# Прыжок леопарда. Глава 13

Александр Анатольевич Борисов

Добавлено в общий файл

## Глава 13


Жорка Устинов подключил часовой механизм, чуть ли ни на ходу, когда, уже поднимаясь, дописывал последнюю строчку в своем прощальном привете. Старик продолжал разглагольствовать, а он замыкал контакты, все еще изображая почтительного подчиненного.

Когда токует глухарь, - думал он, спускаясь по лестнице, - никого, кроме себя, не слышат. Какая теперь разница: войдет Инка, нет, решится, или что заподозрит? Взрыв все равно будет.

Устинов не считал себя ни преступником, ни предателем. Его даже не мучили угрызения совести. Ведь жертва фигур, порой даже очень значительных - обыденное явление в шахматах и политике. А шахматы покойничек очень любил. Устинов усмехнулся: нехорошо, братец, думать о еще живом человеке в прошедшем времени!

То, что он написал на листе бумаги, было чистейшею правдой. С нее, с этой правды и надо бы начать сегодняшний разговор. Но обстоятельства позволили придержать лишний козырь. И все получилось очень даже удачно: никто ничего не услышит и теперь уже, вряд ли проверит. Бумага должна исчезнуть в огне и снова стать играющим козырем.

Если все рассчитано правильно, а в этом Георгий Романович ни секунды не сомневался, информация вызовет шок. Даже у такого прожженного волка, как Мушкетов. Как говорил Евгений Иванович, "своевременно и точно смоделированный и психологически выверенный момент - аксиома атаки"

Содержимое конверта было традиционно: поминутно расписанные инструкции. Ознакомившись, Устинов их уничтожил. Не обошлось без сюрпризов: машина, за рулем которой он так удобно устроился, тоже сегодня взлетит на воздух. Он сам запустил взрывное устройство, захлопнув за собой переднюю дверь. Теперь, даже если случайно раскроется любая из них, долбанет так, что чертям тошно станет. Утопив кнопки стопоров, Устинов опять усмехнулся: а если за ним никто не поедет, кого же тогда взрывать?

Он знал, что на Момоновца готовится покушение, но на взрывное устройство вышел случайно. Потому, что копнул там, где никто и не думал копать. Все началось с Инки. Правы французы, "шерше ля фам". Он от нее дурел, как восьмиклассник. Нет, не любил, а именно дурел, истекая животной страстью и жаждал, пуще наград и званий, отодрать во всех мыслимых и не мыслимых, а также в особо циничных формах. Не баба, а механизм для услады, машина для рожания детей. Так бывает, когда женщина, склонная к полноте, выходит на временной пик своей соблазнительности. Она еще не перешагнула роковую черту, за которой полнота портит. Инка знала про это. И ее, вечно покрытые томной поволокой, огромные, коровьи глаза... нет, они не шептали, они орали и требовали: "Мужики, вот она я, налетай, обещаю седьмое небо!"

Да, у нее не было мужика. Как он это определил? - элементарно. У этой женщины были очень длинные, красивые и ухоженные ногти даже на ногах. Но не было длинных ногтей на безымянном и указательном пальцах правой руки. Там, наоборот, ногти были стрижены очень коротко и тщательно обработаны пилочкой. О чем это говорит понимающему человеку? - о многом: изнемогая в холодной постели, плача и ненавидя себя, ей приходится получать сексуальное удовлетворение, так сказать, собственноручно. А мужики... что мужики? Инка нравилась всем. И все ревниво следили друг за другом: "Если не мне - лучше уж никому!" Все боялись: у каждой бомбы имеется свой взрыватель, даже у сексуальной. В данном конкретном случае взрывателем был сам Момоновец - старый хрен!

Конторские сходился во мнении, что с бабами Мушкетов - лох и дуб дубом. Однажды, ради спортивного интереса, но с общего согласия, Инке запустили в прическу импортного "жука" и слушали, затаив дыхание. Минут через десять Мушкетов вызвал ее к себе в кабинет, под самым приличным предлогом. Там угощал шифровальщицу чаем, кормил шоколадом. На закуску предложил грустную музыку, читал ей стихи. То есть вел себя, как утюг - не трахал, а только гладил.

Мысль проследить за предметом своих вожделений пришла к Устинову совершенно спонтанно, после одного случая. Инка шла по служебному коридору. Он, по привычке, пристроился метрах в пяти сзади. Шел и кушал ее глазами, примерял размер под себя. И тут она неожиданно встала "в позу", решила что-то подправить в своей обувке. А может быть, просто дразнила, сучка такая? И ему, обалдевшему и чуть не потерявшему голову, был с размаху предъявлен весь ее шикарный интим: ажурные черные трусики, складочки да оборочки, шелковые чулочки... мама моя! Дотронься рукой - искры посыпятся! Платьице было тоненьким, летним, очень коротким...

Устинов так и не понял, где в тот момент была у него голова: глаза затуманило, как после первого поцелуя. И жажда физической близости (до боли, до крика, до изнеможения!) начисто вышибла все прочие мысли. Он, за малым, не обхватил ее поперек талии... со всеми вытекающими отсюда последствиями. Что его тогда остановило? Возможно, воспоминание о судьбе сирого лейтенанта, приехавшего на службу с острова Русский. Как его звали? - сейчас и не вспомнишь, с ним мало кто успел познакомиться. Так вот, этот хмырь начал работу с того, что хотел показать "всем стоптанным сапогам" как "флотские берут крепостя". И ляпнул Инке недвусмысленный комплимент в присутствии самого Момоновца. Наверное, у него была только одна извилина, та, что делит задницу пополам. Господи, как он смотрел! Как Мушкетов смотрел на него!!!

Куда потом делся тот лейтенант, никто и не понял. На следующий же день его в конторе никто не видел. Дай Бог, чтобы все у него обошлось без Кривды!

Да, Устинов тогда чудом сдержался. Он даже спокойно прошел мимо. Но мысль проследить за Инессой Сергеевной пришла именно в тот момент. Нет, это не потому, что возникли какие-то подозрения. Просто подумалось, что, прихватив молодуху на чем-то "горячем", можно будет, после тривиального шантажа, держать ее на коротком аркане. И драть, не опасаясь огласки, гнева Момоновца и зависти сослуживцев. Трахать по мере надобности, когда душа пожелает, во всех мыслимых и не мыслимых, покуда не надоест.

Мысль пришла и ушла. Но дорожку в подсознании протоптала. Потом замордовали дела и в долгой командировке, об Инке он ни разу не вспомнил. Думал даже, что совсем позабыл, но вернувшись домой из Швеции, он снова увидел ее. Увидел совершенно другой, какой-то умиротворенно-счастливой, без признаков поволоки в глазах. А ногти, на ее шаловливых пальчиках, не только уже отросли, но сравнялись со всеми другими.

Сердце оборвалось и заныло. Как будто где-то внутри него вдруг разболелся зуб. Эта боль была посильнее той, юношеской, которую он испытал при крушении первой любви.

К его удивлению, никто из соперников-сослуживцев особых изменений в поведении, и в облике Инки даже не замечал. Момоновец, естественно, тоже. Увы, в разведшколах такому не учат, для этого просто необходимо пропустить через "кость любви" два-три автобуса самых разнокалиберных баб. И если автобусы будут за сотню посадочных мест, дойдешь до всего постепенно: и верхним, и нижним умом.

Кто? - возмутился Устинов, - кто посмел?! Если кто-нибудь из "конторских" - вычислить стервеца и сдать с потрохами Момоновцу!

В свободное от работы время, приняв все меры предосторожности, он вдоль - поперек истоптал район Останкинской телебашни, где, как он знал, жила шифровальщица. Но только безрезультатно. Счастливый соперник тоже не топором брился.

Тогда это точно свои, - утвердился Устинов в мыслях. Это все больше подстегивало и спортивный азарт, и профессиональную гордость. А потом и вовсе "заклинило".

Удача улыбнулась Устинову, когда сама того пожелала. Однажды, зайдя в женский отдел ЦУМа, чтобы договориться с одной из запасных пассий насчет вечернего "гормонального сброса", он обнаружил там Инку. Она стояла перед казенным зеркалом и подбирала кофточку под цвет старинной серебряной броши с тремя рубинами.

Брошь он узнал сразу. Такие вещи - штучный товар из спецлаборатории. Он возможно, не знал бы этого, но только что, в минувшей командировке, с помощью аналогичной серебряной бижутерии, отправил к праотцам одного шведского дипломата.

Дело было простым и приятным. Устинов побывал в будуаре смазливой певички, к которой они со Свеном "ныряли" по очереди и заложил там "последний привет" своему молочному брату. После чего, преподнес Ингрид "фамильную драгоценность".

Вечно счастливая дурочка растаяла от умиления.

- Это не просто старинное украшение, - внушил ей Устинов, - при помощи этой штучки включается скрытая видеокамера. Нужно только слегка надавить на средний рубиновый камушек перед тем, как шикарный блондин будет тебя любить.

Восторгу Ингрид не было предела. Она даже не спросила, зачем это нужно.

- Для того, дорогая, - пришлось самому растолковывать ей, - чтобы с помощью полученной видеозаписи шантажировать Свена, и заставить его на тебе жениться.

За шведского дипломата ему дали орден и первую большую звездочку. А сколько же, интересно стоит Момоновец? Без сложных раскладов было понятно, что Мушкетов почти обречен. Уверенность эта выросла на порядок, когда внизу, на автостоянке он вычислил хахаля Инессы Сергеевны. Он всего на секунду вынырнул из машины, открывая заднюю дверцу для своей ненаглядной. Этого оказалось более чем достаточно: Устинов сразу его узнал. Да и как не узнать инструктора подрывного дела Академии ГРУ Генштаба, влепившего ему на экзамене "удочку"?!

Искать всегда легче, когда знаешь, что нужно искать. Заряд был заложен мастерски, весьма остроумно. Осталось его только модернизировать.

Интересно, догадается перед смертью побежденный учитель, что погибает от рук победителя-ученика с трояком в выпускном аттестате?

Кстати, Инка с того самого дня перестала быть ему интересной. Какая-то печать смертной отчужденности легла на ее миловидное личико. Сексуальные фантазии на ее счет казались извращением и кощунством. В этом есть что-то от некрофилии, - желать красивую, соблазнительную, но мертвую для любви женщину.

Жаль бабу! Ох, хороша же была, чертовка! И спасибо ей за мечту. Пусть даже ей не суждено было сбыться. Спасибо, что поперчила унылую и пресную жизнь.

Он сверил наручные часы с секундомером "адской машины" и вырулил из арки конторы ровно за восемь минут до начала своей игры. Взрыв в стороне Лубянки должен был озадачить преследователей, посеять в их головах лишние мысли и немного отвлечь от главного. Вот тогда, через двадцать четыре секунды, подоспеет их очередь на тот свет. Восемь минут - достаточно для того, чтобы, никуда не спеша, проехать пару московских кварталов.

Момоновец молодец, он все рассчитал, как в аптеке: Метрах в двухстах от арки, в хвост к Устинову ненавязчиво пристроилась зеленая "шестерка" с форсированным двигателем. Невидимый за тонированными стеклами, Устинов вежливо улыбнулся и "сделал ручкой" невидимым за такими же стеклами преследователям. Оревуар, мол, покойнички! Что-то многие уходят сегодня без отпевания!

"Покойнички" вели себя предсказуемо. Они совершили единственную ошибку: внутренне настроились на более дальнюю дорогу и если ожидали подвоха, то не так скоро.

Когда Устинов резко тормознул у готовящегося к реставрации особняка, в головах у них что-то не так сработало. "Шестерка" уперлась резиной в скользкий асфальт, яростно взвизгнула тормозами и подалась, было влево. Но очень позорно закончила свой тормозной путь, прочно примяв широкий пластмассовый бампер его заграничной "Мазды".

Конечно, Георгий Романович понимал, что это не просто мальчишество - чуть посильнее удар, чуть податливей дверь... но Виктор Игнатьевич учил работать красиво и ему сейчас было бы очень приятно.

Озадаченные преследователи с минуту приходили в себя. Потом сориентировались, вжились в новые роли и с возгласами: "что делаешь, козлиная морда?!" повыскакивали на проезжую часть. Говорили они и другие плохие слова - Бог им судья! - Жорке было уже не до них. Его личный отсчет пошел на секунды.

Он сорвал резиновый коврик. Сквозь встроенный потайной люк в днище автомобиля, отодвинул чугунную крышку канализационной шахты. Ловко протиснулся в узкий колодец и спрыгнул вниз уже с фонарем в руке. Крышка легко встала на место. Он же, резко свернул в боковой коридор и побежал, пригибаясь, по заранее расчищенному тоннелю.

Свод подземелья изрядно тряхнуло - прощай, товарищ Мушкетов! Он знал, он почти видел, что сейчас происходит там, наверху.

Из "Мазды" никто не выходит и это сбивает с толку его преследователей. А тут еще взрыв. Что прикажете делать? Не идти же на крайние меры и рвать на себя дверцы автомобиля? Тем временем, последний импульс замыкает контакты реле времени... на то, чтобы удивиться, им не хватит оставшейся жизни... четыре, три, два, один! Все, пора!

Устинов удачно вписался в глубокую нишу между разобранной кладкой и массивной железной дверью, ведущей в подвалы особняка.

И тут, как образно говорил Антон, "оно шандарахнуло!" Железная дверь молодо зазвенела, роняя с себя осколки вековой ржавчины и новый амбарный замок. А потом распахнулась настежь и вывалилась вместе с косяком и частью подвальной стены.

Наверху глухо зарокотало. Все заволокло мелкой кирпичной пылью. Фонарь потерялся. Жорка долго плутал в темноте. Наконец, сквозь осевшую пыль вновь проглянуло солнце, четко высветив трещины, провалы и щели. Похоже, здесь реставрировать больше нечего!

Клочья железа на потрескавшемся асфальте еще дымились.

- Вандализм! - огорчился Устинов, - но Момоновцу бы это понравилось!

Запасная машина ждала его на соседней улице. Он вышел к ней подземным коридором, потом проходным двором. Двигатель был прогрет. Топливный бак залит под завязку. Ключ торчал в замке зажигания. Пора было выходить на контору, докладывать о неувязках, но радиотелефон первым напомнил о себе.

Звонить мог только Мушкетов. Кто, кроме него мог знать содержимое конверта и этот оперативный номер?

Мистика какая-то, - опешил Устинов, едва удержавшись, чтобы не произнести это вслух. - Неужели не удалось? Неужели он еще жив? Быть такого не может!

Он медленно поднял, ставшую вдруг тяжелой, телефонную трубку. Ни "алло", ни "здравствуйте", сразу:

- Спокойно! Ты под прицелом!

Голос был с легким акцентом. Он слышал его только раз, по аппарату с государственным гербом вместо наборного диска. В кабинете Мушкетова, который, судя по этому звонку, все-таки пострадал.

Блефует, - с облегчением понял Устинов. - Если снайпер сидит где-то здесь, что маловероятно, ему сейчас неуютно. Завывание милицейских сирен мало способствует нормальному пищеварению. На меня же нет ничего. Нет, и не может быть. Если Инка осталась в живых, на нее выйдут не скоро, а если и выйдут, то все ее показания замкнутся на этих покойниках из "шестерки".

Да, он их уничтожил. Но не сам по себе, а по личному распоряжению Мушкетова. Вот и конверт с инструкциями. Он его предусмотрительно сунул в нагрудный карман.

Значит, помимо взрыва в конторе произошло еще что-то. И это "что-то", скорее всего, напрямую не связано лично со мной. Например, очередное предательство. Но я в этом чист. Да, знал, что на Момоновца готовится покушение. Более того - досконально изучил личные дела каждого из предполагаемых исполнителей и мог бы назвать поименно всех, кто за этим стоит. Но многое знать это не преступление. В том и смысл его работы: знает он, - знает и государство. На девяносто процентов владел той же информацией и Мушкетов. Еще на девять - не мог не догадываться. А то, что осталось - это его, личное. Это судьба. И каверзные вопросы, "если знал, то почему не предупредил?" - коллизии из области дремучего права, где ничего не сказано о праве сильного на место под солнцем. Он только ускорил неизбежный процесс, сделал его необратимым, усовершенствовал сложную и потому не слишком надежную цепь взрывного устройства, замкнув ее на проверенный в деле простейший часовой механизм. А вот об этом нужно забыть. Забыть навсегда. Как там учил Антон?

Расслабленность, полная расслабленность тела и концентрация разума. Его необходимо выделить и вознести над собой: чистый, абсолютный разум. Теперь настраиваем на него все интероцепторы нервных волокон. На него и на физическую боль. (Господи, как жутко!) На него, а значит, - на физическую боль.

Теперь попробуем представить, потом увидеть со стороны: я - это записывающее устройство с выдвигающейся кассетой. В кассете находится нежелательная информация. Ее необходимо стереть, но это больно. Это невыносимо больно!

Итак, медленно, по миллиметру, превозмогая себя тащить... главное, не закричать: услышат! Неужели все получилось с первого раза? Проверим место обрыва:

- "К тому времени вы, майор, ознакомитесь..."

Нет, не так, еще немного подчистим:

- "К тому времени вы ознакомитесь..."

Все! Болевых ощущений нет. Теперь, находясь в здравом уме, он никому ничего не расскажет, а в случае психического воздействия - напрочь забудет весь эпизод.

- Господи, как хорошо! - искренне улыбнулся Устинов, и вытер вспотевший лоб.

- Что вы там говорите? - тут же отреагировал телефон.

- Хорошо, говорю, сидеть, ждать и ничего не делать, - усмехнулся Устинов. - Я узнал вас по голосу, хоть слышал его только раз. Поэтому, вынужден подчиниться. Вам также известен оперативный номер. Все это не позволяет мне усомниться в вашей компетентности. Не удивлюсь, если вы давно ознакомлены с полученными мною инструкциями. И если все это так, мне остается только вежливо удивиться.

- Чему?

- Хотя бы тому, что близлежащие кварталы до сих пор не оцеплены подразделениями милиции. Я прекрасно слышал еще один взрыв, когда убегал по тоннелю. Потом сопоставил его с вашим звонком. Что, неужели все плохо, и старика успели опередить? Другой на моем месте мог бы подумать, что это сделали вы.

- Почему?

- Потому, что насчет снайпера вы тоже блефуете. Ему здесь сейчас находиться намного опасней, чем мне.

- Причем тут снайпер? - осадил Устинова невидимый собеседник, - вы, голубчик, на мине сидите. На обычной, противопехотной. Так что в руках у этого человека не винторез с оптикой, а небольшая кнопка. В случае чего, он ее или выбросит, или... тоже выбросит, но сначала нажмет.

Устинов промолчал, но подумал, что шансы растут. С ним говорят, а это уже не так плохо.

- Молчите? Вот и хорошо! Учитывая ваше пожелание, разрешаем завести двигатель и медленно - слышите? - медленно, без ваших конторских фокусов, кратчайшим путем, двигаться в сторону Лосиного острова.

- Какие тут могут быть фокусы? Мне лучше других известно, что в случае чего, меня достанут везде. Я, кстати, тоже за то, чтобы меня допросили как можно скорей в вашей секретной лаборатории.

- Вот как, вы и об этом наслышаны? - флегматично спросил телефон. - Тогда скажите, наша беседа не очень вас отвлечет от управления автомобилем, готовым взорваться?

- Не отвлечет. Мы люди привычные.

- Тогда я хотел бы, чтоб вы изложили ваше видение ситуации в целом. Можно в подробностях. Время у нас есть.

Пришлось исповедаться. Рассказать почти все, что знал, о чем только догадывался, но не успел проверить. С фамилиями, фактами, должностями.

Его ни разу не перебили.

Устинов уже не сомневался в своей конечной победе. Его оппонент, так эффектно и сильно начавший свою партию, терял инициативу с каждой последующей фразой. Чего стоит один только бездарный переход с "ты" на "вы"!

Психологически я его задавил, - самодовольно подумал Жорка. - Если там, наверху, все такие сидят, чему удивляться? Мы имеем в нашей стране то, что имеем! Тоже мне, деятель, хотел расколоть по радиотелефону. Кого? - Меня?! А эта частая односложность? Она присуща одним только гениям да еще дилетантам, что нахватались верхушек.

Чтобы скрыть свое разочарование, он полностью сосредоточился на управлении автомобилем. Особенно обостренно следил за дорогой. В районе ВДНХ он уже твердо вычислил всех, кто вел его по этой дороге.

- Так что же произошло в Мурманске?

Вопрос прозвучал. Своей неожиданной неуместностью он вывел Устинова из хрупкого равновесия, что называется, прорвало:

- Да что еще, черт побери, могло там произойти?! Он ушел, как вода сквозь пальцы! Мушкетов сам, лично, лучших людей отбирал. Предупреждали их, инструктировали, просили быть особенно осторожными, а они?! Они выпивать с ним уселись за один стол: "Мы, мол, думали, таблетки подействуют!" "Мы, мол, ему амитал натрия внутривенно!" Думали, что они только профессионалы, а все остальные указательным пальцем деланные! А он, падла такая, халявную водку жрал, да посмеивался!

- Это все?

- Да что сегодня за день? Все играют словами, все говорят загадками! Если кто-то считает, что я виноват, отвечу за все лично, по полной программе. Да, мы с Антоном когда-то были друзьями и у вас есть хороший повод подозревать...

На другой стороне эфира что-то щелкнуло, запищало. Потом раздался другой голос, жесткий и властный, не терпящий возражений:

- Я вижу, майор, ты буквально во всем разбираешься. Ответь мне тогда, кто может быть вне подозрений, если за неполные сутки организация потеряла сразу пятерых человек? Причем, не рядовых исполнителей, а высший и средний руководящий состав.

Устинов резко свернул к тротуару, остановил машину.

- Кт... кт-то? - он начал давиться словами.

Машины сопровождения - инкассаторский броневик, фургон "Скорой помощи" и два японских микроавтобуса, смешались с автомобильным потоком и резко ушли в отрыв.

Устинову было уже все равно.

- Кто? - переспросил он хрипло и безнадежно, - неужели и там, в Мурманске? Но это же не Антон? Я не верю, что он это сделал, а значит...

- Договаривай уж, майор. Да, это предательство. Причем на самом верху. Жажда наживы, как ржавчина, разъедает и Центр, и страну. Я не успокоюсь, пока не развею "контору" на мелкие атомы и не пропущу их сквозь самый мельчайший фильтр. Тебя, майор, это тоже касается. Ложись на дно, по моим прикидкам, ты должен стать следующим. Можешь считать себя в долгосрочном отпуске. Денежное довольствие по резервному каналу. Вопросы есть?

- Разрешите командировку в Мурманск?

- Не разрешаю. В контору не суйся - все сделают без сопливых. Еще не отключился?

- Нет.

- То, что ты черкнул напоследок Мушкетову - это правда?

- Конечно, да.

Короткие гудки...

Несколько минут он сидел, сжимая в руке телефонную трубку. Потом бросил ее на пассажирское сиденье и вырулил на трассу. Дорога всегда успокаивает.

В то, что его, пусть даже на самое короткое время оставят в покое, он не верил. Как не поверил бы в это любой здравомыслящий человек, хоть немного знакомый с "системой". Слишком много "клубов по интересам" раздирали страну на жирные части. Даже такие столпы государственности, как Партия и Правительство, КГБ, ГРУ, МВД, Армия, на глазах распадались на группировки, каждая из которых отстаивала только свои корыстные интересы. А за любым интересом обычно стоят личности. Что уж тогда говорить об обществе в целом?

Ведущими аналитиками Центра подобная ситуация допускалась. Не так скоро, но с большой долею вероятности. Но то, что процесс разложения охватит и Центр Стратегического Планирования, представить не мог никто. А тем более он, Георгий Романович Устинов - потомственный профессиональный разведчик. Ведь для работы в "контору" отбирались самые проверенные, самые подготовленные специалисты, верные идеалам своих отцов - работников силовых структур и правоохранительных органов, погибших при исполнении служебного долга.

Когда же все началось? Понятно, что не вчера. И даже не в эпилоге безвременья, именуемого "застоем". Раньше, гораздо раньше, когда засидевшийся у "кормушки", четырежды герой самых едких в стране анекдотов, по причине прогрессирующей немощи и в силу природной лени, начал перекладывать на чужие плечи работу, которую должен был исполнять сам. С каждым годом все больше и больше! Власть уже не просто позволяли примерить, а давали "временно поносить".

Тогда только начали думать о том, что пока Союз не распался, неплохо бы было найти замену дряхлеющему вождю и даже не до конца определились с кандидатурой - последовала реакция: мгновенная, решительная и беспощадная. Петр Машеров, еще не успев перебраться в Москву, был уничтожен. Автомобильная катастрофа была подстроена так топорно, что впору хвататься за голову. Виновника и вещдоки уничтожили одновременно. А что, мол, копаться? - несчастный случай! Чтобы не сомневались, Юрия Андропова взяли под жесточайший контроль. А от конторы не оставили даже названия. Остался лишь международный отдел. Все остальные подразделения работали полулегально.

Внедрившегося в сердце конторы "крота", так тогда и не вычислили. Он ничего больше не предпринимал. Со временем посчитали, что "умер своей смертью". А "крот", как сейчас выяснилось, тихо рос по служебной лестнице, окружив себя свитой себе подобных.

К чему это привело, помнят все. Немощный маразматик и руководимые им члены Политбюро стремительно деградировали. Без притока свежей, молодой крови государственный мозг задыхался. Эти люди еще ходили, сверяясь с бумагой, озвучивали мысли многочисленных референтов. Но они уже были почти никем - минами без взрывателей, говорящими атрибутами чьей-то реальной власти. Им, старикам, оставили за ненадобностью историческую ответственность. А что дали взамен? - красивую сказку о всенародной любви. В угоду этой легенде, иногда отсекались головы тех, кто старался урвать побольше, напрочь забыв, что ворованым нужно делиться.

Реальная власть уходила из Москвы в регионы, пропитавшись там подлостью и холуйством, становилась она вседозволенностью и всевластием.

Страна зажила по законам курятника. Понятия "деньги" и "власть" становились синонимами. Одно перетекало в другое, в полном соответствии с дьявольским законом о сообщающихся сосудах. Но "контора" не умерла. Она копила силы и информацию. Ждала своего часа.