного поговорить с вами об этом. Возможно, вы составите мне компанию, когда я нанесу визит мистеру Чингу в Лондон”.


“Конечно, Холмс. В любом случае, у меня не было никаких реальных планов”.


И вот так, ни в чем не повинный, я попал в смертельную паутину китайского дьявола. Откуда нам, простым студентам, знать об опасном пути, по которому нас вынудит пойти это беспечное решение? От безопасности средневековых стен университета через континенты к древним цитаделям Востока — такое путешествие, о котором я никогда не мечтал в самые лихорадочные моменты своей жизни. В поисках медной шкатулки мы отправлялись туда, чувствуя на своих плечах судьбы двух могущественных империй, зная, что жизни, возможно, бесчисленные жизни, зависят от наших действий. Оглядываясь назад, действительно, было лучше, что мы не знали, что ждало нас в Лондоне. Возможно, Холмс все равно поехал бы, но я вынужден сомневаться в себе. Я думаю, что мог бы найти более спокойное занятие на эти летние месяцы.


Остаток учебного года прошел без происшествий. Я защитил диплом, и Холмс успешно завершил год обучения. Третьего июля мы встретились в Лондоне, где я нанял такси, чтобы отвезти нас в дом Чинга на Грейт-Боумен-стрит. Когда мы прибыли, прежде чем Холмс успел постучать в дверь, ее открыла молодая китаянка. Позади нее стоял мужчина гигантского роста. Он больше всего походил на придворного евнуха, существо из тех, что населяют сказки о таинственных странах. Он возвышался надо мной, как и над Холмсом, и был одет только в свободные черные брюки. Его массивная грудь была обнажена, а блестящие руки выглядели достаточно сильными, чтобы поднять каждого из нас одной рукой. Его желтоватое лицо было пухлым и мягким на вид, а на лысой бритой голове блестел пот. Его пышные черные усы и свирепый взгляд черных глаз наводили на мысль, что, если мы окажемся настолько бестолковыми, он будет вполне способен подавить любое небольшое раздражение, которое мы вдвоем могли бы создать.


Молодая женщина держала маленький серебряный поднос, и Холмс уже положил на него свою визитную карточку. Я сделал то же самое, и когда она повернулась, чтобы передать карты своему хозяину, по какой-то случайности она потеряла равновесие и уронила и поднос, и карты. С той же быстротой, с какой раскаты грома сопровождают вспышку молнии, гигант с обнаженной грудью ударил молодую женщину с такой силой, что она растянулась на полу.


Я был потрясен, но не был бессилен ответить. Когда огромный мужчина занес руку, чтобы ударить ее снова, я схватил его за запястье. Он устремил на меня свой угрожающий взгляд, и в течение нескольких тревожных ударов сердца мы смотрели друг на друга.


Я почувствовал легкое прикосновение Холмса к своему плечу. “Будь осторожен, Масгрейв”, - пробормотал он. Конечно, он был прав, предостерегая меня. Мое возмущение еще не иссякло, но я отпустил руку мужчины и повернулся, чтобы помочь молодой женщине.


“Прости меня”, - сказал я ей. “Я прошу прощения за свою неуклюжесть, за то, что ударил поднос и заставил тебя уронить его. Это была моя вина, не твоя”. Это было не совсем правдой. Я всего лишь пытался оградить ее от дальнейшего наказания.


Я помог ей подняться на ноги, но затем она посмотрела на меня с таким диким гневом, что что-то внутри меня, что-то уязвимое, чего никогда прежде не касались, было ранено самым мучительным образом, какой только можно себе представить. Она быстро повернулась и поспешила из прихожей. Мы с Холмсом остались наедине с силачом, охранявшим дверь. Гигант махнул огромной рукой, показывая, что мы должны следовать за ним, и мы последовали за ним в странно пахнущее нутро этого зловещего места.


Нас провели в гостиную, оформленную в соответствии со вкусами Востока. Мебель была низкой и неанглийской, скудной, как будто королева Виктория и ее эпоха никогда не допускались в этот дом. На стенах висели раскрашенные свитки с изображением тигров и бамбуковых рощ, смеющихся обезьян или странных, толстых, лысых мужчин. Эти темы часто повторялись в богатых расшитых портьерах, которые доминировали в помещениях, не украшенных свитками. Здесь были фарфоровые вазы и резные фигурки из слоновой кости; боги, мудрецы и звери из бронзы, нефрита и серебра; идолы из искусно обработанного дерева, украшенные сверкающими красными и синими камнями; и тут и там безошибочно узнаваемое, незапятнанное сияние золота.


Я был поражен. “Украденная медная шкатулка, должно быть, принадлежала самому Конфуцию”.


“Что вы сказали, Масгрейв?” Спросил Холмс.


Я поднял глаза, удивленный тем, что он меня услышал. “Я просто подумал, что если кто-то что-то украл из этого дома, то он мог выбрать что-нибудь получше, чем маленькая латунная шкатулка”.


“Совершенно верно. Однако, пока у нас нет дополнительной информации, нет смысла гадать о мотивах вора”.


Наш огромный гид провел нас к креслам в европейском стиле в тускло освещенной комнате, перед которыми стояли бледно-зеленые дамастовые драпировки. Служанка принесла нам чай с пирожными — чай был английский, но очень слабый, — как будто нас пригласили насладиться вечерним развлечением в доме хорошего друга.


Мне еще не приходило в голову, что мы беспомощны. Никто не знал, где мы были, если бы нуждались в спасении, и мы не знали, сколько еще людей в доме может выступить против нас, если нам понадобится бежать. Для меня это была всего лишь любопытная интерлюдия, интересный опыт перед тем, как я взял на себя серьезные обязанности взрослой жизни. Я и понятия не имел об опасности, которая поджидала поблизости.


Раздался яркий, гулкий удар гонга, и портьеры раздвинулись. Я подавила вздох. На великолепном возвышении сидел мужчина, одетый в длинный сюртук и брюки из желтого шелка. На ногах у него были простые черные тапочки, на голове - мандариновая шапочка с рубиновой пуговицей. Рукава пальто были длинными, и руки мужчины были спрятаны внутри. Пока я наблюдал, он медленно протянул руку и положил свои длинные костлявые пальцы на головы богато вырезанных китайских драконов, украшавших подлокотники кресла.


Я посмотрел на Холмса. Он кивнул. Да, это был мой первый проблеск Цин Цюань-Фу. У него был высокий лоб и куполообразная голова, горящие зеленые глаза, а также безмятежность и праздность, которые я вскоре научился распознавать как признак заядлого употребителя опиума. Когда он указал на нас, я увидел, что на нескольких пальцах у него длинные искусственные ногти из чеканного золота. “Мистер Холмс”, - сказал он тихим голосом.


“Мистер Чинг, пожалуйста, позвольте мне представить моего спутника—”


“Мистер Холмс, в университете я был полностью во власти вашего народа и ваших обычаев. Я был вынужден использовать имя, под которым вы меня знали. Цин, фамилия, которую я выбрал для использования, - это название правящей династии в Китае, которую на Западе часто называют Маньчжурской династией. Они были у власти двести сорок лет. Однако здесь, в моем скромном доме, я предпочитаю, чтобы вы обращались ко мне по моему настоящему имени и титулу — это моя пустяковая прихоть, но вы поступите хорошо, если потакнете мне в этом. Вы будете называть меня Фу Манчи. Доктор Фу Манчи.”


Невозможно объяснить как, но в тот момент, когда он произнес эти слова, я понял, что он сумасшедший.


“Теперь, мистер Холмс, ” продолжал он, - что касается вашего друга. Возможно, я должен быть раздосадован тем, что вы привели кого-то с собой без приглашения, но это ничего не значит. Хозяйка одного из ваших утомительных английских званых ужинов испытала бы смертельные неудобства, но я весьма рад познакомиться с ним. Он обратил свое внимание на меня, и когда он одарил меня своей устрашающей, лишенной чувства юмора улыбкой, я почувствовал, как у меня участилось сердцебиение. “Ваше имя?” - спросил он.


“Масгрейв, доктор. Реджинальд Масгрейв”.


“Из Сассекских Масгрейвов?” спросил он. “Вы недавно окончили университет, не так ли?”


“Почему бы и нет”. Меня охватило дурное предчувствие. Я приехал вместе с Холмсом, ожидая встретить интересного иностранного джентльмена и, возможно, узнать немного об экзотических обычаях Востока. Я не ожидал увидеть этого бедламита в мантии, восседающего на фантастическом троне. Я почувствовал тогда, как и всегда в его присутствии, что он возьмет у меня то, что хочет, и я был бессилен сопротивляться.


Не такой уж Холмс. “Я предлагаю, мистер Чинг или доктор Фу Манчи, - сказал он, - чтобы вы рассказали нам, чего вы от нас ожидаете, и как можно скорее. Мы не китайцы и не находимся в Китае. Это Англия, и если мы хотим вести бизнес, мы должны делать это на английский манер. И у мистера Масгрейва, и у меня есть другие дела, требующие нашего внимания.”


Фу Манчи улыбнулся и лениво махнул рукой. “Наглые щенки”, - сказал он голосом чуть громче шепота. “Я знаю, что то, что вы говорите, неправда, но это не имеет значения; все будет так, как вы пожелаете, мистер Холмс. С момента нашей последней встречи моя маленькая проблема почти разрешилась сама собой. Даже сегодня утром мои слуги привели ко мне человека, которого я подозреваю в том, что он вынес медную шкатулку из этого дома. Я не успел сообщить вам, что в вашем визите больше нет необходимости — надеюсь, вы простите меня. Тем не менее я приготовил для вас кое-какое развлечение, и я уверен, что вы найдете его весьма поучительным.”


Я собирался сказать, что больше всего на свете мне хотелось как можно скорее покинуть этот дом, но Холмс заговорил первым. “Значит, шкатулка теперь у вас?” - спросил он.


Я увидел, как длинные пальцы Фу Манчи сжались в кулак. Его безмятежная улыбка мгновенно исчезла, сменившись хмурым выражением. Брови нахмурились над горящими зелеными глазами. “Нет, - сказал он, его голос был почти рычащим, - у меня нет шкатулки, но я ее получу!” Он поднял кулак, словно принося клятву перед своими языческими богами.


На мгновение воцарилось молчание, а затем он слегка пошатываясь поднялся со своего чудовищного кресла и жестом пригласил нас следовать за ним. “Пойдемте, - сказал он, - я покажу вам, как мы в Китае добываем истину”. За аркой стояли еще двое гигантских желтокожих мужчин, каждый вооружен огромным сверкающим клинком. Правильное название такого оружия в индуистских странах - куттар; но каким бы ни было китайское название их оружия, полуголые гиганты, несомненно, мгновенно положили бы конец любому нашему внезапному решению покинуть компанию Фу Манчи без его благословения.


Мы шли по коридору, освещенному только факелами, расставленными через большие промежутки времени. По обе стороны были комнаты, но каждая была отделена от коридора прочной дубовой дверью: некоторые из этих комнат охранялись подчиненными Фу Манчи. Проходя мимо, я услышал тихие стоны, доносившиеся из одной комнаты. Я повернулся к Холмсу, мои глаза расширились от страха, но он только кивнул и на мгновение приложил указательный палец к губам.


Мы спустились по узкой лестнице, потом еще по одной, в подвал здания. Как необычно, подумал я, обнаружить такое большое хранилище под лондонским домом. Тогда я понял, что Фу Манчи, должно быть, также принадлежат дома по обе стороны от этого, и что их фундаменты были соединены туннелями. Я начал представлять себе ужасные сцены, которые могли разыграться в китайском анклаве этого сумасшедшего. Как я узнал позже, мое воображение оказалось не в состоянии справиться с этой задачей; никогда за десять жизней я не смог бы представить картины такой жестокости и разврата, какие Фу Манчи покажет мне в ближайшие недели.


Мы вышли из главной комнаты подвала и по узкому, пахнущему сыростью проходу направились к тому, что, по-видимому, было личной камерой пыток Фу Манчи. За мгновение до того, как я вошел в камеру, я услышал мучительный крик какого-то несчастного; голос был настолько полон боли, что я не мог сказать, принадлежал ли он мужчине или женщине. Я вздрогнул и остановился. “Пойдем, Масгрейв”, - прошептал Холмс мне на ухо. “Наберись храбрости. Ты мне еще можешь понадобиться”.


Боже, спаси нас обоих, если я понадоблюсь ему, подумал я. Холмс прошел мимо меня, завернул за угол и вошел в камеру в момент зловещей тишины. Огромная рука схватила меня за плечо, и я, должно быть, вскрикнул, потому что помощник этой руки хлопнул меня по губам. Я не мог повернуться, чтобы посмотреть, но знал, что одна из этих блестящих безволосых статуй ожила у меня за спиной. Меня тянуло вперед по следам Холмса, и с каждым шагом мое сердце билось все громче, отдаваясь в ушах. До этого момента я никогда не испытывал такой полной беспомощности и опустошения.


Я остановился в дверях, не в силах разобраться в том, что увидел. В комнате преобладали безумно танцующие тени, отбрасываемые на стены факелами, вставленными в гнезда. Воздух был спертым, зловонным и прокуренным; я поперхнулся и огляделся в поисках Холмса. Он стоял рядом с Фу Манчи, с некоторой неохотой разглядывая фигуру на дальней стене.


Меня снова толкнули вперед. На этот раз, восстановив равновесие, я повернулся, чтобы либо ударить своего мучителя, либо, по крайней мере, дать ему понять всю степень моего недовольства. Там никого не было.


Я быстро присоединился к Холмсу, не желая, чтобы меня отделяли даже несколько ярдов от последнего остатка здравомыслия в пределах досягаемости. “ Клянусь всеми святыми, Холмс! - Воскликнул я. “Во что мы вляпались?”


Холмс пытался казаться спокойным, но я видел, что ему — даже ему — было трудно контролировать свои эмоции. В последующие годы хладнокровие во времена опасности станет его отличительной чертой; этим он в немалой степени обязан своему опыту общения с Фу Манчи. “Обратите внимание”, - сказал Холмс с явным отвращением. “Очевидно, китайская техника”.


Я посмотрел, куда он показывал. На стене висел человек, его лицо было обращено к влажным, зловонным камням, его грудь и руки обнимали стену, как будто он пытался взобраться на нее. Его запястья были закованы в кандалы примерно в семи футах над полом, широко разведенные в стороны, что придавало ему вид человека, в экстазе выкрикивающего благодарность милосердному богу. По правде говоря, вес его тела медленно разводил его руки и плечи в стороны. Он снова закричал, и я понял, что больше не выдержу. “Холмс, ” сказал я, - три года перевода греческих драматургов не подготовили меня к этому”.


Я больше ничего не сказал. Внезапно позади меня, подобно последнему раскату грома ужасной бури, огромная рука ударила меня по основанию черепа, и я без чувств рухнул на земляной пол камеры пыток Фу Манчи.


Когда я пришел в сознание, мне не хотелось открывать глаза. Я знал, что был либо смертельно ранен, либо сразу мертв, и не особенно торопился узнавать, что именно. Я попытался расслабиться, надеясь, что пульсация в голове через некоторое время утихнет, но он не проявлял к этому никакого желания. Я молился о том, чтобы снова впасть в беспамятство, очнуться и обнаружить, что ужасные страдания прекратились или же я сам на Небесах, где мое внимание было бы занято другими делами. В конце концов я сказал себе, что провести остаток своей жизни на этом твердом полу было не той причиной, по которой я поступил в Кембридж, а человек из Кембриджа в любом случае не подведет.


Сейчас университету почти семьсот лет, и он настолько богат традициями, что в нем едва осталось место для ученых. Однако, как я ни старался подбодрить себя мыслями о славе университета, я все равно не мог приподняться ни на дюйм. Меня охватила тошнота, которая только усилила ужасную боль в голове. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мне удалось перевернуться на спину. Боль немного ослабла, и я смог мыслить более ясно. Только удача спасла меня от проломленного черепа и ранней смерти. Как бы то ни было, я опасался возможного сотрясения мозга.


Здесь было что-то ужасно неправильное. На меня напали в тюрьме под лондонским домом доктора Фу Манчи, где единственным источником света были дымные, потрескивающие факелы. Теперь яркий свет послеполуденного солнца лился мне прямо в лицо. Некоторое время я был без сознания, в течение которого кто-то снова нес меня наверх, в дом.


Во мне росло опасение. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в маленькой комнате, пустой, если не считать простого серого одеяла, на котором я лежал. В остальном комната была совершенно пустой. За окном росло молодое сливовое деревце, его ветви медленно раскачивались на ветру, постукивая по стеклу. Глухой звук усиливал мои чувства одиночества и страха.


Я подошел к единственному выходу из комнаты и осторожно взялся за дверную ручку. Приложив ухо к тяжелой двери, я вообще ничего не услышал. Неприятные слова пришли мне на ум — гробовая тишина. Не знаю, что я ожидал услышать — возможно, крики, доносящиеся из камеры пыток внизу. Секунды тянулись медленно, как и положено в отчаянных обстоятельствах. Наконец, с нарастающим чувством холодного страха, я глубоко вздохнул и повернул ручку, которую держал в руке.


Окованная железом деревянная дверь слегка приоткрылась, едва слышно скрипнув, и я выглянул в коридор за ней. Я сделал несколько шагов и увидел, что нахожусь в коридоре, который вел к лестнице, ведущей в подземелье. Вокруг никого не было. Я повернул направо, к задней части дома. Возможно, разумнее было бы повернуть в другую сторону, пройти через гостиную и фойе и сбежать на улицу, но я не мог сбежать, пока не узнал о судьбе моего друга Шерлока Холмса. Я не буду претендовать на какую-то врожденную храбрость. Скорее, я помню, как думал в то время, что, если дело дойдет до худшего, нам с Холмсом будет лучше вместе, чем кому-либо из нас поодиночке.


Хотя у меня не хватило смелости проверить двери в коридоре и заглянуть внутрь, я предположил, что комнаты были такими же пустынными, как и та, в которой я проснулся. Что Фу Манчи сделал со своими пленниками? Прекратил ли он их мучения казнью и готовил ли мою собственную?


Я дошел до конца коридора и начал спускаться. Мое беспокойство усилилось, когда я представил, как меня снова схватят, а затем подвергнут самым медленным, самым мучительным пыткам. Тем не менее я обнаружил, что пробираюсь все дальше в мерцающий свет факелов снизу.


Я осторожно выглянул из-за угла арочного входа. Здесь, где я видел измученного узника, прикованного к стене, снова ничего не было. Факелы потухли в своих гнездах, их слабый свет поблескивал на каплях воды, стекавших по древним, зловонным камням. Холмс и Фу Манчи исчезли. Только пустые железные скобы и несколько красноречивых потеков крови свидетельствовали о том, что кто-то когда-либо терпел жестокое гостеприимство Фу Манчи.


Неестественная тишина окутала меня, когда я выходил за пределы этой комнаты, заглядывая в одну тюремную камеру за другой. Наконец, не найдя ничего полезного, я прервал расследование, спустился по своим следам на первый этаж дома и прошел через гостиную в переднюю гостиную. Там ничего не было, хотя всего несколько часов назад все было великолепно украшено редкими сокровищами с Востока. Раскрашенные свитки были убраны, вышитые портьеры убраны, резная мебель тоже исчезла. Пропали также декоративные вазы и фигурки из слоновой кости, изделия из серебра и золота и множество нефритовых идолов. Все было убрано, как будто тщательно продуманная комната была всего лишь декорацией, установленной после финального представления. Из-за пустоты комната казалась намного больше и бесконечно более одинокой.


Я в изумлении огляделся по сторонам. Не было ни малейших признаков того, что кто-то или что-то занимало этот дом в течение некоторого времени, даже обесцвеченного места на стене, свидетельствующего о том, что здесь недавно висела картина или свиток.


Было очевидно, что Холмса и меня заманили в этот дом и заманили в ловушку — но с какой целью? События сегодняшнего дня были тщательно спланированы, чтобы позволить слугам Фу Манчи выполнить свои задачи быстро и точно. Я не мог себе представить, как Шерлок Холмс и я вписываемся в план Фу Манчи, каким бы он ни был. Я даже не хотел размышлять о том, почему меня оставили в доме на Грейт-Боумен-стрит.


Затем с ужасным грохотом распахнулась входная дверь за фойе. Признаюсь, я вскрикнул от тревоги, настолько я был поражен внезапным шумом. В вестибюль ворвались двое мужчин, один с пистолетом в руке.


Первым незваным гостем был невысокий, упитанный мужчина с румяным лицом, который, несмотря на летний сезон, был одет в длинное черное пальто и высокую шелковую шляпу. В другой руке он держал трость с богато украшенным серебряным набалдашником. Он остановился в нескольких шагах от гостиной, быстро огляделся и указал на меня своей тростью. “Черт бы меня побрал!” - воскликнул он. “Англичанин!”


Я выпрямился. “Совершенно верно”, - сказал я. “Мы в Лондоне”.


“Кто вы, сэр?” - требовательно спросил дородный мужчина.


“Я Реджинальд Масгрейв. Если позволите спросить, кто вы?”


Мужчина нахмурился, но не снизошел до ответа. Заговорил красивый парень с револьвером в руке. “Это лорд Мэйфилд, королевский комиссар по особым расследованиям”.


Лорд Мэйфилд повернулся к нему. “Запиши это, Пауэрс”, - сказал он. “Тогда давай осмотрим это место. Мангровые заросли, ты сказал?”


Я поправил его. “Масгрейв. И вы здесь ничего не найдете”.


Ответил Пауэрс. “Значит, вы осматривались, сэр?” - спросил он меня. Лорд Мэйфилд, казалось, не слышал меня.


“Да, - сказал я, - я как раз закончил осмотр, когда вы вошли”.


“И все комнаты такие же пустые, как эта?”


“Да”.


Выражение лица Пауэрса посуровело, но он убрал пистолет и больше ничего не сказал. Лорд Мэйфилд ковырялся своей тростью с серебряным набалдашником, постукивая по стенам и полу, обходя опустевшую гостиную с задумчивым выражением на пухлом лице. Он встал передо мной и осмотрел меня с откровенным недоверием. “Могу я спросить, сэр, ” сказал он подозрительно, “ как вы здесь оказались?”


“Я сопровождал друга, который получил приглашение”, - ответил я.


“Друг, говорите вы. Приглашение. Какого дьявола вы говорите! Вы знаете, кому принадлежит этот дом?”


Я сразу невзлюбил этого лорда Мэйфилда, королевский комиссар или нет. Я не собирался предоставлять больше информации, чем он требовал. Это было глупое отношение, но я был очень молод и не привык к такому пренебрежению. “Да, - сказал я, - это резиденция доктора Фу Манчи”.


Эффект, произведенный на Мэйфилда, был поразительным. “Черт бы меня побрал!” - воскликнул он, роняя трость на пол и хватая меня за лацкан пальто. “Как ты можешь говорить такие вещи таким холодным тоном? Значит, ты одна из его пешек? Пауэрс, отдай мне свой пистолет, и быстро!”


Я высвободил кулак мужчины из-под своей одежды. “Я говорю это очень просто. Доктор Фу Манчи познакомился с моим другом в Кембридже. Он пригласил нас сюда, чтобы попросить Холмса о помощи в возвращении какой-то украденной вещи.”


Мэйфилд на мгновение растерянно шевельнул губами, не в силах решить, как выразить свое изумление. Пауэрс избавил его от лишних усилий. “Что вы обнаружили, когда прибыли?” он спросил.


Я пожал плечами. “Эта комната была заполнена китайской мебелью и произведениями искусства. Фу Манчи показал нам дом, позволив составить представление о масштабах его богатства и влияния. Была короткая беседа, а затем Фу Манчи повел нас вниз, где у него была камера пыток и обширное подземелье. Там мы увидели неизвестного нам заключенного, полуголого и привязанного к каменной стене, с которой капала вода. Прежде чем я успел выразить свое возмущение, меня ударили сзади. Некоторое время спустя я проснулся и обнаружил, что в доме никого нет. Мой друг Шерлок Холмс пропал, а доктор Фу Манчи со всей своей китайской свитой исчез, я не знаю куда.”


Лорд Мэйфилд наклонился, чтобы поднять свою трость. “Вы утверждаете, что вас ударили”, - сказал он с сомнением. “Я полагаю, следы этого насилия видны при вас?”


“Вы сомневаетесь во мне, сэр?” Спросил я холодным тоном.


Между мной и лордом Мэйфилдом встала Сила. “Нет, нет”, - мягко сказал молодой человек. “Мы научились быть очень осторожными, когда вмешиваемся в дела Фу Манчи. Мы с лордом Мэйфилдом проехали по его следам полмира, и наши жизни не раз подвергались опасности. Вам следует знать, что Фу Манчи не из тех людей, приглашения которых принимаются с удовольствием.”


“Я понимаю”, - сказал я. “Да, мой затылок в крови и все еще довольно болезненный”.


Пауэрс бросил на него быстрый взгляд. “Вам повезло, что обошлось без переломов”, - сказал он. Он протянул руку. “Полагаю, пришло время представиться. Я Уиллард Пауэрс”.


“Рад с вами познакомиться”. Мы пожали друг другу руки. Это был крепкий светловолосый молодой человек, хорошо сложенный, одетый в одежду, подобранную не столько по моде, сколько по комфорту.


“Как упоминал юный Пауэрс, - сказал Мэйфилд, “ мы склонны проявлять бдительность и настороженность к незнакомцам. Я надеюсь, вы поняли, что я имею в виду, поскольку видели доктора Фу Манчи собственными глазами. Теперь я должен осмотреть каждый квадратный дюйм этого дома.”


Тем временем китайский гений зла убегал. Я начал возражать. “Но не следует—”


Уполномоченный королевы прервал меня резким жестом. “Терпение, Мангров”, - сказал он. “Несомненно, вы просмотрели важные улики. Здесь я следую установленной процедуре. Мы так же жаждем поймать этого монстра, но наши действия должны быть разумными. Судьба вашего друга, судьба Англии может зависеть от того, что мы сделаем дальше. Вы понимаете, что я имею в виду?”


Я терпеть не мог, когда меня опекали, и меня раздражала задержка, но в целом план лорда Мэйфилда был разумным. Я неохотно согласился.


За спиной Мэйфилда Пауэрс подал мне знак сохранять спокойствие. Учитывая мое душевное состояние в тот момент, это было почти чересчур. “По крайней мере, - сказал я, - я требую объяснений”.


“Черт меня побери, сэр, нет!” - взревел мужчина постарше. “Я не собираюсь объясняться со школьниками! Послушайте, вы просто понятия не имеете о реальных силах Фу Манчи. Это дело вы должны предоставить вашему правительству. Мы уже в погоне, и я пообещал моей королеве, что Фу Манчи будет возвращен в Англию и предстанет перед судом за свои преступления. Ради вашего же блага и блага вашего друга я не могу позволить вам продолжать вмешиваться. Он неопределенно махнул тростью, показывая на пустую комнату и мир тайн за ее пределами. Я задавался вопросом, знает ли сам лорд Мэйфилд, о чем говорит.


Ярость росла во мне, когда я слушал его речь. “Вовлечен, вы говорите? Осмелюсь заявить, что я вовлечен, и вовлечен неразрывно. Вы обязаны поделиться со мной своей информацией. Если Шерлоку Холмсу причинили вред, то вместе мы предадим Фу Манчи правосудию ”.


Лорд Мэйфилд прикрыл один глаз и слегка наклонил голову. “Отважный парень”, - сказал он. “Я восхищаюсь этим в мальчике. Хотел бы я, чтобы у моего собственного сына было хоть немного этого. И все же, дело в том, что храброе сердце - это еще не все. Фу Манчи - не простой карманник на пристани. Да ведь он настоящий Чингисхан преступности. Присутствующий здесь юный мистер Пауэрс может рассказать вам. Не сомневайтесь в моих искренних добрых пожеланиях, сэр, но я не позволю вам подвергать опасности себя или других в этом преследовании ”.


Пауэрс поднял обе руки в умиротворяющем жесте. “Пожалуйста, джентльмены, мы должны идти дальше. В этой гостиной нет ничего интересного, но внизу может быть что-нибудь найдется”.


Лорд Мэйфилд кивнул. “Если что-то есть, мистер Пауэрс, я верю, что вы это найдете. Что касается меня, я завершу осмотр комнат на первом этаже”.


Когда Пауэрс последовал за мной в подземные хранилища, у меня возник к нему вопрос. “Он сказал, что Фу Манчи будет возвращен в Англию для суда. Он так уверен, что безумец сбежит из страны?”


“Думаю, да. Фу Манчи приехал в Англию, чтобы исследовать особые вопросы биологии и химии в Кембридже. Когда мы прибыли сюда из Каира, мы на короткое время потеряли его след. Мы знали только, что он намеревался вскоре покинуть Англию. Лорд Мэйфилд предполагает, что эта украденная вещь удерживала его здесь до сих пор.”


“За свой короткий опыт, ” сказал я, - я начал сомневаться в способности лорда Мэйфилда находить свою левую ногу в темноте”.


“Не судите его так строго. Он немного упрям, и у него есть свои предрассудки, но большую часть своей жизни он прожил на Дальнем Востоке. Он не из тех, кто любит действовать, но его преданность делу несомненна. Он скорее умрет сам, чем позволит одному из бандитов Фу Манчи тронуть хотя бы волос на голове королевы.


“Бандиты?” Я никогда раньше не слышал этого слова.


“Мы встречали их в Бирме, Индии и во всех преступных мирах Востока. Воры и убийцы. Они берут плату у Фу Манчи, но боятся его больше, чем самой смерти.


Я вздрогнул. “ Не без оснований, ” сказал я.


Мы добрались до камеры пыток, и Пауэрс осмотрел комнату. Выражение его лица сказало мне, что все его чувства были оскорблены. “Я хотел бы просто—”


Его прервал единственный крик, донесшийся откуда-то сверху. Пауэрс помчался к лестнице, и я последовал за ним.


Входная дверь дома была открыта. Мы выбежали на улицу и увидели разыгрывающуюся ужасную сцену. Лорд Мэйфилд, все еще одетый в свое тяжелое черное пальто, боролся с невысоким гибким азиатом в черной пижаме. Если быть более точным, лорд Мэйфилд был прислонен спиной к железным воротам, в то время как бандит вцепился комиссару в горло. Мэйфилд тщетно пытался разжать хватку худощавого мужчины, слабо ударяя его палкой по голове. Медленно, неумолимо раб Фу Манчи вытягивал из него жизнь.


Пауэрс сообразил это быстрее, чем я. В одно мгновение он пришел на помощь пожилому человеку. Он схватил запястья бандита своими сильными руками и оторвал их от шеи лорда Мэйфилда. Я услышал, как бирманец крякнул и пробормотал что-то невнятное. Пауэрс развернул его и сильно ударил кулаком бандита в живот, а вслед за этим ударом нанес другой, точно нацеленный в подбородок бандита. Восточный парень неподвижно растянулся на тротуаре.


Прибыли еще трое головорезов Фу Манчи. Один схватил и держал меня так сильно, что у меня не было ни малейшей надежды вырваться, другой таким же образом обездвижил Пауэрса, а третий приставил кинжал с золотой рукоятью к моему горлу.


Лорд Мэйфилд попытался заговорить, но его поврежденные голосовые связки едва слушались. “Должно быть ... Холмс”, - прошептал он хриплым голосом.


“ Где? - Спросил я.


Лорд Мэйфилд мог только указывать. Дальше по улице Холмса окружили четверо хулиганов Фу Манчи. Они приближались к нему медленно и осторожно. Мы с Пауэрсом боролись с нашими похитителями, но могли только наблюдать в беспомощном отчаянии.


“Почему они не бросаются на него?” Спросил Пауэрс. “Во что они играют?”


“Без сомнения, они поняли, насколько хорошо он может позаботиться о себе”, - сказал я. “Да, возможно, но четверо против одного? Даже не—”


В этот момент один из бандитов совершил ошибку, напав на моего друга Холмса. Он легко уклонился, затем нанес мужчине резкий и сокрушительный удар в лицо. Азиат взвыл от шока и боли. Холмс сломал себе нос, и по его лицу текла кровь. Другие бандиты взглянули на него, затем еще более осторожно двинулись к Холмсу.


Один из троих вытащил нож, и я вспоминаю, что мой друг даже весело улыбнулся. бандит смело двинулся вперед, размахивая своим оружием. Холмс шагнул к нему и сделал четверть оборота вправо, одновременно блокируя вытянутую руку противника своей. Затем он схватил запястье руки мужчины, державшей нож, и оттянул его назад, одновременно полностью выворачивая запястье. Бандит вскрикнул и выронил нож на землю. Холмс снова развернулся, оказывая давление на запястье мужчины, и я с изумлением наблюдал, как дородный нападавший тяжело рухнул на землю. Он издал единственный хриплый стон, а затем неподвижно лег у ног Холмса, теперь тоже выйдя из боя.


“Клянусь всеми святыми!” Сказал я.


“Из вашего мистера Холмса получается не очень хорошая жертва”, - со смехом сказал Пауэрс. “Люди Фу Манчи выглядят так, словно никогда раньше не видели этого японского барицу”.


Холмс казался совершенно собранным. Теперь третий и четвертый нападавшие были готовы попытать счастья. Один осторожно обошел Холмса, и мой друг медленно повернулся к нему лицом. Оказавшись спиной к четвертому мужчине, этот негодяй полез в карман и достал маленький стеклянный шарик. Он прикрыл нос и рот салфеткой и бросил стеклянный шарик на тротуар, где тот разбился. От булыжников поднимались струйки тумана лавандового цвета. Через мгновение и Холмс, и его третий противник рухнули на колени. Затем они грубо упали на землю, без сознания или мертвые.


“Что это было?” - Что это было? - воскликнул я в смятении.


“Китайская магия”, - сказал лорд Мэйфилд. “Похоже, она превзошла японскую науку”.


Мы с Пауэрсом снова яростно боролись с нашими похитителями, но успеха добились не больше, чем раньше. Четвертый бандит в черном тащил безвольное тело Шерлока Холмса по улице. Один человек распахнул дверцу четырехколесного экипажа, и они внесли Холмса внутрь. Наши охранники отпустили нас и побежали ко второму экипажу. Они остановились ровно настолько, чтобы подобрать своих павших товарищей, но через мгновение сильные лошади с каждым бешеным шагом уносили наших врагов и их пленника все дальше. Как раз перед тем, как экипаж завернул за угол, я услышал то, что принял за возмущенный крик Шерлока Холмса. Прошли недели и много трудных миль, прежде чем я снова услышал его голос.


Мне нет нужды подробно описывать настроение, царившее, когда мы завершили обыск дома на Грейт-Нордхэм-стрит. Достаточно будет сказать, что больше мы ничего не нашли. Дом Фу Манчи исчез, как будто никто никогда не занимал это здание, не оставив ни малейшего намека на их назначение.


“Этот дьявол не в первый раз так мешает мне”, - сказал лорд Мэйфилд. Он сердито ударил тростью по стене. “Если бы я мог, я бы отправил его и всех его развратных приспешников в самую черную преисподнюю Ада. Он ни на что так не похож, как на Люцифера, который снова вышел на свободу и сеет разрушения просто ради развлечения.”


“Вы опоздали всего на несколько часов”, - сказал я, пытаясь утешить его.


“Что касается Фу Манчи, то вопрос часа - это разница между миром и здравомыслием, с одной стороны, и абсолютным разорением и безумием - с другой. Мы следовали за ним от Пинъюаня до Куньмина, где находится региональная штаб-квартира его тайного подпольного общества. В Куньмине был убит, отравлен наш китайский гид. Из Куньмина мы отправились на юг и восток, в Кантон, а затем в Макао. Там мы сели на голландский корабль и поплыли через Индию, слух о Фу Манчи вел нас на запад. Мы остановились в Малайе, затем на Цейлоне и вверх по побережью Индии до Бомбея. Куда бы мы ни обращались, мы спрашивали о Фу Манчи, и везде его имя вызывало дрожь и холодный взгляд, но ни у кого не хватало смелости направить нас. Один за другим наша команда и наши слуги умирали, словно от чьей-то сверхъестественной руки — кто-то был отравлен, кто-то задушен, кто-то таинственным образом упал без каких-либо отметин или признаков увечий. Мы пересекли Аравийское море и вошли в Аденский залив. Что касается Суэца, то всякий раз, когда мы упоминали Фу Манчи, мы сталкивались с одним и тем же обращением: внезапно наши информаторы ничего не помнили, внезапно им нужно было идти куда-то еще, внезапно нам больше не были рады. Мы чувствовали себя увереннее, когда плыли по голубым водам Средиземного моря, но мы ошибались. Моряки пропадали за бортом, а наши камердинеры умирали от укусов неизвестных насекомых. Проклятие, если это было таковое, преследовало нас до тех пор, пока мы не причалили здесь, в Лондоне, и, похоже, оно до сих пор не снято. Мы вполне можем стать следующими жертвами!”


Уиллард Пауэрс нетерпеливо взмахнул рукой. “Бояться проклятия бесполезно”, - сказал он. “Нет никакого проклятия, кроме работы доктора Фу Манчи, смертного человека. Он силен и находчив, но, в конце концов, он всего лишь человек. Его можно победить, но только если мы не отправимся за ним, и прямо сейчас.”


“Совершенно согласен”, - сказал я. “Но почему его целью был Холмс?”


“Я не могу себе представить”, - сказал лорд Мэйфилд.


“Важно то, - медленно произнес Пауэрс, - что Холмса похитили, а не убили, как остальных. Его взяли живым с какой-то целью”.


“Чтобы мы пошли по следу”, - предположил я. “Он мог быть приманкой в какой-нибудь странной запутанной ловушке”.


Лорд Мэйфилд прищурился, глядя на меня. “Возможно, вы правы”, - неохотно признал он. “В таком случае, как мы узнаем, куда идти дальше, а?”


“Мы должны проинформировать Скотленд-Ярд, - сказал я невинно, - потому что сегодняшнее нападение, несомненно, подпадает под их юрисдикцию”.


Пауэрс отмахнулся от этого предположения. “Полиция до сих пор мало чем помогала, мистер Масгрейв. Они отказываются верить в существование доктора Фу Манчи. Они говорят нам, что мы спим, что мы прочитали слишком много сенсационных романов. Это они спят — я имею в виду полицию - а Фу Манчи строит козни прямо у них под носом. Спуститесь вечером к реке, пройдитесь по лабиринту прибрежных улиц и переулков, и вы увидите его слуг, крадущихся сквозь бледный туман по своим интригующим поручениям. Столичная полиция предпочитает думать, что восточные банды ограничивают свои преступления нападениями на себе подобных и что нет необходимости вмешиваться в это. Если бы полиция имела хоть малейшее представление о том, насколько близко к спокойной поверхности Лондона действуют эти интриганы, это вызвало бы всеобщую панику. Игнорируя ситуацию, полиция надеется, что она исчезнет, но она никуда не денется. Вы сами видели.”


“Да, - сказал я, - я видел”.


Пауэрс покачал головой. “Лорд Мэйфилд пользуется поддержкой знающих людей в Министерстве иностранных дел, но даже эти люди считают за лучшее не вызывать всеобщего страха. Это означает, что наши ресурсы очень ограничены. Борьбу с Фу Манчи, в распоряжении которого огромные богатства Дальнего Востока, ведет горстка преданных делу людей. Мы, немногие, пытаемся остановить надвигающуюся волну имперских амбиций Фу Манчи, причем голыми руками.”


“Рано или поздно даже великий Фу Манчи может совершить роковую ошибку”, - сказал я.


“Он играет с нами”, - сказал лорд Мэйфилд. “Он играет с нами, как кошка с покалеченной мышью. Возможно, вскоре это сведет меня с ума, но я клянусь, что доберусь до него, прежде чем ... Его голос затих. Выражение мрачной решимости на его лице поразило меня.


Я поделился еще одной информацией. “Фу Манчи рассказал нам историю об украденной латунной шкатулке. Вы знаете, что в ней может быть?”


“Медная шкатулка?” Переспросил лорд Мэйфилд. “Боже мой, содержимое этой шкатулки очень ценно. В ней заперты замечательные медицинские секреты, лекарства и химикаты, которые могли бы принести пользу всей цивилизации. Фу Манчи называет их Небесными снегами. Он мог бы избавить от значительной части страданий в наших больницах, просто поделившись редкими алкалоидами, которыми обладает. Для него это ничего не значит, потому что он ожесточился к страданиям других людей — на самом деле, я думаю, ему это даже нравится. Такая маленькая вещица, и все же эта медная шкатулка ответственна за пытки, похищения и убийства ”.


“Что ж, ” сказал Пауэрс, “ в любом случае мы должны определиться с нашим планом действий”.


“У меня есть дневной "Таймс”, - сказал Мэйфилд, доставая газету из кармана пальто. “Я узнаю, отправляются ли сегодня вечером какие-нибудь суда в Китай. Да, клянусь Богом! Корабль Лондонской чайной компании покидает доки Лаймхауса сразу после полуночи. Можем ли мы подготовиться и прибыть на пристань до того, как корабль снимется с якоря?”


Меня поразила леденящая душу мысль. “Лорд Мэйфилд, ” сказал я, “ при всем моем уважении, не слишком ли вы преувеличиваете предположение, что Фу Манчи забирает Холмса обратно в Китай?" У нас нет никаких свидетельств относительно места его назначения.”


Мэйфилд громко расхохотался. “Мой дорогой сэр, ” сказал он, - мне кажется, у меня больше опыта общения с этим азиатским негодяем, чем у вас. Я проследил за ним от одного угла карты до другого. Он ускользает от меня, да, я признаю это, но — черт меня побери, сэр! — он еще не сделал меня беспомощным. Я предвидел каждую из его дьявольских ловушек и все еще с нетерпением иду по его следу. По причинам, которые я пока не понимаю, он хочет, чтобы я преследовал его до Китая. На данный момент это все, что я могу сделать. Когда я наконец догоню его, тогда он поймет, с кем имел дело все это время!”


Не думаю, что когда-либо видел подобное проявление невежества и бравады. Я увидел, как Пауэрс содрогнулся от слов Его светлости. “Как называется этот чайный корабль?” - спросил он.


“Элдред Тамаринд”, - сказал Мэйфилд.


“Сэр, ” сказал Пауэрс, - я не верю, что Фу Манчи будет на борту. Он отправит большую часть своей семьи обратно в Китай на корабле, но это будет принадлежащий Китаю корабль с китайской командой, и он не будет указан в Times. Сам Фу Манчи отправится в путешествие каким-то более незаметным способом, по маршруту, выбранному для того, чтобы замаскировать свою личность и отпугнуть преследователей.”


“Если он хочет обескуражить нас, - сказал я, - зачем он так старательно водит нас за нос?”


“Ах, ” сказал лорд Мэйфилд, “ как и в предыдущих случаях, он хочет, чтобы мы следовали за ним, но он желает, чтобы мы были полностью истощены, когда достигнем нашей цели. Тогда мы окажемся на его территории и в его власти, когда наши силы и воля к сопротивлению будут исчерпаны. Он сможет позволить себе роскошь уничтожить нас на досуге, что покажется ему наиболее занимательным способом ”. Он оглядел нас, широко улыбаясь, с видом довольного школьника, который только что нашел правильный ответ на трудную задачу. У него было такое же выражение лица всего за несколько мгновений до смерти, и именно таким я всегда вспоминаю его в своих мыслях.


“Мне это нравится все меньше и меньше”, - сказал я.


“Однако помните, ” сказал Пауэрс, “ что вы не обязаны путешествовать с нами. Вы сами взялись за это дело и вольны сложить с себя это бремя в любое время”.


“Тогда в Лаймхаус”, - сказал я, несмотря на мрачное предчувствие. И вот я присоединился к миссии против безжалостного доктора Фу Манчи и навсегда изменил свою жизнь.


Мы вышли из дома на Грейт-Нордхэм-стрит и окликнули гроулера. Мы выполнили несколько своих обязательств и прибыли на стоянку "Элдред Тамаринд" задолго до полуночи. Потребовалось несколько минут, чтобы поторговаться, чтобы получить две каюты на борту. Лорд Мэйфилд предъявил какие-то официальные документы, которые, я не сомневаюсь, привели лишь к увеличению стоимости нашего проезда. Было ясно, что весь ограниченный успех пэра в борьбе с Фу Манчи был обусловлен не его находчивостью, а компетентностью Уилларда Пауэрса.


Несколько часов спустя я проснулся от внезапного покачивания каюты, которую я делил с Уиллардом Пауэрсом. Я сел на своей койке. “Мы в пути”, - сказал я. Корабль прошел по Темзе, и приливная волна вынесла нас в Ла-Манш. Я испытал странный восторг вместо того, чтобы испытывать страх, как будто в Китае меня ждал какой-то великолепный приз.


Я стоял с Уиллардом Пауэрсом на палубе "Элдред Тамаринд", когда мы проплывали мимо Гибралтара. Лорд Мэйфилд, чье румяное лицо стало смертельно бледным, почувствовал недомогание внизу, в своей каюте. “Через несколько дней мы будем в Порт-Саиде”, - сказал Пауэрс. “Сейчас сезон хамсин, бурь, которые закрывают солнце пылью и песком. Все в порту останавливается, когда они воют, так что мы потратим по одному дню простоя на каждый рабочий день.”


Пауэрс хорошо знал Порт-Саид. Неделю спустя мы с ним прогуливались по базару недалеко от городской набережной, надев хлопчатобумажные шарфы, чтобы мелкий песок не попадал нам в рот и нос. Я полагаю, мы были прекрасной парой дураков, одетых не по месту и не по климату. Я делал ему какое-то замечание, когда меня прервал странный шум. Я слышал этот звук раньше, и Пауэрс тоже знал его — жуткий, предупреждающий вопль бандитов Фу Манчи. В этот момент рев ветра усилился, и я подумал, что, возможно, мне почудился крик, но рядом со мной Пауэрс был так же полон страха, как любой человек, которого я когда-либо видел. “Мы должны мчаться к кораблю”, - сказал он.


Я кивнул. Пристань была недалеко, и когда мы прибыли, то поспешили подняться по сходням. Я повернулся к носу "Элдред Тамаринд", но Пауэрс схватил меня и толкнул на палубу, за несколько мотков буксирного троса. Я поднял голову достаточно, чтобы увидеть семерых одетых в черное азиатов, у всех в руках было какое-то зловещего вида холодное оружие. Один указал в сторону кормы корабля, и двое бандитов поспешили туда. Командир сказал что-то еще, и третий человек побежал обратно по сходням с каким-то поручением. Четвертому и пятому было приказано спуститься на нос корабля. Наконец главный бандит указал прямо туда, где мы прятались. Он и седьмой убийца двинулись прямо к нам.


Я отодвинулся как можно дальше в тень. Закрыв глаза, я прошептал короткую молитву, а когда посмотрел снова, бандитов уже не было. “Во имя всех святых, ” пробормотал я, “ почему мы еще не умерли?”


Пауэрс все еще сидел на корточках рядом со мной. “Есть две возможности”, - тихо сказал он. “Во-первых, они нас не видели, а во-вторых, они не собирались убивать нас сейчас. Всегда помни, что там, где дело касается доктора Фу Манчи, никогда не бывает ничего разумного или простого. Пока мы не доберемся до места назначения, не произойдет ни одного события, ни одно сказанное слово не будет доведено до сведения нашего врага. ”


Прошли дни, и мы прошли через Суэцкий канал в Красное море, затем через Аравийское море в Бомбей. Было жутко осознавать, что семь жестоких убийц следили за каждым нашим шагом, ожидая какого-то неизвестного сигнала, но мы даже не могли обнаружить их присутствие. Пауэрс и я решили, что лучше держать лорда Мэйфилда в неведении об этих обстоятельствах, по крайней мере, пока. Если бы бандиты просто шпионили за нами, то расстраивание его не послужило бы благой цели. Оглядываясь назад, с безошибочными рассуждениями, которые вытекают из знания того, что произошло дальше, я думаю, что мы, два молодых героя, проявили невероятное высокомерие, приняв это решение. Упрямым и порой опрометчивым мог быть лорд Мэйфилд, но в 1875 году в мире не было никого, кто обладал бы таким опытом в жизни Дальнего Востока в целом и доктора Фу Манчи в частности.


Нам следовало проконсультироваться с ним на борту "Элдред Тамаринд", поделиться с ним нашими фактами и позволить ему участвовать в наших планах тогда и позже в Пекине. Поскольку мы с Пауэрсом чувствовали себя достаточно мудрыми, чтобы действовать без него, мне всегда казалось, что отчасти мы подстроили гибель этого невезучего человека.


О путешествии можно сказать многое, но мало того, что напрямую связано с моим рассказом о Шерлоке Холмсе, поэтому я могу оставить остальное на усмотрение моей терпеливой аудитории.


Больше нас ничто не задерживало. Несколько часов спустя торговое судно оставило Индию позади, обогнуло мыс Дондра и направилось в Бирму. Еще много дней прошло в зловещем молчании. Мы с Пауэрсом поклялись сохранять бдительность, прекрасно зная, что бандиты Фу Манчи все еще находятся на борту. Конец лета сменился осенью, и "Элдред Тамаринд" ходил из порта в порт, из Рангуна в Джорджтаун в Малайе, Батавию на Суматре и Сингапур. Затем мы направились вверх по Южно-Китайскому морю, остановившись на несколько дней сначала в Гонконге, затем в Шанхае. Наконец, когда зима начала угрожать нашим надеждам на успех, в начале декабря мы пересекли Желтое море и зашли в Тяньцзинь, крупный порт на реке Пей, расположенный примерно так же далеко вглубь материка, как Лондон вдоль Темзы.


Неприятности могли начаться в любой момент, теперь, когда мы наконец оказались на китайской земле. Лорд Мэйфилд хорошо знал город Тяньцзинь, и за великолепным китайским ужином они с Пауэрсом обсуждали, как лучше поступить. Что касается меня, я чувствовал, что мало что могу предложить, и предпочитал слушать. Однако так получилось, что именно мое предложение в конечном итоге привело к конфронтации с множеством сил, которые сейчас собрались в Китае. Казалось, что мое присутствие было необходимо в качестве катализатора. Со всей невинностью я развязал борьбу, которая должна была решить, кто будет жить, а кто умрет, кто получит власть, а кто уйдет в отставку с поражением. Не только Шерлок Холмс пригласил меня сопровождать его в дом Фу Манчи — свою роль сыграла и судьба.


Лорд Мэйфилд раздобыл карету, в которой мы могли проехать остаток пути до Пекина. В то время большинство поездок по Китаю совершалось в открытых повозках, грубых транспортных средствах с массивными деревянными колесами и без системы рессор, смягчающих тряску на дороге. Экипажи были европейской роскошью, а китайцы считали их бесстыдной тратой материалов и лошадей.


Приближаясь к окраине Пекина, мы обсуждали наши ближайшие цели. “Нам следует обратиться в посольство”, - сказал Пауэрс. “Нам нужна вся имеющаяся у них информация о деятельности Фу Манчи. Мы ничего не знаем о том, чем он занимался или что он может планировать”.


“Я уже дал указание водителю”, - сказал лорд Мэйфилд. “Британское посольство расположено недалеко от Ворот Небесного Мира. Небесный Мир! Названия этих улиц и зданий могли бы показаться забавными, если бы они так ужасно не расходились с истинной природой этих людей.”


“Не все китайцы такие жестокие и безумные, как доктор Фу Манчи”, - тихо сказал Пауэрс.


Уполномоченный королевы, казалось, не слышал. “После того, как мы завершим наши дела там, мы нанесем визит самому доктору Фу Манчи!”


И вот что произошло. Более двух часов лорд Мэйфилд вовлекал британских дипломатов в жаркий спор по поводу официальной политики, а затем мы вернулись в карету, грохочущую по направлению к пекинской резиденции доктора Холмса. Фу Манчи. Он наверняка знал о нашем прибытии в китайскую столицу и, должно быть, выжидал удобного момента. Я смотрел в окна кареты, пока город открывался мне, поразительно красивый, но и ужасающий. Пекин дает каждому человеку много обещаний; если человеку везет, немногие из этих обещаний выполняются.


“Я намерен контролировать Фу Манчи”, - сказал лорд Мэйфилд. “Точно так же, как он пытался контролировать меня, я покажу ему силу своей воли. Я претерпел большие унижения от его рук. За все это нужно расплачиваться. Остановись здесь.”


Кучер остановил лошадей примерно в пятидесяти ярдах от дома. Мы вышли из экипажа и приказали кучеру подождать. Во главе с Пауэрсом мы приблизились к зданию. Мы все трое были вооружены пистолетами, но мне они показались ужасно неподходящими. Мы мчались в логово льва.


Мы были дураками.


У главных ворот поместья лорд Мэйфилд сердито разговаривал с одним из великих евнухов-охранников Фу Манчи. Было очевидно, что охранник не понял ни слова из этой тирады, и он помешал нам войти. Расстроенный Мэйфилд не стал спорить дальше; он прицелился из револьвера и дважды выстрелил в евнуха. “Пойдем со мной, если хочешь спасти своего друга”, - крикнул Мэйфилд. Затем он повернулся и побежал в здание.


Ничего не оставалось, как последовать за ним. Мы нырнули в холодный, тускло освещенный дом. Я никого не видел, никого не слышал и ощущал только жуткое чувство пустоты. Я чувствовал, что мы только что совершили огромную и непоправимую ошибку. Мэйфилд повел нас вглубь малого дворца. “Здесь никого нет”, - признался он наконец.


“Насколько я его знаю, ” сказал Пауэрс, “ у него есть потайной выход из этого крысиного гнезда”.


“Совершенно верно”, - раздался свистящий голос доктора Фу Манчи. Он направился к нам со взводом вооруженных женщин. Мы были окружены мраком.


Они быстро разоружили нас. “Для меня это очень интересно”, - сказал Фу Манчи, демонстрируя свою дьявольскую улыбку. “Я предсказал ваше прибытие во вторник на прошлой неделе. Я подозреваю, что необычная погода в Желтом море задержала ваш корабль. Неважно. Я не предвидел этого бесполезного и ложного нападения на мою собственность и мою личность. Теперь я выбираю твою судьбу, и пока я решаю твою судьбу, я должен попросить тебя воспользоваться моим гостеприимством. Он указал на своих женщин-солдат.


Они повели нас вниз по лестнице и через длинный темный туннель в подземный двор под Дворцом Опаловой Луны. Нас разняли и грубо толкнули в разные стороны. Изолированного от Уилларда Пауэрса и лорда Мэйфилда, меня вели по извилистым подземным переходам, пока я безнадежно не заблудился. Дверь была заперта на старый железный замок. Евнух отпер дверь и распахнул ее. Внутри не было света. Он толкнул меня вперед, и я упал в камеру. Кто-то схватил меня за запястья и приковал наручниками к сырой, вонючей стене.


Прошло, должно быть, много минут, прежде чем я начал осознавать, что я не один в камере. Там был еще один заключенный, прикованный цепью к противоположной стене. Этот человек был изможденным и неопрятным, измученным и изголодавшимся. На нем было длинное пальто на флисовой подкладке, подобное тому, которое мой кузен Тэлбот привез с Ближнего Востока во время своей короткой поездки туда по поручению Министерства иностранных дел. Я не знал, кем был этот несчастный узник Фу Манчи, но не сомневался, что вскоре стану похож на него. Эта мысль заставила меня содрогнуться; мое мужество почти иссякло.


Затем мужчина заговорил со мной. “Масгрейв?” сказал он. Его голос был таким надтреснутым и слабым, что мне потребовалось мгновение, чтобы узнать его. Это был Холмс. Я почувствовал, как по моим щекам потекли слезы. Я не знаю, какая эмоция была их причиной: облегчение, ужас, жалость? Он выглядел безнадежно. Мы с ним были одеты так несообразно; очевидно, мы шли разными путями к одному и тому же проклятому концу.


“Да, Холмс. Насколько я понимаю, вы были в Афганистане”. Он никогда не позволял мне забыть это глупое заявление.


Нас разделяло всего несколько ярдов каменного пола, но в полумраке я не мог хорошо разглядеть его лицо. Как бы то ни было, он вызвал у меня сочувствие, хотя я знал, что ему подобные чувства ни к чему. Он поник в своих цепях, время от времени тихонько позвякивая ими, пытаясь устроиться поудобнее. Это было невозможно. Все эти десятилетия спустя мое тело все еще жалуется на жестокое обращение, которому оно подверглось под Запретным городом Пекином.


Нас навещали только охранники-евнухи и древняя сгорбленная китаянка, которая приносила нам наши ежедневные порции жидкого рыбного супа и риса. Я провел бесконечные часы, мечтая о еде, о всех видах еды, даже о таких вещах, о которых я никогда раньше не мечтал. Мои мысли о побеге были сосредоточены на огромных пирах, которые я проглочу после.


Мы с Холмсом коротали время, рассказывая о чудесах и трудностях, которые пережили во время наших отдельных поездок в Пекин. Я узнал, что Холмс никогда не забывал ни одной детали из тех впечатлений, которые хотел сохранить. Теперь он перебирал в памяти каждый разговор, каждую с таким трудом добытую крупицу информации, но точная природа злонамеренного плана Фу Манчи по-прежнему ускользала от него.


Однажды я был поражен, когда в нашу камеру вошел высокий мускулистый араб. “Добрые господа, - сказал он, - я Али ас Салам, слуга доктора Фу Манчи. Мой хозяин сожалеет о характере вашего жилья, и я приношу его извинения. Он сохранил ваши жизни вопреки прямому приказу госпожи Цзы Си, матери нашего императора. Будьте уверены, что доктор Фу Манчи прилагает все усилия, чтобы отменить ваши смертные приговоры и восстановить вашу свободу.”


Мы с Холмсом переглянулись. “Мы очень благодарны”, - сардонически сказал он.


“Расскажи мне об остальных”, - попросил я.


Али повернулся ко мне. “Теперь, мистер Масгрейв, не бойтесь за своих партнеров. Лорду Мэйфилду удобно во дворце моего хозяина, он много узнает о китайской цивилизации и проблемах, которые эта страна испытывает с некоторыми европейскими государствами. Уиллард Пауэрс был заключен в тюрьму по причинам, сходным с теми, из-за которых вы оказались в плену.”


Цепи Холмса зазвенели. “Я боюсь спрашивать о деталях”, - сказал он. “Лорду Мэйфилду, по вашим словам, "удобно". Кто знает, но вы бы описали наше состояние как комфортное.”


Али печально пожал плечами. “Мои добрые господа, простите мне эти обмолвки. Вы находите их неприятными, но я стремлюсь лишь избежать ненужной боли”.


Единственным ответом Холмса был короткий лающий смешок.


“Еще раз, добрые господа, прошу прощения”, - сказал Али. Он высоко поднял факел и посмотрел на нас обоих. “Я вернусь снова, чтобы сообщить вам новые новости. А пока я доложу, что с вами обоими все в порядке. Он вышел из камеры, и евнух захлопнул за ним дверь. Мы снова погрузились во тьму. Ни я, ни Холмс долгое время не произносили ни слова.


На следующий день — я называю его так, потому что рассчитывал время в соответствии с приемами пищи два раза в день — Холмс попытался завязать со старой женщиной разговор. Я предположил, что это бесполезная попытка, потому что было маловероятно, что эта иссохшая старая бабушка могла говорить по-английски, и еще менее вероятно, что она заговорила бы в присутствии одного из евнухов. “Я бы хотел получше рассмотреть этот рис”, - сказал Холмс. “Я уверен, что в моей еде кишат всевозможные паразиты. Я знаю — я чувствую их у себя в животе, они ползут по моему телу. Я требую, чтобы ты принес сюда этот факел!”


Голос Холмса напугал меня. Я понял, насколько сильно зависел от его силы и мудрости. Если он, наконец, сдался ужасу нашего заключения, значит, я действительно был один.


“Вы боитесь показать мне!” - взвизгнул он с пронзительным хихиканьем. Это заставило меня вздрогнуть. Пожилая женщина сказала несколько слов по-китайски охраннику с факелом. Евнух подошла ближе, позволив свету от камина упасть на миску с рисом в ее руках. Холмс уставился на еду, затем посмотрел в лицо женщине. “Когда я разгадаю всю головоломку?” спросил он. Теперь его голос звучал твердо, как всегда.


Пожилая женщина притворилась, что не понимает. Она пододвинула миску с рисом.


“Вы привели меня сюда, чтобы разгадать загадку”, - сказал Холмс. “При чем здесь тюремная камера?”


Пожилая женщина выпрямила свое хрупкое тело. Она казалась выше, сильнее, моложе. “Я должен верить, что вы готовы”, - сказал Фу Манчи. “Если хотите, мы приступим к выполнению задания немедленно. Мне жаль, что я не могу отпустить вас, пока вы не представите приемлемое решение. Такова воля моего императора”. На самом деле такова была воля мадам Цзы Си. История доказала мою правоту в этом вопросе: Цзы Си правила Китаем с абсолютной и безжалостной властью до своей смерти при сомнительных обстоятельствах в 1908 году, на следующий день после смерти самого императора.


“Я бы предпочел более удобную консультацию, - сказал Холмс, - но совершенно очевидно, что мои пожелания не имеют большого значения”.


Фу Манчи низко поклонился. “Напротив, мой английский друг, я питаю к вам величайшее уважение. Просто в этом вопросе я бессилен”.


“Я проигнорирую вашу риторическую ложь”, - сказал Холмс. “Пожалуйста, начинайте”.


Доктор Фу Манчи развел руками. “Китай вынужден принимать товары и услуги — и принципы — европейских и американских захватчиков. Возможно, нам это и не нужно, но мы не можем от них спрятаться. Как нам избавить Китай от иностранного влияния, очистить Китай и восстановить чистоту прошлого? Мирные средства потерпели неудачу. Ваше правительство даже не осознает, насколько его ненавидят в Пекине ”.


“Меня очень мало интересует политика”, - сказал Холмс. “В чем ваша проблема?”


“Кто-то в Запретном городе в союзе с этими пиратами”, - сказал Фу Манчи.


“Тогда мы должны решить, кто от этого выиграет больше всего”, - сказал Холмс.


“Единственный продукт, который используют англичане и который стал более популярным в Китае, - это опиум”, - сказал Фу Манчи. “Вдовствующая императрица публично выступает против торговли опиумом. Однако, по правде говоря, она позволяет этому процветать, потому что привычка делает ее подданных послушными и ими легче управлять. Есть поговорка: ‘Пока есть опиум, революции не будет’. Тем не менее, я придерживаюсь мнения, что маньчжурская поговорка неверна и что революция произойдет независимо от того, курит народ опиум или нет. В случае переворота власть перейдет к тем, кто знаком с потребностями правительства, но кому отказано в истинной власти при нашей нынешней системе.”


“Вы имеете в виду евнухов”, - сказал Холмс.


Фу Манчи растопырил свои костлявые, похожие на когти пальцы. “Это возможно”, - сказал он. “Я подозреваю, что Ань Ли, Великий евнух, так же хорошо осведомлен об этой проблеме, как и я, и что он строит свои собственные планы”.


“А как насчет принцев Империи?”


“Возможно, хотя и сомнительно. Император, в конце концов, не сын, а племянник вдовствующей императрицы. Есть принцы, чьи притязания на трон, как и мои собственные, безусловно правдоподобны. Я уверен, что Цзы Си с опаской относится к принцу Кун и принцу Чжуан. Мог ли один из этих людей быть в сговоре с иностранными носатыми, чтобы убрать ее? Великобритания, Пруссия и даже Соединенные Штаты, возможно, помогают установить в Пекине более симпатизирующего им правителя. Кто-то связался с китайскими тайными обществами ”Белый лотос" и "Триады" и начал переговоры, которые объединили бы их всех под единым знаменем."


Тоскливый звон цепей Холмса раздавался, пока он думал об этих вещах. “Чего ты боишься из-за них?” - спросил он.


“Я ничего не боюсь, как я уже говорил вам раньше. Мне нужно знать, что происходит в Китае и что произойдет, чтобы ветер перемен не застал меня врасплох”.


“Другие, должно быть, чувствуют то же самое”, - сказал Холмс.


“Медная шкатулка, которую я искал, снова у меня, и в ней несколько Небесных Снегов, которые могут помочь вам в ваших размышлениях. Я хотел бы предложить вам более благоприятную обстановку, но я удовлетворю ваши потребности и потребности мистера Масгрейва, пока вы мои гости. ”


“Я требую от вас обещания, что вы также будете защищать наших друзей”, - сказал Холмс.


Странная пленка покрыла зеленые глаза Фу Манчи с тяжелыми веками. Он сделал волчьи зубы и сказал: “Уверяю вас, что я уделю каждому из них свое личное внимание и позабочусь о них так, как каждый требует”. Затем мы внезапно остались одни. Фу Манчи и евнух-охранник ушли.


“Сколькими разными способами вы можете интерпретировать его последнее замечание?” Я спросил своего друга.


Холмс печально покачал головой. Не было необходимости ничего говорить.


Так Холмс начал употреблять кокаин, который был одним из белых порошков в латунной коробочке. Идентификация других алкалоидов до сих пор остается загадкой для западной медицинской науки. Я все чаще наблюдал, как Холмс поддавался соблазну "Небесных снегов" Фу Манчи. Его настроение быстро менялось, переходя от напряженной сосредоточенности к странной апатии. Я приписал эти изменения химическим веществам, но в конце концов узнал, что перепады настроения были причиной, а не следствием употребления им этих соединений. Он обратился к одному, чтобы сосредоточить свои умственные способности; он выбрал другого, чтобы расслабиться или прогнать скуку.


“Вы должны понимать, что эти вещества - его великое оружие”, - предупредил я. “Это одно из его средств контроля над умами его врагов”.


“Я намерен использовать их экономно, во вполне законных целях”, - сказал он. “Я не собираюсь злоупотреблять ими до такой степени, чтобы нанести вред своему телу или разуму”.


“Я молюсь, чтобы вы знали, когда приближаетесь к этому моменту”, - сказал я. Это то же самое беспокойство, которое много лет спустя высказал доктор Ватсон, наблюдавший, как Холмс травил себя кокаином, морфием и опиумом всякий раз, когда Холмс считал, что ситуация оправдана.


Каждый день Фу Манчи, сбросив свою маскировку, приносил Холмсу все больше информации о знати и евнухах, которые были главными кандидатами в заговоре с целью свержения правления мадам Цзы Си. Холмс задавал короткие конкретные вопросы о каждом человеке: каково его происхождение? Чувствовал ли он себя достойно вознагражденным за свои услуги правительству? Принадлежал ли он к одному из тайных обществ? Были ли у него какие-либо личные разногласия с императорской семьей? Фу Манчи ответил на вопросы кратко, но исчерпывающе. Двое мужчин, возможно, два самых подвижных ума, которых я когда-либо знал, легко отбросили многих подозреваемых. В конце концов они сошлись на том, что виновным был либо Ань Ли, великий евнух, либо принц Кун, враг Ань Ли и сын императора Тао Куана.


“Я должен поговорить с обоими этими людьми”, - сказал Холмс. “Возможно, тогда я смогу найти решение. В данный момент я полагаю, что угроза исходит от принца Кунга, который, возможно, заручился помощью Великого евнуха. Ань Ли, действуя в одиночку, возможно, не сможет найти достаточной поддержки за стенами Запретного города. В конце концов, он евнух. Мне кажется маловероятным, что евнух может стать правителем Китая. Он не получил бы благословения богатого и могущественного класса мандаринов, какой бы ни была сила его личности.”


“Тем не менее, мистер Холмс, ” лениво произнес Фу Манчи, - вы должны научиться никогда не делать предварительных выводов без полных данных. И все же в принципе я согласен с вашей теорией, и мы посмотрим, подтвердит ли ее будущее. Я позабочусь о том, чтобы Ань Ли и принц Кун в ближайшее время навестили вас. В таких случаях я проинструктирую вас о роли, которую вы должны сыграть; этих людей нельзя заманивать в это подземелье, чтобы они разговаривали с закованным в цепи заключенным. Поэтому я придумаю подходящий вымысел в более приятной обстановке ”.


После ухода Фу Манчи Холмс начал обсуждать этот вопрос со мной. Я возразил, что у меня мало подходящих материалов, но Холмс на самом деле не искал моего совета. У него была привычка разбирать свои головоломки, проговаривая вслух каждый аспект. Я сделал наблюдение, которое позже оказалось весьма важным. “Вы согласны с этим монстром в желтой мантии, что угрозу для вдовствующей императрицы должен представлять либо Ань Ли, либо этот принц Кун?”


“Нет, вовсе нет”, - сказал Холмс. “Я уклонился от этого заявления. Вместо этого я сказал Фу Манчи, что в его списке возможных подозреваемых эти двое были единственными вероятными кандидатами”.


“Возможно ли, что истинный враг - это кто-то, кого нет в списке Фу Манчи?”


“Совершенно верно, Масгрейв”. Холмс тихо рассмеялся. “Я полагаю, это наша единственная реальная надежда на спасение. Фу Манчи не планирует отпускать нас отсюда живыми, но если я смогу найти ответ на его загадку, я, возможно, смогу использовать это, чтобы завоевать нашу свободу. Если бы его тайным соперником был Ань Ли или принц Кун, наверняка Фу Манчи уже был бы уверен в этом. Его противник - тот, кого он не подозревает, возможно, тот, кого он не в состоянии заподозрить. Вот причина, по которой он обратился ко мне за советом: я посторонний человек с чужим взглядом на вещи. Доктор надеется, что я смогу увидеть закономерность там, где он вообще ничего не видит.”


Несколько часов спустя дверь камеры открылась, и вошел Али с факелом в руках, без сопровождения евнухов-охранников. В то время я не счел это необычным. “Добрый вечер, добрые господа”, - сказал он.


“Уже вечер?” - спросил Холмс.


“Я привез вам весточку от ваших соотечественников. Мистер Холмс, я никогда не лгал вам, и все же я обманул вас. Пришло время прояснить для вас некоторые важные вопросы. Я привез весточку из британской дипломатической миссии.”


“Миссия!” Холмс вскрикнул. “Но, конечно, Фу Манчи—”


“Я доверенный слуга Фу Манчи, “ сказал Али, - но я также верный слуга эмиссаров королевы Виктории в Пекине. Я собирал здесь информацию в течение многих лет. Меня послали сказать вам, чтобы вы ничего не боялись. По высоким дипломатическим каналам предпринимаются активные усилия по вашему освобождению по указу самой вдовствующей императрицы. Британский посланник может оказать определенное давление. Я должен сказать, что попытки вашего вмешательства со стороны лорда Мэйфилда вызвали немалые затруднения у обеих сторон в этих переговорах. Тем не менее, соглашение должно быть достигнуто очень скоро.”


“Али, ” сказал я, “ ты подвергаешь себя риску ради нас”.


Он поклонился мне. “Я слуга длинноносых, мистер Масгрейв, и как такового меня ненавидели бы повсюду в Пекине. Моя работа была засекречена, и я должен просить вас соблюдать это соглашение. В противном случае я поплатился бы жизнью ”.


“Конечно, даю вам слово”, - сказал я.


“У меня также есть некоторая надежда узнать секреты Небесных снегов Фу Манчи, особенно древний Эликсир Бессмертия”.


“Эликсир бессмертия”, - сказал Холмс. “Значит, восточные гении тоже растрачивают свои жизни в этой тщетной погоне”.


Али пожал плечами. “Фу Манчи почти довел его до совершенства. Трудность в том, что древние тексты описывают ингредиенты в очень двусмысленных, поэтических выражениях. Фу Манчи еще должен узнать, что мудрые старики имели в виду под Цветком киновари и Жиром из красных косточек. Третье - это мед, но мед, полученный из нектара определенного цветка. Название этого цветка ничего не значит для современных ученых.”


Холмс рассмеялся. “Я рад слышать, что поступкам Фу Манчи есть рациональное объяснение. Он всего лишь введенный в заблуждение китайский врач, который верит, что может жить вечно”.


“Возможно, он заблуждается, но если его эксперименты увенчаются успехом, потомок Цзы Си вскоре наденет корону в Букингемском дворце”.


В подземелье воцарилось долгое молчание. “Мы, британцы, заставим Фу Манчи пожалеть, что он вообще прибыл к нашим берегам”, - сказал наконец Холмс.


Али покачал головой. “Будущее будет таким, как пожелает Бог”. Он повернулся спиной и снова оставил нас в темноте.


Потерял ли я тогда сознание, спал ли я и видел ли сны? Голос доктора Фу Манчи разбудил меня. “Могу ли я предположить, мистер Холмс, ” спросил китайский врач, “ что вы близки к разгадке?”


“Конечно, я должен провести еще одно или два интервью”, - сказал Холмс.


Наш похититель склонил голову, и по его жесту двое его рабов начали ослаблять наши путы. Фу Манчи вместе со своими женщинами-солдатами и евнухами-охранниками проводил нас по каменным ступеням в свою крепость во Дворце Опаловой Луны. О его резиденции и ее драгоценном содержимом евнухи Великого Внутреннего Мира никогда бы не заподозрили, однако каждое произнесенное там слово было прошептано на ухо Фу Манчи. Он жил в пределах Запретного города, потому что считал себя законным императором всего Китая — и кто мог с ним поспорить?


Нас искупали, одели и накормили, устроили поудобнее и оставили в покое. Вошла молодая женщина и сообщила, что принц Кун примет нас в течение часа. “Должно быть, в мире уже рассвело”, - сказал Холмс странным задумчивым тоном.


Вскоре после этого нас провели в присутствие принца Кунга, брата бывшего императора и министра финансов нынешнего императора. Он был самым могущественным из всех имперских принцев. В прошлые годы он был близким союзником мадам Цзы Си, но между ними возникла трещина. Принц Кун в желтом пиджаке, подчеркивающем его непосредственную связь с императорской семьей, и с рубиновой пуговицей на шляпе, отмечающей его высокий ранг, мрачно сидел в приемной Зала Безмятежного Созерцания. Он жестом пригласил нас занять места, и был подан чай. Фу Манчи сел рядом с Холмсом, чтобы переводить происходящее.


Принц говорил кратко. Он был откровенно озадачен, почему этот иностранный джентльмен без дипломатического ранга хочет видеть принца империи. Его истинный смысл был невысказан: зачем принцу империи хотеть видеть этого иностранного джентльмена?


Холмс склонил голову. “Даже далеко в Англии, где наша королева Виктория восседает, как английское изображение вдовствующей императрицы Китая, у нас есть люди, которые замышляют предать направляемую небом руку нашего великого правителя. Принц Кун, я молюсь, чтобы ты оценил меня как скромного, но честного и правдивого человека. Я хотел бы задать вам один вопрос, и ваш ответ, возможно, поможет превратить Китай в великую нацию, какой вы всегда хотели ее видеть.”


Фу Манчи перевел эту речь, более замысловатую, чем все, что я когда-либо слышал от Холмса за все время нашего знакомства.


Заговорил принц Кун. Фу Манчи просто повернулся к Холмсу и сказал: “Вы можете задавать свой вопрос. Принц-император подумает над ответом”.


Холмс снова поклонился. “Принц Гун, “ сказал он, ” в древнем городе в Европе есть монастырь. Монахи, которые живут в этом месте, честные, достойные последователи Бога. Они ухаживают за своими садами и молятся, и их единственная гордость - дерево старше любого другого дерева в стране. Оно стояло еще до того, как вокруг него построили монастырь. Это чудесное дерево цветет только раз в десять лет, и его цветы самые красивые, какие кто-либо когда-либо видел. Оно дает плоды только раз в сто лет, и говорят, что тем, кто его попробует, даруется возможность заглянуть в Рай. И вот однажды молния ударила в это великолепное дерево и вызвала пожар в его шелестящих ветвях. Монахи выбежали из своих келий, встревоженные и напуганные. Вот мой вопрос, принц Гун: монахи спасли дерево или его неописуемые плоды?”


На несколько долгих мгновений в зале воцарилась тишина. Затем намек на улыбку коснулся лица принца Кунга, и он кивнул головой с явным удовлетворением.


Заговорил Фу Манчи. “Ваша аудиенция окончена, принц Гун приветствует вас в Китае”. Холмс низко поклонился. Принц еще раз мимолетно улыбнулся, встал и с большим достоинством вышел из зала.


Я был озадачен. “Милая маленькая история, Холмс. Где вы ее услышали?”


“Я изобрел это”, - ответил мой друг. “У меня было достаточно времени для спокойных игр разума, пока ты изо дня в день тщетно трудился над тем, чтобы разорвать свои железные оковы”.


Я насмешливо фыркнул. “Вы узнали что-нибудь из его ответа?”


Холмс быстро взглянул на Фу Манчи. “Я, конечно, кое-что узнал. Завтра я узнаю, насколько много, когда возьму интервью у Ань Ли, Великого евнуха”.


Утром прибыл гонец, сообщивший, что Фу Манчи ожидает нас во Дворце Опаловой Луны. Зеленоглазый злодей присоединился к нам вскоре после этого. “Ваша беседа с Ань Ли будет не такой приятной, как с принцем Куном”, - сказал он Холмсу.


“Я предвижу это”, - сказал мой друг. “И все же я должен задать ему вопрос и понаблюдать за его поведением, когда он ответит”.


Фу Манчи кивнул. Он подал знак своим слугам, вооруженной женщине и евнуху с мечом. Мы выстроились в процессию и покинули малый дворец, направляясь под серым, холодным китайским небом к остроконечным крышам Запретного города.


В жилах Ань Ли не было королевской крови, поэтому наше интервью не будет проводиться ни в одном из императорских зданий. Мы были назначены всего на четверть часа в приемной Зала Памяти Славы, штаб-квартиры Ань Ли. Именно здесь он составлял распорядок дня для императора и его устрашающего регента Цзы Си


Мы ждали на много минут дольше назначенного для нашей беседы времени. В комнату ворвался Ань Ли, выглядевший встревоженным и недовольным. Он коротко и кисло признал ранг Фу Манчи, окинул Холмса и меня презрительным взглядом и опустился в роскошное кресло в виде дракона. Он ничего не сказал, но ждал, пока мой друг быстро перейдет к делу.


“Мастер Ань Ли, - сказал Холмс, - император - Сын Неба. Но в то же время он является хранителем своего народа, подобно смотрителю храма, принадлежащего невидимому богу. В некотором смысле храм принадлежит смотрителю, поскольку он защищает его и черпает в нем силу. И все же его обязанности никогда не уменьшаются, потому что, если он сложит это бремя, храма скоро больше не будет. Тогда откуда смотритель будет черпать свои силы? Какое состояние у него останется?”


Ань Ли нахмурился. “Доктор Фу Манчи привез вас в Пекин с западного края мира только для того, чтобы сказать эту глупость?” раздраженно спросил он.


Холмс улыбнулся. “Я бы задал вам еще один вопрос”, - сказал он.


“Да, говорите”.


“У смотрителя храма есть слуга. Если смотритель покидает храм, в чем вина слуги?”


Глаза Ань Ли сузились. Он понял, что недооценил Холмса. “ Если смотритель покидает храм, - медленно произнес Ань Ли, - есть другие храмы и другие смотрители. Слугу нельзя винить”. Он указал, что слишком занят, чтобы уделить нам больше времени, поэтому Фу Манчи вывел нас из Зала Памяти Славы.


“Итак, что вы узнали?” - спросил Фу Манчи так спокойно, как будто будущее Китая не зависело от результатов этих встреч.


“Я должен провести еще одно собеседование”, - сказал Холмс. “Я должен задать вопрос вдовствующей императрице, а затем я назову ей личность вашего скрытого врага”.


Фу Манчи склонил голову в искреннем уважении. “Будет исполнено”, - сказал он. “Сегодня вечером мы будем ужинать с регентом императора”. Когда я пишу это в 1927 году, уже не кажется удивительным, что Фу Манчи смог пообещать аудиенцию за ужином с мадам Цзы Си в такой короткий срок. Мы привыкли ожидать таких вещей от этого безумного гения.


Когда мы были должным образом одеты и прихорошены, Али повел нас в Зал Гарантированной Гармонии. Ань Ли, Великий евнух, показал нам наши места. Мы поклонились, подождали, пока Цзы Си и мальчик-император сядут, и ужин продолжился. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не был так ошеломлен банкетом.


Несколько часов спустя, после того как подали последнее блюдо, Цзы Си поговорил с Фу Манчи, который представил Холмса и меня. Я думаю, что она испытывала то же недоверие и презрение к европейцам, что и большинство китайских аристократов. Более того, я не думаю, что Цзы Си понимала, чем именно Холмс занимался при ее дворе. Фу Манчи не до конца подготовил ее к пониманию того, что должно было произойти.


Холмс встал и повернулся лицом к вдовствующей императрице, затем сделал тройной поклон ее племяннику. “Мне сказали, что у вас есть тайный враг при дворе”, - сказал он. “Я верю, что смогу раскрыть источник этой нелояльности, задав всего один вопрос. Если это так, я скажу вам, кто ваш предатель. Тогда я попрошу, чтобы мне и моим друзьям разрешили благополучно вернуться по домам.”


Фу Манчи сделал паузу и посмотрел на Холмса. Вдовствующая императрица что-то сказала, возможно, потребовав, чтобы Фу Манчи перевел слова Холмса. Фу Манчи говорил несколько мгновений. Ответил Цзы Си. “Ей интересно услышать ваши мысли”, - сказал Фу Манчи.


Холмс повернулся и поклонился вдовствующей императрице. “Король, построивший огромный дворец, не станет разрушать его из-за того, что рабочий повредил черепицу на крыше. Он может уволить рабочего, но тогда ему придется нанять другого на место первого. Кто сказал, что второй рабочий не причинит больше вреда, чем первый? И все же, правильно ли, что король взбирается на крышу своего дома и сам чинит ущерб?”


Цзы Си не ответил. Вместо этого Ань Ли встал лицом к Холмсу, Он заговорил, а Флу маньчжур перевел. “У короля много слуг”, - сказал евнух. “Он может приказать любому из слуг поработать на крыше. В хорошо управляемом королевстве король даже не узнает об этом. Долг его камергера - уделять внимание таким тривиальным вещам. Почему вы беспокоите Сына Неба подобными глупостями? Так вы раздражаете свою собственную королеву? Вы, европейцы, должны усвоить, что нам не нравятся ваши загадки.”


Цзы Си произнес несколько слов. “Она говорит, что вы в десять тысяч раз мудрее ее Великого евнуха”, - сказал Фу Манчи. “Она предупреждает вас, что вы должны заговорить снова, и что от ваших слов зависит, будете ли вы жить или умрете. Это так просто ”.


Холмс позволил себе короткую улыбку. “Значит, я все-таки прав. Пожалуйста, сообщите великой леди, что предатель находится с нами в этой комнате. Это она сама, вдовствующая императрица Цзы Си, которая ведет переговоры как с западными державами, так и с тайными обществами. Она замышляет свержение своей собственной династии.”


Я уставился на Холмса. Али ничего не сказал. Я думаю, что даже Фу Манчи был немного ошеломлен. Он повернулся к помосту и заговорил. Когда до нас дошел смысл слов Фу Манчи, поднялась страшная суматоха. Лицо Великого евнуха стало красным, как вино, и он начал кричать жутким, высоким голосом, который не был ни мужским, ни женским. Охранники придвинулись ближе. Атмосфера в зале была холодной и убийственной.


Али наклонился вперед, встав между Холмсом и мной. “Фу Манчи не перевел ваши слова”, - сказал он тихим голосом. “Он сказал ей, что Ан Ли был ее предателем. Вдовствующая императрица примет это. Это спасет и ее, и молодого императора. Ань Ли умрет. Судьба самого Китая в данный момент никого не волнует, добрые господа.


Фу Манчи повернулся и бросил на Али свирепый взгляд. Он указал длинной, тощей рукой и выкрикнул несколько слов. Монгольские стражники поспешили к нам.


“Он осудил меня, добрые господа”, - храбро сказал Али. “Я—” Монголы заломили Али руки за спину и быстро вывели его из комнаты. Мы больше никогда не видели этого хорошего человека.


“Он был британским шпионом”, - сказал Фу Манчи в качестве небрежного объяснения. “Без сомнения, вы были хорошо осведомлены об этом. Однако Ань Ли, никчемный пес, тоже будет удален, и я использую свое влияние на Цзы Си, чтобы восстановить эту нацию. Моя власть в Китае сейчас почти абсолютна ”.


Той ночью я провалился в измученный сон, тревожимый ужасающими снами о пытках. Я проснулся в темноте, чья-то рука прикрывала мне рот. “Успокойся”, - прошептал низкий голос мне на ухо. Я испытал облегчение, увидев Уилларда Пауэрса и лорда Мэйфилда, которых я считал мертвыми.


“Мы должны действовать быстро”, - сказал Пауэрс. “Британская территориальная армия атакует дом Фу Манчи. Все в беспорядке, и это может быть нашим единственным шансом спастись. Если мы будем ждать слишком долго, нас могут отрезать.”


“Тогда пойдем”, - сказал Холмс. “Китай меня больше не привлекает”.


Лорд Мэйфилд казался скучным и одурманенным. На его небритом лице играла глупая полуулыбка, и он, казалось, не слушал нашу дискуссию. “Я думаю, мы сильно ошибались насчет опиума”, - сказал он. “В своем роде это довольно приятно, не так ли?” Мы все повернулись, чтобы посмотреть на него, но никто не сказал ни слова.


Пауэрс посмотрел на меня. “Мэйфилд будет бесполезен, если дело дойдет до драки”, - сказал молодой американец. “Хуже, чем бесполезен, потому что кто-то должен будет убедиться, что его не убьют”.


Я услышал выстрелы и крики. Когда мы выскользнули из комнаты, то увидели спешащих повсюду рабов и женщин-солдат. В доме царил беспорядок. Стулья и кушетки были разбросаны, сломаны и расколотые в щепки; гобелены были сорваны со стен; нефритовые скульптуры и фарфоровые вазы валялись разбитыми на изуродованном полу. Повсюду была разбрызгана кровь, а воздух наполнился густым дымом.


Снаружи, под холодными зимними звездами, бушевала битва. Раскаты грома раскололи воздух, как будто луна взорвалась над нашими головами. Я слышал множество ружейных выстрелов и крики мужчин и женщин. Из самых глубоких теней донесся голос доктора Фу Манчи. “Я еще раз благодарю вас”, - сказал он. “Вы дали мне ключ к моей судьбе. Теперь я буду править всем Китаем, а затем всеми народами к востоку от Суэца. Через несколько коротких лет я буду—”


Лорд Мэйфилд хихикнул. “Я обещаю вам, - сказал он невнятно, - что мы, англичане, избавимся от вас и ваших хулиганов еще до того, как истечут эти несколько коротких лет”. Фу Манчи протянул длинную костлявую руку к горлу Мэйфилда. На несколько секунд все стихло, а затем Королевский комиссар издал единственный протяжный, хриплый вздох. Так лорд Мэйфилд испустил свой последний вздох.


Он был сбитым с толку и введенным в заблуждение стариком, назойливым и нерешительным, но он был честным и преданным и готов служить своей любимой королеве при любых обстоятельствах. Он заслуживал лучшего конца, и я пятьдесят лет нес на себе болезненное бремя вины. Его дети и внуки должны знать, каким прекрасным и храбрым человеком он был, потому что он так и не получил той дани уважения, которую действительно заслужил.


Лицо Фу Манчи превратилось в маску ненависти и ярости. “Мистер Холмс, - сказал он, - вы, должно быть, сочли меня дураком, утверждающим, что вдовствующая императрица замышляет собственную гибель! Нет, не мадам Цзы Си тайная предательница. Это заговор сильных мира сего, союз принца Гуна и Великого евнуха. Ни один из них не смог бы добиться успеха в одиночку. Вместе они воображают, что смогут реформировать династию ”.


“Если это то, во что вы хотите верить, ” печально сказал Холмс, “ то пусть будет так. Я не буду с вами ссориться”.


Фу Манчи не успокоился. “Ты заслуживаешь смерти вместе с остальными. Да будет так”. Однако, прежде чем он успел что-либо предпринять, его прервал грохот винтовочной очереди. Он пробормотал что-то по-китайски, повернулся и побежал обратно к горящим стенам своей резиденции.


“Принц Кун привел англичан”, - сказал Уиллард Пауэрс.


Мы поспешили вслед за Фу Манчи по туннелю, который вел в Запретный город. Раздался еще один гигантский взрыв, кипящий, бушующий оранжевый шар пламени и дыма, который прогремел в подземном переходе. Потолок рухнул вокруг нас. Мы видели, как Фу Манчи был погребен под обломками, но Пауэрс, Холмс и я остались невредимы. Наш путь был заблокирован, и нам пришлось повернуть обратно тем же путем, которым мы пришли.


Мы вышли из разрушенного поместья Фу Манчи и обнаружили, что поле битвы в руках солдат императора. Принц Кун и королевская морская пехота Великобритании победили обескураженных приспешников доктора, которые быстро сдались, когда стало ясно, что сам мастер наконец-то встретил свой конец в жестоком катаклизме.


Нас встретили перепуганный британский дипломат, несколько китайских переводчиков и помощников, несколько императорских гвардейцев и сам принц Кун.


“Доктора Фу Манчи больше нет”, - сказал Холмс. “Он предпочел смерть, чем быть схваченным”.


Когда информация была переведена, принц Кун коротко кивнул, хотя выражение его лица не изменилось. “Наши британские гости оказали нам большую услугу, “ сказал он, - за которую нам нелегко будет отплатить. Мы в долгу перед мистером Холмсом и его товарищами, и мы выслушаем предложения британской дипломатической миссии с терпением и непредвзятостью ”.


Благодаря принцу Кунгу и влиянию британского посла мы вскоре оказались в каютах на борту английского корабля, направлявшегося в Лондон. Никто из нас не хотел задерживаться в Пекине. Нас оторвали от нашей спокойной жизни, и мы страстно желали вернуться к нашим семьям и друзьям, к нашим собственным занятиям и интересам.


Китай зимой - унылое, унылое, бесцветное место, и только лакированные дворцы Запретного города создают намеки на жизнь и тепло. Тем не менее, мы увидели вполне достаточно Великого Внутри, за Пределами Города, всего Пекина. Мы хотели, чтобы этой рекой была Темза, чтобы клубящиеся облака, грозящие снегопадом, недавно прошли над английскими вересковыми пустошами, а не над бескрайней монгольской пустыней. Я отчаянно хотел увидеть английские цветы и услышать английских птиц, поесть английской еды и послушать смех играющих английских детей.


Возможно, Ватсон был немного прав, когда писал обо мне, что я обладаю вялыми и изысканными манерами и что на самом деле я не любитель приключений. Я полагаю, что это не так, но я был сыт по горло приключениями, больше, чем большинство людей когда-либо мечтали, и я утверждаю, что хорошо о себе отзывался. Мое желание вернуться домой было вызвано не истощением моего духа, а естественной потребностью странника освежиться в знакомой обстановке.


Итак, вскоре после Рождества мы отплыли из Тяньцзиня, направляясь домой. Когда началось наше сотрудничество, Холмс был дерзким молодым человеком. Опыт, полученный в Китае, сделал его зрелым и научил большему, чем он узнал за все годы учебы в школе. Когда восточное побережье Китая исчезло за кормой, Шерлок Холмс стал во многом гением, описанным доктором Джоном Х. Ватсоном. Мне выпала честь наблюдать и документировать это превращение.


В эпизоде с медным ящиком есть один необычный аспект, который необходимо зафиксировать, хотя это произошло только спустя много лет после событий, описанных в этих мемуарах. Я получил письмо от Шерлока Хоумса в 1908 году, через тридцать три года после пекинского дела и примерно через пять лет после последнего появления одного из рассказов доктора Ватсона в популярной прессе. Холмс приложил письмо, которое он получил из Китая. Я привожу здесь и его записку, и другую.


Мой дорогой Масгрейв.


Я приношу извинения за долгую задержку с ответом на ваше последнее письмо. У меня было несколько интересных загадок, которые заинтересовали меня, но ничего особо важного, и ничего такого, что мой уважаемый биограф счел нужным увековечить в своих журнальных статьях. Единственное событие, о котором стоит вам упомянуть, и, по сути, основная причина написания этого письма, — это прилагаемое сообщение.


Я получил это только сегодня. Я надеюсь, что вы найдете это таким же увлекательным, как и я, и что ужасные последствия не останутся для вас незамеченными. В данный момент я не уверен, как мне на это реагировать. Я нахожусь в незнакомом состоянии отчаяния.


Ваш, как всегда,

Шерлок Холмс


Письмо из Китая было написано аккуратным и четким почерком, странно угловатым, но не совсем неприятным. Признаюсь, дрожь отвращения охватила меня, когда я взглянул на подпись: это было, конечно, от доктора Фу Манчи — монстр был жив! Он был жив все эти годы. В конце концов, он сбежал и использовал прошедшие десятилетия, чтобы восстановить свою гнусную тайную восточную империю. Здесь я цитирую его последнее послание Шерлоку Холмсу.


Мистер Холмс:


Прошло много лет с тех пор, как мы разговаривали в последний раз, и за это время я понял, что был к вам очень несправедлив. Я должен вам своего рода компенсацию, если не извинения. Для меня необычно находиться в таком положении, и я боюсь, что, возможно, я неискушен в практике признания ошибок.


Не так давно вдовствующая императрица скончалась при несколько сомнительных обстоятельствах. После ее смерти выяснилось, что ваши рассуждения относительно ее незаконной и предательской деятельности были абсолютно правильными, а моя версия событий полностью ошибочной. Это действительно был Цзы Си, который спровоцировал возникновение тайных обществ, тех, которые объединились, чтобы осуществить то, что вы, англичане. называется Боксерским восстанием.


Мы разделяем ответственность за это восстание, вы и я, ибо у нас были силы предотвратить его, но мы ничего не сделали. Я признаю свою слепоту и свою ошибку. Если бы я послушал вас, я был бы избавлен от многих лет борьбы. Я заплатил за ту грубую ошибку моего юного "я", и я обещаю вам и всему миру, что подобное больше никогда не повторится.


Я посылаю вам кое-что, чтобы избавить свой разум от чувства долга перед вами. Это формула Эликсира Бессмертия, одного из Небесных Снегов. Я добился больших успехов в расшифровке древних текстов, и я включаю все данные, относящиеся к неоднозначной терминологии, используемой моими предками, даже те, которые вытекают из моих недавних лабораторных успехов. Только ты и я во всем мире разделяем это знание. Я не завидую тебе за это, Ты единственный человек, который когда-либо поражал меня дисциплиной и целостностью своего интеллекта.


Не хватает только одного фрагмента информации, обнаружение которого сделало бы эликсир завершенным: в древних текстах говорится об особом виде меда, приготовляемого пчелами из нектара цветка ХО КУО. Я не знаю, что подразумевается под ХО КУО. Эти слова означают всего лишь “бледная птица”, и ни один из комментариев древности не проливает дальнейшего света на этот вопрос. Я начал тщательно продуманную кампанию по сбору меда, приготовленного из всех видов цветов, произрастающих в Китае, и видов, которые, возможно, были завезены исследователями и торговцами. Я считаю, что этот проект оправдывает такие усилия. Однако, возможно, вам повезет больше, чем мне


Доктор Фу Манчи


Шесть лет спустя, в 1914 году, Холмс и Ватсон приняли вызов, который Ватсон описал в “Своем последнем поклоне", последнем приключении Шерлока Флолмса. В этой истории мы читаем следующий интересный обмен репликами:


“Но вы вышли на пенсию, Холмс. Мы слышали, что вы вели жизнь отшельника среди своих пчел и книг на маленькой ферме в Саут-Даунс”.


“Совершенно верно, Ватсон. Вот плод моего безделья, величайшее произведение моих последних лет!” Он взял со стола книгу и зачитал полностью название: Практическое руководство по пчеловодству с некоторыми наблюдениями по поводу разделения матки


Это должно ответить на часто задаваемый вопрос: “Почему Холмс ушел на пенсию в столь юном возрасте?” Учитывая китайскую формулу, в которой расшифрованы все неизвестные количества, кроме одного, Холмс исчез, чтобы найти недостающий ингредиент. Добился ли он успеха? Я уже упоминал, что узнал о его смерти из письма выпускников университета, но это уведомление могло быть ложным и вводить в заблуждение. В конце концов, мир уже однажды был уведомлен о неминуемой кончине Шерлока Холмса. Доктор Фу Манчи возвращался снова и снова на протяжении нынешнего столетия, чтобы поносить силы цивилизации и порядка. Возможно, его старый противник — мой друг Шерлок Холмс — все еще жив, чтобы защитить спящий мир от страшных угроз, о которых мы даже не мечтаем. Мой старый товарищ, возможно, наблюдает за нами даже сегодня, невидимый ангел-хранитель, защищающий нас, когда мы слепо идем по жизни. Я предпочитаю думать, что это правда, как бы иррационально это ни звучало. Я предпочитаю верить в Шерлока Холмса.


OceanofPDF.com


ДЖАЙЛС ЛЕСТРЕЙД, ВИЛЬГЕЛЬМ ГОТТСРАЙХ, СИГИЗМОНД ФОН ОРМШТЕЙН, БЕВИС СТЭМФОРД, АРТУР КОНАН ДОЙЛ, доктор медицины, ДЖЕЙМС МОРТИМЕР, доктор медицины.


“У меня всегда было в привычке не скрывать ни один из своих методов ни от моего друга Ватсона, ни от любого, кто мог бы проявить к ним разумный интерес”.


— “Оруженосец Рейгейт”


автор К. Д. ЮИНГ


И другие …


Перерыв в дневных занятиях


Одной из жертв Сильного урагана 1907 года, который нанес значительный ущерб большей части Лондона, особенно в районе старых пристаней вдоль внутренней излучины Темзы, стал полный тираж сентябрьского номера "Иллюстрированного ежемесячника Хогайна" за 07 сентября..Hogine's Illustrated Monthly. Типография, которая находилась на Лоуэр-Темз-стрит, недалеко от Тауэра, соскользнула с того, что оказалось древним пирсом, в Темзу, где она распалась, а ее обломки попали в Северное море.


Журнал продержался еще несколько лет, прежде чем объединиться с журналом "Пиквик", только для того, чтобы полностью прекратить публикацию из-за нехватки бумаги во время Первой мировой войны. Но в сентябрьском номере от 07 года, который, как считалось, содержал резкое обвинение Джорджа Бернарда Шоу во всех современных драматургиях, кроме его собственной; мемуары Э. В. Хорнунга “Шурин, доктор”; и статью под названием “Дирижабль — готов ли дирижабль графа Цеппелина к приему пассажиров?” казалось, был потерян навсегда.


А затем, в июле 1952 года, в один из таких чудесных моментов озарения, Континентальное агентство расследований и защиты, британское отделение Континентального детективного агентства Соединенных Штатов, открыло свои новые офисы в бывшем здании Hogbine Building на Феттер-лейн, недалеко от Флит-стрит. Название “Хогбайн-билдинг” все еще было вырезано на серой каменной плите над входной дверью, хотя никто на милю в любом направлении не знал, кем был Хогбайн, чем он занимался и зачем ему понадобилось здание, в котором он это делал. В процессе сноса стены, чтобы превратить два офиса в одну большую картотеку - детективное агентство собирает акры папок, — был обнаружен длинный заколоченный шкаф. В нем были модель Эйфелевой башни; набор фотографий в переплете, на которых изображена довольно пышнотелая молодая женщина, расхаживающая в своем камзоле с надписью “В будуаре Миледи”, оттиснутая сусальным золотом на обложке; коробка с распечатанными бланками отказа; серия французских открыток с изображением Эйфелевой башни на различных стадиях строительства; программная книга для производства Люсия в "Друри-Лейн"; и полное прошитое доказательство наличия пропавшего сентябрьского номера за 07 год.


Одна из статей в утерянном номере, о существовании которой со временем было полностью забыто, представляла собой ежемесячный выпуск серии под названием “Каким они его знали“ (или, конечно, ”Ее", если речь шла о женщине). Среди знаменитых персонажей на протяжении многих лет были Чарльз Диккенс, Гюстав Доре, Элеонора Дузе, У. С. Гилберт и Артур Салливан (в паре, что раздражало их обоих), Джеймс Макнил Уистлер и папа Лев XIII. Месяцем ранее речь шла о Бенджамине Дизраэли, а месяцем позже - о самой королеве Виктории. Темой сентябрьского выпуска за 07 сентября был человек, которого все признали величайшим детективом-консультантом девятнадцатого века.


Агентство Continental, которое с гордостью считало себя величайшим консалтинговым детективным агентством двадцатого века, отправило соответствующие страницы обратно в свою штаб-квартиру во Флэтайрон Билдинг в Нью-Йорке, где они были вставлены в рамки и развешаны на стенах коридора, ведущего в кабинет генерального директора. Там они оставались почти полвека, их значение было еще более забыто, пока случайно, в октябре 2001 года, молодой редактор в St. Пресса Мартина случайно наткнулась на них, когда они ждали в коридоре шанса убедить “Попа” Гора, который уходил с поста генерального менеджера после сорока четырех лет работы в Continental, что одной интересной жизни недостаточно для создания мемуаров-бестселлеров — еще нужно уметь писать английские предложения и даже абзацы.


“Вы могли бы подумать об использовании призрака”, - сказал Pop редактор the St. Martin's Кит Кала. “А что вы знаете о тех журнальных страницах, которые висят в коридоре?”


“Кстати, о призраках, ” воодушевился папа. “ Я рассказывал тебе о том времени в Огаллале, штат Небраска ...”


В конце концов Кале удалось убедить офис-менеджера Continental разрешить ему снять страницы и сделать их копии. После изрядного количества исследований, включавших поездку в Лондон и еще одно — в Амстердам, — о том, как мы страдаем за наше искусство, - удалось установить историю и происхождение страниц. Мы печатаем их здесь впервые, полагая, что авторское право на них давно истекло и что все правообладатели, должно быть, давно умерли. Если мы ошибаемся в этом и если законные наследники помощника суперинтенданта Скотленд-Ярда Джайлза Лестрейда, доктора Бевис Стэмфорд или любой другой автор этих страниц воспоминаний свяжется с отделом прав и разрешений St. Martin's Press, они знают, как с вами поступить.


Из иллюстрированного ежемесячника Хогбайна за сентябрь 1907 года:


ТАКИМ, КАКИМ ОНИ ЕГО ЗНАЛИ


В ЭТОМ МЕСЯЦЕ —ШЕРЛОК ХОЛМС


В этом месяце у нас есть большое удовольствие для наших читателей: редкий взгляд на одного из самых знаменитых сыщиков Великобритании от некоторых из тех, кто хорошо знал его в тот период, когда он был ведущим неофициальным детективом Англии — нет, мира. С тех пор, как он удалился на свою ферму в Сассексе и отказывается давать интервью, мистер Холмс исчез из поля зрения общественности, но он по-прежнему занимает видное место в общественном воображении. Мы думаем, что наши читатели будут очарованы и, возможно, просветлены этими краткими воспоминаниями человека, который, благодаря доктору Босвеллианские усилия Джона Ватсона были так же хорошо известны в современном англоязычном мире, как Элеонора Дузе, Бенджамин Дизраэли, Сесил Родс, Сидящий бык или господа Дж. Гилберт и Салливан.


Как обычно, мы позволим нашим приглашенным авторам говорить самим за себя и напоминаем нашим читателям, что мнения авторов являются их собственными, неотредактированными (за исключением орфографии, грамматики и пунктуации, где это необходимо), и мы в Иллюстрированном ежемесячнике Хогбайна не сделали ничего, чтобы побудить их соглашаться или не соглашаться с известной записью. Итак, вытяните ноги перед согревающим морским углем камином и приготовьтесь к хорошему чтению, поскольку мы с настоящим удовольствием начинаем:


Помощник суперинтенданта Джайлс Лестрейд,

Отдел уголовных расследований Скотленд-Ярда (в отставке)


Его собственными словами:


Знал ли я Шерлока Холмса? Что за вопрос! Что за шутка! Этот человек был постоянной занозой в боку Скотленд-Ярда, вредителем и досадной помехой с того дня, как открыл магазин на Бейкер-стрит, 221Б, и до того дня, когда ушел на пенсию. И я нисколько не удивился бы, если бы он продолжал время от времени появляться, чтобы взбудоражить Скотленд-Ярд делами, с которыми Отдел уголовных расследований прекрасно справлялся и без его хваленой ”помощи".


Не поймите меня неправильно, мистер Холмс мне действительно нравился, настолько, насколько этот невыносимый педант позволил бы себе нравиться. Это я могу сказать вам больше, чем многие мои товарищи по Скотленд-Ярду. Грегсон буквально краснел до ушей всякий раз, когда упоминалось имя Холмса. С положительной стороны, он помог нам с одним или двумя нашими наиболее неясными делами. Его специальностью — можно сказать, его ‘сильной стороной’ — были проблемы, которые нелегко решить обычной полицейской работой. О, в конце концов, мы бы раскрыли эти дела. Но мы были связаны рутиной и правилами, как это необходимо в любом организованном сообществе людей, в то время как фрилансер вроде Холмса шел своим путем и часто был способен безошибочно найти решение. С другой стороны, нам из уголовного розыска нужно было найти доказательства, которые могли бы быть представлены в суде. Все, что Холмсу нужно было сделать, это обвиняюще ткнуть пальцем, произнести своим высоким, писклявым, раздражающим голосом: “Вот ваш преступник, Лестрейд”, - и он закончил с этим, предоставив нам собрать воедино, если сможем, детали, которые действительно помогли бы раскрыть дело.


Читатель, возможно, удивится, узнав, что Холмс раскрывал не все дела, за которые брался, хотя по записям его помощника доктора Ватсона этого никогда не скажешь. Часто, и это может стать еще большим сюрпризом, после того, как Холмс отказывался от расследования, нам в Скотленд-Ярде с помощью наших упорных, как он сказал бы, лишенных воображения методов удавалось найти решение. И когда я говорю, что он отказался от расследования, я не имею в виду, что он развел руками и признал, что был сбит с толку. О, нет. Не Холмс. Это было бы больше похоже на: “Ну, теперь, когда я указал вам правильное направление, Лестрейд, я пойду. Мне нужно проконсультироваться с королем Норвегии по делу чрезвычайной государственной важности, разве ты не знаешь?


Если бы вы спросили меня, я бы сказал, что величайшим даром Холмса была его способность делать заявления, которые звучали так, как будто он знал, что делает, независимо от того, делал он это или нет. Даже когда у него не было ни малейшего представления в "голубой луне" о том, что на самом деле произошло в данном случае, не больше, чем у нас, бедных копов, он никогда не затруднялся что-то сказать, и это всегда звучало так, будто он знал что-то, чего не знали мы.


Давайте возьмем дело, которое я собираюсь назвать “Делом тучного плутократа”, когда я опубликую первый том своих мемуаров — Лестрейд из Ярда, как я планирую его назвать - примерно через год.


Уодлингтон Скитербиггинс (произносится “Уиггинс”), банкир, был найден мертвым в гостиной своего дома на Фортинбрас Корт недалеко от набережной. Дородный мужчина — нет, честно говоря, некоторое время назад он уже был дородным и приближался к ожирению — с бакенбардами, как у бараньей отбивной, он был одет в бело-голубую с золотом пеструю одежду. Он лежал гротескной кучей на полу, и меч, известный как фехтовальная сабля, пронзал его шею из стороны в сторону. К его шее было прикреплено что-то вроде небольшого деревянного стержня, и, проходя через шею жертвы, меч пронзал обе стороны этого нелепого на вид приспособления. Наполовину выкуренная вонючая сигара "черута" лежала в отдельно стоящей пепельнице рядом с тем местом, которое было бы рядом с ним, если бы он все еще стоял. Его дворецкий заверил меня, что пестрый костюм - это не его обычная одежда, и обычно он не ходит с деревянным прикладом вместо галстука или шпагой, проткнутой через шею.


Как раз в тот момент, когда я собирался допросить горничную, прибыл доктор Семплман, полицейский хирург, чтобы осмотреть тело, а мистер Шерлок Холмс прибыл, чтобы еще раз сунуть свой длинный нос в полицейские дела. Он начал с того, что уставился на тело с одной стороны и постучал себя по носу, а затем перешел на другую сторону и потянул себя за ухо. Когда ему это надоело, он начал ползать по полу, подбирать кусочки пуха, кошачью шерсть и тому подобное и складывать их в эти маленькие конвертики, которые он повсюду носил с собой и которые, я думаю, он сделал специально, потому что я никогда не видел, чтобы кто-то другой использовал их для каких-либо целей.


“Что говорят слуги, Лестрейд?” - спросил он, поднимаясь с пола и отряхивая колени брюк.


“Очень мало, мистер Холмс”, - сказал я ему. “Их не было здесь, когда произошло убийство, поскольку их работодатель дал им выходной”.


Холмс многозначительно постучал себя пальцем по носу. “Это заслуживает внимания”, - сказал он.


“Я занимаюсь этим, мистер Холмс”, - сказал я ему. “Действительно, как раз перед вашим приходом—”


“Обратите внимание на отсутствие крови под телом, Лестрейд”, - перебил Холмс в своей обычной заискивающей манере.


“Это самое первое, что я заметил, мистер Холмс”, - сказал я ему.


“Этот человек был убит не здесь”, - сказал Холмс.


“Это совершенно очевидно, мистер Холмс”.


“Тело было перенесено”.


“Пожалуйста, расскажите, мистер Холмс”.


“Меч, пронзивший шею, - это знак бандитов, тайного общества злобных злодеев, берущего свое начало на Востоке”.


Я достал блокнот и карандаш и записал “Бандит”.


“Но я полагаю, что это дело рук кого-то, кто имитировал этот ужасный ритуал”, - продолжил Холмс. “Настоящий, неподдельный бандит неизменно пользуется ятаганом”.


“Очень интересно, Холмс”, - сказал я ему. “Почему вы думаете—”


“Я обращаю ваше внимание, Лестрейд, на тантала на буфете”, - перебил он, театрально указывая пальцем на вышеупомянутый предмет.


“Я уже заметил это, мистер Холмс”, - вежливо ответил я. “Это тантал. Он стоит на буфете, где, по словам горничной, всегда стоял”.


“Совершенно верно!” - ответил он. А затем он улыбнулся своей приводящей в бешенство улыбкой и отошел, чтобы посмотреть на следы ботинок в коридоре.


Ну, а теперь я спрашиваю вас, откуда мне было знать, говорил ли он серьезно или просто пускал дым?


Примерно через десять минут, когда я был на кухне, готовясь арестовать повара, доктор Семплман позвал меня обратно в гостиную. “Я здесь закончил”, - сказал он мне, надевая пальто. “Уодлингтон-Скитербиггинс скончался от внезапного обширного сердечного приступа. Я напишу об этом в офисе ”.


У меня, должно быть, отвисла челюсть, как у трески. “Простите, доктор?” Я сказал.


“Конечно”, - ответил он.


“Я имею в виду — сердечный приступ?”


“Совершенно верно. Посмотрите, какой вес таскал за собой бедняга. Если люди будут носить с собой лишние шесть килограммов жира и не будут заниматься спортом, у них будет мало шансов дожить до отведенных им трех десятков десяти лет.”


“Но— меч пронзил его шею—


“Ах, это!” Он рассмеялся. “Это фокус”. Он протянул руку и вытащил меч, а затем отстегнул маленькую деревянную рукоятку. “Видишь? На его шее ни царапины. Меч каким-то образом закреплен на рукояти. Отсутствие крови должно было подсказать вам это. Я бы сказал, судя по его одежде, что Уодлингтон-Скитербиггинс практиковался в фокусах, возможно, чтобы развлечь детей, когда упал.”


“Но, Холмс, мы же думали, что его перевезли”.


“Посмотрите на него”, - сказал доктор Семплман, жестикулируя. “Хотите, я перенесу его на какое-нибудь большое расстояние?”


“Не я”, - согласился я. “Холмс, вы —” Я посмотрел в конец коридора как раз вовремя, чтобы увидеть, как за консультирующим детективом закрывается входная дверь.


Я снова повернулся к доктору. - Полагаю, “тантал" не имеет никакого отношения к смерти Уодлингтона Скитербиггинса? - Спросил я.


“Тантал? Возможно, в более широком смысле, что пьянство способствовало его проблеме с весом. Но кроме этого, я не понимаю, как.”


Я покачал головой. “Дым”, - сказал я. “Я знал, что это дым”.


“Возможно”, - согласился доктор Семплман. “Эти сигары с черутой ужасно нагружают сердце”.


Вильгельм Готтсрайх Сигизмунд фон Ормштейн

Великий герцог Кассет-Футштейнский и наследственный король Богемии


Его собственными словами.


Шерлок Холмс? Шерлок Холмс? Не могу сказать, что я когда-либо слышал об этом джентльмене. Ты когда-нибудь слышала о нем, моя дорогая? Нет, прошу прощения, моя жена об этом Шерлоке Холмсе тоже никогда не слышала. Какой-то британский торговец, не так ли?


Бевис Стэмфорд, доктор медицины, F.R.C.P.

Врач-ординатор, больница сестер милосердия

Нью-Провиденс, Багамские острова


Его собственными словами:


Да, это правда. Я “Молодой Стэмфорд”, который первым познакомил Джеймса Ватсона и Шерлока Холмса. Ватсон рассказал эту историю в своей книге Этюд в "Старлетке", и он рассказал ее хорошо; но он неправильно передал все детали. Некоторые факты он изменил в интересах лучшего повествования, поскольку не осознавал их важности, а о некоторых он и не подозревал. Теперь я расскажу все так, как это произошло, не в интересах усиления моей собственной небольшой роли в повествовании, а на службе Истории. Ибо, как однажды сказал Кьеркегор — я думаю, это был Кьеркегор — “Что есть, то есть, и что было, то было, и они являются предвестниками того, что будет”.1


Я работал костюмером в больнице Святого Варфоломея, известной всем, кто работает на ее территории, как “Бартс”, когда Ватсон был там молодым интерном, а я был даже моложе его. "Костюмером” был тот, кто обрабатывал и перевязывал раны и хирургические разрезы - функции, которые в значительной степени перешли к медсестрам, поскольку этим компетентным женщинам было разрешено заниматься оказанием помощи больным и раненым. Благодаря небольшому наследству от двоюродного дедушки мне впоследствии удалось получить медицинскую степень, и я переехал на острова, чтобы заниматься медицинской практикой там, где мои навыки были бы более востребованы.


В тот день, о котором идет речь, когда я представил мистера Шерлока Холмса человеку, который должен был стать его Босуэллом, я около полугода время от времени провожал Холмса по больнице. У меня сложилось мнение, что он был довольно умным, но необычайно хладнокровным человеком. У него было полное пренебрежение ко всем человеческим слабостям, будь то в других или в нем самом. Я видел, как он избивал палкой трупы в анатомической, чтобы посмотреть, какие синяки останутся на человеческом теле после смерти. Однажды я заметил, что у него был сильный фингал: сильно подбитый глаз и опухшая и сильно порезанная щека. Я пожурил его за это, заметив, что при его мастерстве в боксе и борьбе одной палкой, если он так выглядит, другой парень, должно быть, лежит в коматозном состоянии в одной из наших палат.


Он рассмеялся и заверил меня, что нанес себе сам. “Я веду дневник, “ сказал он мне, - записываю процесс заживления. Каждое утро и вечер я рисую себя в зеркале. Я не Пэджет, но думаю, что рисунки подойдут для моих целей.”


“И каковы же ваши цели?” Я спросил его.


Он снова рассмеялся. “Прогресс человеческих знаний, мистер Стэмфорд”, - сказал он. “Именно так; прогресс человеческих знаний”.


Самый странный человек, которого я когда-либо встречал? Нет, я бы так не сказал. Эта честь принадлежит худому, нервному джентльмену по имени Пилчард, который всегда носил котелок, дома и на улице, и собирал рыбу. Дохлая рыба. Он обычно носил с собой чемодан, набитый использованными железнодорожными билетами третьего класса, которые он собирал в мусорных баках возле правительственных зданий и железнодорожных вокзалов. У него были некоторые странные привычки, но, думаю, здесь не место их обсуждать.


В тот день, когда я столкнулся со своим старым другом Ватсоном в баре Criterion и мы заспорили о жилье, незадолго до этого я покинул химическую лабораторию в Бартсе и вспомнил, что там у меня был похожий разговор с мистером Шерлоком Холмсом. Он, по-видимому, нашел подходящие апартаменты на Бейкер-стрит, но нуждался в ком-то, кто внес бы с ним плату за аренду. Я упомянул об этом Ватсону, и ему не терпелось встретиться с Холмсом и посмотреть, смогут ли они прийти к какому-то взаимопониманию. Я, как мог, предупредил его об особенностях Холмса, но он был непреклонен. И, кроме того, я действительно ничего не знал против Холмса, я просто чувствовал, что с ним, возможно, трудно жить.


Мы вошли через боковой вход в Бартс, и я оставил Ватсона на лестничной площадке, а сам пошел предупредить Холмса, что привел кое-кого для разговора с ним.


“Возможно, он как раз тот человек, с которым можно жить в одном доме”, - сказал я Холмсу.


“В самом деле?” В голосе Холмса звучал интерес. “Что он за парень?”


“Он врач, служил армейским хирургом в Афганистане. Был ранен пулей Джезайля в битве при Майванде. Кажется, довольно хорошо поправился. Приятный собеседник. Насколько я помню, никаких вредных привычек.”


Холмс рассмеялся. “Для меня этого достаточно”, - сказал он. “Приведите его, и я дам ему шанс узнать о моих вредных привычках. Кто знает, может быть, мы понравимся друг другу”.


Я пошел за Ватсоном и привел его обратно в лабораторию. “Доктор Ватсон, ” сказал я, - мистер Шерлок Холмс”.


Холмс повернулся и внимательно посмотрел на Ватсона, затем схватил его за руку и пожал ее. “Я так понимаю, вы были в Афганистане”, - сказал он.


“Как, черт возьми, вы это узнали?” Ватсон удивленно спросил.


Настала моя очередь рассмеяться. Но прежде чем я успел сказать: “Он разыгрывает тебя; я сам ему сказал”, Холмс углубился в обсуждение этого якобы безошибочного теста на гемоглобин, который он только что разработал. Что ж, к тому времени, как я смог вставить слово, момент был упущен, и с моей стороны было бы невежливо спойлерить.


Некоторое время спустя я спросил Холмса, зачем он это сделал, рискуя выболтать тот ужасный факт, что здесь не было никакой умной дедукции. “Я действительно не знаю”, - сказал мне Холмс. “Ватсон выглядел таким невозмутимым, таким самоуверенным, таким англичанином, что я захотел посмотреть, смогу ли я удивить его. Я рассчитывал, что ты будешь молчать, и ты молчал. Так я и сделал.”


Я хранил этот секрет уже четверть века и раскрываю его только потому, что это, безусловно, больше не может причинить никакого вреда. Мнения, которые эти два старых товарища питают друг к другу, были закалены десятилетиями опыта — и каким опытом они были! Кто не может читать воспоминания доктора Джона Ватсона без чувства легкой зависти к тем годам, когда он жил в доме 221Б по Бейкер-стрит?


И все же я задаюсь вопросом, было бы ли все по-другому, если бы я не колебался эти несколько секунд. Если бы я сказал: “Не верьте ему, Ватсон, он разыгрывает вас!”, возможно, Ватсон не ответил бы: “Как вы смеете разыгрывать меня таким образом! Добрый день, мистер Холмс!” И, возможно, вышел из лаборатории, чтобы никогда не возвращаться?


И, таким образом, из-за того, что эта шутка сбила с толку, разве мир не стал беднее? В целом, я рад, что промолчал.


Артур Конан Дойл, доктор медицины,

Врач, писатель, Агент


Да, я довольно хорошо узнал Шерлока Холмса за годы, проведенные в качестве литературного агента его компаньона и помощника доктора Джона Ватсона. Он мне достаточно нравился, но, по правде говоря, я должен признать, что были моменты, когда я жалел, что встретил его.


Ватсон не видел в Холмсе ничего, кроме хорошего, и утверждал, что постоянно удивлялся, когда тот вытаскивал того или иного дедуктивного кролика из своего знаменитого охотника на оленей. Но, если хотите знать мое мнение, я всегда думал, что Ватсон надел это немного для эффекта и чтобы Холмс был доволен. Я много раз замечал, каким довольным выглядел Холмс — хотя он изо всех сил старался этого не показывать, — когда Ватсон смотрел на него после особенно убедительного умозаключения и бормотал: “Поразительно, Холмс, я не знаю, как вам это удается!”


Но я скорее думаю, что Ватсон действительно знал, по крайней мере в значительной степени, как Холмс это делал. Ватсон, в конце концов, был врачом, и, насколько я мог судить, особенно компетентным. И медики, по необходимости, обучены дедукции. Возможно, они не могут сделать вывод о существовании Ниагарского водопада или Атлантического океана по капле воды, но я часто видел, как мой старый профессор, доктор Джозеф Белл из Эдинбургского университета, на основании предварительного осмотра выяснял историю болезни пациента. Я помню следующий разговор с пациентом Беллом, представленный перед нашим медицинским занятием:


“Ну что, дружище, ты служил в армии?” - спросил Белл.


“Есть, сэр”, - сказал пациент.


“Недавно выписался?”


“Нет, сэр?”


“Шотландский полк?”


“Слушаюсь, сэр”


“Унтер-офицер”


“Есть, сэр”.


“Служил на Барбадосе?”


“Есть, сэр”.


Доктор Белл объяснил свои выводы так: “Этот человек был уважительным человеком, но он не снял шляпу. В армии этого не делают, но он научился бы гражданским манерам, если бы его давно уволили. У него властный вид, и он явно шотландец. Что касается Барбадоса, то он жалуется на слоновость, которая является вест-индийской, а не британской, и шотландские полки в настоящее время находятся именно на этом острове.”


Если это имеет определенное сходство с одним из маленьких показов Холмса, о котором рассказал Ватсон, что ж, я не могу объяснить это; вам придется попросить объяснения у Ватсона.


Я всегда считал, что популярность Холмса была основана в равной степени на героическом изображении его художником Сидни Пейджетом, а также на рассказах Ватсона о нем. Должен сказать, что Холмс вживую был далеко не таким красивым, каким его рисует Пейджет на своих рисунках в журнале "Strand". Он похудел, осунулся, и его одежда постоянно находилась в беспорядке, поскольку у него не было времени думать о своем наряде, за исключением, возможно, тех случаев, когда он переодевался.


Прости, но это все, чем я могу тебя сейчас уделить. Я работаю над историческим романом, которым я очень горжусь. Да, я думаю, что если мир и запомнит меня чем-то, так это моими историческими романами.


Джеймс Мортимер, M.R.C.S.

медицинский работник в Граймпене, Терсли и Хай-Барроу

Граймпен, Дартмур, Девоншир


Шерлок Холмс заинтересовал меня с первого момента нашей встречи, во время странных событий, которые мой коллега доктор Ватсон описал под названием Собака Баскервилей. Как я тогда сказал Холмсу, я был впечатлен ярко выраженной долихоцефальной формой его черепа, которая, наряду с хорошо выраженным развитием надорбитали, указывала на нечто редкое, если не уникальное, в эволюционной линии Homo sapiens sapiens. Хотя, является ли это возвратом назад или шагом вперед, я не готов сказать. Я все еще мечтаю о слепке с его черепа, и, если бы он умер раньше меня, сам череп стал бы желанным дополнением к моей небольшой коллекции.


После моего участия в инцидентах, имевших место в Баскервиль-холле, и блестящего разрешения Холмсом возникшей в результате них проблемы я с большим интересом следил за его карьерой, описанной в трудах доктора Ватсона. Я также, когда представлялся случай, пользовался его гостеприимством в сити и время от времени сидел за бокалом вина в его кабинете на Бейкер-стрит, 221Б, обсуждая последние достижения науки или какое-нибудь новое уголовное преступление.


Недавно я начал интенсивное изучение работ венских психиатров Зигмунда Фрейда, Карла Юнга и Альфреда Адлера, в частности книги Фрейда "Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie" ("Три эссе по теории сексуальности"), которые, как я полагаю, дали мне глубокое понимание человеческого поведения. Но, хотя их теории являются хорошим началом в разгадке этого сложного предмета, и хотя они могут быть верны для Вены, это всего лишь начало, и их истины не универсальны. Англия - это не Вена, а британский йомен - это не австрийский бургер.


Я воспользуюсь этим местом, чтобы кратко обсудить некоторые из моих собственных взглядов на человеческое — или, в частности, британское—поведение, примером чего может служить поведение мистера Холмса и его отношения с доктором Ватсоном. Хотя мистер Холмс ни в коем случае не типичен, его отклонения лежат на одном конце спектра поведения, которое, я полагаю, можно рассматривать как сугубо британское.


(Как принято в этих, как доктор Фрейд называет их, “психиатрических” анализах, я до конца этой монографии буду называть Холмса “H“, а Ватсона ”W."Поэтому помните, когда я говорю о ”H", я имею в виду Шерлока Холмса, а “W” представляет доктора Джона Х. Ватсона.)


Не может быть никаких сомнений в том, что на взрослое поведение Х. сильно повлияло его детство и его отношения с родителями. Фрейд предположил бы, что настойчивое стремление Эйч к порядку - закону и упорядоченности — и его привычка ползать на четвереньках в поисках “зацепок” в грязи на полу были результатом чрезмерно строгого приучения его к туалету и отказа матери любить его, если он пачкал подгузники. Когда он ползает по полу, он, образно говоря, ищет дерьмо, которое вернет любовь его матери. Фрейдистский психоанализ утверждает, что Х. никогда не переходил из анальной фазы развития в более зрелую, или Генитальную, фазу — о чем также свидетельствует отсутствие у него интереса к женщинам.


Но, как я уверен, вы согласитесь, это уже чересчур. Описывать Его как личность-копрофилит в то же время чрезмерно упрощает и неправильно понимает его поведение. Давайте посмотрим глубже.


Возможно, ответ следует искать во мнениях, которые H имеет о женщинах, и в его отношениях с ними. Что H говорит о женщинах? W цитирует его: “Любовь - это эмоциональная вещь, а все, что эмоционально, противоречит тому истинному, холодному разуму, который я ставлю превыше всего. Я бы никогда не женился на себе, чтобы не предвзято судить”, - говорит Х. в Знаке Четырех. И: “Женщины от природы скрытны, и им нравится делать свои собственные секреты”, - говорит Х. в “Скандале в Богемии”. И еще: “Мотивы женщин так непостижимы”, - жалуется Х. в "Приключении со вторым пятном”.


Не слишком ли сильно он протестует? Разве мы не слышали жалоб мужчины— который влюблен по уши в женщину, которая недоступна; который, возможно, слишком выше своего положения, чтобы надеяться добиться ее расположения, или, возможно, который уже женат, или, возможно, и то и другое вместе? Есть ли какие-нибудь намеки на то, кем могла быть эта леди? Возможно, их два: во-первых, описание Эйч Ирен Адлер как “Женщины”, фраза, свидетельствующая не о желании, а о большом восхищении. И что же такого замечательного она сделала? Она отвергла короля Богемии, чтобы выйти замуж за простолюдина. И, во-вторых, Эйч стреляет из револьвера в стену — несомненно, знак сильного волнения - инициалы ВР в честь его королевы Виктории. А что такое королева, как не самая сильная материнская фигура, которую только можно себе представить? И какой британский мальчик не любит свою мать? Больше я ничего не скажу.


OceanofPDF.com


Также Майкла Курланда


РОМАНЫ ПРОФЕССОРА МОРИАРТИ


Адское устройство


Смерть при газовом свете


Великая игра


РОМАНЫ Александра Брасса


Слишком Рано Умер


Девушки в туфлях на высоких каблуках


OceanofPDF.com


Об авторах


КАРА БЛЭК (“Кабаре ассасинов”) живет в Сан-Франциско. У нее и ее мужа, книготорговца, есть сын, который хотел, чтобы она написала о “Шерлоке Холмсе и Лиге рыжих”, его любимой книге. Однако его мать считала, что в первый раз все было сделано довольно хорошо. Кара Блэк пишет о расследованиях Эйми Ледюк, номинированных на премию Энтони, действие которых разворачивается в разных округах Парижа, включая Убийство в Марэ, Убийство в Бельвиле, и Убийство в Сентье (для обложки которых она сделала фотографию), и работает над следующим делом Эйми. Адрес ее веб-сайта www.carablack.com.


ДЖЕРАРД ДОУЛ (“Ведьма из Гринвича”) - историк музыки, который пишет старомодные детективные истории для своего удовольствия. Автор книги "Новые приключения шевалье Дюпена" и "Подвиги Гарри Диксона", американский Шерлок Холмс Доул живет богемной жизнью в мастерской художника, которая когда-то была мансардой Артюра Рембо, в Сен-Жермен-де-Пре, Париж.


ДЖОРДЖ АЛЕК ЭФФИНДЖЕР (“Приключения в небесных снегах”) - отмеченный наградами, высоко ценимый писатель-фантаст, который в поисках новых миров для покорения переходит к написанию детективов и криминальных хроник. Он был номинирован на премию Всемирной конвенции научной фантастики "Хьюго“ и на премию писателей-фантастов Америки ”Небьюла" в общей сложности около дюжины раз, а также получил премию "Хьюго" и премию "Небьюла" за повесть "Котенок Шредингера". Он написал более двадцати романов, включая два криминальных романа "Фелиция" и "Теневые деньги и опубликовал шесть сборников своих коротких художественных произведений. Эффинджер живет в Новом Орлеане, где проводит время, стуча палкой по компьютеру и жалуясь на шум. [Примечание: Джордж скоропостижно скончался в конце апреля 2002 года. Его не хватает.]


К. Д. ЮИНГ (“И другие”) утверждает, что является прямым потомком Александра Дюма старшего, но не младшего. В связи с этим возникает несколько интересных вопросов, которые можно смело игнорировать. Выпускник Мискатоникского университета со степенью магистра в области дочеловеческой религии, мистер Юинг посвятил свою жизнь поддержке безнадежных дел, своего пса Барнабаса и, последовательно, ряда обаятельных беспризорных женщин, которые в конечном итоге уходят к менее эфемерным мужчинам. Его интерес к Шерлоку Холмсу восходит к случайной встрече в лондонском пабе, где он подслушал следующий диалог: “Я обращаю ваше внимание на то, что собака делала ночью”. “Но собака ничего не делала ночью”. “Вы ошибаетесь. Осмотри свой ботинок”. Юинг продал свой первый рассказ в мужской журнал, который назывался, если он правильно помнит, Men's Magazine. Это было хорошо проработанное исследование о морской торговле в третьем веке до нашей эры, озаглавленное “Ассан Монгу и военная галера рабынь”. Затем он скрылся в кустах, из которых ему еще предстоит выбраться.


МЕЛ ГИЛДЕН (“Приключение забытого зонтика”) - автор многих детских книг, последней из которых, вышедшей в твердом переплете, является "Тыквы времени". В 1999 году его первая книга "Киберсерфер" (написанная совместно с Тедом Педерсеном) получила престижную итальянскую премию Selezione Bancarellino за детскую фантастику. Книги для взрослых включают роботов-самураев-серфингистов и четыре романа, написанные по вселенной Звездного пути: "Домашнее животное" (написан совместно с Педерсеном), "Кардассианские бесы", "Бугимены" и "Ловушка на звездолете". Гилден также публиковал рассказы во многих оригинальных и переиздаваемых сборниках, самые последние из которых - "Книга инопланетных гостей" Брюса Ковилла и "Окончательный пришелец" Он пять лет был ведущим научно-фантастического интервью на радио Лос-Анджелеса "Час-25" и был помощником редактора рассказов в DIC production "Настоящие охотники за привидениями". Он написал мультфильмы для телевидения и даже разработал новые шоу. Среди его заслуг - сценарии к "Осколочной скале", "Защитникам Земли", "Джеймсу Бонду-младшему"., "Призраку 2040", "Флэшу Гордону" и "Маске". Известно, что Гилден преподает художественную литературу, совсем недавно в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Он является членом Ассоциации писателей-фантастов Америки, Общества авторов детских книг и иллюстраторов, Ассоциации писателей-детективщиков Америки и PEN. Он живет в Лос-Анджелесе, Калифорния, где обломки встречаются с морем, и все еще надеется стать астронавтом, когда вырастет.


БАРБАРА ХЭМБЛИ (“Кукольница с Мэриголд-Уок”) - исследование повсеместного распространения авторов. Если в мире существует литературный жанр, она, вероятно, написала в нем по крайней мере одну книгу и была номинирована за нее по крайней мере на одну премию. “Я всегда хотел стать писателем, но все продолжали говорить мне, что пробиться в эту область или заработать деньги невозможно”, - говорит Хэмбли. “Я доказал, что они ошибались по обоим пунктам”. И она доказала. Ее фантазии мрачны и богаты воображением, и содержат больше, чем обычно, хорошо реализованной романтики, но классифицировать их дальше невозможно, поскольку, начиная с "Леди Мандригин" и ее продолжения к "Невесте Крысиного бога" (теперь есть название!), Каждое из которых блестяще уникально. Ее исторические детективы, такие как "Дело на Квиринальском холме", действие которого происходит в Древнем Риме, и "Свободный цветной человек", действие которого происходит в Новом Орлеане в 1833 году, хорошо проработаны и демонстрируют такое знакомство с обстановкой, что можно поклясться, что у нее в подвале есть машина времени. Хэмбли в прошлом был президентом ассоциации писателей-фантастов Америки, лауреатом премии Locus award и много раз номинировался на премию SFWA "Небьюла". Она живет в Лос-Анджелесе со множеством животных, включая пару дерзких пекинесов.


МАЙКЛ КУРЛАНД (“Много лет назад и в другом месте”) - автор более тридцати книг, в основном детективов и научной фантастики, но с небольшим количеством научной литературы, в том числе как раскрыть убийство: Справочник криминалиста и Как расследовать убийство: справочник для кабинетных юристов. Руководство и как расследовать убийство: справочник для кабинетных юристов. Его последний роман - "Большая игра", третий в серии "Тайны профессора Мориарти". Четвертый, "Императрица Индии", выйдет позже в этом году. Его рассказы появлялись во многих сборниках, включая "Лучшее из Omni II", "100 маленьких зловредных тайн" и Огромную книгу тайн запертых комнат и невероятных преступлений. Он дважды номинировался на премию Эдгара MWA и один раз на Американскую книжную премию. Курланд живет в Петалуме, Калифорния, с по-настоящему милой леди и множеством собак и кошек. Больше, чем вы хотите знать о нем, можно найти на его веб-сайте: www.michaelkurland.com.


ГЭРИ ЛОВИЗИ (“Великая игра Майкрофта”) был поклонником и читателем Холмса на протяжении десятилетий. Он написал еще одну стилизацию, "Пропажа британского барка Софи Андерсон", которая была основана на упоминании Ватсона в каноне, а также на различных статьях о Шерлоке, включая статью о стилизациях в твердом переплете для FIRSTS. Его библиография "Шерлок Холмс: Великий детектив в мягкой обложке" выйдет в следующем году. Он редактор журнала Paperback Parade, ведущего в мире издания, посвященного коллекционным книгам в мягкой обложке. Как основатель Gryphon Books, он опубликовал множество стихотворений о Холмсе таких авторов, как Фрэнк Томас, Ральф Вон и другие, а также научно-популярную "Шерлокиану". Вы можете связаться с ним на его веб-сайте: www.gryphonbooks.com.


РИЧАРД А. ЛУПОФФ (“Случай с безденежным кавалером”) был представлен канону маленьким ребенком, когда его старший брат уступил родительскому давлению и потащил его с собой на утренник в кино. Художественным фильмом стала версия "Собаки Баскервилей" 1939 года с Бэзилом Рэтбоуном и Найджелом Брюсом в роли Холмса и Ватсона. “Я был в ужасе, - вспоминает Лупофф, - но я также влюбился в персонажей и их мир. А что касается моего долга перед По, что ж, я могу только процитировать самого сэра Артура Конан Дойла: ‘По, на мой взгляд, лучший автор коротких рассказов всех времен ... Ему следует приписать чудовищное потомство писателей о раскрытии преступлений ... . Каждый может найти какое-то свое маленькое развитие, но его главное искусство должно восходить к этим замечательным историям месье Дюпена, таким замечательным по своей мастерски исполненной силе, сдержанности, быстрому драматическому остроумию. ’ Короче говоря, хотя Холмс, возможно, и не смог признать свой долг перед своим прославленным предшественником, создатель Холмса не так уж и ошибся.” Лупофф слишком скромен, чтобы сообщить нам подробности своей писательской карьеры, но в любом справочнике авторов научной фантастики или детективов будет перечислена его обширная и впечатляющая профессиональная биография. Он живет в Беркли, Калифорния, со своей очаровательной женой Патрисией.


МАЙКЛ МЭЛЛОРИ (“Загадка юного протестующего”) - автор около семидесяти рассказов, в том числе “Любопытство убивает”, получившего премию Дерринджера от Общества короткометражной детективной литературы за лучший детективный рассказ “Флэш” 1997 года. Его рассказы появлялись повсюду: от журнала Discovery, бортового издания Hong Kong Airlines, до детского журнала Fox. Его рассказы об Амелии Ватсон публиковались в каждом номере журнала "Тайна убийственных намерений" с 1995 по 2000 год. Двенадцать из них собраны в книге Приключения второй миссис Ватсон, опубликованные издательством “Смертельное Алиби Пресс”, и еще одно, "Приключение гнусного племянника", появляется в Крупнейшем сборнике юридических триллеров ("Кэрролл и Граф"). Днем Мэллори - независимый развлекательный журналист из Лос-Анджелеса, на его счету более 250 журнальных и газетных статей. Его последняя научно-популярная книга об американской поп-культуре - Marvel: Персонажи и их вселенная (Hugh Lauter Levin Associates). Он также является отцом для буйного семилетнего ребенка, а в свободное время играет на банджо, очень плохо.


ЛИНДА РОБЕРТСОН (“Миссис Хадсон вспоминает”) — юрист Калифорнийского апелляционного проекта, некоммерческой юридической фирмы из Сан-Франциско. Она начинает строить вторую карьеру писателя и была опубликована в San Francisco Chronicle и онлайн-журнале Salon, а также на Форуме калифорнийских адвокатов по уголовному правосудию (CACJ). Она является соавтором, вместе с Майклом Курландом, книги "Руководство полного идиота по неразгаданным тайнам", но ни один из них не несет ответственности за название. Она живет в Петалуме, Калифорния, с тремя собаками, двумя кошками и писателем, и не уверена, о ком из них заботиться больше всего.


НОРМАН ШРАЙБЕР (“Зовите меня Уиггинс”) пишет, что он “ведет хронику жизни, свободы и преследования демонов в бизнесе, искусстве, поп-культуре, фотографии путешествий и технологиях”. Среди его авторских работ: American Management Review, Amtrak Express, Camera Arts, Family Circle, Independent Business, Kiplinger's Personal Finance, Ladies’ Home Journal, MultiMedia Pro, New Choices, Photo District News, Playboy, Popular Photography, Pulse, Смитсоновский институт, Success, Travel & Leisure, и Writer's Digest. Шрайбер был редактором профессионального издания Магазин журналов с момента их появления в 1996 году и до выхода последнего номера (зима 2001-2002). Среди его книг - "Ультимативное руководство для независимых звукозаписывающих компаний и исполнителей" и "Ваш домашний офис". Он внес свой вклад в Библию потребителя, Полное руководство по написанию научной литературы, и Digital Deli, среди других публикаций. Он живет в Нью-Йорке и Ки-Ларго, штат Флорида.


ПИТЕР ТРЕМЕЙН (“Этюд в оранжевых тонах”) наиболее известен своим бестселлером "Тайны сестры Фидельмы", в котором в роли сыщика фигурирует ирландская религиозная личность седьмого века. Сериал, изданный на сегодняшний день на семи языках, становится культовым, и в США уже существует Международное общество сестер Фидельмы с официальным веб-сайтом и журналом. Тремейн, псевдоним, родился в Ковентри, Англия, в семье ирландцев и получил ученую степень по изучению кельтов. Его первая книга была опубликована в 1968 году, первая из ряда научно-популярных работ о кельтах под его собственным именем. Он опубликовал свой первый роман Тремейна в 1977 году и создал множество произведений в жанре фэнтези, используя кельтские мифы и легенды в качестве фона. В 1981 году он опубликовал “Возвращение Раффлса”, стишок о "джентльмене-воре". Это также привело к созданию нескольких стишков рассказов о Шерлоке Холмсе. В 1993 году впервые появилось его более живучее творение "Сестра Фидельма", а двенадцатый роман из серии выходит в Великобритании в этом году. На сегодняшний день Тремейн написал в общей сложности тридцать девять романов и семьдесят рассказов, которые вышли почти на двадцати языках.


OceanofPDF.com


Примечания


1


Мы не можем найти эту цитату среди переведенных работ философа Серена Кьеркегора, но, возможно, у доктора Стэмфорда есть другое издание его работ, или, возможно, он думал о другом Кьеркегоре.—Редакторы


OceanofPDF.com


МОЙ ШЕРЛОК ХОЛМС. Авторское право No 2003 Майкл Курланд. Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть использована или воспроизведена каким-либо образом без письменного разрешения, за исключением кратких цитат, содержащихся в критических статьях или обзорах. За информацией обращайтесь в St. Martin's Press, 175, Пятая авеню, Нью-Йорк, N.Y 10010.


www.minotaurbooks.com


eISBN 9781466826120


Первое издание электронной книги : июнь 2012 г.


Каталогизация данных Библиотеки Конгресса США при публикации


Мой Шерлок Холмс: нерассказанные истории великого детектива / под редакцией Майкла Курланда.—1-е изд.


стр. см.


ISBN 0-312-28093-9 (hc) ISBN 0-312-32595-9 (pbk)


1. Американские детективы и мистические истории. 2. Холмс, Шерлок (вымышленный персонаж) — художественная литература. 3. Частные детективы—Англия— Художественная литература. И. Курланд, Майкл.


PS648.D4 M8834 2003


813’.087208351—dc21


2002035664


OceanofPDF.com