# Остров солнца. Глава 2

Елена Блонди

## Глава 2


Остров был личной мечтой Риты. Она подозревала, конечно, что для других эта полоска песка, кинутая почти поперек пролива, такая узкая, что на ней помещались лишь рощица лохматых деревьев лоха, в тени которых прятались деревянные домики пансионата, да заброшенная рыбацкая деревенька из десятка домов, была всего лишь песчаной косой, даже не островом в настоящем смысле этого слова. Но именно бесконечность соленой воды, окружающая золото песка, зачаровывала ее с детства.

На Остров ходили катерки, три, может, четыре раза в день. Привозили туда отдыхающих, кто-то загорал и купался, чтоб вечером отправиться обратно в город, другие, таща огромные сумки, шли с пирса по щебенчатой дорожке в пансионат - через ворота, украшенные полукруглой аркой. Щурясь от сверкания воды и солнца, забирали в конторе заветный ключ и на несколько дней сами становились островитянами, владельцами и жильцами комнаты сурового домика, собранного из обычных досок, внутри - кровати с пружинными сетками, стол и пара табуреток, тумбочки, тусклое зеркало на дощатой стене. Там оставлялись сумки, продукты выкладывались в старенький холодильник, снималась городская одежда, а уже на веранде начиналось обычное летнее колдовство, такое же, впрочем, как и в любом другом пансионате, которые щедро разбросаны по пляжам местного побережья.

Но Рита, которая приезжала на Остров уже несколько лет, вместе с родителями или с приехавшими на летний отдых дальними родственниками, раскладывая свои вещички, вынимая из сумки купальник, вешая полотенце на веревку, протянутую над перилами веранды, переговариваясь о самом обыкновенном, с замиранием сердца ждала первого вечера. Он наступал, в сумерках исчезал, отваливая от пирса, последний катер, в темноте загорались неяркие фонари вдоль плитчатой аллеи пансионата. И тогда, за темной водой, ловящей огненные блики, загоралась и сияла россыпь далеких огней.

Это город, думала Рита, стоя на пирсе и отмахиваясь от зудящих комаров, он теперь там, а я - тут, я на Острове. И до утра оттуда никто не приплывет, и я никуда не денусь, буду тут, совсем-совсем отдельно.

И в десять, и в тринадцать лет ей хотелось, чтоб Остров был совсем ее территорией, и чтоб она могла вызнать в нем все тайные уголки, пройдя по песку и травяным зарослям все полтора десятка километров косы, от одного ее узкого хвоста, до другого. Но кто же позволит девочке уйти далеко там, где вокруг сплошная вода, в ней - тайные течения, и спасательная служба - только на пляже пансионата. А взрослым вполне хватало этого самого пляжа, ведь там торчали ненавидимые Ритой грибочки-зонтики, перекашивались наполовину утопшие в песке деревянные топчаны и белели раскинутые семейные покрывала, полные детишек, собачек, игрушек, бабушек и мамаш, исходящие криками, смехом, детскими воплями и возгласами игроков в дурака.

Именно поэтому нынешняя поездка стала для Риты главной мечтой этого года. Ведь впервые они с Алькой отправятся на Остров сами.

Это было трудно. Да практически невозможно, и Рита даже надеяться на такую удачу не могла, хотя, как то бывало каждую весну, приставать к папе насчет путевки начала еще в марте.

- Пап? - спрашивая, Рита не поворачивалась от кухонной мойки и старалась, чтоб голос не звучал так, словно ей пять и она выпрашивает второе мороженое.

- Пап? Ну ты как, путевку возьмешь летом? - и медленно, палец за пальцем вытирала мокрую руку тонким кухонным полотенечком.

Павел Петрович, делая вид, что не слышит, переворачивал огромный газетный лист, удерживая в пальцах дымящуюся беломорину.

- П-а-ап?

- Чего тебе? - газета шуршала, пепельница, дребезжа медной крышкой, подвигалась ближе к стеклу, в которое снаружи лупила мелкая злая крупка.

- Ты слышал же! Путевка. На косу, в пансионат.

- Далась вам эта путевка! Пусть мать берет. У них вон, на горпляже домики, нормально же! Автобус ходит.

Рита вешала полотенце, расправляя мокрую серединку. Садилась на табурет за стол, так, чтоб пристально смотреть на чеканный отцовский профиль с нахмуренным под стальными, откинутыми назад волосами лбом.

- На косе лучше.

- Чего там лучше-то? Ни магазина толком, ни автобуса. Сидишь, как робинзон. И с путевками этими вечно, в профкоме. Нет. Не пойду я туда в этом году.

- П-а-ап...

Отец досадливо хмурился, снова складывал необъятную "Правду". Затянувшись, тыкал окурок в пепельницу. Рита вставала, вытаскивала ее из-под локтя, высыпала в мусорное ведерко и, вымыв, снова совала на подоконник. Отец в ответ благодарно бормотал что-то и углублялся в чтение, одновременно пытаясь ощупью выдернуть из смятой пачки еще одну папиросу.

- Не кури так много, - Рита снова садилась за стол, придвигала сахарницу, вертя на ней выпуклую крышечку с фарфоровой дурацкой розой.

- Что вы меня все учите? - удивлялся отец, но пачку оставлял в покое, - иди уроки делай, что ли.

- Сделала уже. Так что насчет путевки?

- Зима на дворе! Какая путевка?

- Уже весна. Ты сам сказал, там заранее надо.

- Что заранее?

- Заявление!

- Во-во. Побегу, только вот новый год прошел, а я уже им - заявление!

- Три месяца.

- Что?

- Новый год был три месяца назад. А сейчас март, - терпеливо объясняла Рита, стукая в такт словам крышечкой, - ты сам говорил, помнишь, в том году, когда в мае написал, что уже все там занято, и всего на неделю взял!

- Да что ж ты привяза такая! - отец привставал, чтоб сунуть сложенную газету на холодильник, снова хватал пачку с папиросами, холодильник урчал, стопка газет на выпуклом верхе тряслась и, наконец, сваливалась, осыпая Павла Петровича бело-серыми кое-как сложенными квадратами.

- Чтоб тебя! Нина! Ни-на! Забери ты от меня эту привязу! Ритка, марш в комнату!

- Паша! - в дверях кухни появлялась мама, проходя, отбирала у дочери сахарницу, нагибалась, помогая отцу собрать газеты, - Рита! И что вы вечно спорите! У меня давление, а я тут должна, с вами!

- Он обещал, - нудила Рита уже со слезой в голосе.

- Куда я пойду, зимой-то? - давил на логику отец, - скажи ты ей!

- Скажу. Риточка, ну, конечно папа сходит. И возьмет. Раз обещал.

- Я? - Павел Петрович сминал в пепельнице недокуренную папиросу и хватал смятую пачку.

- Обещал! - повторяла Рита, теперь уже глядя на быстро двигающуюся по кухне маму.

Та кивала, обходя стол и приподнимая крышку на кастрюле.

- Риточка, иди в комнату. Я с папой поговорю.

Рита вставала и уходила, жалея, что двери в кухню забраны матовым стеклом, за ним не постоишь, чтобы послушать. А в комнате, где она усаживалась на диване, замирая, чтоб не скрипеть пружинами, было слышно не все.

- Ну, в мае сходи!

И, уже в ответ на досадливое отцовское бормотание:

- Твоя мать явится. С этой твоей, двоюродной. Куда их прикажешь, а? Раскладушки ставить? Боже мой, мы же снова будем без воды, считай, все лето! Забыл, как через день отключают, да?

Рита слушала и страдала, понимая, мама мечтает сплавить в пансионат летних гостей, желательно на все время, указанное в путевке, и значит, деревянный домик будет полон тетушек с орущими Риткиными двоюродными, нет, четвероюродными племянниками, и конечно же, там будет бабушка Таня - суровая мать ее папы, которая каждый год привозила с собой толпу родственников, причем, почти всегда каких-то новых, с необъятных северных просторов союза. Ночевать она не оставалась, да и днем не ходила на пляж, потому что деточкам нужно хорошо кушать, так что баба Таня прямо с катера тащила сетки с картошкой в общую кухню, там начинала борщ и котлеты, разок в день уходила в домик, чтоб накрыть стол к обеду, и вечером, обеспечив родню ужином, отбывала на материк, чтоб утром явиться снова.


***


Сейчас, сидя в июньских сумерках на диване, Рита могла все это вспоминать даже с улыбкой. Потому что - все. Баста и финиш. Этим летом бабу Таню забрал к себе ее старший сын, другие родственники как-то удачно выберутся на юг только в августе, а путевка на Остров - вот она, лежит у мамы в ящике трюмо, но самое главное - она не на три дня и даже не на неделю. На целых две! Нет, есть кое-что еще главнее. Путевка начинается пятого июня, а маме перенесли отпуск на неделю. А папа вообще никогда на Остров не ездит, говорит, ему вода и катера на работе надоели. Так что, Рита и Алька отправятся на Остров сами! Мама, конечно, грозится, что будет приезжать ночевать, чтоб проследить за их поведением, но Рита свою маму знает уже почти шестнадцать лет. Из них, считай, десяток - сознательно. Никуда мама Нина от своего Паши не денется, это раз. А второе - мама всегда много и темпераментно говорит, почти кричит, делая руками всякие жесты, но потом выдыхается и почти всегда все спускает на тормозах. То есть, надеялась Рита, ерзая, чтоб диванные пружины исполнили привычную музыкальную фразу, это хорошо как раз, что мама без конца причитает, восклицает и хватается за голову, пугая папу тем, что на Острове можно утонуть, сгореть, потеряться (ха, на полосе длиной 12 км и шириной в полкилометра в самой большой части), подвергнуться нападению бандитов и хулиганов...

Когда мама выговорится, то и сама поймет, как это все смешно, и даже насчет утонуть - смешнее не бывает, ведь Рита выросла на море, плавать научилась чуть ли не раньше, чем ходить и никогда не полезет в незнакомое место с непонятными течения, а тонут как раз всякие приезжие дурачки, которые воду только в бассейне видели.


Рита с удовольствием вздохнула и легла, закидывая ноги на круглую спинку старого дивана, заставив пружины снова звенеть привычную мелодию. Все будет по-другому! Не может не быть. Они уже выросли, им по пятнадцать, и в сумке, которую Рита готовила всю последнюю неделю, лежит новенький чехословацкий купальник, синий, в яркие крупные цветы, такой упругий, обтягивающий, с тонкими, почти незаметными поролоновыми чашечками, в которых ее маленькая грудь выглядит очень даже симпатично.

Она вытянулась, уронила ногу с диванной спинки, нахмурилась, что-то соображая, но тут же улыбнулась, села, под звон пружин скидывая на пол ноги. Придумала!

Подбежав к раскрытой в углу возле старого шкафа сумке, вытащила купальник, расправила в руках узкие плавочки и ушла к тумбочке, в ящиках которой хранила картонные коробки с катушками ниток, ножницами и всякими швейными мелочами.

...Через десять минут отложила на диван обрезки шнурка и катушку с синими нитками. Быстро стянув трусики, надела купальные плавки и, задрав халат, встала перед висящим на стене овальным зеркалом. То, что надо! Боковины плавочек теперь были натуго затянуты бантиками из плетеного шнурка, и фигура стала совсем, как у японочек в когда-то привезенном папой календаре - они там стояли по колено в морской воде на фоне дальних туманных гор и синевы с белыми парусами.

Повертевшись, Рита опустила халат, сунула ноги в растоптанные шлепки с меховыми помпонами и тихо вышла, слушая, что там в комнате родителей. На кухонном подоконнике взяла коробок спичек, что валялся рядом с пепельницей и вернулась к себе. Снова задрала халат, прижала его выпяченным подбородком, чиркнула спичкой, поднося огонек к обрезанному краю шнурочка. Нитки зашипели, сплавляясь в твердый комочек, в комнате запахло жженой пластмассой.

- Рита!

Дверь открылась так внезапно, что увлеченная Рита ткнула горящей спичкой в голую кожу на бедре, ойкнула, роняя обгоревшую спичку.

- Та-а-к, - сказала мама, оглядывая полуголую дочь и криво упавший на бедра халатик, - ты решила закурить, что ли? Что ты вообще делаешь?

- Н-ничего, - Рита наступила на спичку тапкой, та противно хрустнула.

Расправляя полы халата, слушала мамины возгласы, потом вырвала из ее руки край подола, мешая поднять.

- Мам. Ну, что ты лезешь? Мне пять лет, да? Ну, меряю купальник, а что?

- Я в твои годы! - патетически воскликнула мама, всплеснула руками, на которых белели остатки неразмазанного крема и села, вызвав в недрах дивана небольшую музыкальную бурю.

- Угу...

- Что "угу"? Ты думаешь, мне легко и просто? Да если кто узнает, что я - взрослая и, надеюсь, разумная женщина, разрешила двум девчонкам уехать самим, чтобы ночевать! Непонятно где! Са-мим! Да как мне смотреть в глаза!

- Кому, мам?

- Ну... - мама Нина огляделась вокруг. В комнате по-прежнему никого не было, никто не требовал немедленного ответа, призывая и стыдя.

- Кому угодно! - нашлась она, пристально глядя на дочку.

Рита ушла к столу, села боком, рассеянно вороша тетрадки, теперь уже ненужные - такая радость.

- Обещай мне, - с силой продолжила мама, - обещай, Маргарита!

- Обещаю, - быстро перебила ее Рита, повисая на спинке стула.

- Что? - удивилась мама, машинально массируя кисти рук, чтоб втереть остатки жидкого крема.

- Мам. Ну мы тыщу раз уже. Обещаю никого не тащить в домик, ни с кем не разговаривать, не пить не курить, не плавать далеко, не уходить за территорию, не знакомиться с хулиганами. Все? А, не есть волчьих ягод, и не пить из лужи, а то козленочком стану.

- Каким козле...? Маргарита!

Мама умолкла, потом вдруг засмеялась и похлопала по дивану рукой:

- Иди сюда. Ну?

Рита подошла, села рядом, нерешительно приваливаясь к круглому под ситцем плечу под нажимом маминой руки. Та поцеловала дочку в макушку, покачала, раскачиваясь сама.

- Когда же мы отнесем на помойку этого инвалида! И как ты спишь на нем, скрипит как целый оркестр.

- Я привыкла.

- Были бы деньги, купить ту тахту раскладную, с поролоновым матрасом. Но так, наверное, и помру, считая копейки. Риточка, я ведь просто волнуюсь. Потому что я тебя люблю. Сережку тоже люблю, но он далеко, кто его знает, что они там творят, студенты. А ты на глазах, вот тебе и достается.

Мама засмеялась, тем самым смехом, который Рита любила - тихим, почти секретным.

- За двоих. А еще ты девочка, это меня беспокоит в два раза больше. Тем более, такой возраст.

Рита кивала, покачиваясь под уютной маминой рукой.

- Может, ну ее? - вдруг предложила мама, - путевку эту? Пусть едет Марина Ивановна, та, в отделе кадров, а мы приедем все вместе, как только отпуск у меня.

- Мам! - Рита выпрямилась, теплая рука с плеча исчезла, возвращаясь на мамины колени, - целая неделя же! Ты чего? И вообще, если нам уже не по десять лет, так это что? Катастрофа мировая, да? Тебе б хотелось, чтоб мне всегда только десять?

- Ну все, Маргариту Павловну понесло.

Мама встала, оправляя подол халата, нагибаясь, покрутила нижнюю пуговицу, висящую на нитке.

- Ладно, не взрывайся, придумаем что-нибудь.

- Да что придумывать? У нас путевка начинается через три дня! Я уже расписание узнала. Сумка вот! Не надо ничего придумывать, мам. Ну ты ж сама сказала, приедешь ночевать. Вот и приезжай! Увидишь, мы с Алькой ужин сготовим, будем на веранде сидеть, как пришитые! Вот приезжай!

Ритка говорила горячо, сбиваясь и повторяя слова - самые обычные, потому что не знала, как донести до мамы главное - ей нужен просто этот Остров, в самую первую очередь. Его тихие сумерки, переходящие в ночь, полную звезд. Тарахтение генератора за дощатым домиком, которое мешает слышать плеск воды, но и ладно, можно уйти на самый прибой, сесть там, укутав ноги ситцевой юбкой и слушать. Просто слушать, глядя на зыбкое ожерелье огней. И знать, что потом будет утро. Яркое, и да - самостоятельное, без взрослых взглядов и замечаний.

Так что, она говорила о запретах, правилах и послушании, искренне верила в сказанное сама, и злилась, натыкаясь на мамин недоверчивый взгляд и легкое покачивание головы с заколотыми на затылке русыми, как у дочери волосами. Как же она ненавидела такие взгляды, мол, мели емеля, а мы взрослые, мы лучше знаем, что там у вас на уме.

- Пришитые, - повторила мама Нина, дергая пуговицу, - ну вот, оторвалась, наконец. У тебя зеленые нитки есть?

- Дай, я пришью, - остывая, велела Рита, - встань тут, чтоб свет.

- Нитку! - мама вытащила из коробки обрывок нитки, прикусила зубами, шепелявя через прикушенный обрезок, стала объяснять, - фтобы память...

- Не пришить, - кивнула Рита, аккуратно работая иглой над маминой коленкой, - ну вот, готово.