# Ярослава. Черновая версия

Марина Владимировна Дечко

Мир старых богов огромен. Раскинувшиеся полумесяцем Южные Земли да покрытое льдом Море Северного Ветра. А меж ними - Лесные Земли. Покой царит меж Княжествами. И нарушает тот покой сабля степняка, что пришел мстить за брата. Да только знал ли проклятый воин, что в Землях Лесов он встретит не только отмщение, но и добро, о котором давно забыл? Понимал ли, что старые боги вспомнят его, позволив предначертанному свершится? И мог ли подумать, что в помощь ему выберут знахарку забытого Княжества?

ЧАСТЬ 1.

СВЕТЛОМЕСТО.


Именем Сварога-Отца, Небесного Кузнеца,

Именем Даждьбога, Трисветлого Солнца,

Именем Перуна Громовержца. Заклинаю.

Да будет так, как речено! Гой!


## Глава 1.


В Небесном Чертоге догорала тонкая лучина.

Чадила, сыпала злую искру и затихала. Шипела час от часу.

Тяжелые отблески падали на сводчатые стены, а те сбегали под самый кров.

И тени плясали. Под вой ветра и крики ледяной стужи, под треск последней искры.

В узком круге блеклого огня сновали руки - торопились. Шершавая нить оплетала узлы суставов, обращаясь новой строчкой полотна. Пальцы подхватывали деревянную дощечку, вплетали ту в узор, и снова цеплялись за нить...

Ровница знаком - петлей наговор...

И полотно в руках Пряхи выходило дивным: разноколерным, цветастым. С дощечками-рунами, бренчащими друг о друга. С узлами колючими, норовившими выскользнуть из-под натруженных пальцев. С диковинным орнаментом. Знать, на счастье ручник пойдет...

Червонная лента плела узор. Он жег пальцы колючим огнем, и сдерживал лучину, готовую вот-вот погаснуть.

Последняя холстина в самый короткий день уходящего года. И света бы хватило...

Пряха скоро глянула на витую корзину, что стояла в углу неподалеку, и заторопилась. В той плетенке, подрагивая меж тонких зеленых листьев, инеем дрожал квелый огонек...

Душа людская родится...

И часу хватает, да только работы - непочатый край.

Медлить с ровницей нельзя. Как и с наговором.

Слово за слово, узел за узел.

И сила льется из-под крючковатых пальцев, сверкая в сумраке горницы тысячей звезд. Слово звучит...

И огонек души разгорается все ярче. Сияет, искрится. Того и гляди, листья вспыхнут. А за ними и стебель не удержит душу горячую.

Дитя крепкое.

И, знать, роженица в полную силу вошла. Воет не своим голосом. На лавке мечется, в муках маясь. Богам молитву кричит. И потуги крутят утробу так, что знахарка едва поспевает холстины менять, да руками головку малечи удерживать - не время пока.

А молодица уж тихо стонет, родильную мощь растеряв. Вон, только хрипы ее до Чертогов долетают.

И пальцы Пряхи несутся по полотну что ошалелые: девку жалко - не протянет долго она. И поспеть бы поскорее душу в ручничок судьбоносный завернуть. А там и дитя матке явится.

Только прясть полотно тяжко. Краски, руны - все соткать, вывязать наговором. Окрестить словом, жизнь вдохнуть. Прогнать от ниток злой ветер, чтоб не спутал чего, да изморозь смахнуть.

Судьбу выткать.

А потом и ее, судьбу эту, сплести с другими. Да не просто свести людей друг с другом...

Негоже одному дать и алтынов, и счастья, и любви.

Негоже...

Только ниток красных да зеленых на всех не хватит. Вот уж и лазурь кончается. Смоляных одних - целый клубок, да руны остались...

Пряха зачерпнула тонкими пальцами целую горсть. Какую в полотно впряжет - такой и судьбе бывать.

Дощечка, осененная рунным знаком, осела на цветастой холстине, и воздух горницы - студеный, колючий, - задрожал.

Небо полыхнуло зарницей.

Знать, Огнедержец гневается. Сыплет молниями, колет ледяной стужей. Наказ шлет слышащим. А тех все меньше и меньше. Проклинают нынче таких люди - ведьмаками да нежитью зовут, позабыв о том, как сами боги их кликали...

Ворожеями да ворожебниками.

Теми, в ком дар теплится. Чутье диковинное - слышать небожителей, разуметь слово святое.

Целить.

Волхвовать.

Снова громыхнуло - и земля под ногами запылала, алея новой зарницей.

Пряха вздрогнула, опрокинув лукошко с нитками.

И душа новородка заметалась, боязливо переливаясь серебристой нитью...

А руны кинулись врассыпную. Стали гарцевать на бревенчатом полу, что живые, греть покатые деревянные бока о рдеющие всполохи и весело подмигивать хозяйке. Та же ловила их, ругая, на чем свет стоит.

А потом стала глядеть невидящим взором. И сплетать меж собой. Воздух над корзиной задрожал, превращаясь в тугое марево, а под пальцами снова вспыхнула сила - мерцающая, переливчатая.

И огонек в корзине дрогнул, чтоб тут же затихнуть, успокаиваясь: недолго уж осталось...

Губы пряхи задрожали, оживляя наговор.

Кажется, руна Огнедержца? Или это Водяник? Клятые глаза! Мерещится!

Небожительница встала и прошла к дальнему углу горницы, где лежало особое полотно - радужное. С древними рунами, дерево которых треснуло не то от времени, не то от мощи, их переполняющей.

Со знаками, что в мире людей стали проклятыми. Отчего их боялись? Пряха не понимала. Не несли они зла, не чинили расправы.

Только давали особое уменье. Тайное.

Оттого и забыли про них что небожители, что люди.

Успокоились.

Да только может ли она, ослепшая за день работы, завернуть младенчика в черные спутавшиеся нитки, лежащие на полу? Верно, не может.

Пряха скоро схватила полотно и окутала им чистую душу, ждавшую, когда ей дадут глотнуть морозного воздуха. С надеждой заглянула под обережный ручник, в котором зарождалась новая жизнь.

Кем станет эта душа? Одной ей известно.

Потому как проклятые руны наделяли особым уменьем.

Утерянным...

***

Роженица билась в простынях.

Стонала, сжимая кулаки до белых пальцев. Хваталась руками за воздух, что стоял в горнице горячей стеной, и, не находя опоры, срывалась в холодную сырь холстин.

Давала смахнуть слезы со щек и снова заходилась плачем. Горьким, что полынь. И голосила, пока хватало сил, чтоб дышать.

А с новой схваткой рвала льняные простыни да вставала в тщетной попытке вытолкнуть дитя. Широко раскрывала рот, становясь похожей на бедолажную рыбу, что вытолкнуло море, и пыталась глотнуть воздуха с лишком. Захлебывалась что им, воздухом этим, что плачем, и тяжко откидывалась на влажный сенник.

Затихала.

Тогда лицо ее становилось почти детским, умиротворенным. И пот на нем - словно бы роса.

А потом крутая потуга - и девка мечется в руках знахарки, что шальная, просит:

- Расскажи, матка... - Тело ныне не повинуется ей, и слова выходят с трудом.

- О чем? - Спрашивает Крайя, утирая адамантовую россыпь пота. И руку Мары сжимает, чтоб удержать: - О чем, хорошая?

- О Пряхе...

- Хранилице небесной?

- О ней...

И тогда старая знахарка в который раз заводит рассказ, бережно прощупывая квелую нитку пульса, да отсчитывая минуты меж потугами...

- По-над облаками, взбитыми в снежную перину, стоят хоромы.

Чертогами зовутся.

И поле, что наокол, уставлено снопами хлебными. Золотыми.

И ветер гуляет меж колосьев, да как столкнутся они меж собой, то зерно упадет...

Покатится по земле небесной, да к самому порогу Пряхиных Чертогов попадет. А там уж матка не обидит. Согреет теплом ладоней, да опустит в сырую землю, что укрывает дно вязанки.

Бают, плетенка та, заговоренная самой Хранилицей, стоит в горнице еще с той поры, когда первая душа пробудилась. И земля в вязанке не вырождается. Жирная, что южный чернозем, да родовитая.

Живая.

А как колос взойдет да пустит нежное семя, Матка сядет полотно прясть. Чтоб огонек серебристый, тлеющий с самом сердце соцветия, не угас.

Лукошко с нитками да рунами оставит у ног, начнет связывать дощечки-знаки меж собой. В судьбу младенчика их вплетать. И наговором скрепит, оживляя...

- А что нынче? - Перебивает ее Мара, привстав на локотке. И глаза ее, по-детски раскрытые, выдают любопытство, которое тут же сменяется ужасом.

Утробу девки крутит в тугой науз, и лицо Мары кривится от муки, отчего впалые щеки становятся еще тоньше, а скулы - острее.

- Нынче, - шепчет Крайя, отвлекая непорожнюю от боли, - она ручник прядет.

- Для нее?

- Для нее, - соглашается знахарка, - иль него... кто ж знает, кого ты народишь?

- Я знаю, - взгляд Мары упирается в бревенчатый потолок, словно бы пытаясь пробить что дерево это, что сами грозовые облака. - Взглянуть бы...

- Дура! - Кричит Крайя. - Не можно на Пряху!

- Не на Пряху - на дитя, - мечтает девка, и Крайя отшатывается от нее, что от безумной. - Люблю я малечу...

- Типун тебе! - Отмахивается знахарка, предчуя неладное, и шипит на баб, что столпились в сенях: - Несите еще воды. И травы, что заготовила, залейте. Да крутым только, чтоб до взвара...

И совсем тихо, так, чтоб Мара не слыхала:

- Да молока макового подайте.

- Не можно, - обеспокоенно глядит на Крайю жилистая баба, что стоит тут с раннего утра, - в ней же дитя...

Тетка эта, что так лихо спорит с Крайей, нервно теребит передник. И пальцы-ветки, сухие, что прошлогодний хворост, оставляют на измятой холстине глубокую колею. Знать, Любомила боится. Чует неладное.

- Она и сама - дитя, - лается знахарка, - и коль понадобится...

Она не говорит, что будет дальше, но продолжает рассказ, потому как Мару снова крутит в потуге:

- ...а ныне в Небесном Чертоге догорает тонкая лучина.

И в узком круге блеклого огня прядет Матка ручничок для души, что горит на тонком стебельке. Потому как ей - безгрешной - нельзя на землю без ручника судьбоносного. Чиста она.

Замерзнет от ледяной стужи, заплутает без подсказки.

Зачахнет.

И душа это - не душа пока вовсе. Сребный огонек, что дрожит меж корявых листьев. Ходит ходуном от злого ветра, разгулявшегося что на земле, что в Чертогах, да только горит.

Что держит душу эту? Так знамо: любовь маткина. Коль не любила б, давно затух. А так...

Вот обернет душу Пряха в нитки заговоренные, напишет ей рунами целую жизнь, - и тогда, гляди, дитя вздохнет. Глотнет морозного воздуха, закричит младенческим криком...

Крайя смахивает уже не капли - струйки ледяного пота и заглядывает в синие глаза Мары, шепча у самых губ:

- Погоди, хорошая, силься. Не час пока. Что Пряха?

Так торопится. Знает и про боль твою, и про любовь к малече. Хочет, чтоб матка подолом платяным поскорей дитя утерла.

Подхватывает вот крючковатыми пальцами шершавую нитку, да продевает ее в дощечку, что руной ложится в полотно.

Берет нитку другого колеру, и снова вяжет ее с бревенчатым знаком.

Раз за разом, петля за петлей....

Глиняный жбан опаляет ладони знахарки горячим отваром, и она, любовно дуя на густой пар, подвигает щербатый край к сухим губам Мары, заставляя ту сделать несколько долгих глотков:

- Вот так, моя хорошая. Скоро полегчает. То ж арника с аиром, пижмой южной сдобренные. Боль прогонят, а там и дитя явится...

И когда девка закрывает глаза, переворачивает над отваром темную банку, что роняет белесоватые капли.

Одна, две...

Двух пока хватит.

И Крайя продолжает говорить, потому как Любомила снова уходит, а Мара перестает кричать.

Нитка пульса, дрогнув под грубой кожей старухи, начинает успокаиваться. И минуты меж потугами исчезают одна за другой. Скоро уж...

- ... и когда холстина готова, Пряха поднимает лучистый огонек из плетенки, да, согрев его своим дыханием, опускает в ручничок, слово приговаривая...

И не слово - наговор...

Оттого и нитки вспыхивают, липнут к радужному свету, да срастаются с душою.

И дитя в последний раз глядит на Пряху, а потом...

- Любомила!

Крик Крайи заставляет сорочьи, испуганно-тихие разговоры баб, примолкнуть, и в горницу вбегает растрепанная баба, от кожуха которой явно тянет морозом.

- Родила? - Люба наклоняется над самой Марой, пытаясь понять, где новородок, но тут же прянет: дитячьего крика не слыхать. И на лице бабьем - испуг.

- Держи девку! - Кричит на нее Крайя, а сама падает на бревенчатый пол у ног молодицы.

В криках Мары Люба не разумеет ни того, что в этот самый миг Пряха небесная опускает младенчика прямо в руки знахарки, ни того, что крики эти, до жути ее пугавшие, затихают. И тогда Люба со страхом поднимает глаза до серого лица девки, которое ныне не серо совсем.

Румянец яркий горит на щеках. И сама девка - не девка, но матка уж, - тянет тонкие руки к младенчику. И гладит малечу, пытаясь унять жалостливый плач.

И за плачем тем не слыхать, что деется за забором, как беснуется толпа.

А молодица укладывает дитя на груди. И когда то, уютно улегшись на теплом материнском теле да зажав розовый круг полной груди меж щербатых десен, успокаивается, Мара вдыхает сладкий запах, что у самой головки. Улыбается, шепчет:

- Ярослава.

И закрывает глаза.

***

- Таких ночей давно не бывало! Анка, поглянь на небо! - Немолодая женщина устало прислонилась к холодной стене избы. - Диво!

Небесная гладь, щедро сверкавшая россыпями звездной росы, казалась бескрайней. Куда ни глянь - все одно. Но вот за самым горизонтом что-то сверкнуло. Ярко, порывисто.

Зарница? Быть не может! Где ж это видано, чтоб хлебозары сияли зимой?

- Диво... - Только и протянула баба, уставясь на темнеющее небо.

Она крепче укуталась в меховой тулуп, закрывая вспотевшую спину, и протянула руку дочери:

- Дай напиться!

Девка тут же подала матери глиняный жбан, и та шумно глотнула свежего молока. Анка поежилась от страха, глядя на неспокойную толпу у забора, и вопросительно покосилась на мать:

- Скоро-то?

- Кто ж его знает, дуреха! - Баба по-доброму обругала девку: пятнадцатый год, а доселе жизни не знает: - Это ж как...

- Воды, девки! - Тучное морщинистое лицо просунулось в дверной проем и тут же нырнуло обратно: - Баба помирает. Плохо дело...

Она сморщилась от кусачего мороза и с силой захлопнула двери, а испуганная Анка схватила мать за толстый рукав:

- Боюсь, - промямлила она, - дай остаться!

Не оборачиваясь, мать ответила:

- Дура ты, Анка, - мертвых бояться! Дура! И дитя еще! - Она сурово глянула на дочку, заставляя ту упереть взгляд в пол: - Ладно, будь по-твоему! Но смотри, здесь не лучше! Вон, - она кивнула в сторону гудящего людского улея, - гляди в оба!

И, выпустив наружу клуб белого пара, скрылась за дверью. Анка слышала ее тяжелые шаги и возню в доме, и на секунду ей стало легче. Зачем она здесь? Ажно мало баб в селе?

- Блудница! - Женский голос из толпы прервал ее сомнения, напомнив, почему она мерзнет на крыльце. Мало у кого было такое же доброе сердце, как у ее матери. И мало кто согласился помочь бедной Маре.

Анка поежилась.

...принести в подоле дитя!

Самое страшное, что могло случиться с девкой! Она с ужасом представила себя на месте Мары и согрешила в мыслях: да, она бы просила старую Крайю не о родах. Уж лучше истекать кровью, только не ждать участи от беснующихся праведников!

Да и в былое такого не привечали, чтоб девка одна рожала. Зачинали-то, поди, двое. Где ж молодец? Кто обучит дитя, кто защитит малечу? Да только после прихода на эту землю новых храмов стало еще суровей.

Толпа взволновалась еще больше, и теперь Анка не знала, правильно ли поступила, оставшись на холоде.

"Ничего, - сказала он сама себе, - ничего! Здесь куда лучше".

Мириады звезд медленно таяли, уступая место багрянцу. Анка задрала голову, чтобы уйти от тяжких мыслей. Батька сдержит людей, но что станет с ними после этой ночи? Всего год их село не воюет, и теперь бы жить...

Вот зараза! Надо ж было Маре брюхо отрастить! И ведь чуяла Анка неладное, когда девка чужая объявилась на Пыльном Тракте. Нежданно-негаданно. Без мамки, без папки. И на вопросы отвечала, отмахиваясь: дескать, нет у нее ни избы, ни родных.

Купцова дочка, отца которой при разбое загубили. А тело купеческое показать не может...

Словно бы и памяти нет.

А сама-то на приблудыша не сильно похожа. Сарафан добротный, пурпурной нитью расшитый. И рубашка беленая, не чета тем, что девки Светломеста носили. Бусы вот перловые продала: видно, хватило разумения, что песеред села не сильно-то наденешь такие.

И на других дворах - бабы были не глупы, чуяли в ней гнильцу, - Мару спровадили. Отказали что в крове, что в еде. И надо ж было Крайе пожалеть непорожнюю! А все оттого, что своего дитя не нажила. Вот и дрогнуло знахаркино сердце...

Анке стало стыдно за такие мысли, и она подняла глаза к небу:

- Господи, - попросила она тихо, - помоги Маре!

Не то чтобы девка верила, что ее услышат. Просто ей стало не по себе от дикого бабьего крика.

Бледная, закутанная в мокрые простыни Мара...

Ссохшееся, впалое лицо. Вычерненные круги под глазами - как от угля. И огромный живот.

Анку снова передернуло.

Толпа бесновалась все сильнее. Батька с дюжими мужиками стояли насмерть, только их сил уже не хватало.

Тут и там прорывался какой-нибудь мужик. С вилами. С сохой.

Как на вурдалака!

Анка перевела взгляд с обезумевших людей на необычайно тихое небо, что рождало первые лучи. Ночь прошла, уступив место морозному утру.

Девка резко вдохнула студеного воздуха. Прогнала дремоту и прислушалась.

Тихо!

Недобрая тишина, звенящая!

Анка боялась такого часу. Она чутьем понимала: вершится важное. Но бессилие пугало девку. Пугало не меньше толпы.

И тут раздался крик!

Сильный, звонкий - голодный к молоку и жизни.

Крик младенца.

Анка выдохнула.

Свершилось!

Она собралась бежать в хату, как лавина хлынула. Прорвавшись сквозь батьку, люди кинулись к избе знахарки, выкрикивая на пути жуткие ругательства. Анка так испугалась, что не смогла ступить ни шагу.

Огромными от ужаса глазами она видела и приближавшихся баб, и беснующихся мужиков. Разглядела и храмовничий знак, что летел поверх голов. А вот двинуться не могла.

Десять шагов, пять, три...

Батька далеко, он не спасет!

Анка зажмурилась.

И - ничего!

Девка открыла глаза, пытаясь разобрать, что произошло. И не поняла. Перекошенные от ярости лица всего в шаге от нее. А все застыли.

И тогда она сообразила. Только один человек мог заставить их молчать. Старая Крайя.

Знахарку в Светломесте боялись. Уважали. И, уходя из старой избы, трижды плевали по-за левое плечо: кто его знает, с какими силами она дружбу водит, чтоб скотину лечить да людям помогать. И ведь не помер пока никто, за помощью к ней пришедши. А не верный ли то - знак?

И, словно в подтверждение этих мыслей, позади раздался сильный голос:

- Уходите! Вам некого судить!

- Блудница! - Голос говорившей бабы был куда слабее прежнего. И не нашел поддержки среди своих: старую Крайю боялись.

- Мара померла, - знахарка тяжко вздохнула. И резко предупредила: - дитя я не отдам!

Несколько людей отошли в сторону, пропуская вперед молодого храмовника:

- Отдай дитя блудницы в храм. Даю слово, там оно вырастет...

- Яра останется здесь! - Знахарка казалась непреклонной. Словно бы скинув лет так двадцать, она и сама походила на молодицу. Даже седина в волосах ныне гляделась не белесой, но пшеничной. - Видали хлебозары зимой? То-то и оно - знак это. Если с ней что случится - не бывать больше миру меж Княжествами.

Храмовник открыл было рот, но люди снова загудели. Взволновались, проклятьями сыпля. Многие бабы не дождались нареченных, что навсегда остались в землях Степи. И нынче, когда наступило затишье, понимали: дитя блудницы - ничто по сравнению с карой небесной.

- Оставь! - Прокричал кто-то из толпы. - Голос женский, хоть Анка и не узнала, чей.

- Если старая Крайя хочет, пусть берет дитя! - Литомир, деревенский староста, решил за селян. Он был мужиком лихим. И лихость его угадывалась что во взоре диком, что в сбитой кряжистости фигуры. А оттого с ним и не связывались, почитая не только за старосту - хозяина Светломеста.

Несколько голосов ободряюще прокричали согласие, и люди стали потиху расходиться. И только храмовник остался:

- Ты навлечешь на нас гнев! Отдай младенца, и я навсегда оставлю тебя в покое!

Но Крайя не слушала. Она никогда не была матерью, но лицо малечи до сих пор стояло у нее перед глазами:

- Я помру за нее, Богослав. Запомни это.

И старуха ушла в дом, оставив удивленную Анку таращится на храмовника.

***

Руки двигались сами собой.

За то время, что Мара жила с Крайей, та успела полюбить девку. Да и как не любить-то? Такого кроткого нрава поди поищи - все одно, не сыщешь. Немногих на своем веку привечала знахарка, да только все сгинули. Вот и эта в могилу сошла...

Ночь подходила к концу, небо тут и там вспыхивало красноватыми всполохами. А Крайя торопилась. Уж как не поспеет...

Знахарка понимала: ворожба, родящаяся в час Симаргла, проведет девку в Туманный Лес, передаст в руки Хозяину Стылой Избы. А уж он не обидит, пожалеет сироту. Укроет и перинами пуховыми, и шкурами меховыми. Не останется Симаргл равнодушным перед красой юной. Да вот коль заплутает Марка, не найдет дороги...

Она бросила короткий взгляд на тощее тело, замотанное в белую холстину. Через годину за ним придут. Унесут на капище, засыплют землей. И разойдутся по домам, позабыв о поминальной вечере.

И ей поспеть бы...

Красная нитка сплеталась с синей. А знахарка все читала слово. Раз за разом. Узелок за узелком. Наговором, приказом, заклятьем питала жгущую пальцы нить. И та сверкала, впитывая ворожбу. Вспыхивала. Кололась.

Рвалась на волю. Вилась, словно бы живая.

И тяжко было знахарке удержать такую мощь. Пальцы схватила судорога, а старуха наклонилась к наузу, укрыв его телом. Выждала. А как пальцы снова стали гореть - продолжила.

Красная нить - обещание жизни младенцу.

Синяя - чтоб удержать сухие листья ольхи, дерева покойницы родового.

И желтая. Как птица, что реет на флаге чужачки-Мары...

Ярослава заворошилась в люльке, но Крайя не двинулась. Уж коль и поплачет маленько - только легкие раздышит. Да науз прерывать нельзя - сила остановится, войдет в сырую землю. А ей бы сберечь Мару даже там, в лесах Симаргла.

Старая знахарка на миг закрыла глаза. Долго она пыталась воззвать к былому дару, молила небесную матку, судьбоносную Макошь, о девке. Да впусте. Не слыхала теперь ее небожительница, не откликалась на зов. Один только Симаргл - Хозяин Туманного Леса - провожатый мертвых душ, мог чуять зов таких, как она. Да что Симаргл? Никогда он не отпустит душу, по которую пришел. Не отдаст еще пылающее жизнью сердце Пряхе, чтоб та нитки в полотне судьбы перепряла.

Оттого Крайя и плела науз, повязывая одно волоконце поверх другого.

Старый оберег не сломать - сила в нем огромная. Не чета другим.

Да только как прознает храмовник, что она к старым богам взывает, прозовет ведьмою. Вон и так волком на нее глядит. Все ждет, когда та оступиться. Крайя усмехнулась. Уж коль оступится - и ему не жить. И рука не дрогнет перед этим куском вонючего мяса, что возомнил себя выше других. Поклоны в землю шлет, песнопениями храм наполняя... Крайя сморщилась. Душу-то этим не излечишь, коль слова не от сердца идут.

И ведь есть в селе те, у кого слова святыми выходят. Тот же дядька Казимир. Он-де служил в храме, пока с воеводою спору не начал.

Верно служил, исправно.

И песнопения его не просто воздух сотрясали - до нутрей пронизывали. А люд прислушивался к речам его. Да только что чистота речей, когда человек неугоден воеводству?

Вот и Казимиру бы промолчать, оставив в покое что самого воеводу, что сына его, старым обычаем из родного дома изгнанного...

А за мальцом и самого Казимира погнали. Из храма.

И теперь вот головою всему - Богослав, человек серый, если не сказать темный. Низкий. Гнусный...

Крайя едва удержалась, чтоб не разорвать слово святое, питавшее пальцы. Готовый науз грел руки.

Старуха улыбнулась.

Верный признак - тепло. Да покалывание еще. Коль почуешь их от наговоренных ниток - знай, слово твое дошло до богов. А уж они не подведут. В Небесных Чертогах помнят о долге.

Крючковатые пальцы легко раскрутили посмертину, коей укутали покойницу, и, приподняв тяжелую голову, обвязали вокруг шеи оберег.

Так то...

Только тогда Крайя устало села на лавку, прислонив спину к остывающей печи.

Не уберегла девку. Не смогла. И ведь сердце надрывно выло, предвещая беду. А она все верила, дура старая, что сможет переломить начертанное.

Хотя начертанное ли?

Сложись судьба Мары другим образом, лежала бы она в это утро на столе?

Крайя задумалась.

И ведь спаслась девка от черного взора, от которого бежала, и все одно - померла.

Знахарка вскочила.

Может...

Нет, такому не бывать! Уж почуяла бы она - не дитя. Да и чутье еще не подводило никогда.

Да только цепь из звеньев беды продолжала складываться. От кого бежала Мара? От чего?

Крайя не знала. Не говорила ей девка. Но и этим молчаньем сообщала пожившей бабе многое. Понимала та: сила не человечья шла по стопам несчастной. Только ведь молодица успокаивала: мол, полноте, матка, не печалься.

И когда Крайя нашла в лесу Черную Гниль, ползущую от Чертовой Ямы, думала - почудилось. Откуда взяться в этих местах такой напасти? Ведь одна только тварь может такое пустить...

Знахарка замотала головой, припоминая другое.

Вспомнила, как Мара по осени за грибами ушла. И уж вечереть стало, а ее все нет. Да и брюхо уж нос подпирало. Крайя взбеленилась поначалу: не хватало еще темнотой непослушную девку в лесу искать. Мало ей пересудов, так еще и дитя вздумала сгубить, глупая.

И знахарка бросилась вон из избы.

Петляла, искала. Бродила по нахоженным тропкам - а лес словно бы чужой. Молчит, не отзывается на слово. Только заунывно шелестит пожухлой листвой: мол, что с меня, старого, взять?

И Крайя поняла: беда приключилась с Марой. Не придет девка, коль не помочь. А где ж искать ее?

Вернулись они тогда под первые крики петухов.

Знахарка так и не смогла вылечить рану, оставленную клыками зверя. А беленица уж и в тело вошла, кормясь жизнью Мары. Заблудшая душа всегда голодна. Не наедается ничем, сколько ни съест. И если б не она, старая, не выжить бы девке.

Отпаивала тогда отварами целебными, наговорами тело увещевала да нитью края порванные шила. Спасла в тот раз.

Да только не сейчас.

Скупая слеза пробежала по глубокой морщине, упав в угол рта. Соленая. Крайя уж и забыла, каково это - плакать подобно человеку. А коль и забыла, то и теперь реветь не станет.

Ясно одно: малую спасать надобно.

Да оберегами пристанище Мары выложить, чтоб нечисть, идущая по следу той, ничего не прознала.

Уж потом, после похорон, Крайя прижимала тонкое всхлипывавшее тельце. По кому плакала новородка? Матки-то не знала. А выла горько. Как будто полынь жизни раскусила на мягких почках зубов. Да и место ли дитяти на капище?

Вот только Крайя не осмелилась оставлять малую дома одну. Знай, храмовник этот не отступится. А между ним и дрожащей крохой только она.

Знахарка обвязалась широкой холстиной вокруг груди и уложила в нее сморенное слезами дитя.

Обернулась по сторонам. Прислушалась.

Ничего.

Пальцы принялись царапать стылую мертвую землю, уже припорошенную новым снегом. Знахарка шептала, укладывая дощечки-знаки в погост. Охоронные руны - старые, как сами боги, которых изображают.

Руна Огнедержца у головы покойницы. Чтоб не проглядел девку, теплом согревая.

Руна Макоши над остановившимся сердцем - чтоб продолжало пылать любовью в Туманном Лесу, оберегая родное дитя.

Руна Симаргла в ногах. Облегчающая путь покойницы, да прокладывающая путь по тайным тропкам, скрытым по-за туманами.

И еще одна.

Старая.

Древняя.

Проклятая.

Но та, что сможет сберечь от мрака, идущего по стопам.

***

Гибкое тело извивалось подобно змее.

Сильное, но вместе с тем податливое. Мягкое, нежное.

Он знал ее вкус, запах. Помнил каждый изгиб - и все равно не мог насытиться. Не поспевал даже за те часы, когда ставни закрывались на ночь. Вот и теперь...

Рассвет скрежетал в окна утренним холодом, замешанным на промозглой сырости. Он не любил рассветы. Лишь ночь.

Мужчина сомкнул глаза. Так ярче. Больше. Успеть бы...

Мир перед глазами любовника заискрился, пошатнулся - и он с шумом выдохнул, произнося имя жены. Единственной.

Сладостная нега сковала все члены нагого тела, но он еще кое-что мог. Мужчина улыбнулся, и, смяв чаровницу под себя, легко коснулся горячих губ.

- Спи, - полушепот-полустон.

И он снова не заметил, как уснул, скрыв лицо в аромате пушистых волос.

Мелисса, лаванда и какая-то пряная смесь, которой он не знал.

- И ты, - тихо приказала женщина.

Она легко перекатилась на спину и бесшумно коснулась изящными ступнями колючей шерсти прикроватных шкур. Скользнула на пол, и, быстро ухватив стеклянный пузырек, вернулась обратно.

Уронила несколько капель на лицо мужа. Оцарапала палец ножом для бумаг. И принялась ждать, чертя на теле мужчины кровавые полосы: одну от сердца и три вниз.

Руна Чернобога вспыхнула всего на миг и погасла, отсвечивая на влажной коже багровым сиянием.

В прошлый раз ожидание продлилось долго. Слишком долго. Но время сокращалось. От обряда к обряду.

Мертвые души помнили запах крови. И спешили на него.

Ожидание всегда давалось ей нелегко. Она бросила мимолетный взгляд в высокое серебряное зеркало и довольно улыбнулась. Нагая, укутанная ореолом волнистых волос, она была хороша. Быть может, даже слишком.

За дверью раздалось копошение, которое тут же утихло. Хорошо. Если бы кто-то вошел в покои, ее могли обвинить в ворожбе.

Но то раньше.

Нынче против нее не осмелятся сказать дурного слова. Запах гари - разрушенных домов и тлеющих костей горелого воеводства - надолго убережет крутонравных людей от поисков истины.

Пожалуй, только один мог бы спорить с нею даже сейчас. Да только мертвые не спорят. Она знала это лучше других.

Воздух вокруг мужа дрогнул и стал ходить волнами. Запахло серой, мертвой кровью, а потом - смертью.

Женщина недовольно поморщилась.

- В последний раз, - напомнила она сама себе, - Проход открывается в последний раз. Его воспоминания уйдут, и ничего уж не потревожит наш покой.

Но она понимала: чтобы закрыть проход, зиявший такое время, потребуется кровь. Много крови.

Только ведь другого выбора он ей не оставил.

Она бросила на мужа колючий взгляд, от которого повеяло холодом. О, если бы он увидел ее сейчас! Но он спал, как неразумное дитя, беззащитный перед той, кого ставил выше других.

- Роговлад, - из губ мужчины вырвалось крошечное облачко пара. Поднявшись на несколько локтей, оно тут же растворилось в промозглом воздухе. А тот, что говорил, заметался в бреду.

Вырывать воспоминания нелегко. Но еще сложнее уводить их в Туманный Лес, отдавая мертвой душе. Только ведь так надежней...

Чародейка быстро перебирала тонкими пальцами вокруг головы нареченного, как будто сплетая невидимые нити в толстую косу.

Она работала усердно, и вскоре не только его, но и ее тело покрылось холодным потом.

А потом она изнуренно прислонилась горячим лбом к изголовью. Устала. Слишком.

А еще ведь проход...

Женщина снова скользнула на пол, радуясь прикосновению кожи к заледеневшему дереву. Она ступала почти легко, почти грациозно. Так, как идет уверенный человек к своей цели. И цель-то близка...

Сладко засосало под ложечкой. Скорее!

Нагая Колдунья распахнула створки потайного покоя, предвкушая встречу. Без свежей крови морок не снять...

- Нет! - Лицо женщины искривилось гримасой ненависти и боли. - Нет! Нет! НЕТ!

Она трясла жертву, уже понимая, что ничего не выйдет.

Царство Симаргла может запереть только свежая кровь. Теплая. А бездыханный труп, что лежал у ног Чародейки, уже остывал.

Тварь! Умертвила себя, не побоявшись гнева богов!

Колдунья рвала мертвую плоть, пытаясь отомстить той за содеянное, но позади нее раздался скрежещущий шепот.

Что?!

Она кинулась к проходу, понимая, что ТАК могут говорить только боги. И если она не ошиблась...

Шепот снова повторился - на этот раз более отчетливо, и в комнату сквозь дрожащее окно потянуло туманом.

Симаргл! Почуял беглянку!

Времени у нее не осталось. Помедли хоть секунду - и...

Колдунья полоснула клинком по одному запястью, по другому. Прошлась острым лезвием по горлу, закрыв глаза от боли. И вскрыла вены на ногах.

Скорей! Скорей! Скорей!

Кровь хлестала из ран, напитывая гудящий воздух. Он колыхался, выпивал багровый дар огромными глотками и снова... дрожал, затягиваясь подобно ране.

Скорей!

Шепот стал громче, и колдунья поняла: он здесь.

Запах крови манил Симаргла, и он шел, шумно сглатывая слюну, смешанную с ее жизнью.

Туман облепил Чародейку со всех сторон, но внезапный хлопок остановил это.

Тонкие руки резко, истерично забегали по телу, срывая оставшиеся мертвенно-белые клочья смрадного воздуха. Женщина пытаясь согнать с себя даже воспоминания о произошедшем. Но это было не так-то легко! Сегодня она оказалась на волосок от гибели, и осознание этого опьянило ее.

Она вскочила с кровати, закружилась в чудном танце. Запутывалась ногами, хватала ладонями воздух. И снова танцевала.

Ликовала!

Знала ли о том, что Симаргл всегда помнит вкус крови? Знала!

Только что ей до того?

Она смогла! Смогла! Смогла!

Женщина устало опустилась на шкуру, обхватила себя руками и принялась баюкать, мурлыча старый мотив маткиного напева.

Взглянула на девку, что уставилась в гладкие половицы стеклянным взором. Дура! Думала, что, сгубив себя, помешает Колдунье.

Та рассмеялась. И смех этот, вымученный, не был звонок. Тот, что спал рядом, не поверил бы в то, что смеется она - его чаровница.

И все же... она по-прежнему была сильна. Не той - физической - силой, которая ушла в Туманный Лес вместе с кровью. Но силой духа, что жаждал мести. И Чародейка призадумалась.

Тело простой девки запросят в родительский дом, чтобы упокоить на старом капище под присмотром богов. Да только станут ли старики раскрывать посмертину, чтоб оглядеть дитя? Верно, не станут. А тем паче, когда посмертина эта будет не простою - белою, наспех вытканною, но диковинной...

Чародейка не пожелает алтынов на тонкий саван. И зашьет его самолично, чтоб ни знаки рунные, ни пятна кровавые не завидели свет. Легкая улыбка коснулась губ.

Верно, девка не понимала, что и в мертвом теле, хладном от дыхания Симаргла, есть для Чародейки польза. В крови гнилой, что запретные знаки посеред живота оставляет. И в костях, что сами рунами стать могут.

И руны те - запретные самой силою своей, волшбою темною.

И Колдунья принялась за дело.

Отворенная кровь вышла из жил легко, по одному завету ее. Стекла в чашу, словно бы живая, повинуясь словам Чародейки. И та, обмакнув в нее тонкие пальцы, принялась чертить.

Руна Чернобога легла по центру живота жертвы. Безвинной, а оттого способной распороть силою не только землю кладбищенскую, но и саму твердь меж мирами.

Песеред лба - Нужда, что не позволит покойнице уснуть. Век будет она неупокоенной в сырой земле лежать, ожидая приказа Колдуньи.

И линией меж ними - перевернутую радугу - дорогу в никуда и из ниоткуда. Без начала и конца. Дорогу, что проведет за собою силу древнюю, могущественную.

Чародейка оставила на запястьях девки по руне Силы, а потом, когда те соединились меж собою тонкой нитью, подхватила ее одними лишь ноготками. Да укрыла нитью той себе голову, словно бы фатой.

Знала ли девка, что после кончины на теле остается след? Не след даже - комок силы. Эманации темной. И коль умеет кто сбирать ту энергию, да принимать в себя...

Чародейка вновь засмеялась.

Ее ладони, такие нежные и любимые супружником, ныне рвали плоть подобно острым секирам. И выкорчевывали позвонки из шеи девки, оставляя ту тряпично-послушной, неестественно мягкой для человеческой плоти. А на позвонках тех не царапинами даже - темными полосами- выжигались знаки-руны, что запретными слыли в мире людей.

Семь рун, дивное число.

Магическое. Как для живых, так и для мертвых.

Чародейка испустила довольный вздох. Измазанная в крови, ныне она была покойна, тиха.

Да, теперь ей дышалось легче. Если такие, как она, и вправду могли дышать. Нет, она наполняла грудь воздухом не по надобности - скорее по привычке. Да и красота ее гляделась ярче, когда напоминала живую...

И что с того, что крови на откуп Симарглу ушло почти с саму изувеченную своей противоестественностью жизнь, едва теплящуюся в ее тонком стане?

Ей не восстановить утраченные силы ни за год, ни за два, ни за три. Десяток лет? Пожалуй, чуть больше.

Только все это - ничто!

Она умеет ждать.

А ожидание торжества всегда приятно...


## Глава 2.


17 зим спустя...

Снег скрипел под ногами. Упругий, свежий - он доходил девушке до щиколоток.

Благо, Ярослава надела высокие сапоги.

Тяжелый тулуп мешал двигаться быстро, но молодая знахарка не торопилась. В их доме не было больных, а мази и отвары готовы с вечера. Яра жалела только об одном: она снова побоялась звать за собою Свята.

И ведь знала, что тот не откажет. Напротив, заругает ее, узнав, что отправилась в лес в одиночку. А все одно... понимала, что отец его, светломестский староста Литомир, с неодобрением к их дружбе ставится.

И знала, как в селе за глаза ее, дитя Мары, кличут. Подкидышем да приблудой. А когда - и того горше. И ведь никто не желает дурного, а дитя свое пророчить в нареченные не станет...

Яра потерла ладони друг о друга, да приложила их к замерзшим щекам.

Стужень - первый месяц поры льда и снега - на исходе, а лютые морозы только набирают силу. Зверье, изголодавшееся и утомленное долгими холодами, нынче все меньше боится. Да и с чего бояться: все одно - сдохнуть от мороза или копья охотника.

Яра поежилась.

Сегодня она шла за сосновыми почками. А для этого нужны молодые деревья.

В Темнолесье молодая знахарка знала каждый куст, не то что дерево. Но миновав Чертову Яму, девка с опаской оглянулась.

Нет, показалось!

Яра чуть спокойнее задышала и продолжила путь. В лукошке лежало несколько побегов, только знахарка не хотела брать старые. Потому как даже та, что не училась у Крайи, знает: только молодые почки несут в себе целебну - силу для больного.

А Ярослава хотела быть лучшей. Не для себя - для бабушки. Ей так часто припоминали звездную ночь, что она как будто помнила все сама. Старушка заменила ей весь род, и Яра ни на миг не сомневалась: та любит ее как родную. Только она жила близ людей, а потому понимала: ей простили грех матери, но забыть его не смогут.

Разве что Свят.

Яра задорно улыбнулась.

Давний друг, единственный. Сорвиголова. Умелый охотник и самый близкий ей после Крайи.

Но друг ли? Яра терялась в чувствах к Святу, понимала одно: она, плод грешного чрева матери, не станет ему наградой - только проклятием. А проклинать Свята знахарка не хотела.

Позади скрипнула сухая ветка, и Ярослава насторожилась.

Нет, пугаться нельзя! Зверье чует страх!

Молодая знахарка растерла в руках несколько почек, чтоб заглушить запах - и в воздухе остро запахло смолою.

Это поможет выиграть несколько минут, но их не хватит, чтоб дойти до Светломеста.

Спиною чувствуя движение, она заставила себя идти дальше не оборачиваясь.

Старый вяз.

От него дорога ветвится, выпуская тонкую тропку в сторону села. Яра свернула вправо, отметив, что и зверь двинулся следом. Только бы не кинулся!

Знахарка знала зверье, а потому понимала: побеги она - бросится и волк.

Краем глаза она заметила сизую шкуру, мелькавшую меж деревьев. Можно ли надеяться, что зверь пришел один? Яра не знала. От голода он мог отбиться от стаи, но другие всегда приходят за своей частью.

Зверь по-прежнему шел за ней невидимкой, не пытаясь напасть. И Яра решилась.

До села еще версты три - она ушла далеко. И шансов мало, если только не ускорить шаг. Наращивая темп постепенно, Ярослава старалась следить за волком.

Высокий, поджарый. Мощный хвост от нетерпения бьет по сильным лапам. И морда в ранах. Нет, такой не отпустит добычу.

Перехватив взгляд зверя, Яра остолбенела. Она не могла просто отвести глаза. Как и не могла глядеть на него дальше.

Знахарка осторожно оставила на снегу лукошко и медленно стала отходить в сторону села.

Волк двинулся к ней. Пригибая голову к земле, он ловил ее запах. Черные ноздри хищно раздувались, алый язык слизывал струйки слюны. Зверь шел след-в-след.

Понимая, что до села слишком далеко, Яра достала небольшой ножичек, подаренный Святом. Если воткнуть лезвие куда нужно...

Зверь не сдержался. Одним мощным рывком он сократил расстояние вдвое. И приготовился прыгнуть еще раз. Яра сильнее сжала клинок, удерживая его двумя руками. В одной не хватит сил.

Зверь оскалился. Пригнул голову к земле и, прижав уши, прыгнул.

Знахарка отступила, вытянув руку с ножом. Но лезвие так и не нашло цели.

Мертвое тело волка рухнуло к ее ногам. Из глазницы сочилась тонкая струйка крови, окропляя древко стрелы.

Девушка с шумом выдохнула, чувствуя, как ее охватывает дрожь. Так близко к смерти!

Нож выпал из ее пальцев, а она продолжала смотреть на поверженного зверя. Он был сильнее ее, значит, больше заслуживал жить. Но у него не было Свята.

Юноша уже настиг Яру и сжал ее в объятьях. Только сейчас она поняла, как была напугана. Горячие слезы обожгли замерзшие щеки, и она впервые позволила себе обнять друга.

Его стан казался мощным, а от кожи веяло теплом. И Яра еще сильнее вжалась в мужчину.

Свят обнял девушку, немного покачиваясь:

- Ничего, Ярушка. Потерпи, хорошая. Это страх, он пройдет. Ты уж поплачь...

Он баюкал Яру как маленькую. Гладил выбившиеся из-под старого платка волосы и смахивал крупные слезы.

Нараспев хвалил ее. Шутил. Глупо, несуразно.

Но это помогло: девушка расслабилась. Впервые за долгое время Яре стало хорошо. Легко словно бы.

Она обмякла в руках Свята и глубоко вздохнула:

- Пойдем уже, запах крови скоро соберет здесь оголодавших зверей. Они не побоятся...

Свят немного отстранился от Яры, чтобы взглянуть на нее:

- Глаза раскраснелись и нос... Глупая, не позвала с собой, - он смахнул оставшуюся каплю со щеки знахарки, и его пальцы на миг остановились у ее губ. Свят смотрел на Яру долго-долго, как будто силясь что-то понять, и девушка первая прервала молчание:

- Нужно идти, - она сказала это, когда он уже решился. Остановился у самых губ, опаляя их горячим дыханием. Но Яра не могла. Она должна ему. За многое должна. За дружбу стародавнюю и веру в нее, за взгляды не как у прочих, без злости. За теплоту... значит, нужно уберечь его от себя.

И девушка яростно вырвалась из кольца его рук.

Вытерев лицо рукавом, она вернулась за лукошком. А потом под удивленным взглядом Свята зашагала к селу.

- Яра! Ярушка! - Свят хватил ее за рукав, но та резко вырвала его из ладони друга. - Яра?

Свят остановился позади ошалело спешащей знахарки и с непониманием уставился на тонкую фигурку, озлобленно вырывающую ногу из очередного сугроба.

- Яра? - Он догнал подругу и развернул ее к себе. Карие глаза той упорно вглядывались ему в грудь, как будто там была редкая хворь. Меж тонких бровей залегла глубокая морщинка. И Свят едва заметно улыбнулся: упрямая. Он тепло приобнял ее за плечи, будто ненароком спросив:

- Ну что мне с тобой делать? Только отлучусь - ты в беде.

Он нарочно грубовато потрепал ее по неестественно прямой спине, понимая, что та все еще злится. А затем со слабой надеждой спросил:

- Что станется, если твоего защитника не окажется рядом?

Яра стояла, сложив руки на груди. Не заметила, как напрягся Свят. А он ждал. Даже дыхание сбилось. Ждал, что она попросит быть рядом. Защитить ее.

"Охотник, - выругал он себя, - где ж тебе на зверя ходить, коль с девкой справиться тяжко?"

- Не знаю, Святослав, - Яра впервые так назвала друга и стала вдруг очень серьезной. - Не знаю. Одно мне ясно: тебе нельзя больше ко мне. Жизнь себе испортишь. Не ходи, Свят. Прошу тебя.

И знахарка бросилась бежать, оставив лукошко рядом с растерянным Святом.

Остановилась только в сенях. Отдышалась.

- Яра? - Крайя открыла дверь, и на ее измученном лице проглянуло удивление. - Ты чего?

Девушка мигом вошла в избу, не позволяя той мерзнуть:

- Ничего, бабушка, со мной все хорошо.

Она стянула с головы шерстяной платок и сняла тяжелый тулуп, уложив все поверх широкого, сбитого из темного дуба, сундука - просохнуть. Взглянула на старушку, волосы которой в последние годы еще больше заискрились серебром. И обняла ее, расслышав:

- А где лукошко?

- Лукошко? - Яра не заметила, как выронила его и сейчас мысленно корила себя за это. - Верно, оставила в сенях.

Вот, соврала. Теперь придется новое плести. Или покупать на выставе, отдавая накопленные деньги. А их всего-то - пара алтынов...

Крайя внимательно оглядела внучку. Хороша той дивной южной красотой, которой не встретить в Земле Лесов. Стан стройный, тонкий да гнущийся. И не скрыть его гибкости ни тяжким меховым тулупом, ни грубого кроя платьями. И ей бы ткани дивной, словно жидкое золото, струящейся. Разноколерной, искристо-яркой. Той, что в Южных Землях плетется особыми жуками, скатывающими нить в кокон.

Купцы говорили, будто нити те, в полотна уложенные, везли в Лесные Княжества по Шелковому Пути. И защищали от ворья дорогою ценою, потому как цену ту на рынках окупали втрое.

Да только от взора старой знахарки не укрылись и красные глаза с мокрым лицом, но старушка не стала докучать. Придет время - сама расскажет. Потому как нынче - болит.

Яра тоже это поняла. И была в душе признательна той за понимание.

Она собиралась пройти в трапезную, как ее ухватили за кожух:

- Ярка! Ярка! - Десятилетний Нег скакал как чертенок, увиваясь от рук девушки. - Поймай меня, Ярка!

Звонкая оплеуха заставила того обиженно надуть губы, искоса поглядывая на обидчицу:

- Не приставай к Яре, - сурово сказала Крайя, но тут же смягчилась: - На вот лучше, пряники нынче свежие.

Мальчонка тут же схватил лакомство грязными пальцами и потянул в рот. А Яра присела рядом, заботливо поглаживая белобрысую головку:

- Опять болит?

- Угу, болит. Только не сейчас, - мальчонка спохватился, что у него могут отнять пряник и мигом затолкал его в рот. - Фыфот пофти профел.

Несколько крошек упали на чисто вымытый пол, и Яра тут же их собрала.

- Ну, хорошо, шалопай! - Она достала небольшую склянку с темной жидкостью и протянула Негу: - Пей, как и в прошлый раз. Не поможет - скажешь.

- Поможет, - отмахнулся малый, прожевав лакомство, - твои снадобья всегда помогают.

И, довольный, выскочил из избы, запустив в нее порцию студеного воздуха.

- Озорник! - Протянула Крайя, накрывая на стол. - Ему бы матку с папкой радовать, взрослея на глазах. Да что дитя? Воевода приказу подчинился, старый обычай чтя. Отдал единственное дитя в сельскую семью на воспитание. И прав был дядька Казимир, когда сказал тому в глаза, что не можно дитя лишать матки. Только вот и поплатился...

Знахарка на миг задумалась:

- Видишь, как в жизни бывает? Один поступок - бездна исходов. Не быть бы Богославу храмовником, коль бы не совесть Казимира. И кто знает, что горше? - Она спохватилась своим словам, словно стыдясь их: - Я много не сготовила, в проклятый холод спину не разогнуть...

Яра тут же бросилась к старушке, забирая из ее рук глиняную посуду:

- Зачем, бабушка? Я ведь сама... - она с укором поглядела на Крайю, с трудом опустившуюся на скамью.

Та была стара. Разменяла восьмой десяток, зажилась. И тело уж износилось, покоя требуя, тишины. Знахарка поправила выбившиеся из-под платка пряди седых, как изморозь, волос и откинулась на спинку стула. Почти выцветшие глаза были полны усталости, и - Яра знала это - коль не она, та уже покинула бы этот свет. Да только любовь к внучке не позволяла Крайе уйти, пока не передаст свою малечу в руки защитника.

И ведь Свят всем хорош был, статен. Сердце вон отдал знахарке молодой. Да только берегла его Яра от злых языков, что о ней судачили. Берегла от себя самой. Оттого и держала Крайю среди живых...

Девушка расставила глиняные миски на белом льне и подошла к печи, от которой шел душистый пах печеной капусты. Ухватом достала небольшой чугунок, где все еще кипело варево, и опустила на железную подставку. Положила в тарелку еды и протянула старушке:

- Так пахнет, бабушка...

Девушка намеревалась еще что-то сказать, но старуха подняла ладонь. Лицо сосредоточено, черты заостряя - в такие минуты в облике старой знахарки появлялось нечто странное, пугающее. Звериное словно бы.

Беда приключилась.

- Быстро убирай посуду, Яра. Быстро!

Молодая знахарка уже и сама почуяла неладное: громкий говор все приближался. Только сейчас стали слышны еще и крики баб.

Девушка скоро прибрала чугунок и миски. Накинула тулуп, покрыла волосы платком - и выбежала на мороз.

Поперед всех шел Литомир - деревенский староста, батька Святослава. Его суровое лицо никогда не прояснялось, и Яра всегда испытывала неловкость рядом с ним. Мохнатые, светлого колеру, брови почти полностью закрывали глубоко посаженные глаза, широкие усы же вплетались в густую бороду.

Литомир был высок и могуч, словно бы исполинский дуб. И сила в нем - дюжая. Говорили, что и много лет назад он был таким же. И время над ним не властвовало, с уважением склоняя голову перед такой мощью.

Он вел хилую кобылу под уздцы. Но даже железная хватка Литомира не могла заставить животину идти спокойно. Та дергала ушами и изредка ржала, силясь избежать ноши.

Полугнилой воз, тянущийся за лошадью, скрипел от каждого ухаба. Да так печально, что Яра на миг испугалась: уж не помер ли кто? Но нет, мертвяка к ним не повезут. Да еще и всем селом.

А народу, и правда, набралось немало.

Краем глаза Яра заметила Святослава, вышедшего из лесу. Но тот быстро скрылся за деревьями. Селянам лучше не знать, как они дружны. Уж и так домыслов гуляет...

- Что там? - Старая Крайя только сейчас высунулась из избы, укрывшись тяжелым тулупом, местами прохудившемся от изжитого сроку. Взволнована - плохо. Опять сердце разболится.

- Ты иди, бабушка, я сама.

И Ярослава направилась к Литомиру.

Хор голосов, в основном, бабьих, заверещал еще сильнее. Разобрать что-то не представлялось возможным. Да Яре это и ни к чему. Она бегом направилась к возу и вмиг остановилась. За ним тянулась нитка крупных бусин крови.

И знахарка поняла - раненный.

- Зверь? - Молодая лекарка ухватилась за запястье бедолажной, даже не взглянув ей в лицо. Пульс слабый, неровный. Рваный словно бы. Плохо дело. - Несите ее сюда.

Свят, подобравшись к остальным с другого конца леса, поднял женщину на руки и прошел в дом вслед за Ярой.

- Анку нашли в лесу, - Литомир, не дождавшись приглашения, сам вошел в избу. - Вокруг - кровь. А следов-то почти и нет. Весь снег перемешали возней!

Староста хотел было сплюнуть от негодования, но вовремя вспомнил, что он в избе. Нахмурился. Глянул на сына:

- Где был? Не сыскать тебя!

И Святу бы не избежать трепки, но Яра повернулась к ним, смахивая белую скатерть со стола:

- Сюда, Свят! Скорее!

Юноша быстро уложил раненную на стол и взглянул на Яру, ожидая дальнейших указаний.

- Надо раздеть, смыть кровь...

- Свят - мужик. Не станет раздевать баб! Сами с Крайей справляйтесь! - Литомир гневался. Он давно боялся за сына, все чаще замечая того рядом с лекаркой молодой. А теперь еще и это. Не хватало, чтоб и сына знахарем сделала. - Пошел вон!

Свят упрямо вздел подбородок и решительно взглянул на Яру, ожидая распоряжений. Не послушает отца, поняла знахарка. Гордый.

- Уходите, - согласилась Яра, - у меня много работы.

И она развернулась к старухе:

- Ты сиди, я сама. Тут раны, тебе все равно ничего не разглядеть, - и уже совсем тихо, для себя: - горячая вода, брага и игла...

Девушка не проследила за тем, как вышли мужчины из дому. И не видела, как исчезла куда-то Крайя. Она наскоро трудилась. Сняла с Анки кожух. Распорола порванное платье.

И задохнулась.

Зверь?

Рваные края ран тянулись от горла к животу, лишь изредка прерываясь куском здоровой плоти. Сгустки крови сворачивались мгновенно, и, сползая с покатого живота, тут же нарастали снова.

...жива, жива, жива!

Словно молот, слова старой Крайи звучали в голове Яры: обмыть, зашить, оставить примочки.

И знахарка решилась. Бросилась к печи, доставая из нее чугун горячей воды. Обмакнула чистую тряпку и стерла кровавый сгусток с груди. Прикрывавший края раны, он открыл страшное: из-под кожи торчали не мышцы - ребра. Ярославе впервые довелось видать такую рану. Если то был зверь, почему не съел добычу? А коль человек - почему не убил? Что сталось с девкой? Недоброе предчувствие зашевелилось в утробе, только медлить знахарка не могла.

Теряясь в догадках, она торопилась: минуты были на счету. А она должна Анке и ее матери. Должна за себя и свою мать, за ночь звездную, когда бабы не побоялись гнева толпы.

Яра мгновенно обмыла раны, и, обтерев края брагой, начала шить. Игла так далеко уходила в мускул, что девушке приходило колоть палец, чтоб нащупать ее. Стежки выходили ровными, но руки все равно дрожали.

Анка стала приходить в себя, а работа еще и наполовину не закончена.

Бедная, она едва приоткрывала глаза и все время стонала. Знахарка влила ей в рот немного браги, чтоб притупить боль, и принялась за работу с еще большим упорством.

Кафтан взмок и измазался густой липкой кровью, а она все спешила.

Последний укол. Спасение.

Только Анке хуже.

Лицо серое, осунувшееся. На лбу - крупные капли холодного липкого пота. Слабый голос сорвался на крик.

И Яра не выдержала. Схватила женщину за руку, прокричав Крайе:

- Бабушка, макового молока! Скорее!

Яра понимала, что это - крайний выход. Но по-другому нельзя. Иначе та помрет от боли.

Старуха поднесла небольшую склянку с беловатой жидкостью, и Яра влила несколько капель в рот несчастной. Женщина болезненно скривилась, но ту же проглотила снадобье. Смолкла.

- Ты сделала все, что могла, - сухая ладонь опустилась на плечо Яры, а голос прозвучал еще нежнее: - Не каждая знахарка справится с такими ранами. Ты сдюжила.

И Крайя погладила внучку по голове, пытаясь успокоить:

- Иди, приляг. Тебе тоже нужен отдых. Я попрошу Свята переложить ее на лавку.

Яра не слушала. Она просто выполняла волю Крайи. Как всегда. Потому что знала - та любит ее.

Старая знахарка уложила на раны примочки, а затем укрыла женщину тонким полотном. Скоро у той начнется жар. И незачем ей гореть под пуховым покрывалом.

Старуха вышла во двор и оглядела застывших селян.

- Яра помогла девке. Теперь та в руках богов. - Крайя оглядела толпу, и, не заметив в ней храмовника, даже не спросила - сказала: Богослав знает об Анке? Скажите, что жена его жива. Пусть песнопения за здравие звучат в храме его. - Она указала рукой на Свята и махнула головой в сторону избы: - Помоги.

И ушла.

Свят тут же бросился за ней, пропустив уговоры батьки мимо ушей.

- Переложи девку на лавку, - попросила старуха, когда он вошел. - Бережно!

Она скатала небольшой валик из льняной ткани, уложив его под голову Анки.

- Яра оставила лукошко, я вот принес... - Свят указал рукой на плетеную корзинку, оставленную им в углу. - Сердится...

Крайя внимательно поглядела на Свята и тихо проговорила:

- Дай ей часу, дитя. Она поймет.

И открыла дверь, провожая того внимательным взглядом.

***

Гай обернулся по сторонам.

Руки бегали привычно, сноровисто. И что с того, что забирали не только то, что принадлежало хлопцу?

Знать, барины при хоромах княжеских и так не голодают. А ему семью кормить. Мамку, обессиленную за долгие годы болезни, что свела остатки разума не просто во тьму - в безумие. И двух сестер, что уже сейчас маялись теми же головными болями, как и у самой прародительницы.

И коль так пойдет и дальше, сестры станут безумными скоро. Спустя зиму или две. Три от силы.

А тогда не только добыча еды - вся работа по дому на него тяжелой сумой ляжет.

И ведь у отца хватило совести оставить не только жену, потерявшую разум, но и детей своих. И на кого оставил? На Гая, которому всего-то осьмнадцать зим минуло?

Помнится, раньше он, рыжий олух, храбрился, годков себе добавляя. Все хотелось поскорее старше стать. Не хлопцем голодраным - мужиком статным себя ощутить.

Оттого и бородку огненно-рыжую, жиденькую пока, растил, напоказ выставляя. Это теперь он ее сбривал начисто, потому как все чаще промышлял воровством что в палатах княжеских, куда посыльным доставлял еду, что средь выставы. А тут дело такое: как споймают за мелочь такую, как воровство хлеба, изобьют. За ту самую бородку жиденькую и оттягают, пока палками спину отхаживать станут.

И это еще ничего. В былые времена, говорят, за такое казнить могли. Да тавром клеймить. А нынче спокойно...

И руки Гая снова поползли к корзине, воруя хлеб да оставляя его за пазухой льняной рубашки. Не первой свежести. С пятнами жирными, оставленными что хлебом свежеиспеченным, что редким кусманом мяса копченого, при палатах балыком прозванного. С парой заплаток, которые Гай старался укрыть ладонями, прося кухонных о работе. Кухонные при княжьем дворе не любили голодранцев.

Голодранцев вообще никто не любил. А оттого и выходило: раз родился в семье простой, сельской, то и помирать там придется. И хорошо бы, чтоб с хозяйством сладить...

Гай вспомнил покошенную избенку, оставленную на обочине Камнеграда, и тягостно вздохнул: нет, с хозяйством ему не сладить. Это ж где его раздобыть?

На скотном дворе не в один десяток алтынов такое хозяйство станет. А алтыны в карманах Гая появлялись редко: еще реже, чем еда. И не задерживались надолго.

Значит, и думать об том нельзя. Что с дум-то? Верно, ничего.

И тогда рукам мыслями мешать не стоит. Глядишь, и наберет в запас съестного, чтоб мамка с сестрами с голоду не отошли на старое капище. А там будет новый день. И новые мысли.

Гай снова обернулся.

И ведь оставался незамеченным не только благодаря везению. Та болезнь, что лишила его мамку остатков разума и уже принялась за сестриц, у него самого развернулась иначе. Дивно.

Как заметил?

Так еще в детстве, когда папка с ними жил. Бывало, годков этак в пять заберется на колени к тятьке да таскает петушков сахарных из-за запазухи. Смеется, нити силы выпуская да окутывая ими родительский взор. И ведь отец потом все удивлялся: куда петушки делись? Вот те были, а так-то - и нет.

А малец все усмехался, шалил.

И как рос - шалости все больше становились. А с ними и нити силы сырой росли, прочнели.

К десяти годам Гай мог не только взор отводить.

Бывало, у матки голова разболится. Кричит и плачет она. А Гай не выносил ее слез. Потому и забирал боль ееную. Сначала себе, потом научился в землю жирную отдавать, к капищу привязывая. На капище земица старая, святая. Она на многое способна - Гай это знал наверняка.

С годами и других умений прибавилось.

А вот с мамкой не сладил. И с сестрами не сладит. Удержать пару зим - это да, но ненадолго.

Отчего-то проклятие баб в их семье не поддавалось дару Гая. Не оттого ли, что оба они - одинаковы?

Гай не разумел. Не было у кого спросить подмоги. Да и к кому с таким сунешься? Мало ли жизнь научила его держать язык за зубами? Уж и в храм не пустят, как прознают о таком. И он бы, Гай, не расстроился, да только девки егоные реветь станут. А с ними и мамка, не разбирая рева. Эта-то ревела часто...

Гай снова выпустил нити силы, закрывая от кухонного люда что себя, что лиходейство свое. А сам продолжил.

Еды в этот раз набралось много. И рубашка выдаст его. Вот если бы удалось личину сменить. Хоть ненадолго. Поправить черты, исказить фигуру. Расширить в талии, чтоб рубашка не из-за хлеба топорщилась, а словно бы из-за живота...

Гай улыбнулся. Такой живот был бы для него благостью. Это ж где видано, чтоб человек мог не просто поесть, а раздаться в поясе? Невиданная блажь. И подвластна она лишь баринам. Те вот все как один - румяные да широколицые...

Личина меняться не хотела. Плыла - это Гай чувствовал, а вот так, чтоб по-настоящему - с трудом. Хлопец вспомнил знакомого барина. А что, может, и получится?

Усы дорисовались легко. Завились широкими кольцами, в бороду вплетаясь. И сама борода та не жидкой рыженькой стала, но густой да русой. И волос отрос.

Пальцы на руках раздулись, словно бы колбаски, что подают в высокие покои. И живот...

Гай так увлекся, что не сразу заметил: за ним наблюдают. Пристально да внимательно. С одобрением. Дурак! Ведь если бы заметил, остановился: кто на кухонном дворе хором княжеских мог наблюдать за ним с одобрением?

Ворье тут же схватили бы, а этот...

Гай встретился с ним взглядом лишь тогда, когда закончил. Удивился. И ответил улыбкой на улыбку, зубы показавши.

Оскалился, значит. Предупредил.

Пусть барин знает, что Гай ему так просто не отойдет. И коль шкуру придумает с него снять, то шкура та дорого обойдется.

А барин подошел. И рука его правая, в кожаную высокую перчатку облаченная, привлекла внимание хлопца:

- Не бойся, дурень. Уж коль хотел бы я с тебя шкуру содрать, не ждал бы завершения твоих метаморфозов. Что умеешь?

Он подхватил рыжего хлопца под руку и вывел во двор. Рука в кожаной перчатке была крепкой и отчего-то... холодной?

От удивления Гай растерялся, ввиду чего сила его ненадолго выбилась из-под власти. И принятый облик поплыл.

Проходящая мимо кухарка взглянула на него с неодобрением, неладно. На что он оскалился в ответ.

- Ты, Марьяна, иди по своим делам, - отговорил бабу барин, что вел Гая под руку, - видишь, малохольный? И стражу звать не зови. Сам справлюсь. Не буйный он.

И барин вывел Гая за ворота палатные. А там - в переулок к Площади Головной, с которого, впрочем, быстро убрался. Видно, не хотел, чтоб видели его с таким оборванцем. А Гаю что? Ему почести ни к чему были. Палками по спине за воровство не отходили - и то ладно. А что барин задумал неладное, это и он понимал. Уж не стал бы с таким оборванцем дело иметь...

И Гай выпустил на пальцы силовые потоки. Так, для всякого случая.

- Ты не дури, - тут же откликнулся барин. - Твоей силы мне на поиграть хватит, пока не пробудили. Хотя потенциал в тебе огромный. Госпожа будет довольна.

И он потянул Гая дальше, уводя все глубже и глубже в зловонные проулки, среди которых обитались такие вот отребья, как и сам Гай. А он расслаблялся - дома и стены, как говориться, помогают.

К слову, стены, к которым вывел барин Гая, были на редкость обшарпанными. Проредившимися. Такие даже в его собственной избенке выглядели бы гадко. А барин-то не чурается ни стен, ни проулков. Тоже из таких, как Гай?

Дивность ситуации уже не завораживала - заставляла чутье рыжего хлопца собраться, держа силу наготове. А барин лишь усмехнулся:

- Не поможет. Да ты не бойся. Глядишь, и оценишь то, что будет предложено.

Как же, оценит. Гай не сомневался. Дармовый хлеб бывает только...

- Хлеба дармового ты уже набрал, - словно бы читал мысли провожатый. - Я предложу тебе нечто иное...

И он с силой толкнул прохудившуюся дверь.

В лицо Гаю пахнуло чем-то смрадным. И вроде запах сладковатый, напоминающий медуницу, да только все одно - пахнет мерзко. Гнильцой.

И гнильца эта подобна капищенской. Откуда знал? Так часто к земле святой обращался, маткину боль спроваживая. Оттого и запомнил что запах этот, что само ощущение тумана Симаргла, который стелется под земляными холмиками да насыпями.

- Вижу, сила в тебе немалая, - откликнулся барин. - Дивная. Знаешь, что это все - от них? Он указал рукой куда-то в сторону околицы, но Гай так и не разобрался, куда. - От богов старых. Это они так щедро даром делятся. А ты вот его на воровство...

- Сам бы подумал, куда тратить, когда б дома три голодных рта были, - огрызнулся рыжий, - да и собственный рот не меньше жрать хочет. Чего тебе?

Барин внимательно вгляделся в скуластое лицо, на котором единственным украшением - изумрудные глаза, в коих сила плещется. А так... холоп холопом. И ничего-то дивного в нем нет. Даже девка, и та не останется под вечер, как бы хорошо не пахло сиренью. Этаким в жизни везло мало. А вот то, что дар выпал...

- Сделку предложить хочу, - барин внимательно вглядывался в черты заостренного рыжего лица, сплошь усеянного веснушками. - Выгодную. Заплачу за нее.

- Заплатишь? - Гай никогда не был глупцом. Суровая жизнь и предатель-папка научили его тому, что помочь себе можно лишь самому. Но этот ведь и не помощь предлагает. Как там оно? Сделку? Что ж, выкладывай, барин, что нужно...

- Сила твоя нужна. И служение. Кому? Позже, все позже. Поначалу пробудить ее надобно, да усилить. Как? Вот это-то и оно. Сила твоя на четверых поделена, и лишь ты один с нею справляешься. Другим - лишь мука.

- Мамка?

- И сестры. А как объединить все, тогда ты ворожебником станешь. Мощным. На редкость мощным. Хочешь? Сможешь получить все, чего только пожелаешь. Думаешь, я барином родился? Такой же холоп, как и ты! И воровал так же, только попадался чаще. И били сильнее. Ты все же глаз отводить умеешь.

- А что с ними? - Гай махнул головой в сторону избы, где его ждали три полоумные бабы. - С ними что станется?

- Это как когда. Не стану врать, бывает всякое. Мамку твою не спасти, она и так почти мертва. А вот сестры... Этих спасти можно. Дар в них лишь проклевывается. И если изъять аккуратно...

- И мамку спасти надобно, - заупрямился Гай. - Без того не соглашусь.

- Сил потребуется...

- Мамку с сестрами спасти! И хата чтоб новая, на хоромы похожая. Убранство. Сарафаны багровые да еды вдоволь. Это мое слово. Сделаешь - забирай что дар мой, что меня самого. Служить тебе стану, честь по чести. Нет - откажусь!

- Не мне служить, - поправил Гая барин, - Госпоже. И по-другому засмотрел на рыжего. Ишь, не побоялся за матку просить. Недурен. И страсти в нем - хоть отбавляй. Жалко только, что все это - для Нее!

- А мне все равно, для кого служить! - Вскинулся Гай. - Коль нужен, платите. Сам говоришь, дара такого не сыскать...

- Хорошо, - согласился барин, с прищуром вглядываясь с хлопца, - попробую. Жди меня сегодня ночью у своей избы. И не думай отказаться от слов. Иначе изведу, понял?

- Понял, - буркнул Гай. - А звать-то тебя как?

Барин задумался. Имя свое он почти забыл. За ненадобностью. А еще за тем, что уж давно не осталось никого, кто знал бы его по имени. А уж тем паче - звал так.

- Она зовет меня "Слуга", - откликнулся он. - Но ты продолжай "барином" кликать. Так оно всяк веселее.

И он размашистым шагом вышел из избы, оставив Гая в полном недоумении.

Рыжий воротился домой скоро. Его подстегивал странный ужас, что комком сырым засел в горле. А еще - тревога. Не терпелось узнать, все ли в порядке с маткой да сестрами.

Сестры встретили его как обычно. Тихо и ласково. Не тревожны, не печальны. Заговорили, о мамке рассказывая, да еду из рубахи принимая, и лишь тогда Гай немного отошел.

Раздышался.

И рубаху скинул, потому как от волнения взопрел. Облокотился на столик худенький, что вот-вот грозился упасть, развалившись не на доски даже - на щепки, и позволил себя накормить. К маткиной лавке подошел, по волосам слипшимся ту оглаживая. Наклонился близко к уху:

- Я помогу. Думаю, теперь у меня получится.

И отстранился, взглянув в безумные глаза. Не узнала. И шепчет что-то свое, стеклянными глазами водя одинаково что по сыну, что по стенам избы, неотесанным деревом выделанным.

И Гай засомневался: а не причудился ли ему тот барин, что обещался помочь? И хватит ли у него сил? Сомнения превратились в недоверие, а то - в убежденность: вот и он, Гай, сын Доброжира, нынче умом тронулся. Да только тогда все одно. Умалишенному и помирать, видно, легче.

И Гай отошел к себе в угол, чтобы, улегшись на сбитый сенник, немного отдохнуть. Этак, глядишь, и ночи ждать веселей будет.

Сон хлопца был крепким.

Таким крепким, что он едва разлепил глаза, когда за околицей погасли последние огни. Говор людской стих, оставив на улицах лишь редкий лав худых шавок.

А ведь его ждут.

Гай вскинулся на ноги, и, ухватив в рот краюху зечерствевшего хлеба, накинул тулуп. Вышел во двор. Замер.

Околица Камнеграда была все такой же: зловонной, тихой. И унылой, потому как не обещала своим постояльцам ничего хорошего. Оттого и рыжий задумался: что он-то делает здесь? Какие дела у него с барином? Верно, то привиделось ему. От голода или начинающегося безумия.

И он уж собрался уходить, как расслышал знакомое:

- Куда?

"Туда!", - про себя огрызнулся он. Но, надо признаться, был рад появлению гостя. Так хотя бы от безумия открестился ненадолго.

- Войдешь? - Уже в голос спросил он нового знакомого и приоткрыл дверь.

Тот вгляделся в зияющую щель с недоверием, а после сказал:

- Не приглашай в дом кого попало. Люди не только добро несут. Да и не гостевать я пришел. Пойдем. Прихвати только с собою вот что...

Гай слушал внимательно. Хмурился, обдумывая слова барина. И недоумевал. Еще маткиных волос он возьмет - та все равно безумная, не спросит. А вот сестры...

- Ты ж мужик. Сказал: надобно. И все тут, - начинал сердиться барин. - Скорее, нам бы поспеть.

И Гай вошел в избу, чтобы спустя пол-оборота годины вернуться под рев сестер.

- Это ж почто столько оскуб? - Удивился барин. - Небольшой пряди хватило бы...

- Небольшой пряди, твою... - Ругнулся рыжий, - а до того, как оскуб сестер, сказать того нельзя было?

Когда он злился, был похож на дикого быка. Глаза наливались гневом, и, барин нынче видел это отчетливо, силу контролировать не мог.

- Кто ж знал, что ты такой тупой, - беззлобно откликнулся он, - пойдем. На капище час Симаргла настал, надобно успеть.

И они вышли за околицу Камнеграда.

Старое капище встретило их немым укором: дескать в такой час люди спать должны, а не тревожить упокоенные души. А вы...

- Боязно, - отозвался Гай, - неспокойно на душе.

- А ты успокойся, - тихо посоветовал барил. - Это место - святое. Здесь никому ничего дурного не сделают. По крайней мере, сегодня. Неоскверненное капище безопасно. Не бойся.

И он прошел вглубь тропинки, что вилась меж невысоких холмиков, щедро припорошенных хрустящим снегом.

- За мною, не отставай, - услышал Гай. - А то как потеряешься, так и до утра искать стану. А там уж и не надобны те поиски...

И Гай припустил за барином что было мочи. А тот лишь усмехнулся. Понимал ли рыжий, какую силу в себе таит? Верно, нет. Потому как не рисковал бы семьею, на старый обычай серед ночи выдвигаясь.

И барин остановился:

- Хватит. Вот она!

Он указал рукою на старую могилу, которая, как и прочие, была заметена снегом. Отчего могила была старой? Гай понял это сразу. Те, что лежали здесь давно, светились тепно-синим колером. Другие же - светлее, искрясь и переливаясь белесыми огоньками.

Эта была чернильной.

Смерть давняя. Уж и плоти на теле не осталось. А вот кости еще не истлели. Да только что это?

Гай не мог понять. У него было престранное ощущение, будто бы в могиле чего-то не хватало. Будто пустовала она местами. Кому понадобился покойник? И почто?

Дико...

А барин пояснил:

- У девки не хватает позвонков. Шейных. Семи, как и положено новым рунам. Руны ведь не только дощечками могут быть.

И он присел на край могилы, приказывая Гаю:

- Рой давай. Земля должна быть снесена твоими руками. Я лишь помогу.

И хлопец, словно завороженный, присел у края земляного холма. Откинул замерзающими пальцами слой свежего снега, и вгрызся ногтями в заледенелый пласт.

- Силой своею помогай, - наставлял его барин. - Все, что оставишь в могиле, должно остаться в ней навсегда. А коль птицы иль иная живность растащат это, и ворожбе твоей придет конец.

И Гай вырывал что комья земли заледенелой, что то, другое. Скрытое.

Покойница лежала ровно. Как и положено покойнице.

И только кости ее белели в свете луны, оставляя прореху между черепом и грудной клеткой:

- Госпожа особенно любит эти руны. Говорит, они служат ей исправно. Исправнее прочих. Хотя и девка не покорилась. Кость - материал прочный. А теперь привязывай локоны эти. Прочнее. Узлами вяжи наподобие наузы. И слова приговаривай.

Гай потом не вспомнил, что говорил. Повторял за барином заклятие диковинное, а сам чуял, как в нем все ярче разгорается пожар горячкой лихою. Уж и взор гаснет, и уши забиты то ли завыванием вьюги, то ли криками сестер, которые долетают до него на капище. Или то мерещится?

Стало быть...

Очнулся Гай в хоромах.

Вокруг - мамки-няньки, с перинами пуховыми бегают, под голову подкладывая для пущего удобства. И еду ему несут. Не ту, что он воровал - но свежую, духмяную. С крупными мясными кусками, с которых жирной жижей в тарелку стекает сок пахучий.

И губы его сразу же вытирают платком шелковым. И не жалко ткани такой?

- Не жалко, барин-батюшка. Для тебя - ничего не жалко.

Уж не рехнулся ли он?

Ан нет.

Не рехнулся.

Гай ощупал себя ладонями, а няньки снова засуетились. Выбежали из покоев, родню его клича.

Это ж надо...

Живой. Сильный. Нынче силу он чувствовал. И не так, как раньше. Сила диковинной была. Искристой. Мощной. Не в пример той, которая раньше...

А няньки привели к нему родных - сестер с маткою. На каждой - сарафан-бархатник, пунцовой нитью расшитый, а под ним - рубашка шелковая. В ушах да на шее - лалы, перлами сдобренные. И кокошник поверх волос... узорчатый, кружевной словно бы.

Сестры наперебой полотняными холстинами лоб его утирают, да все щебечут от радости. А у матки-то глаза не безумные. Прежние глаза, синие. Глубоко посаженные, внимательные, способные разглядеть любую тайну Гайкину.

Те, что остались было в его детстве.

И Гай улыбается. Хохочет, как безумный. Потому как не это ли - счастье?

И что с того, что цена может оказаться непомерно велика?

Он отдаст все, что попросит у него барин, потому как в эту ночь рыжий воришка сгинул на капище, уступив место мужику статному.

И погибель та целебная.

***

Ночь близилась к концу.

Воздух, колючий, ледяной, приносил горсти крошечных снежинок, осторожно ложащихся на расписной пол. Россыпь алых звезд на синем небе. Почему так? Ей нравилось ходить по ночным блесткам, которых касались ноги богов. Если все сложится, скоро и она станет вровень с ними. А пока...

Снежинки кружились, вздрагивали от новых ветряных потоков, но не таяли.

В покоях было холодно.

- Стыло, - тот, кто произнес эти слова, не надеялся быть услышанным. Не здесь, среди могильной стылости, зимний холод которой был теплее.

В Ее покоях он старался быть незаметным, словно не самим собою. И вся его слава, вся мощь куда-то испарялись, оставляя единственным желание укрыться. Помниться, раньше в нем были другие желания подле нее. Но то - в прошлом...

А Чародейка все равно обернулась. Смерила его колючим взглядом и медленно направилась к окну.

- Это пройдет, - голос Хозяйки казался еще более беспощадным, чем злой озимок - суровый морской ветер, налетавший с Севера. - Еще немного, совсем немного...

Мужчина вздрогнул.

Ставни, словно испугавшись Госпожи, жалобно заскрипели, застучали. Но она все равно подошла. Провела тонким пальцем по многолетнему дереву, выдержанному смолой, и от ее прикосновений пошла изморозь.

Легкие узоры складывались в картинки, и ему бы залюбоваться, но он не мог.

Боялся.

Знал, что все это - для него. Понимал, какова власть Колдуньи. Дрожал, страшась гнева и выполняя приказы.

И что с того, что за дверью горницы Госпожи он снова становился собою, иногда вспоминая, что и у него когда-то было имя. Но приходил час. Госпожа звала его. И личина человека снова уступала место запуганному Слуге, чей удел - лишь страх. Покорность вот тоже.

Мужчина испуганно потер правую ладонь. Она, украшенная таким же чудным узором, что и ставни, давно перестала чувствовать, все больше леденея. Но Госпожа обещала все исправить, вот только...

Он протянул женщине онемевшую ладонь, в которой был зажат небольшой свиток, и удовлетворенно выдохнул, когда та забрала непосильную ношу. Все-таки, заклятие такой силы было нелегко сдерживать бумагой:

- Еще Ворожебник, он готов...

Чародейка жадно развернула бумагу, быстро скользя пытливым взором по тайным письменам. Удовлетворенно выдохнула.

- Сегодня ты заслужил ласку. Может быть, даже прощение, - говорившая это, даже не взглянула на слугу.

А он превратился в слух. Неужели вернет ему руку?

Ожидание длилось почти бесконечно, но вот уже Колдунья идет к нему, протягивая миниатюрные ладошки к сильному стану. В глазах - смешинки, на губах - полуулыбка.

Мужчина обмер. Когда он увидел ее в первый раз, ему показалось, будто нет на свете женщины прекрасней. Да и сейчас он не знал таковых. Тонкостанная, изящная. И ведь ее звериная грациозность могла насторожить его - того, кто не был обделен даром небожителей. Но любовь лишает не только разума. Зрения и слуха. Осторожности...

Только нынче слепая любовь и преданная нежность сменились липким страхом, дрожащим у него в животе.

Госпожа повела носом, положив ладонь аккурат на то место, где страх сворачивался в гадюшное кольцо. Живой, послушный ей...

- Боишься, - довольно улыбнулась она. Повела носом, отчего красивые черты сложились в хищный оскал. И закончила: - Верно. Боишься.

Она коснулась холодными пальцами подбородка Слуги, заставив того склонить голову. Обвела липким языком дрожащую губу и с удовольствием сглотнула.

- Так вкуснее.

Женщина сомкнула губы вокруг побелевшего рта мужчины и долго, с упоением целовала его. Обмершего, испуганного. И остановившееся сердце его снова забилось.

Затем красавица прервалась, вложив в теплеющую ладонь несколько бумаг:

- Свезешь их как уговаривалось, до того привязав к капищенской земле. По одной на воеводство. Да отдай в руки. Не читай, не разворачивай по дороге. И ничего не бойся: Струпный Мор, он лишь для живых. Мы же с тобой давно мертвы...

Небо полыхнуло. Раздался раскат грома. За ним - другой, третий...

И шепот божественный. Тихий, едва различимый. Знакомый...

Когда-то он мог слышать его. Иногда их. Голоса разные - диковинные, не похожие на людские. И говорили-то всегда на наречии странном, которое не повторить, но лишь разуметь можно. И Слуга, будучи слышащим, понимал говор небожителей. Нес в мир слово святое.

И руны читать умел. Судьбу человеческую по ним распознавал, хотя и знал: не любит того Пряха-матка. Не для таких, как он, ручнички судьбоносные расшивает.

Подворовывал, как тот рыжий хлопец, которого он нынче ночью ворожебником сделал. Но все больше - гадал. На выставах крупных обитался, в городах великих, где люду - тьма. И всегда найдется тот, кто отдаст алтын за развлечение. Особенно если развлечение то - не развлечение вовсе.

А это понимали вскоре все, кто подходил к провидцу Путяте.

И молва о нем шла, а горстки алтынов в карманах росли. Видно, так и встретились они с Чародейкой. Неспроста та встреча состоялась, как теперь понимал он. А дальше...

Разве возможно противиться любви, впервые по-настоящему сердце тронувшей. Когда-то он думал, что нельзя...

Когда-то, да только не сейчас. Колдунья заглушила в нем дар небожителей. Только может ли смертная лишить того, что дали сами боги?

Мужчина прислушался, пытаясь разобрать хоть слово. О, если бы он снова мог слышать!

Но Госпожа болезненно сжала руку, заставляя ту снова онеметь. Напомнила ему о том, кем была. Смертной? Нет! Но и не божиней...

Глаза слуги испуганно опустились к ладони и в ужасе расширилась.

Узорная изморозь побежала дальше, вот-вот достигая плеча. И рука снова опустилась - безвольная, лишенная жизни.

- Ты больше не услышишь Его, понял? И имя свое не вспомнишь!

И он обреченно кивнул.


## Глава 3.


Пронзительно кричал ворон, созывая сородичей на пир.

- Кар-рр! Кра-аа! Кар-рр! Кра-аа! Кар...

Тонкая короткая стрела - не чета здешним - оборвала надоедливый крик жадной птицы. Слетятся еще? Пусть! Лишь бы молчали!

Запах гари, казалось, пропитал гиблое место. Он витал в воздухе, забирался в ноздри, небольшими хлопьями оседал на снег.

Нестерпимо хотелось снова ощутить сладкий аромат тонких лепешек, что старая Айша пекла на широком камне. Щедро сдобренные медом и россыпью кедровых орешков, они всегда нравились детям. В Шатровом Городе подчас поднималась немалая беготня шустрых ножек - каждый спешил угоститься лакомством.

Нельзя думать о доме. Не время еще!

Высокий статный мужчина задумчиво стоял посреди выжженного села. Медвежью шкуру, что покрывала его плечи, окрасило в сизый цвет. И темные волосы, ниспадавшие до самых плеч, казались седыми от гари. Только кожа его казалась еще темнее, измазанная кровью да сажей. И лишь по ней, да по короткой изогнутой сабле можно было догадаться, что стоящий - степняк.

Несколько домов еще тлели, остальные же давно превратились в угли. За время странствия по Земле Лесов он думал, что привык к вони гари, но сегодня его мутило.

Так много павших. С обеих сторон. Только селян многим больше.

И кровь. Повсюду.

Этот терпкий сладковато-соленый запах разбередил старые видения, не раз терзавшие его в забытой жизни. И ведь они уже было оставили его, но нет!

Где-то сбоку вспыхнула солома, спрятанная под крышей добротной избы. И эта вспышка оглушила воина.

Крики. Чьи?

Мужчина не понимал. Был ли он здесь, или сознание уносило его в те видения, от которых он едва спасся?

С треском обрушилась небольшая пристройка, осыпая воина снопом искр. Боль полыхнула яркой зарницей, приведя его в чувство.

А ведь боль всегда была его спутником. Хранителем, не допускающим главного - забытья. Нет, тело больше не чувствовало страданий. Но дух... помнил и чтил, как чтят предков. Ведь когда-то и эта боль стала предтечей воина. Она схоронила того, другого юношу, которым он был когда-то. И породила нового.

Он смахнул осевшую на ворот широкой рубахи сажу и принял протянутую фляжку с водой:

- Знаешь, Ашан, - сказал тот, что остановился рядом, - ты ведь всегда можешь вернуться. Отец бы желал этого, да и я всегда видел тебя рядом с собой. Степняки ждут твоего слова как моего, и не мне сказывать, как преданны.

Говоривший глядел на Ашана узкими глазами, в которых тот видел свое отражение. Почерневшая под солнцем Степи, кожа казалась еще одним пятном сажи среди свежего снега, выпавшего накануне. Кожей он походил на Элбарса, да только сердцем - никак.

- Нет, брат, - закачал он головой, - клятва прозвучала. Огнедержец слышал ее, значит, помнит. Гнева богов побойся...

И он сжал предплечье Элбраса:

- Пойдем, брат. Нам бы до Белограда к ночи добраться. За ним Белое Княжество падет.

Элбрас сокрушенно покачал головой, только Ашан уже не видел этого. Он шел к воинам, стоявшим в стройном порядке. Уцелевшие лошади пытались встать на дыбы, чуя запах крови и смерти, но всадники крепко держали поводья.

Закованные в прочную броню, они несли на стягах морды барса, оскаленные и хищные. И северное Княжество почти легло под копыта лошадей. Остался Белоград. За ним - желанная цель.

Степняки приветствовали военачальника поднятием пик и грохотом железа, но Ашан поместил саблю в ножны. Сигнал молчать.

Воины замерли, а над ними разнесся грозный голос командира:

- В Белограде многих ждет смерть. Стены его высоки, а камень крепок. В бойницах - лучники, и, слышал я, мастерство их едва ли не равно нашему. Только Белоград боится. Чуете смрад этого города? Княжество Унислава Белого пало - пришло время степняков. Вы возьмете из города дары и отвезете своим темноглазым женам, а уж они вас обласкают.

В войске послышались голоса одобрения, но Ашан высоко поднял руку, прося тишины:

- Если повезет - спустя оборот луны будете дома. Победителями, одаренными славой.

Ашан ни минуты не сомневался в воинах, бок о бок с которыми провел не одну битву, рядом с которыми ночевал в Степи и ел из одной миски. Нет, не за то он боялся. Страх сковывал душу потому, что цена была слишком велика.

Острые пики поднялись в небо все как одна, и Ашан поблагодарил степняков, прижав кулак к сердцу. Братья - в жизни и в смерти.

Он резко вскочил на гнедого скакуна и склонился к тревожной морде:

- Тише, тише, - Ашан гладил лошадь по холке, успокаивая животное и ободряя его, - скоро все закончится. Тебе не долго осталось носить на себе проклятого.

Он шептал что-то еще, пока скакун не перестал дыбить шерсть. Дыхание животного чуть выровнялось, и только тогда воин позволил проклятью взять над собой верх, едва заметно выпустив личину скакуна наружу - так, чтобы понял лишь конь. Чтоб почувствовал: Ашан сильнее. А затем командир резко хлестнул по бокам:

- Вперед!

Лошадь мгновенно сорвалась с места, и горелое село осталось позади.

Морозное утро сыпало в лицо горсти колючих снежинок, и мужчина упивался этим чувством. Он вдыхал полной грудью, пытаясь прогнать из легких запах гари и смерти, и вскоре ему это удалось.

Рядом с Ашаном летели его воины. Рассыпанные по полю широким полумесяцем, степняки несли смерть Униславу Белому.

Почему именно это Княжество?

Командир знал, что в отрядах шептались. Только его авторитет не позволял им усомниться в силе решения. Он - свой. Брат по сабле и духу.

И незачем степнякам знать о мести, ради которой Ашан принял проклятье. В городе их ждут дивные дары. Старый Князь долго обворовывал соседей, чтоб собрать полную казну. Только негоже дряхлеющей плоти носить редкие каменья самоцветные. Куда краше они будут сиять на тонких смуглых пальчиках рдеющих от удовольствия степнячек.

Командир на скаку склонился к лошадиной гриве и громко заговорил. Скакуну не важно, что ему скажут. Главное, чтоб успокоили. И он успокаивал животину, гладя ту по мускулистой шее.

Ашан понимал: животное чует звериную натуру. Как и понимал, что с каждым днем удержать норов гнедого будет все сложнее. Проклятие тяготило его, но он ни разу не пожалел, что принял его.

Да будь цена выше стократ - он не пожалел бы ничего! Сладкое предвкушение разливалось по телу, и командир позволил себе насладиться им.

Воин устремился в лес. Конечно, можно и через Тракт, да только там их наверняка ждут. А терять братьев больно. Хотя и говорят, будто нет у проклятого души. Есть она, и болит как человечья. Хоть и воет по-волчьи.

Ашан остановил скакуна. Не сказать, что услышал - скорее, почуял. Да, за прожитые годы он научился чуять страх. А здесь его боялись. Он отчетливо ловил ноздрями зловонный запах, понимая, что и на этой дороге их ждут.

Подозвал знаком Элбраса:

- Впереди засада. Нужно разделиться, идти малыми тропами, чтобы встретиться у ворот.

- Разделиться? - Брат глядел на него в недоумении. - Если мы разделимся, то потеряем боевой строй. Разбитых на несколько групп, нас будет проще убить. А Унислав и так знает, что мы идем. Ты уверен? Что сказало тебе о засаде?

Степняк почти знал - догадывался - о проклятии брата, да только такой человек, по поверью Степи, заслуживал смерти. Любой из его воинов, узнай он о подобном, мгновенно занесет стрелу в тетиву. И не дрогнут пальцы, отпуская тонкое древко на смерть проклятому. Убить зверя почтут за честь. Только зверь ли его брат?

Он недоуменно потер низкий лоб и с надеждой спросил:

- Брат, я пойду за тобой. Скажи только, куда?

И Ашан ответил:

- Разбей войско на небольшие отряды. В каждом - по сотне человек. Обойдем Белоград с восьми сторон. Обрушим на него рой горящих стрел, а затем сожжем дотла.

- Ашан...

Элбрас протянул имя брата с надеждой, но тут же понял: зря.

- Ашан, может случиться так, что кто-то из нас не вернется...

- Если это буду я, - ответил воин, - тогда уводи братьев в Степь. Забери дары, которыми щедро поделилась Земля Лесов, а об остальном забудь. Это не твоя война. Почти мою душу, и не вспоминай о проклятии. Я хочу остаться для тебя человеком.

Ашан впервые заговорил о содеянном. Вгляделся в знакомые черты, пытаясь найти в них осуждение, но лицо брата осталось неизменным. Знал? Знал. А все одно любил и почитал его.

Элбрас закрыл глаза, а когда открыл их - проклятый уже скрылся с отрядом.

Степняк сплюнул горькую слюну на снег и воззвал воинов в путь. Что ж, чутье Ашана никогда не подводило его. Умный и смелый, он не зря получил это имя от отца.

"Ашан".

Волк.

Что ж, пусть ему везет!

***

Осада Белограда длилась уже несколько часов, и потери с обеих сторон росли. Нельзя сказать, что отряд Ашана утратил многих воинов: всего около десятка. Но каждого он знал в лицо, как и помнил их жен, ожидавших у горящих очагов.

Здесь тоже пахло огнем и дымом, но с каждой годиной все больше - смертью.

Он устало потер жгущие от усталости глаза и решился на крайнее.

- Ты, - командир указал рукой на ближайшего воина, что стоял почти бок о бок с ним, - скачи по войску, прикажи оставить осаду. Пусть ждут. Я открою ворота. Наступать мгновенно!

И он зашагал глубоко в лес, пытаясь не замечать удивленного взгляда, сверлящего спину. Если люди прознают о проклятье, ему не сыскать места на земле Степи. Даже те, кто был ему братом всего минуту назад, оголят пику, чтоб пронзить звериное сердце. Да только жизни братьев дороже куска плоти, тревожно бьющейся о ребра.

И Ашан продолжил путь.

Ночью в лесу он был не единожды, но каждый раз помнил: здесь живет сила, которая неподвластна живым. И от нее не спастись, не укрыться. Только, может, удача и на этот раз не покинет его?

Он все углублялся в девственный лес, и его ноги утопали в снегу уже по колено. Еще с десяток шагов - и он почти замер, не смея двинуться дальше. Если войдет глубже - встретит беленицу. Иль гадюшницу. Кто его знает? Слава богам, хоть огневики пока не показались...

Воин ненавидел Земли Лесов. Люто и истово. Ненавидел за то, что они когда-то предали его.

Он мигом сбросил с себя одежду и обернулся.

Кровь горного орла тут же загрохотала в голове, а в горле появился вкус добычи.

Да, голод всегда терзает такого, как он.

Голод и запах крови.

Орел повел головой и взмахнул крылом. С ночного неба ему был виден лес и высокие стены Белограда. Унислав не ждет его в палатах белокаменных. Что ж, это его ошибка. Правитель должен быть готов ко всему.

Ашан видел восемь степных отрядов с войском. В глазах же орла отражались огни над телами убитых. Огонь, мерцающий багрянцем, - так проклятый видит кровь. Запах багрового цвета жижи резко ударил в ноздри, и орел чуть не сбился с курса. Терпкая, солоноватая. Совладать с собой - редкостный дар. И, пожалуй, не знай Ашан столько смертей, он бы подчинился проклятью. Да только смерти он видел едва ли не больше, чем самой жизни.

Взмахнув крыльями, горная птица скрылась за облаками. Конечно, в Белограде не верят в проклятых Степью, да только и рисковать не стоит.

Под ним раскинулись белые стены из гладкого камня, какого не достать среди песчаной Земли Шатров. И орел замер. Притих и встречный ветер, боясь спугнуть удачу. А внизу суетились люди. Кричали. Плакали. Кто-то молился, только совсем тихо.

В основном, женщины и дети. Мужики все были на стенах. Среди них тоже пахло кровью, но страхом - больше.

На площади рассыпана еда, повозки брошены. И раненные лошади ржут, понимая, что их добьют.

Страх.

Больше всего Ашан ненавидел именно его. Не смерть и голод - страх.

Он бросился вниз, и, обернувшись, кинулся к воротам.

Стража в четыре воина. Наверное, остальные расставлены по периметру стен. Княжество захлебывалось в бессилии, и стоило только подтолкнуть...

Ашан обернулся волком, метнувшись в сторону самого крепкого мужа. Один рывок - и горло того порвано, оголяя изношенные сосуды с кровью. Воин стар, и не его вина, что продержался так недолго.

Два других пытались сражаться, да только где им тягаться с волком?

А вот четвертый...

Этот сильный. Лицо в шрамах, изуродовано. От рук тянет гарью и тисовым деревом лука - стрелок. Значит, спустился помочь.

Ашан ранил его, уже обернувшись. В лютую стужу он сражался нагим. Человеком. Без оружия и стрел - по-другому не мог. Братья научили его уважению к крови противника. Воин Белограда же бился достойно, заслужив тем самым кровавую дань. И степняк преподнес ее. Позволил ранить себя, лишь затем нанеся последний удар. Когда же окровавленное тело стрелка упало на истоптанный снег, проклятый смахнул багряную каплю с брови и надавил всем весом на рычаг. Его воины успеют. Он знал это, как и знал, что должен вернуться в лес. Там остались одежда и скакун.

И в небо снова взвился горный орел.

***

Отчетливо пахло воском и пылью. Затхлостью, сыростью, сквозняками...

Палаты Белограда казались капищем в тусклом свете догоравших свечей. На троне, укутанный в дорогой куний мех, сидел Унислав. Его спина была пряма, а лицо сурово. И хотя другие испугались бы, Ашан слышал, как сильно стучит его сердце. И как оно пропускает удары, заслышав звук шагов.

Унислав разумеет, что проиграл. Знает, но надеется на мир. Хотя и править-то уже нечем.

А когда-то он был статен, могуч. Князем правил Северными Землями, и его боялись не только степняки - соседние Княжества платили дань. Кто золотом, кто кровью, кто землей. Все одно, плату взимали.

Дитя в проклятом воине помнило те дни. Как и то, за что понесло кару.

Пробужденный гнев разъярил волка, и воин едва совладал с собой. Уж и кровь забила в глазах, затягивая их багровой пеленой. Да только гниль и падаль он рвать зубами не станет. Противно.

Ашан шагал тихо, аккуратно ступая по каменным плитам. Тот, кого он купил, уговаривал его ступать лишь по белым...

Да только кровь, пущенная из живота, развязала язык: лишь красный узор был безопасен.

- Вижу, ты купил моих людей, - с неодобрением в голосе проскрипел Унислав. С каждым шагом Ашана его лицо становилось все старше, и когда до ступеней оставалось несколько шагов, степняк понял: перед ним - старик. Седой и сгорбленный. Хоть и пытается выгнуть спину к каменному трону.

И пальцы судорожно сжимают позолоченные головы волков, украшающих княжье место. На ладонях - россыпь грубых узлов, окаймляющих суставы. И запах болезни...

- Нет, - спокойно ответил воин, - за деньги он соврал. Ты хорошо держал слуг. Да только смерти они все одно боятся больше.

Старик кивнул. Он поменял положение тела, и Ашан понял: Князь устал.

- Я не стану убивать твоих людей, Унислав. Как и не стану грабить их дома. Мои воины возьмут дары из дворца. Падут лишь покорные тебе. Ты вдоволь испил крови, теперь твой черед кормить воронье.

- Даже не выслушаешь?

Вот, изношенное сердце стучит сильнее. И пот уж пропитал ценный мех.

- Нет, Унислав, твой час пришел. Как и мой - найти прощенье. Испить месть за брата.

- Брата? - Князь с интересом подался вперед, понимая, что это, быть может, его единственный шанс. - Расскажи.

Ашан устало потер лоб. Перерождение и битва отняли у него много сил. Да и брата уже не вернуть. Вот только...

- Два мальца, которых заковали в цепи из-за украденной еды. Суд в Белограде. Головная Площадь, кишащая любопытными носами. И приговор. Помнишь, Князь? Нет? Вспоминай! Младшего изгнали из Княжества, а старшего, взявшего вину на себя... Казнь за краюху хлеба - это справедливо, Унислав, Князь великого Белограда?

Воин чувствовал, как гнев снова восстает, будит дурную кровь. Но боль... она была сильнее.

Проклятый двигался плавно. Подобно огромной дикой кошке. Его взгляд завораживал, как завораживает глаз змеи. Нет, ты понимаешь, что перед тобой - смерть. Только двинуться не можешь.

И Унислав сидел неподвижно, вглядываясь в суровые черты. До гибели его разделяло крошечное пространство - всего в несколько шагов - когда на лице появилось понимание.

- Ты изменился, - прокашлял он. - Из маленького воришки стал вторым сыном Хана. Это заслуживает уважения.

- Мне ни к чему твое уважение, Князь.

- Верно, - отозвался тот. - Зато у меня есть кое-что, что тебе необходимо. Интересно?

- Нет! - Ашан рывком пересек преграду, уколов дряхлую шею острым клинком.

Он уже было хотел завершить начатое, когда Князь сдавленно проговорил:

- Твой брат остался жив, степняк.

Лезвие проделало небольшое отверстие в коже, из которого тут же засочилась кровь. И как бы не был уверен во лжи Ашан, надежда оказалась сильнее. Глупые люди! Жизнь ничему не может научить их!

- Говори! - Коротко приказал он, услышав сбивчивое дыхание в ответ.

- В утро казни во дворец пришел командир одного из трех огромных суден - катергонов, торговавших от моего имени за Морем Северного Ветра. Все они попали в дикий шторм, и уцелело только это. Правда, товары и рабы, спасавшие их, утонули...

- Все это мне неинтересно, Князь.

- Погоди! - От Унислава еще больше завоняло потом, и он липкой ладонью уцепился в руку воина. - Погоди, степняк, дослушай! Чтоб восстановить катергоны, мне нужны были деньги. А их можно было раздобыть одним лишь путем... Всех заключенных освободили, отправив Дорогой Алтынов к Морю.

- Дорога Алтынов?

- Так зовут ее моряки. Это путь, соединяющий Белоград с Морем. Широкий Тракт, огибающий Камнеград, на пути которого разбросаны Соляные Копи и Торфянники. Дорога рабов.

- Мой брат стал рабом?

Ашан едва сдерживался. Боги! Одному ему было известно, каких трудов стоило заглушить ядовитый голос внутри себя.

- Да.

- Где?

- Не знаю, - Унислав затрясся от страха. - Кто-то из них попал в Копи, кто-то - на Торфянники. Самых дюжих отправили на катергоны.

Ашан не верил своим ушам. Все эти годы он думал, будто его брат умер. Все эти бесценные годы он вспоминал его в заупокойных молитвах вместо того, чтобы прийти на помощь.

- Сколько твоих рабов выжили за эти годы? Отвечай!

- Сколько? Я не знаю, степняк. Я - Князь. Такие, как мы, не считают рабов...

Унислав говорил самозабвенно, но тут же осекся. Понял, что лишь сильнее будит гнев воина.

- Значит, Камнеград. Ты не заслужил легкой смерти, Князь. Мне бы привязать тебя к четырем лошадиным крупам, да растащить старые кишки по улицам города...

Дрогнувший Князь понял: ему не спастись. Но смерть ведь можно облегчить.

- Собираешься на Камнеград? - Старик закряхтел, и Ашан понял: смеется. - Тогда я спокоен. Моя смерть искупится твоею. В Камнеграде тебя встретит другое зло. Ты боялся за набеги? За землю степняков? Опасайся другого, второй сын Хана. Бойся сокрытого в Лесных Землях зла.

И он снова закряхтел. Воин не совладал с гневом. Лезвие, не найдя препятствия, вошло в податливую шею, разрывая жизненные нити. Кровь забурлила в свежей ране, а Ашан остался пораженным.

Сокрытое зло?

Он многое слыхал, да только о Камнеграде боялись говорить. Его сила была велика, почти сравнима с белоградской, и мало кто желал тягаться с нею. Похоже, бродяги не врали. Тогда что ждет Ашана?

Старый лис даже перед смертью оставил ему загадку.

Ярость снова заклокотала в горле, принося на язык привычный солоноватый привкус. И Ашан не сдержался. Знал ведь, что проклятье высвобождать опасно. Но это помогло спасти жизни многим.

Только сам он...

Глаза привычно заносило красноватым маревом, а тело ломало. Резкая, оглушающая боль ворвалась в сознание, заменяя все остальное. А затем... пришло затишье. Та тишина, которая бывает в мыслях не у него, Ашана, а у того - проклятого.

И запах крови...

Кинжал, услужливо лежавший в руке, раз за разом входил в податливую плоть. Резал, рвал, вонзался...

А теплая жижа омывала руки воина, смывая с них содеянное.

И остановиться не было бы сил, если бы не...

- Командир...

Еще рывок, еще рана...

- Командир!

Чья-то сильная ладонь схватила воина за плечо, и пелена спала. Ашан с ужасом воззрился на то, что осталось от его гнева, когда услышал:

- Элбарс зовет тебя.

Ашан не взглянул на брата. Понимал, что тот опасается его гнева. А жажда крови еще не утихла...

Он глубоко вздохнул и вышел из зала.

Коридоры в замке длинны и узки, в заулках гуляет ветер и запах гари.

Ветер совсем распоясался в эту ночь...

Ашан миновал несколько проулков, пока не вышел к главной лестнице. Озаренная огнями войны, она была освещена так ярко, что воин не боялся споткнуться. Тридцать пять ступеней - каждая из белого камня. И почти на каждой остановилось сердце степного воина. За что? За дряхлого старика, не способного сдержать алчность?

Ашан сурово свел брови и вышел на свет.

Кричать уже перестали. Испуганные стайки осиротевших мальцов жались к стенам домов, уцелевших от огня. Они обнимали друг друга, пытаясь хотя бы так сохранить тепло тощих тел.

И командир с болью закрыл глаза.

Невинные, они всегда больше страдают в войне. А ведь когда-то и он жался к брату, пытаясь сохранить жалкие крохи тепла...

Он подошел к Элбрасу, указав едва заметным движением головы в сторону детей:

- Я был таким же когда-то. Пригляди за ними.

Но брат словно не слышал его, с ужасом уставившись на кровавые брызги, украшавшие одежду воина. Осознание читалось в глазах Элбарса. Осознание и страх. А потом он попросил:

- Не буди больше эту силу, брат. От нее не спастись. Не знаю, что заставило тебя, только ты не знаешь, что творишь... Народ Степи не зря боится проклятия! Оно медленно пожирает душу, пока не оставит ничего живого. Ничего от личины человека, понимаешь?

- Не буду, - сухо пообещал Ашан. - В этот раз не мог по-другому.

Брат кивнул, уточняя:

- Сам-то куда?

- Я возьму с собой десяток воинов, Элбарс. Поведу их на границу Княжеств - туда, где начинается Камнеградское. Старый поганец рассказал о брате - будто жив он. Нужно проверить...

- Нельзя сразу на Камнеград. Дорога через лес лежит, а час нынче поздний. Да и братья устали. Похоронить бы своих...

- Этим займетесь вы.

Ашан не слушал, он знал: Элбрас все сделает правильно. Доверял ему, как себе, а потому упросил:

- Я должен кое-что разведать. Белый Князь со страхом говорил о Земле Лесов. Упомянул о зле, что ждет там степняков. Чуял, собака, верную смерть. Вот и брехал, - воин на мгновение застыл, прогоняя прочь отголоски памяти, - Я пойду первым. И коль мне суждено сложить голову в Лесах, так моя история погибнет вместе со мной. До этого путь в Княжество Тура закрыт. Ничего не бойся, брат. Жди меня здесь десять дней и десять ночей. Не приду - уноси дары лесные в Степь на радость темнооким женам. Женись. И почитай меня как усопшего. И лей слезы, брат, потому что грудь моя уж не дышит.

***

Крайя наведывалась к Маре часто. С каждым оборотом луны. И обязательно ночью.

Склонялась над землею, под которой покоилась девка, да, не прибрав снег, стояла. Долго, пока студеный мороз не гнал со старого капища. Иль пока лунная дорожка чертила тени от исполинских деревьев, что окружали тихое место.

А как солнце взойдет - уходила знахарка. Чтоб не прознали и не вспомнили о той, которой так спокойно тут.

И ведь у всех-то могилы обычные - земляными насыпями-бугорками, где украшенными камнем, где - так. И только у Мары - земля землею. Не потому, что не хотела для нее Крайя другого. Так спокойнее. И руны, что хоронят девку ейную от глаза темного, справятся с наговором вслепую.

Да, нынче только она, Крайя, помнила, где лежит ее Мара.

Приходила, говорила с нею, словно бы с живой, да о дитяти ее сказывала. А уж Яркой старая знахарка гордилась. Оттого и поведывала матке, чтоб и та знала. И вот нынче пришла...

Как пришла - не дошла даже, ворожбу почувши...

Насторожилась, поведя носом. И остановилась, замерев.

Настоящей ворожбы Крайя давно не видала - ни темной, ни светлой. Да и у кого сил хватит на такое? Улада стара, она таким уж и не балуется. Да и светлой силою та обладала.

Тут же...

Крайя почуяла тьму еще до того, как подошла к капищу. Эманации темной силы рваными кусками вились по-над землею, скапливаясь сизыми, а где и чернильными клубами. Ползли, выставив щупальца. И пытались ухватить старую знахарку за ногу.

- Пшел! - Старуха поддела ногой клуб тумана, что вился у ее ног, и тот обиженно зашипел, отползая. Да и что он мог? Ничего. Ни навредить, ни напугать - обычная людина и не заметит вовсе. Только что Крайя...

Значит, ворожба творилась накануне. И ворожебник, что принес ее с собою, был силен. А еще - темен. Потому как при светлой ворожбе так не пахнет.

Знахарка повела носом.

Сладко, приторно.

Медуница...

Светлая ворожба пахнет свежо. Мятой да росою. Утром ранним. А эта вот - сладостью. Искушением...

Крайя пригляделась. Дорога к капищу выложена следами крупными, подобными на звериные. Да только есть в них то, что отличает звериный след от колдовского. И не только туманом.

Вот, здесь.

Пригнувшись к самой земле, знахарка вгляделась в четкий след. Округлый, отпечатанный плохо. Пожалуй, рысь?

Верно, она. Да только...

Внутри ореола лапы Крайя четко различила не четыре - пять пальцевых впадин, на одну больше положенного. И пятая - длинная, идущая сбоку от остальных.

Мизинец с руки ворожебника, что не уместился в лапе звериной...

Дивно.

Давно Крайя не слыхала, чтоб ворожебник в перевертыша мог перекидываться. Силы это тянуло немеренно. И еще больше потуг уходило уже после, когда лиходей людиной обращался. Говорили, на такое могла уйти целая седмица...

Но все то - домыслы, пересуды пустые. Потому как кому доводилось видать настоящего перевертыша? Видно, немногим. А тогда что привело его сюда, в Светломесто? И не он ли подрал Анку?

Вопросов в голове Крайи рождалось много - с каждым шагом все больше. А она все шла, обходя могилы кругами.

Наследил. Грязно. Верно, не боялся, что его кто-то почует. Значит, уверен в силе своей.

Дурно все это.

А след все петлял, извивался. И - Крайя понимала это точно - ворожебник не просто ходил меж могил. Искал что-то. Уж не ее ли Марку?

Крайя бросилась к тому месту, где покоилась девка. И облегченно выдохнула. Снег оставался нетронутым, свежим. И следов кругом никаких.

Значит, хорошо укрыла старая баба девку свою. И руны, которые уложила в то утро вокруг Мары, не подвели. Вот только...

Остановится ли ворожебник, не найдя желаемого?

Крайя сомневалась. Да только, может, и не станет искать больше здесь, раз чутье отвело? Уж он бы оставил Светломесто да искал себе дальше. А там бы и ее Ярка подросла, возмужала...

"Не найдет, - успокаивала себя Крайя, - не найдет!".

А сама размашисто шагала в сторону Светломеста. Уж как повадилась сила темная в ихнее село, надобно предупредить внучку. Иль хотя бы приглядеть за девкой.

Наузу сплести. И ее, само дитя молодое, обрядам старым обучить.

Потому как небожители святые уберегут Яру лучше ее самой.

***

Скакун все чаще цеплял усталым копытом то и дело выныривавшие из земли кочки, пока не остановился вовсе. Все тело - от длинной морды до покатого крупа - лоснилось, а на таком морозе это верная смерть.

- Ну, давай! Еще немного!

Всадник тянул поводья, заставляя животное сдвинуться хоть на локоть, но лошадь упрямо стояла на своем. Проклятье!

До воеводства оставалось совсем немного, но то - по меркам скакуна. А человеку пробираться сквозь завьюженный лес придется долго. Слишком долго.

Мужчина вспомнил о том, что может встретить в лесу и бросил поводья. Понимал, что кобыла сдохнет, да только выбора у него не оставалось.

Шаг, другой...

Сугробы настойчиво хватали непрошенного гостя за сапоги, разматывали холстины и засыпали целые пригоршни снега на и без того заледеневшую кожу. Но он шел...

Замок показался внезапно. Как будто выскочил из-за густой сосновой пелены.

И путник облегченно выдохнул.

Высокие, крепко сбитые стены из потемневшего от времени камня, увенчанные четырьмя грубыми башнями. Замок казался несуразным, даже жалким. Темным, грязным и... ненадежным. Словно дунь только что на старые стены, что на узкие бойницы - и рухнет он, превратившись в груду темной пыли да извести.

Только посланник знал, что взять его осадой почти невозможно.

Покорить эту твердыню можно лишь изнутри - Чародейке это было известно.

Слуга покачнулся, терзаемый смешанными чувствами. Он выполнит приказ Колдуньи, а потом...

Страх подкатил к горлу рвотными спазмами, и бедолага не сдержался. Его рвало недолго - к концу дня в желудке не осталось ничего, кроме утренней каши, да и та давно перекочевала в кишки. Что станет, если Она узнает?

Воспоминания пытались прорваться сквозь заслону памяти, но Путята их изгнал. Выругался про себя, что снова вспомнил имя свое. Да постарался укрыть разум пеленой. Оно-то и раньше у него выходило неладно, а теперь и вовсе неизвестно, получится ли.

Чародейка сильна. Прозорлива. Умна, изворотлива. И хитра, что сам лис. И коль ему не удастся сокрыть содеянное...

Мужчина прогнал эти мысли.

Прознает - и он не будет волноваться. Ни о чем и никогда. Потому как мертвые не беспокоятся.

Какой будет его смерть? Он не знал. Понимал только, что нелегкой.

Но был готов.

Тяжелый мост со скрипом опустился, и усталый путник, едва волоча ноги, прошел внутрь цитадели. К нему сбежались слуги и чернь, предлагая еду и отдых, но он отмахнулся:

- Воеводу мне надобно видеть...

А потом покачнулся, выронив из руки берестяную грамоту.

В дремотном полусне, что пленил Слугу, тот видел разное. Былое - оно казалось светлым, ненастоящим. И таким желанным, что мужчина отказывался выныривать на свет божий. Выплевывал отвары, что вливали ему девичьи руки прямо в рот да отказывался жевать травы, заваренные на меду.

Смеялся.

Глупые. Думаю, вытянуть его можно настоями да травами. И не понимают, что те не справятся с силой темной.

Слуга приготовился умереть. Позволить тому, что свернулось клубком в берестяной грамоте взять верх не только над замком с его домочадцами, но и над ним. А то, что Струпный Мор принялся, Слуга видел. И что с того, что пока люди дышат все также - темное зерно уж проросло что в душе, что в теле. И спустя всего седмицу замок полыхнет. С воеводы, конечно, - он первым читал послание, выхватив его из уставших рук.

Да только...

Глаза открылись с болью, с неохотой. И приглушенный свет огня отозвался в них новой резью.

Нет, он должен завершить начатое. Потому как, если план Колдуньи удастся, противостоять ей не сможет никто. И Слуга встал с сенника, тяжко опираясь на дубовое дерево. Да приказал кобылу запрячь.

А спустя пять оборотов годин - во времени он уверен не был, - принес Колдунье благую весть.

***

Женщина нежилась на постели.

Теплые лучи пробирались под тяжелое меховое покрывало, лаская кожу. Согревали вечно зябнущие пальцы, и снова выныривали на поверхность.

- Госпожа...

Женщина перекатилась с одного бока на другой и снова уткнулась лицом в перину.

- Госпожа?

Тот, что кликал, нервно переминался с ноги на ногу. Боялся? Пожалуй. Только ведь сама приказала.

- Госпожа!

Голос говорившего дрогнул, а затем и вовсе стих. Потому что она обратила на него внимание. Скользнула вроде бы невидящим взглядом и снова закрыла глаза. Не увидела? Нет, на это он рассчитывать не станет.

Наконец, Колдунье надоело нежиться. Она легко опустила босые ноги на шкуры и потянулась. Лениво, томно.

А затем в одно мгновение перескочила расстояние, разделявшее ее с говорившим. Взгляд стал звериным, жадным. И чутье не подвело...

- Кровь.

- Поранился на рассвете, во время...

Он не успел договорить, когда обманчиво нежные губы прикоснулись к шее. Пропорхали сотней бабочек по дрожащей жиле - и вонзились острой иглой.

Она пила жадно.

Глоток за глотком.

А затем, когда в глазах того потемнело, устало приказала:

- Говори.

- Твоя воля исполнена. Берестяные грамоты переданы в замки, и сами воеводы читали их...

Ему не дали договорить.

Зачем? Главное прозвучало.


## Глава 4.


Повозка мерно раскачивалась, подпрыгивая на засыпанных снегом кочках. Скоро проселочная дорога кончится, и начнется Пыльный Тракт. Там будет ехать легче.

Яра умышленно долго глядела вдаль, стараясь быть отчужденной. Да и что сказать Святу? Что она не знает своей семьи? Что понимает только одно - жить нахлебницей? Медом такую жизнь не назовешь. Яра даже не знала мать. Не то, что отца.

Она силилась представить его себе, но гнев за поломанную судьбу Мары не рисовал в мыслях ничего путного, и Яра сдавалась.

Нет, Святу незачем все это.

- Кончился воск? - Мужчина в который раз пытался наладить разговор, но тот упорно сходил на нет. Он перегнулся, и, схватив шкуру убитого прошлой зимой медведя, укрыл ею ноги знахарки. - Яра, ну что ты?

Он нарочно остановил рябую лошадь у верстового столба. Та опасливо повела ухом и заржала. Кругом - лес. Снова волки? Животина попробовала вырвать поводья из рук Свята, но быстро поняла: он сильнее. Опустила голову, загребла копытом мокрый снег.

- Яра, мы больше не дети.

- Знаю, - согласилась та. - А значит, и тяжбу за поступки нам нести самим.

- Какую тяжбу, Яра? - Свят резко схватил девушку за руку, отчего она поморщилась: - Ты - это ты. Не селяне Светломеста. Не мать и не батька. Ты не можешь нести их грехи на себе.

- Могу, - запротестовала девушка яростно. И уже тише продолжила: - И несу. Все эти годы.

- Так дай помочь! - Свят не отпускал руку знахарки из ладоней, хотя та и отчаянно сопротивлялась. - Иль не люб?

- Свят... - Яра так тепло протянула его имя, что охотник все понял. - Мы с детства вместе. Как можешь такое?..

- Прости. Никак. Дурень я, Ярка. Дурень!

И он звонко чмокнул ее в щеку, отчего та мгновенно покрылась румянцем. Поводья с силой натянулись, и животина продолжила путь.

Вскоре впереди показался Покошенный Трактир, и Свят остановил лошадь.

- Погоди, Ярка, я сейчас.

Он быстро спрыгнул с повозки и скрылся за массивной дубовой дверью. Яра поглядела вокруг: никого. Слишком рано. Да и на небе едва поспели явиться вишневые ленты.

Девка хотела было спрыгнуть с повозки, чтоб немного размять ноги, но Свят опередил ее:

- На вот, - он протянул знахарке увесистый жбан, от которого поднимался уютный парок. - Зверобой. Как ты любишь.

И, перевернув ладонь Яры, всыпал в нее сладкой смолы.

- В дорогу, - пояснил он, - пей, нам ехать еще.

Яра благодарно улыбнулась Святу и сделала маленький глоток. Чудесно! Она уже немного замерзла, и горячий напой вернул ей бодрость. Еще версты две - и выстава. А там можно приглядеть ткани и бус. Если, конечно, останутся деньги после воска.

Напой скоро закончился, и Свят вернул кружку хозяину трактира. Сладкий гостинец доедали стоя, и молодая знахарка щедро делилась им с другом. Улыбалась, потому как смола хорошею была, целебной. А впереди - целый день, и силы им понадобятся.

- Садись, - он приподнял Яру за талию, задержав ладони всего на секунду. Но и этого хватило, чтобы лицо девушки снова покрылось румянцем. - Поедем.

Выставу было слышно за версту. А уж здесь, у ворот, гомон стоял невероятный. Яра спрыгнула с повозки. Нужно торопиться! Свят глазами искал сторожа для животины, когда знахарка махнула ему:

- Ступай в лавку оружейника, а я загляну к Хвалимиру отдать снадобья и краску. Жди меня у ворот, как справишься.

Знахарка заспешила. Солнце уже стояло высоко в небе, а ей столько поспеть!

Выстава встретила девушку шумом перебивающих друг друга голосов и выкриками торговцев. В загонах блеяли овцы да визжали поросята, которых раз за разом отрывали от сородичей, вынося оценщику на лютый холод. То и дело мимо пробегал мужик, несущий в клети разъяренного петуха, а уж лошади...

Яра едва успела отпрыгнуть в сторону, как на нее налетели:

- Ишь, окаянная! Под ноги гляди!

Здоровый детина в одном кафтане торопился: мороз пощипывал его за голые руки и раскрасневшиеся щеки, а запах браги недвусмысленно говорил, откуда его вырвали на свет божий. Небось, к отхожему месту спешил... Девушка пробормотала извинения, вжавшись в яркий лоток торгового ряда. Но тут ее поджидала новая напасть. За рукава тулупа стали дергать со всех сторон, выкрикивая:

- Ткани! Чистый лен. Тонкий хлопок. Ситец!

- Лукошки! Корзины из бересты и луба!

- Сало! С майораном, тмином, кардамоном и чесноком, свежее...

Привычная к такой напасти, знахарка быстро собралась с мыслями. Она миновала ряды с едой и тканями, завернув в небольшую улочку, где плотно жались друг к другу деревянные лавки. Толкнула локтем дверь, вошла. В ноздри ударил яркий запах сухих трав, и Яре на миг показалось, что она дома.

В лавке было много народа. Во всех углах слышался говор, ругань. Девки. Молодые. И все за краской.

Хвалимир кивнул высокому худому мальчонке - сыну - и, оставив его за себя, подошел к молодой знахарке:

- Ярушка, поздно ты сегодня. Вишь, сколько баб намело. И все за твоей краской. Принесла?

Девушка кивнула, поздоровавшись.

- Принесла, Хвалимир. Есть еще снадобья от жара и простуды, для примочек к язвам...

- Мы ж не договаривались! - И старый Хвалимир хитро оглядел лукошко Яры. - Сколько взяла?

Жадный лис! Сейчас станет говорить, что их не берет никто. Лишь бы цену сбить. Яра знала это. Как и знала, что за отварами станут в очередь.

- Тут десять брусков с краской для губ и столько же с целебной. За все - двадцать алтынов.

- Двадцать? - Мужик вытаращил глаза, как будто думал вот-вот задохнуться. Даже морда покраснела. - Двадцать? Яра, пожалей!

- Жалею, - улыбнулась знахарка, - что не сама торгую своим товаром. Тогда бы и у меня живот не застегивался в кафтан.

Хвалимир и впрямь задохнулся, но тут же пришел в себя:

- Пятнадцать, Яра, и мы оба будем довольны.

Он тут же перестал хилеть, и перед девушкой появился настоящий Хвалимир - расчетливый, жадный.

- Двадцать, - отрезала знахарка. - Иначе - уйду.

- Куда?

- Да вот хотя бы к порогу. Сяду там и стану продавать свое. Глядишь, и купят как-нибудь.

Хвалимир только вошел в дело, чтобы уступать гроши сопливой девке. Но их спор уже стал привлекать внимание молодых баб, а те мгновенно раскупят товар у Яры за полцены. Выставец тут же опустил руку в карман, и, нащупав в нем нужные монеты, отдал знахарке.

- Ступай, девка. И подумай о том, что будет есть бедный Хвалимир.

- Не буду, - по-доброму усмехнулась Яра, - иначе захлебнусь по дороге. А уж больно хочется купить бус.

- Бусы, краски. Эх вы, девки! - И Хвалимир, сокрушенно качая головой, отошел от знахарки. Он нацепил на раскрасневшееся лицо лучшую из своих улыбок, в которой было заметно отсутствие только одного зуба, и подошел к девке в самом богатом тулупе. Эта купит многое, не пожалев для выставца пригоршни алтынов.

А Яра заспешила дальше. В лавку с воском.

- Здравствуй, Ярушка, - пожилая жена выставца встретила знахарку радостно, - ты сегодня поздно. - Аль случилось чего?

- Не случилось, тетка Стася. Все хорошо. Снега мокрого по колено - где ж этой хилой кобыле вытянуть целую повозку. И сани-то у нас не новые...

- И то правда, - согласилась баба, - сколько сегодня надобно?

- Десять слепков, коль по прежней цене, - Яра по пути отсчитала половину заработка и уже держала гроши наготове.

- Муж поднял цену, - Стася обернулась по сторонам. - Так его ж нет пока. Бери по старой. Вы с Крайей много нам помогли.

И она завернула в тряпку воск, аккуратно уложив его на дно яриного лукошка.

- Не нужно, тетка Стася, - запротестовала знахарка. - Как муж прознает, худо будет.

- Ничего-ничего, - та скоро вытолкала девушку из лавки. - Беги скорее, а то все ткани разберут. Сегодня лен пригожий!

И она махнула рукой, отпуская Яру с хорошим заработком. Десять алтынов! Этого должно хватить и на ткань, и на бусы. Знахарка улыбнулась. У нее так давно ничего нового не появлялось, что она не дошла - долетела до бабьей лавки.

И если у Хвалимира народу было много, то здесь - тьма.

Бабы толкали друг друга, выкрикивая большую цену за понравившийся товар. Выставец, плотный седой мужик, то и дело вытирал широким платком влажный лоб. Но тот снова покрывался испариной. В лавке и вправду было жарко.

Яра расстегнула тулуп и подошла к прилавку:

- Мне бы льна. На платье. Сколько будет?

Выставец без обиняков раскрыл ярин тулуп и бегло оглядел фигурку девушки:

- Десять алтынов. Почти даром.

- Десять? Но пол-луны тому было восемь, - девушка расстроилась. - Она рассчитывала, что хватит еще на бусы - алые, в большую рябиновую ягоду. А так - только платье.

- За восемь нужно было брать тогда. Нынче - десять, хорошая, - выставец полуобернулся к другой девке: - Тебе чего?

Он явно дал понять: бери за десять. Или иди. Здесь не торгуются - вон сколько сорок слетелись на яркое.

И Яра протянула деньги, выбрав светло-зеленую ткань. Зеленый всегда ей шел. К темным, цвета воронова крыла, волосам да карим глазам. Оттого этого льна так много и оставалось - другие бабы, светловолосые и белолицые, не любили этот колер. А в ней - южная кровь неведомого батьки.

Яра положила небольшой сверток к воску и направилась было к Святу, как ощутила чью-то руку на своем локте. Знахарка обернулась. Карие глаза встретились с голубыми.

Зарина.

Единственна дочка знатного купца. Богатая да пригожая - едва в невестину пору вошла, а от женихов уж и отбоя нет.

Яра увидела на шее девки те самые бусы, что хотела, и снова подняла взгляд. Ну и что, что достались другой? Мало ли таких побрякушек? И она ласково улыбнулась сельчанке:

- Здравствуй, Зарина. Чего тебе? Краску всю раздала, но могу сварить еще...

- Я не за краской, - красивое лицо приветливо улыбалось, располагая к себе. И Яра поддалась чарам. - Мне бы поговорить.

- Народу тут тьма, - протянула знахарка, - приходи сегодня вечером к нам с Крайей, там и поговорим.

- Не могу, Яра. - Зарина мялась, не договаривая, и Яра согласилась. Людей и впрямь много. Все заняты, никто не станет слушать говор двух девок. - Надо сейчас.

- Говори, - кивнула знахарка. - Только быстро.

- Хорошо. - Зарина явно не знала, как начать, а потому получалось рвано: - Вчера батька с Литомиром пили брагу... в избе... сговорились. Что со Святом у тебя?

- Со Святом? - В сердце неприятно кольнуло. И Яра поняла, к чему этот разговор. - У тебя были сговорины? Вы обещаны друг другу?

Зарина потупила глаза в пол, но кивнула:

- Я только не знаю, как он... ко мне, понимаешь? В селе говорят, что вы - полюбки с ним. А я не хочу такого. Не хочу ждать его с твоей лавки. Хочу, чтоб только мой был. Яра, ты любишь его?

Знахарка не могла двинуть пальцем. Она знала, что такое должно когда-то случиться, но только не сегодня. Не тогда, когда она решила быть с ним!

И знахарка укорила себя. Он не подкидыш. Не нахлебница. И не грешное семя неведомого батьки.

Что до нее? Она переживет. Отпустит. Поможет Зарине родить его дитя. И будет радоваться за них. Издалека.

Только отчего сердце так ноет?

Перед глазами поплыли рябые круги:

- Ты не думай, Заринка. Ничего не думай. Не полюбки мы - друзья. С детства. Выходи за него, а я порадуюсь. Дитя ваше приму, облегчив тебе потуги.

И Яра, не прощаясь, вышла. Кое-как миновала надоедливых выставщиков, уверенно идя к воротам.

У телеги ждал Свят с новым луком. Завернутый в кожу, он лежал поверх других покупок. Знахарка знала, друг давно приглядел его...

Яра потрепала того за локоть, но тут же одернула себя: нет права. Он теперь другой обещан. И, нахмурившись, бросила:

- Поехали, дорога долгая впереди. А тут еще тучи.

Свят глянул на небо. Поначалу такое ясное, оно медленно затягивалось тяжелыми сизыми клубами. Солнце то и дело проглядывало из-под тяжких кружев, но тут же пряталось: ему холод ни к чему.

И Свят сел в повозку.

Ехали долго. Молчали. Свят не знал, отчего Яра снова обиделась на него. А молодая знахарка думала. О том, как станет жить. И о том, как отпустит друга. Как скажет ему обо всем. А потом решилась. Когда до дома оставалось всего - ничего.

- Ты не ходи ко мне больше, правда, - она заглянула ему в глаза. Пронзительно. - Ты больше не мой, Свят. Твой батька... Вы с Заринкой обещаны. Я не стану мешать.

И она ловко спрыгнула с воза. Улыбнулась удивленному другу и нарочито весело махнула рукой:

- За меня не бойся. Мне защитники не нужны - ты сам всему выучил.

И ушла.

Свят не стал спорить и бежать следом. Не она виновна в их ссоре - отец. И Свят сжал кулаки. Бешено, люто. Ненависть проснулась к родичу.

О том, что батька задумал женить его на Заринке, известно давно. Да кто ж знал, что старый черт провернет все за его спиной?

Он погнал и без того измученную кобылу к дому, а Яра поглядела в след.

Вот и хорошо. А то натворили бы...

С тяжким грузом на сердце знахарка вошла в дом, оставив позади сырой промозглый вечер.

- Здравствуй, бабушка, - она потянулась руками к косынке, но передумала, увидев лицо старухи. - Что сталось?

- Погода нынче... - Крайя силилась рассказать все спокойно, только голос подвел: - животные что сдурели! Кобыла, корова, даже кошка - и та на месте не сидит. А коза, - она замерла, чтобы добавить: - коза пропала. Волки, наверное, на них все так беснуются. Или лис прокрался...

- Как пропала? - Яра в ужасе уставилась на старуху: - Когда?

- С час назад. Я уж и к Святу прибегала...

- Так привязана ж была - я сама утром проверяла.

Но старуха, пожав плечами, проговорила:

- Ты только не ходи за ней, я сама. Поищу у леса. Уж коль ей и удалось выжить, то ушла зверина недалеко. Я о другом с тобою хотела поговорить...

Старая знахарка заметалась по горнице. Яра впервые видела ее такой взволнованной:

- Бабушка, ты чего?

Крайя остановилась. А потом, подойдя так близко к Яре, что та отшатнулась, проговорила:

- Я от Мары сегодня, - Крайя подняла ладонь, словно бы предупреждая Ярославу: она должна договорить, - на капище дурное творилось. Не думаю, что звери взбеленились сами по себе. Там...

Крайя остановилась, не находя слов, а потом сказала:

- Дурное твориться в Светломесте. Не поспела я тебе поутру сказать. Ты не ходи больше ни к капищу, ни к лесу. Волшба. Темная.

Яра задохнулась.

В Светломесте шептались, будто старая Крайя могла наговоры шептать да силой целебной людей к жизни возвращать. Говаривали, будто у старых богов она силу ту просила, обряды древние совершая. Да только и об ней, Яре, тоже шептались. А она ж ни о чем таком не ведала...

- Ты, бабушка, присядь, - ей всегда удавалось успокоить старушку, да только сейчас стало понятно: та взволнована не на шутку.

- Берегись, Яра. Не ходи со двора после захода солнца. Без Свята не ходи...

- Он обещан, бабушка. Заринке, купеческой дочке.

- Обещан! -Крайя сморщила лицо, словно бы эти слова для нее ничего не значили. - Не сам давал обещание. Батька. Вот пусть Литомир и забирает...

Ярослава не стала спорить. Она понимала, что Крайя заботиться о ней. Но молодая знахарка знала и другое: она не станет рушить обетов. Не подведет Свята. Уж коль сговорили его...

- Тебе, Ярослава, одно знать надобно: матка твоя неспроста объявилась в Светломесте. Бежала она из дома родного. От чего бежала? Не ведаю, не говорила она. Видно, и мне сказать боялась. Да только сила за ней темная шла. И теперь, стало быть, тебя искать станет... А оттого и передать тебе науку свою я должна.

- Так ты ж всему научила, бабушка, - Яра снова обняла старуху, - мази, примочки... я не подведу!

- Не о том я! - Отмахнулась Крайя. - В былое знахари другое творить могли. Наузы плести, заговором нитки скрепляя. Да руны читать. Обряды богам старым служить. Я кое-что помню. Вот теперь и ты знать должна. Пригодиться!

И она, обхватив ладони Яры горячими руками, взмолилась:

- В Камнеграде нынче старых богов не чтят. И, коль прознают об умении твоем, на костер сведут. А оттого и молчать тебе надобно будет.

- Хорошо, бабушка, - Ярослава в недоумении уставилась на старушку, - коль ты говоришь так...

- Говорю! - Заупрямилась Крайя. - И учить тебя стану!

Яра обняла старуху. И, разжав объятия, снова накинула тулуп:

- Я скотину только накормлю. В хлев, не дальше. Ты не тревожься.

И она выскользнула на двор.

Вьюжило. И коль еще годину назад Яра понимала: быть непогоде, то нынче...

Порывы ветра налетали дуг за другом, срывая с Ярославы что меховой тулуп, что головной платок. И снега намело во двор. А о том, что деется за воротами, и думать страшно. И уж животина, что сбежала, явно издохнет - еще до ночи.

- Была одна коза, и та сгинула, - Ярослава прислонилась спиной к двери и задумалась.

О том, что зима выдалась тяжкой, и Крайя с Ярой едва выживали, знахарке рассказывать не нужно было. И она точно понимала: если пойдет сейчас, может найти плутовку. Только вечер...

Да только коль она не отыщет зверину, той не выжить. И за Святом идти - только время терять. Да и Литомир... и снова в старостиной избе разгорится раздор, потому как Свят не оставит ее одну. А час идет...

И она закрыла лицо руками. Выдохнула. И, набрав полные легкие студеного воздуха, решилась.

До околицы, до лесной кромки. И если не найдет козу, сразу вернется. А быть осторожной... Яра будет.

И она двинулась в сторону черной полосы деревьев Темнолесья. А те гудели под напором сурового ветра, усиливающегося час от часу.

Яра сильнее куталась в тулуп, только пурга становилась все злее, налетая на знахарку сплошной стеной, вьюжила. Глаза почти ослепли от белых хлопьев. Снег попадал везде: за шиворот, в рукава и сапоги. Набивался в рот. Дышать становилось тяжко.

Но Яра шла.

Ей показалось, что она почуяла слабый стон, и девушка пошла на звук. Вряд ли это животина. Но что, если кто-то из селян пропал?

Идти пришлось недолго.

Яра не увидела его - наткнулась.

А когда присела, охнула. Посреди снега лежал нагой мужчина. Измученное тело было рябо от сухих пятен крови. Кое-где кровь все еще сочилась, орошая снег смертельным подношением.

Торс сильный, мускулистый. Видно, воин. Плотные клубки мышц под кожей. И ноги мощные, с крепкими икрами. Босой.

Яра подняла взгляд к лицу, но смогла разобрать только одно: он был также темен, как и она. Значит, чужой. Только кто? Воин из соседнего Княжества? Степняк? Неужто снова быть войне?

Яра отпрянула. Коль она принесет его домой, в селе не поймут. Скажут, предала.

Мужчина застонал. Лишенный сознания, он был полностью в ее власти. И Яра решилась. Крайя не раз повторяла: "Поперед людины болячку разгляди. В уж потом, как вылечишь, можешь и дружбу водить. Знахарка не выбирает - она лечит тех, кого послали до нее небожители". И Яра упала рядом с ним.

Резким движением сорвала с себя тулуп и тут же задохнулась от суровой вьюги, налетевшей единым порывом. Кожа под кафтаном заледенела быстро, но знахарка не сдавалась. Она бросила тулуп на снег у тела незнакомца, а затем перекатила его на одежду. Так будет проще тащить.

И Яра потащила. Тело воина лежало на меху, а кожаная часть скользила по снегу подобно саням. Но Яре все равно было тяжко. Руки немели, пальцы давно перестали слушать. Она впервые тянула такую ношу, и теперь понимала, что у нее может не хватить сил.

Знахарка глотала ртом студеный воздух, смахивала пригоршни снега и шла дальше.

Упорная.

Говорила себе, что должна спасти бедолагу. Ведь если не она, то кто? Когда-то и ее так спасли. Тяжко. Но жива ведь. И он станет жить! Знахарка поклялась себе, что не отпустит воина.

И дотащила же!

Толкнув ногою дверь в хлев, из последних сил внесла незнакомца. Уложила на толстый пласт сена. Убрала волосы со лба.

Красивый.

Сильный.

Здесь тепло, он не замерзнет. Скотина живет, и он станет жить. О том, чтобы рассказать о нем кому-то, не было и речи. Любой, узнав о воине, ту же обвинит Яру. И спрашивать не станет. Да и что отвечать? Нашла в лесу. Израненный весь был. Не поверят!

Яра бросилась в избу. Хорошо, что Крайи нет - пришлось бы оправдываться, теряя время. Она все расскажет старушке потом, когда будет час. А нынче...

Молодая знахарка наскоро перевязала раны Анки, и, захватив все необходимое, метнулась к хлеву.

Обтерла мужчину мокрой тряпкой. Осмотрела, поражаясь все больше.

Воин сильный, дюжий. Яра не знала таких. Даже Свят был намного меньше его. Рост почти в три аршина. Широкий разворот плеч. Массивный подбородок, высокие скулы. Кожа темная, как у степняка, да только глаз не раскосый. Девушка слышала, что такие люди живут на Пограничных Землях, рождаясь от союза степняка с лесной девкой, да только кто ж его знает наверняка?

Крепкий. Такого нелегко сломить.

Только раны... подобны на Анкины.

Все тело изодрано, истерзано. Да не просто так - там, где больнее. Ржавая рябь смешана со свежим багрянцем. Как выжил-то? Любой из того, кого Яра знала в селе, не протянул бы и годины, а этот - дышит.

Яра провела мокрой тряпкой по коже, обмывая воина, и тот всколыхнулся. Приоткрыл глаза:

- Прости... не пришел за тобой, не выдюжил...

В бреду. Худо.

Яра погладила его по лицу, и, наклонившись к самым губам, тихо прошептала:

- Спи, мой хороший. Отдыхай.

И она влила ему в рот несколько капель макового молока. Пусть так. Чтоб выдержал.

Знахарка долго возилась с ранами, а когда те были зашиты, положила на них руки. Старая Крайя говорила, что учить ее станет наузу плести, да к небожителям взывать. И что с того, если она, Яра, попробует сама? Уж если и готовы они услышать молитву простой девки, да помочь ей, то и силу проведут в ладони. А коль нет...

Яра сомневалась. Нет, однажды она уже чувствовала нечто подобное, да только все отговаривала себя. Не чародейка она, не ведьма. И волшбу творить не умеет. Да только, может, и не волшба вовсе это? А если и волшба, то светлая, от самой Пряхи идущая?

Девка не знала. Боялась, вспоминая, как в прошлый раз под пальцами забежали иголки. И, коль сосредоточиться, они заколют в руках сначала легко, потом - резко, нестерпимо. До боли. А затем - тепло. Жизнь. Целебна.

Яра так верила в это, что почувствовала, как воин расслабился. Но когда убрала руки - дернулся. Болит.

Она снова погладила его по щеке, лаская как младенца:

- Ничего, воин. Пройдет. Все проходит - и это пройдет.

Девушка с жалостью провела кончиками пальцев по скуластой щеке, боясь нарушить шаткий покой раненного:

- Знаешь, - она склонилась так низко, что почувствовала его запах. Пряный, терпкий. Непривычный, мужской. Она впервые была так близко к нагому мужчине.

Вдохнув глубже, Яра прошептала: - Люди Лесов верят, будто когда нарекают дитя, тому даруют судьбу. - Она набрала в легкие еще больше воздуха, ощутив небывалый прилив сил: - Я нарекаю тебя Даром. Ты был послан мне, а я - тебе. Моли небесных повитух достать гусиные перья да тонкую белую ткань. Пусть макают перья в твою кровь, пишут руны. Много, чтоб жизнь не короткою была.

Мужчина, словно слыша ее слова, попытался встать. Вскрикнул от боли, и снова рухнул на сенный подстил, лишенный сознания.

- Кричи, Дар. Зови новую судьбу!

И Яра, боясь обернуться, начертила на лице воина всего один символ.

Тот, что ей когда-то показала Крайя.

Проклятый. Запретный.

***

- Барин!

Гай шел по выставе широким шагом. С тех пор, как в нем пробудилась сила, да он перебрался в новые хоромы, минула целая седмица.

Много или мало? Наверное, мало. Да только к хорошему привыкают быстро. И Гай тоже привык. Что к жизни сытой, что к силе, гуляющей по венам хмельным напоем. К назвищу вот этому...

- Барин! - Малец, что бежал за ним - резво, по-крысиному ловко, скакал нынче перед Гаем то на одной, то на другой ноге. Гримасничал. Притворялся, что болит, дескать, то нога, то еще что. И руку тянул к кошелю за пазухой, который нынче был набит доверху. И ножичек уж достал, проходимец...

Гай стукнул мальчонку по руке резко, до боли. И то взвыл. Не то, чтобы ему так больно было - просто для виду. Чтоб люд честной обратил внимание что на дядьку злого, что на крик мальца. А там, глядишь, в сутолоке и получится у него срезать кошель.

- Не выйдет, - упредил его Гай, - на вот.

Он достал из кошеля один алтын - по меркам мальца деньги большие, видимые редко, - до отдал в грязную раскрытую ручонку:

- Не потому, чтоб откупиться, - он взглянул в глаза мальцу пристально, не отводя взгляд. Позволил силе соскользнуть с ресниц да коснуться детского взора. И почуял, как дитя робеет. Остолбеневший, малец был не так резв. - А потому, что помню голод. И безысходность.

Он достал еще один алтын. Подумал, покрутил им перед носом мальца, а потом тоже оставил его на детской ладони:

- Коль хочешь по-честному, приходи служить. На скотном дворе всегда работы сыщется. И коль понравишься мне, голодать не станешь. Понял?

Малец кивнул. И по цвету воздуха, что искрился вокруг дитяти, Гай понял: придет.

Ворожебник зашагал дальше, дивясь многообразию того, что лежало на прилавках. И часто останавливался, чтоб приглядеть какое диво. Нет, дворовые при покоях его уходили что на выставу, что в другие хозяйства. И ему, знатному барину, не было нужды в чем-либо.

Да только не привык Гай к такой жизни, когда все само в руки идет. Оно и приятно, да только сноровка теряется. А он помнил что о договоре, что о цене, которую придется заплатить за добро.

Внезапно Гай остановился.

Посреди улицы, на которой купцы торговали платьями да бусами, он увидел девку. Светловолосую, синеглазую. Печальную.

Нос раскраснелся и глаза, а она гордая - слезинки не кажет, все держится, чтоб не разреветься на виду у всех. И одета хорошо, пригоже. Даже тулуп мехом лисьим, ценным, оторочен. И шапка золотом горит, отчего волосы ее девичьи еще светлей кажутся.

Гай пригляделся.

Девка шла скоро, не разбирая дороги. Знать, гнала ее беда. И такой она тонкой да беззащитной казалась, что Гай не выдержал. И ведь понимал, что нынче для него девку сыскать ничего не стоит. И любая из дворни пойдет с ним в сумерках. Да только любую не хотелось.

Точнее, не хотелось сейчас, когда он увидел эту золотоволосую. А до того Гай не брезговал простыми. Он и сейчас не брезговал - поправил себя - вот только... расхотелось?

Да, расхотелось. А ее вот - наоборот.

Захотелось укрыть от забот, что так расстроили. Да обнять. Захотелось...

Гай пошел следом. Вел носом, чуя в воздухе по-за девкой и стыд, и отчаяние, и гнев. Гнева - меньше, все больше - обиду. Стало быть, на хлопца? Ан нет, на девку обиду светловолосая держит.

Гай это разумел. Дивная сила, которая прорвалась после обряда, давала ему многое. Гай и сам не понимал, как разумел все это. Да только мысли словно бы сами собою рождались в голове. И - Гай это знал точно - им можно было верить как себе.

Сила не подводила его. Ни разу.

А девка остановилась у харчевни. И тогда Гай решился.

***

Заринка глотала слезы.

И пусть все говорят, что соленые они, но Зарина знала: горькие. Полынные.

Но все ж глотала, потому как выстава - не то место, где бабам реветь положено. Это на лавке дома, под образами: тогда и рев, и легче становится. А тут что? Стыд один.

В лужу вот вступить еще можно. И хорошо еще, если лужа та водой талой заполнена, а то на скотном дворе не только водяные лужи бывают...

Девка шмыгнула носом. Дура дурой. И знала ведь, что ничего с разговора того не выйдет. А все равно попыталась. Решительная, чтоб ее! За счастье свое придумала бороться. А того, что счастье то не желает ееной борьбы, как-то не подумалось...

Вот и сейчас Заринке думалось о другом.

Горе-то, конечно, было сильным. Невыносимым даже. Да только холод все равно пробирал до костей. А где холод, там и болезнь. И хорошо, если одной водой из носа отделаешься. А бывает и так, чтобы жар...

Заринка завернула в людный проулок, где высились добротного вида лавки да харчевни. Пахло здесь куда лучше, чем среди скотины. И луж всеж-таки меньше было...

Девка не стала долго выбирать. Она знала, что батька ее, купец Светломеста, распродастся скоро и станет ждать ее у лавки с деревянным клевером перед дверью, потому и прошла у тяжкой двери. Ухватилась рукою за увесистую ручку, и, только хотела дернуть, как дверь сама отворилась.

Навстречу ей шагнул статный хлопец об наряде дорогом. Шагнул и улыбнулся открыто:

- Здравствуй, - сказал, - кто ты?

Заринка оглядела молодца с ног до головы. Нашла его хорошим, да только не таким, как Свят. А потому упрямо вздернула подбородок:

- Ты бы шел себе, барин, куда идется. И дорогу не занимал.

И она легко проскользнула в харчевню, оставив удивленного хлопца позади себя.

В лицо пахнуло жаром очага, что горел посеред тускло освещенного зала, да пахом добротной снеди, что готовилась в Клеверной Лавке.

Девка выбрала небольшой столик у самого огня - часто ее здесь ждал отец, пока она выбирала себе бусы да ткани. А теперь вот ей не до бус. Да и ткани так не радуют...

Тут же появилась пышногрудая разнощица, дочь харчевника. Принесла снеди и стакан горячего травяного взвара на меду. И Заринка впервые за этот долгий день в удовольствии прикрыла глаза.

- Почему плакала? - Голос был приятен, бархатист. Но глаза открывать совсем не хотелось. - Что стряслось?

И Заринка бы не открывала очей, коль не горячая ладонь, что опустилась на руку ее. Злобно одернув тонкую ладошку, девушка в недоумении уставилась на нарушителя покоя. А это все он, статный хлопец, что открыл перед нею двери лавки.

- Так почему слезы лила? - Вновь спросил он. - Что, бус не досталось?

Он смешливо уставился на нее, и его рыжие усы растянулись в довольной улыбке. Но Зарину это лишь позлило.

- Чего тебе надобно, барин? - Спросила она. - Аль не видишь, не хочу с тобой говорить?

- Не хочешь? - Притворно удивился тот. - Отчего же? Не мил?

И он подмигнул Заре.

- Не мил, - отрезала девка. - Надоедлив.

- Даже так? - Улыбка больше не трепала рыжих усов. И вид хлопца сделался серьезным. - Отчего ж?

- Другой мил, - отрезала Заринка. - И вообще, я есть хочу.

- Значит, слезы по хлопцу лила? - Не удержался собеседник. Взор его стал темен, и он зорко вгляделся в раскрасневшиеся глаза девки. - Так я и думал. Бросай это. Дурное. Все равно моей будешь.

- Твоей? - Задохнулась от возмущения Зара.

- Моей, - повторил барин. Он резко встал. Достал из-за пояса кошель с монетами, и, выбрав блестящий алтын, вложил его в ладонь проходящей разносчицы: - Это за обед барыни.

А потом развернулся на каблуках резко и мгновенно покинул лавку, оставив в недоумении что Заринку, что дочку харчевника.

***

Гость, принесший берестяные грамоты, уехал с неделю назад. Лицо воеводы, провожавшего того, было чернее тучи. Даже молодая жена боялась потревожить его своею лаской. А уж чернь...

В тот же день в замок пожаловали три всадника. И если доселе они приезжали с полными обозами, а в замке их ждало гулянье и пир, то на этот раз старосты спешились со взмыленных скакунов, чтобы скорее пройти в зал.

Говорили долго. Кажется, кричали, спорили. Только господин запретил и близко подходить к тяжелой двери. Правда, нескольких слуг все равно выпороли - гнев искал выхода.

А потом случилось страшное.

Здоровый, кряжистый воевода, разворотом плеч обходивший любого мужика в округе, захирел. Первыми прознали про то слуги, потому как молодицу больше не впускали в мужнины палаты.

Воевода второй день не спускался в трапезную.

В замке готовили вкусно. А уж теперь - и подавно. Кухар изгалялся как мог. Страшился расправы. Обыденные харчи, горячо любимые широкоплечим хозяином, не ставили в высокую печь. Все больше заморские блюда. И травы душистые везли с самих Южных Земель, что пахло...

Только это не помогало.

Выставлял воевода у двери посуду с остывшей едой, к которой почти не притрагивался. И только воду пил. Много, жадно. И все равно сох.

Спустя неделю вышел постаревшим и осунувшимся. Худым - тощим даже. Ухватился рукой за пробегавшую мимо девку, упал без сил. А на руку той прыснула зловонная черная жижа, сбежавшая из лопнувшего струпа.

Девка тогда кричала. Долго и истошно.

А потом и она слегла.

Несмотря на студеный воздух, ставни в замке держали раскрытыми настежь. Ждали здешнего знахаря.

А как тот приехал - уразумели, что не поможет. Только делать-то что-то надо...

Люди справлялись как могли.

В коридорах пахло травами. Только теперь не заморскими - своими, родными. Полынью вот, шалфеем, зверобоем...

Можжевеловые ветки развешивали по углам горниц. И тоже жгли, проливая слезы от едкого дыма - окуривали палаты.

Пили отвары, сыпали в еду пахучие соцветия - до горечи, до потери вкуса. И покрывали дощатые полы ковром из сухих листьев да веток.

А хворающих становилось все больше.

Потом пришли три грамоты. В них размашисто, небрежно было написано то, о чем в замке догадывались. Хворь пошла по селам. Умерших покамест было немного, но заболевали все больше.

И знахарей не хватало.

Кто-то вспомнил про старых богов.

В закутках шептались, что, мол, Огнедержец бережет детей своих. Говаривали, будто в иные времена посреди болезни рождался в людях дар, который ворожеи несли людям. Да только часы те прошли. И вспомнит ли Огнедержец о слове, данном людям?

Может, и вспомнит.

Но примут ли они, глупые дети, этот дар? Вспомнят ли, что ворожеи с ворожебниками не зараза какая, не гнусь, а спасение?

Люди шептались все больше. И говор этот летел поверх голов, проникая сквозь тяжкие створки храмовых дверей. За ними денно и нощно возносились напевы да песнопения, а храмовники все чаще раздевали младенчиков. Метки черные искали. Зачем? Потому как ворожеи - ведьмы, значится, - всегда отмечены черным знаком.

Только могли ли знать храмовники, что метка Огнедержца лежит не на плоти, а в душе?

И просыпается дар не у одних младенцев...


## Глава 5.


Смеркалось.

Сиреневый воздух дрожал меж деревьев, сливая стволы близко растущих сосен в густой частокол. Тонкая нахоженная тропка, вившаяся между столетними исполинами, вот-вот грозилась оборваться, оставив всадников в густой чаще.

Ашан опасался ночного леса.

Ему помнилось, как усталые торговцы, засыпая у огромного костра, рассказывали странные истории о древнем зле, живущем в Темнолесье. Степняки тогда долго смеялись над купцами народа Лесов. Говорили, что у них, людей перекати-поле, уж и земли родной не осталось. А она - матка - бережет не только тело, но и душу.

Но Ашан помнил и другое. Старый Хан, что принял его в войско, улыбался в тот вечер мало. Жестом отказывался от браги, завезенной с Темнолесья, да легко потягивал кумыс. Слушал.

А воин знал - уже тогда понимал - Хан мудр и хитер.

И легенды те уж больно походили на правду. Почему командир так думал? Не знал. Чудилось, будто слышал уже это. Когда? В другой жизни, наверное...

Лошади шли долго. Утомленные дорогой и непогодой, они все настойчивее загребали копытами, силясь хоть на миг облегчить ношу. Но всадники как будто становились только тяжелее.

Белоград давно остался позади, как и два воеводства, что лежали на их пути. По рассказам старожилов, впереди лежало последнее село, за ним - Камнеградское Княжество. Только лес все не хотел заканчиваться. Уж не заплутали ли степняки?

А воспоминания снова нагрянули, заставляя опасливо обернуться.


... - Э-э-э, не. Погоди, брате, ржать, - тянул кряжистый мужик с седыми волосами и тощей бородой, торчащей в складках жирного подбородка. - Все вы - степняки - одинаковые. Говоришь вам, говоришь... тьфу на вас!

И мужик лихо махнул рукой. Не рассчитал силы, да и упал пьяным на тяжелую подстилку у костра. Лбом стукнулся гулко, заматерился. Барахтался долго, словно бы жук, под насмешки и гоготанье степняков, а потом, как вовсе рассвирепел, разодрал на груди рубаху.

- Глядите, окаянные, коль не верите! Глядите!

Он все водил жирными от жареного мяса пальцами по располосанной груди, украшенной корявыми шрамами, а гогот становился лишь громче. И только Хан внимательно пригляделся, отставив золотой кубок с кумысом.

- Ну и дурень ты, лесник, - протянул один из воинов. Старый дядька давно не ходил с луком за спиной, все чаще обитаясь у таких вот костров. Оттого-то и знал больше других. - То ж когти зверя. Думаешь, коль живем в степи, зверья не знаем?

Дядька тоже заржал, поднимая согласный хохот более молодых степняков. А купец только больше взбеленился:

- Зверье! Конечно! Кто ж говорит, что девка меня так подрала. Да только в лапы к зверью не сам я попал...

- Не пей ты больше, лесник.

- А ну тебя! - Обиженно махнул рукой торговец, но внезапно на его сторону встал Хан:

- Пусть говорит, Абзал. Гость он. Дай рассказать.

И мужик заговорил.

Летом то было. Гуляли мы долго. Купалу встречали, как-никак. Брагу пили, хороводы с девками молодыми водили. Я всегда был охоч до девок, хоть и постарел давно...

Скакали чрез огонь. А потом...

В общем, поспорили мы со Славкой, что один из нас папарать-кветку найдет. Поверье есть такое. Ста-а-а-рое. Как сам черт. Ну и мы, это, как черти драные, по лесу поскакали. Брага, так и та еще сил поддавала. И знали ж ведь про лес, да страх потеряли от дурмана.

В общем, мужики, очнулся я первым. Как прознал? От криков-то егоных. Кричал Славка на все Темнолесье, а откуда - поди разбери. И ор такой дикий... кровь в жилах стыла.

Кинулся я шукать его тогда. А нашел вот что, - и мужик снова ткнул рукою в изуродованную грудь.

Иду, иду, зову Славку, и тут - голос. Чистый, пригожий. Тоненький как колосок. И говорит так хорошо, складно. По любовь, ласку, про полюбство.

И женка у меня ж тогда была, и сам я староват для такого. А вот удержаться - никак.

Иду на голос, а у самого аж поджилки трясутся. Страшно. Да с каждым шагом все сильнее. А полюбства хочется - просто страсть. И справиться с собой нету сил. Уж и про Славку забыл, и про крики егоныя.

И тут передо мною - девка. Пригожая такая. Ласковая. Все льнет к телу, погладить норовит. И губы алые подставляет для поцелуя.

А пахнет ягодой да травами. Жимолостью. И чем-то сладким, приторным. Словно бы медуницей. Но то - совсем малость.

И уж поддался я на голос, а она еще нежней стала. Уложила на траву шелковую да песнь завела. Я к ней руки тяну, а она все улыбается, уворачиваясь. И поет, поет, поет...

Уснул я, мужики.

И слышал крики. Рваные, дикие. А когда понял, что крики - мои, тут-то зенки и раскрыл.

Волчье стояло надо мною, грудь рвало. А девка эта на дереве сидела, аккуратно волосы перебирая. Косы все плела.

- Ты ешь, - говорит, - хороший. Этой падали тут не счесть. Вот и мой полюбок на речи дивные ушел. Сгноил меня в теле молодом. Душенька боли-и-ит. У омелы оно всегда так.

Спасли меня тогда. Кто и как - не помню. Рассказали потом, что и девки-то никакой не увидали. А Славка так и сгинул без вести. Только я-то помню.

Все помню...


Скакун жалобно заржал. Пушистый клубок пара, подкрашенный синькой вечернего леса, стремительно поднялся ввысь. И если еще час назад тяжелый меховой тулуп, в который закутывался воин, грел, то теперь он казался ненужной ношей. Икры ног ощутили, как и по спине лошади пошла мелкая дрожь.

Ашан спешился первым. Огляделся. Кругом - глухой лес.

Проклятый повел носом. Чутье от ноющего голода обострилось, и воину почудилось: слышит? Он снова вдохнул. В носу привычно защекотало, а в теле прибавилось сил.

Село.

Похоже, пограничное. Мелкое. Человек сто, не больше. И пахнут домом да уютом. Спокойствием, тишиной.

Как давно он научился жить без всего этого? Не помнил. Да и зачем? Так проще.

Он снова забрался на лошадь, пришпорив покатые бока. И если их животные выдержат, у него и братьев сегодня будут еда и кров. А коль нет...

В душе колыхнулось нечто липкое. Перехватило дыхание, и перед взором почти возникло оно - воспоминание. Но проклятая кровь тут же восстала, заглушая голос души. Что должен был вспомнить Ашан об этом лесе? Да и как? Был ли здесь?

Воин не знал. Силился вспомнить, да не мог.

***

Впереди вился дымок невысоких изб, а в воздухе пахло едой.

Свежий хлеб.

Ашан давно не ел хлеба народа Лесов. Редкие гости привозили мякиши в степь, да и те по дороге черствели так, что теряли и вкус, и запах. Воин привык к жизни в Шатровом Городе. Научился любить лепешки, испеченные на тонком камне. Только все равно нет-нет, да и вспомнит ощущение, как теплый мякиш приятно кислит на языке. И как тает во рту, когда запиваешь его бульоном.

Скакун, почуяв тепло, ускорился без команды наездника, и уже спустя несколько минут Ашан въехал на головную улицу. Два всадника поспевали следом.

При виде воинов дети сбежались к лошадям, пытаясь дотянуться маленькими ручонками до хвоста. Удивленно галдели, со страхом поглядывая на чужаков. А несколько старших бегом разбежались по избам звать мужиков.

- Берегись! - Предупредил мальца Ашан, зная, что лошадь не любит чужаков. И тут же тонкий детский визг оповестил село о приезжем.

На улицу вывалило несколько здоровых мужиков, в крепких ладонях которых были зажаты вилы. Мужики держали спины прямо, но опасливый взгляд, брошенный одним из них на окно под самой крышей, дал Ашану понять: боятся. Воин перехватил этот взор и увидел острие взведенной стрелы, подрагивавшей в тонких руках подлетка. Не хорошо, дурно это. Только прибыли - и уже проблемы.

Ашан высоко поднял потемневшие ладони в знак того, что сражаться не станет. А затем, когда к нему вышел дюжий мужик лет сорока, спрыгнул с кобылы. Староста, значит.

- Я пришел в село с миром, - спокойно произнес Ашан, еще выше поднимая руки. - Мне нужен Камнеград. Дорога к нему. А до того - еда и кров. Ночь впереди, кругом - глухой лес.

- С миром, говоришь? - Сельский староста внимательно оглядел Ашана, подмечая его облик: - Глаза наши, хоть и кожа смуглая. Да и ростом высок. Статен. Беглый?

Сам мужик был невысокого роста - два аршина да два вершка всего - а держался ровно. Ровнее молодых. Воин успел разглядеть на его лице россыпь мелких шрамов, затянутых без зазубрин, и понял: перед ним былой вояка. Староста перехватил взгляд воина, давая понять, что и он понимает действия чужака.

Мужик подошел чуть ближе, близоруко морща глаз:

- Руки чисты, да только от кожуха гарью несет. Над бровью - рана. Свежая. Кобыла еще чует кровь. - И он отвернулся от Ашана, говоря сельчанам: - Поутру воевода прислал грамоту. Белоград пал. И Княжество Унислава с ним. - И он снова взглянул на воина: - Что дальше? Навострил мечи на Тура?

Ашан чуть заметно сморщился. Все, чего он хотел - это согреться и поесть, но здесь, похоже, его ждали лишь проблемы.

- То дела не ваши, - спокойно ответил воин. Его голос был тих, только вокруг сразу похолодало: он гневался, а гнева Ашана боялись даже степняки. - Я не причиню зла ни вам, ни вашим семьям. Не причинят зла и мои воины. Только коль тронете меня - не сбежать вам их сурового огня. Степняки не простят смерти брата. И вспомнят ее на лавках ваших жен и у могил ваших детей. Нам нужен кров на одну ночь. Рано поутру мы уйдем.

Похоже, слова воина настращали людей, но староста старался держать спину:

- В какую избу прикажешь тебя пустить, а, степняк? От тебя разит смертью! Дети не уснут, молодицы будут реветь. Что, не знаешь, как тебя боятся?

Ашан опустил руку в карман, а затем протянул на темной ладони пригоршню алтынов:

- Мы заплатим за ночлег, да купим хлеба в дорогу. Не задержимся надолго.

Староста махнул бабам рукой и противно сплюнул:

- На окраине села - дом старого знахаря, что не пережил зиму. Видать, костьми чуял, что ничего хорошего от нее не приждать. В избе не натоплено, но дрова, кажись, еще есть. Буханку хлеба и жбан молока в дорогу получите как гости, и коней ваших накормят. А твои кровавые алтыны тут никому не нужны. Мы не торгуем кровью наших братьев.

- Те, кого вы зовете братьями, - с укором сказал Ашан, - много лет жгли соседние села за дань, и давным-давно продали рабом юнака. За такую же буханку хлеба, что тот украл, изголодавшись. И у них не было ни жалости, ни чести. Я только вернул Униславу Белому давний долг.

- Не мысли себя судьей, - скривился староста, протягивая корзину с упакованной едой и огромную охапку сена, - ночуй в избе знахаря, забирай дань и езжай отсюда. На рассвете. Через несколько верст - развилка. Там повернешь налево, и через час ты будешь в Светломесте. То ближнее камнеградское село.

И он, отдав хлеб, глянул на руку воина, что показалась под рукавом:

- Не протягивай честному мужу руки, тавроносец, - совсем тихо сказал дядька, - в этих краях не чают заклейменных. - И уже громче добавил: - и пусть Стрибог дует под копыта твоему скакуну.

В душе колыхнулся гнев, проклятая кровь забурлила, ища отмщения, но Ашан сдержался. Наскоро привязал поклажу к боку лошади и, не глядя, двинулся к избе, на которую указал староста.

А как закрылись двери за степняками, на вытоптанной копытами степных лошадей дороге раздался глухой цокот. Всадник то и дело оборачивался в сторону села, но вскоре успокоился, завидев тонкую струйку серого дыма, взвившегося от старой избы знахаря.

***

Ночь выдалась тревожной.

Воины спали по очереди, зорко наблюдая за сонным селом сквозь небольшие окна, пробитые у самой крыши. Несколько теней металось по улице, и иной раз Ашану чудилось: нападут. Но в ту же минуту все снова стихало.

Проклятый то и дело втягивал тяжелый слежавшийся воздух избы, стараясь учуять, не подожгли ли их селяне. Но все обошлось.

Небо светлело, пока вдали не показались алые ленты.

А потом повалил снег. Алеющую гладь заволокло тяжелыми тучами, а холод стал еще нестерпимей.

Завьюжило, завыло со всех сторон. И крошечное оконце затянулось мокрыми тяжелыми хлопьями. Тогда-то командир и понял: пора. Иначе до утра не доживут.

Встали быстро. Всухомятку съели вечерний хлеб, что успел зачерстветь, запили молоком и накормили скакунов.

Лошади, будто озверевшие, то и дело норовили укусить хозяев, отчего пару раз тем пришлось стукнуть одичавших животин по испуганным мордам. Притихли. А копытами все равно от страха взбивали мокрый снег. Ни уговоры, ни угрозы не брали лошадей за живое. Боялись те.

А погода становилась все горше.

Снег стоял сплошной стеной, лепил на глаза воинам белые повязки, да падал за воротник, заставляя тех зябко кутаться в меховую броню.

Братья знали, что их путь почти окончен. Но командир понимал: они тоже хотят скорее вернуться домой.

Он еще раз поднял глаза к небу. Тучи роились над головой, словно бешенные мухи, а вой ветра глушил слух. Недоброе творилось в Княжестве Тура. Злое. И, знать, не обманул его старый Унислав.

Ашан чуял это. Точнее, чуяло его звериное нутро.

Легкий, сладковатый запах. Словно бы знакомой с детства травы. Вот только какой?

Волк в нем выл от ярости и страха, а орел все норовил взлететь. Да только где ж удержаться на таком ветру? Сам Стрибог гневался...

Ашан уж думал повернуть в сторону Белограда, увести воинов от Камнеградского Княжества. Но мысли о брате заставили его передумать. Не простит он себе, коль не попытается вернуть родича. Если тот жив еще...

Да только коль привести степняков в гибельный Лес, смертей будет слишком много. Воин знал это, а потому не медля тронулся в путь, держа курс на запах дыма и села. Он должен разузнать, что за зло таится в Земле Лесов. И лишь затем звать за собою братьев.

Лес сомкнулся за степняками, едва те поспели в него войти. Глухая стена из высоких сосен, да вязкие сугробы снега под копытами скакунов.

Ашан шел первым. Осторожно, медленно. Силясь понять, что не дает ему вздохнуть полной грудью. Легкий шорох за спиной. Едва заметный - и на одного брата в кругозоре становится меньше. Скрылся за деревьями?

Воин обернулся, пытаясь разглядеть дорогу. А когда дошел по едва заметной от метели тропке до старого вяза, удивился: сладковатый запах раздваивался. Впереди он чуял дым, и ему казалось, что дым этот - от изб. А справа, чуть в сторону, чадила гарь. Только откуда? В такую погоду, посреди леса? И почему гарь так сладко пахнет?

Воин замер. Спешился, прислушался - ничего. Командир приказал оставшемуся воину ждать его у развилки, а сам двинулся вперед.

Ашан сделал шаг, другой - нейдется. Ноги словно тонут в густой трясине. А чутье воет, кричит. И воин сдался, да только поздно: почуял движение.

Глаза ослепило снегом. Злая вьюга выбелила все вокруг, да только успел заметить за спиной рыжее пятно. Глаз не поспевал за хищником.

Прыжок, другой, третий...

Большая кошка скользила по деревьям, подбираясь все ближе к жертве, пока расстояние не сократилось. Ашан помнил, что рысь не прыгнет с дерева: ей нужна опора для нападения. И потому, когда кошка спрыгнула перед ним на землю, тут же обернулся волком.

Треск ткани - то была одежда. Только о ней воин заботился меньше всего. Что-то настораживало его. Знал, что рысь не кинется на волка. Но эта...

Он чутьем понимал: эта следила, выглядывала добычу средь деревьев. И глаза...

Командир знал глаза зверья. Дикие, голодные, злые.

Только в этих очах жил другой голод. Как будто багровая пелена, затмевающая взор самого Ашана.

Проклятая?

Но нет! Такие, как он, не выслеживают добычу. Голод внутри требует крови, только эта кровь берется как дань в войне, в честном бою. Принявший проклятье - не зверь, но личина зверя.

Волк вздыбил шерсть. Жестким частоколом она встала по хребту, предупреждая рысь об опасности. Только та не повела и ухом. Показалось, усмехнулась. Может ли быть такое?

Ашан зарычал.

Он твердо стоял на лапах, и был готов в любую минуту обернуться орлом. Да только так скакуна ему все равно не спасти. Значит, придется драться.

Рысь прыгнула молниеносно. Так скоро, что проклятый едва успел уйти в сторону.

В воздухе запахло кровью, и сладкий запах на мгновение померк. Ашан с удивлением глянул под лапы. Несколько багровых капель оросили снежный холмик, в который он приземлился. Значит, тварь задела когтями.

И ярость поднялась волной.

Затмила человечьи чувства. Укрыла душу проклятого от ран.

А перед рысью встал настоящий зверь.

И схватка началась.

Когти рвали мясо и мех с такой силой, что лапы болели. Хрустнула кость - кажется, сломано ребро. Да только рысь все так же стоит на ногах. Потешается. Движется вокруг воина, на ходу заращивая раны.

Ашан впервые видел такое.

И тут вспомнились рассказы купцов да слова Унислава:

"Собираешься на Камнеград? Тогда я спокоен. Моя смерть искупится твоею. В Камнеграде тебя встретит другое зло".

И воин понял: вот оно.

Он рванул в сторону, чтобы уйти от удара, но не успел.

В глазах до боли зарябило, и теплая кровь потекла на переднюю лапу. Бок продран. И, кажется, слышен свист. Если задето легкое - недолго ему осталось. Кто ж найдет проклятого в лесу в такую метель? И что станется с его братьями? Да и живы ли они еще?

Он бросился на рысь в последний раз - и снова оказался в проигрыше.

Ашан впервые упал перед врагом. И впервые за столько лет понял: перед ним - то, что побороть он не в силах.

А рысь двигалась вокруг, нанося длинные раны, отрывая плоть от ребер.

Играла. Пробовала алый напой на вкус. И снова потешалась.

Видя обессиленного воина, уютно устроилась у его морды, и, дождавшись, пока тот перекинется в человека, лизнула кровь с лица в последний раз.

Ашан ждал, что противник обернется. Так поступил бы он. Кровавая дань оплачена, и перед кончиной он заслужил знать, с чем столкнулся. Да только рыси неведомы законы степняков.

Она не стала добивать проклятого.

Легко, словно и не было этого боя, забралась на дерево. И ускользнула в темный полог вечера, забрав с собою вьюгу и метель. А вокруг него стало звеняще тихо.

И Ашан закрыл глаза.

Нужно всего лишь дать себе уснуть.

Вспомнить запах очага в степи, вкус пресной лепешки. Нет, лучше кислинку лесного хлеба. И не степь, а воеводство, которое почти забыл. Выжженное. И батьку. Не того, что родил, другого - с бородою. И матерей. Приемную, и ту, вкус молока на губах которой хранил до сих пор.

Ашан плотно сомкнул веки и стал ждать.

Он мог бы кликнуть Симаргла, да только не было сил. А ждать уж больно холодно. Только это ничего. Как придет к матке, вложит тонкие ладошки той в свои, и мигом согреется.

Поцелует застывшие губы, и станет жить с нею. Уж давно пора. Негоже проклятому долго средь людей обитать. Да и брату станет легче. Только бы встретить Здибора, коль тот мертв.

И Ашан попытался вспомнить родича. Память поплыла грязной рябью, заискрилась. Не желала сдаваться, но то ведь смерть. Перед ней все отступает. И проклятье отступило вместе с болью.

Брат был не чета ему. Высокий, светлолицый. Не то, что он сейчас.

И глаза - голубые. А у самого-то черные, как ночь. Мамкина кровь.

И Ашан взвыл. Не по-волчьи, а горько. Так, как умеют выть лишь люди.

То ему казалось, что взвыл. Да только Яра услышала легкий вздох. Услышала и бросилась к мужчине.

Ашан не видел - чувствовал теплые руки. И мех кожуха под собой. Казалось, помнил, как тянут его куда-то. Только куда?

Может, это Симаргл принял образ девицы, чтоб Ашан не сопротивлялся? Может, понял, что тот изголодался по стройному телу и мягким губам, да и надумал поскорей его увести в Лес?

Ашан собрался было сказать, что и так согласен уйти. Только губы не слушались. Заледенели. И крови утекло много.

Пусть сам решает. Уж недолго осталось.

И Ашан будто бы провалился во тьму.

Он то выныривал на свет божий, то снова падал во мрак. И чудилось, будто уж тепло ему, будто кто-то шепчет ласковые слова, причиняя боль. Только боль эта - целебная. И раны закрывает, кровь затворяя в теле. И душу лечит, стирая слова проклятья.

Воин попытался дернуться, только вышло жалко. Сил не осталось.

И вдруг вспомнилось ему то, что давно уж сокрылось в клубке памяти.

Воспоминание, унесенное проклятьем, которое он уж и не надеялся вернуть.

***

Крайя не помнила, чтоб так злилась на внучку: ценнее той у нее не было. А оттого и с яростью совладать не могла.

- За козой пошла?! - Она металась по избе подобно раненому зверю. Понимала, что пугает Яру. Да только как иначе? И сказала ведь той об опасности. И дурной девке бы послушать, а она... - А ведь не нашла животины, дура! И что с того? Станем жить как жили!

Она подошла к Яре, и, взяв ее лицо в шершавые ладони, горько пожаловалась:

- Я ведь не смогу, если и ты за мамкой...

И Ярославе впервые за столько лет довелось видеть, как старая Крайя, которую в Светломесте не только уважали, - боялись - заплакала. А виной всему ее дурость.

Яра поначалу обругала себя, да потом спохватилась: уж если бы не пошла она тогда в лес, то и воина бы не спасла. А тому не долго протянуть на вьюге...

И Ярослава опустила глаза. Она ведь так и не сказала Крайе о своей находке. Лишь о том, что ходила в Темнолесье да не нашла Снежки. Видно, та издохла на снегу, так и не найдя дороги домой. Заплутала.

Старая знахарка сощурилась. Она вырастила Ярославу, и, как никто другой, понимала ее. Вот и теперь видела: с внучкой творится неладное. Только что? Уж не слишком ли она заругала девку, когда та хотела помочь? И Крайя смягчилась:

- Пойдем, Ярка, пойдем, хорошая. Жива - и то ладно. Многому обучить тебя нужно. Многое передать. То ж наузы, они знаний просят. И коль ошибку допустишь...

Она опустилась на лавку, что у стола, и поставила перед Ярой лукошко:

- Ты не гляди, что старое, - Крайя осторожно перебирала разноколерные нити, - им давно не пользовались. Разве что в ту ночь, когда Мара...

Старая знахарка тяжко вздохнула, запнулась на полуслове. И стон сорвался с губ, а глаза снова наполнились слезами:

- Ты не гляди на меня, хорошая. По мамке твоей тоскую. Как родная она мне была. Я ж своего дитяти не родила, а все с вами. И мало, что мы не родные - другие и в родине так не любят детей. И к старикам такого почтения не оказывают. А ты моя, понимаешь, Ярка?

Она намотала нити на пальцы, а сама пояснила:

- То ж не всякой ниткою наузу сплести можно. Оно, конечно, и простая сойдет, да только силы в ней будет немного. Другое дело - эти. Видишь?

Она покрутила обмотанными пальцами перед очами внучки, и та пристально вгляделась. Поначалу подумалось, что нить нитью. Простая, разволокненная. А потом Яра поняла: не нить это вовсе.

- Травы, - пояснила ей Крайя, - не только для отваров да примочек годятся. Коль собрать их верно да высушить, стебель сохранив... нить выходит. Полынные особенно сильны. И вот еще зверобоевые. Крапива, бессмертник, чабрец...

Крайя достала со дна корзины другие, красной нитью да красным колером силы пылавшие, да поднесла к внучке:

- А эти вот - шлюбные. Из девясила. Видишь, как искрятся? Для матки твоей берегла. Думала, вернется за ней тот, в ком южная кровь текла. И только потом уразумела: коль мог бы, не пустил ее одну. Значит, беда. И, стало быть, некому возвращаться за вами...

Она показывала Ярославе одну за другой нитки - и та видела: разные они. Те, что полынными были, переливались изнутри светом темным, сизым. Зверобоевые желтизной отдавали. Крапивные - изумрудной зеленью. Рядом - синие да пурпурные. И каждая - силой напоена. Искрится. И как Ярослава раньше того не замечала?

- Я не показывала их тебе, - пояснила Крайя, словно бы понимая, о чем думает девка. Да и почто? Это ж раньше, еще когда я молодой была, мы их собирали на нити. И наузы тогда плести не запрещалось. А что нынче? Как прознают храмовники, враз ведьмаками назовут. А то и нежитью... да, знахарем быть нынче опасно. Вон, Богослав только и ждет, когда оступлюсь. Вот дядька Казимир - тот человеком был. Как был, она и сейча с душою ко всем. А вот с храма прогнали...

Она положила сморщенную ладонь на руку Яры и вложила в нее крапивные нити:

- Гляди. Узел кладется строго. Сперва левую нить держи. Она понизу идет - та, что от сердца. Поверху правую нить пускай, и, связывая их меж собой, словом скрепляй. Слышишь?

Яра прислушалась. Ничего. Вой ветра да рев вьюги. И словно бы шепчет кто?

- Анка? - Она обернулась к лавке, на которой покоилась девка, но та спала. Тогда кто?

- Небожители, - пояснила Крайя, - это они шепчут, слыша слово твое. Обеты людям дают, что исполнят запрошенное, а в Небесных Чертогах слово держать умеют - не чета людскому. - Продолжай. К нити крапивной добавь чабреца. Бессмерника. Узел триединый. И слово, слово не прерывай. Иначе сила твоя, душу питавшая, в сырую землю войдет. А там и тебя за собою утянет. К богам не все взывать могут - только самые сильные. Знахари вот, да... не важно. Шепчи, Ярослава. Да наузу плети. А как закончишь, повяжи ее на руку Анке. А там и поглядишь, что сплела.

И Крайя оставила внучку одной в горнице. Хотя, одной ли? Шепот небожителей раздавался все сильнее - старая знахарка уж и позабыла, чтоб сами старые боги так громко говорили с детьми своими.

И знала ведь, что травы те, которыми нынче Ярослава наузу плела, росли у Чертогов Сварога. И свет солнца, что светил там денно и нощно, питал травы эти целебной - здоровьем для больного. Да и сам небожитель...

Крайя вспомнила, как он откликался на слово святое, как шептал ей обет.

И, значит, Ярославу тоже услышит, силу в руки девки проведя. А как силу та распознает, и другое в себе разбудить сможет.

Тайное...

***

На синем небе с россыпью алых звезд лежала дивная карта.

Повторяющая границы Княжества, она серебрилась слабым светом, словно бы звезды были настоящими.

Колдунья вглядывалась в карту внимательно, смакуя ту словно редкую диковинку. Любовно гладила ладонью, жалея, словно бы родное дитя. И важно ли, что полотно и впрямь было таковым?

Создавая его, Чародейка не пожалела ни сил, ни тканей. И нити - не чета обычным, - были сотканы из волос девок, которых пришлось стричь великим множеством. Только что с того? Волосы отрастут. А карта вот сияет...

Еще больше сил ушло на то, чтобы прирастить полотно к холодному камню, заставить сиять. И волшба, что ушла на это, унесла с собою мощь Колдуньи. Но и с нею она не считалась.

Скоро ей быть всесильной, и тогда затраченное покажется всего лишь каплей. А пока...

- Что ты ищешь, Госпожа?

Слуга, вернувшийся в покои с закатом, показался женщине уставшим. Изможденным даже. Но жалеть его она не собиралась.

- Огоньки, - отмахнулась от него она.

Жук. Надоедливое насекомое - вот он кто для нее.

Мужчина подавил в себе гнев. Коль голос дрогнет, она поймет. Все разберет. А этого пока нельзя.

- Какие огоньки?

Слуга проявил любопытство, хотя и понимал: за этим последует наказание. И, словно в подтверждение своим мыслям, он ощутил колючий холод, бегущий по раненной руке. Все выше и выше. Коль доберется до сердца - остановится и оно. Поспеть бы! А там - Путята сам ждал, когда трепещущая плоть вздохнет, стукнет в последний раз - и замрет, освободив его из плена.

- Ты отвез грамоты уже как седмицу назад, верно? - Колдунья не собиралась отвечать на вопрос. Ее волновали только собственные нужды. - Отвез?

- Да, Госпожа.

- А Мор?

- Мор пошел мгновенно. Я сам видел это. Первый замок полыхнул в тот же день. И воевода, что был охоч не только до бабьего тела - до жизни самой - уж покоится на старом капище.

- Тогда...

Чародейка встала с пола и медленно направилась к Слуге. Тот знал ее давно, но такой, как сейчас, еще не видал. Да, звериное в ней проступало все больше. И теперь уж она не была похожа на сказочную чаровницу - все больше на золотистого волка, которого охотник забьет до смерти, чтоб тот не загрыз его.

Слуга дернулся. Знал, что нельзя, но инстинкты...

В прошлой жизни Путята собирался с силой в считанные секунды. Давал отпор, выживая. И... выживал.

- Карта уже должна была засиять. Или небожителей уж не просят о помощи?

- В храмах зажглись свечи. Люди молятся...

- Я не о том. О старых богах, древних...

- К ним тоже взывают, - Слуга нехотя вспоминал, как забытые изваяния, что берегли души детей своих на гнилых погостах, начали светиться. Изнутри - и пока едва только. Но молитвы долетят до Чертогов Небесных, а там... небожители дадут обеты, зашепчут снова. И, значит, Ее план удастся?

Колдунья подошла вплотную, позволив Слуге ощутить ее запах. Медуница больше не ощущалась. Только смрад Туманного Леса. И Путята старался не дышать:

- Не понимаю...

- Если ты ошибся, - женщина с нажимом проговорила последнее слово, и воздух в комнате стал колюче-ледяным, - то Симаргл получит нового слугу.

Сердце Путяты екнуло. Он жаждал и страшился одновременно этого. Освобождения, покоя.

- Я не ошибся, Госпожа.

- Тогда что же?

Мужчина собирался пожать плечами, но вместо этого вытянул руку. Словно нехотя, Чародейка обернулась туда, куда указывал подопечный, и ее лицо просияло.

Карта зажглась!

На ней тлел пока только один огонек, но он набирал силу.

Красный.

Это хорошо. Таких бы побольше.

Колдунья обернулась к слуге и томно прошептала:

- Ты и впрямь справился с заданием.

Руки порхнули подобно молодым зарянкам - и льняные одежды легли на золотую россыпь звезд. А слуга снова стал нагим. Только телесная нагота казалась легче духовной...

Мужчина закрыл глаза. Теперь он знал, чем платит за короткие часы полюбства. Спустя годы мог чувствовать, как с каждым разом из его тела уходит жизнь.


## Глава 6.


Воин помнил лишь горячку - как метался, как пытался остудить огонь, ревущий в крови. Пламя, захватывавшее все больше и больше души.

Хватаясь за жизнь, еще теплившуюся в израненном теле, мужчина будил проклятье, пытаясь забыться и забывая: от него только хуже. Высосет ведь. До края. До белой пены вокруг рта. До беспамятства, ставшего привычным.

И новая волна аспидно-черной ярости будила в израненном теле пожар. А потом он снова горел.

Поток студеного ветра, ворвавшегося в хлев, предупредил воина: чужачка. Чего пришла? Глумиться? Добить? Или все же помочь? Нет, это вряд ли. Ашан не помнил, чтобы люди друг другу помогали. Не здесь - среди Лесов. Этот народ давно прогнил нутром...

Бесконечная пытка тянулась бы вечно, если бы не прохладное покалывание, порхавшее по коже. Плоть под ветрами степи давно загрубела, и мужчина забыл, что такое - чувствовать.

А здесь - это.

И как-то легко становилось от прикосновений. Жар утихал, на смену ему приходила тягучая нега. Плыла, завоевывая не мускулы - разум. Уносила в другой мир, давно забытый - отнятый принятым проклятьем. И оттого такой желанный...

Время неслось водоворотом, заставляя Ашана захлебываться забытым. Вспоминать...

И уж воин не был таким статным, как сейчас. Да и руки еще не успели загрубеть, покрыться вязью замысловатых шрамов, перемежающихся с клубками мощных жил.

Так, обычный сопляк. Ободранный, полуголый и вечно голодный. Дрожащий и зябнущий при любой погоде. И было-то в нем тогда - одни глазищи, пылающие ненавистью и гневом. Злобой лютою на весь мир за то, что не заслонил, не уберег дитя.

Не совладал с собою воин ни через год, ни через два. Впустил в душу проклятье. Думал, легче станет. А не стало. Непосильное ярмо. Тяжкое, непомерно дорогое. Но не о том сейчас вспоминал Ашан.

Он вдохнул студеный воздух, что девка внесла в его покой. Легкие расправились, наполняясь духом свежего сена, парного молока и чего-то еще, что он так и не смог разобрать. Принадлежащего ей - нежного, сладкого. А тогда-то и пахло все по-другому.

Воспоминания хлынули в уставший разум, затопляя его болезненными потоками. Искал ли он от них пощады? Нет. Успокоения? Видно, и его не ждал. Яркие всполохи памятного костра и были тем благословением, которого так жаждал Ашан.

Покой, в котором он лежал, покачнулся. Крутанулся, заискрился - и выплюнул сироту на грязную вонючую землю, измешанную в жидкое тесто копытами лошадей.

Ранняя весна в этих краях была полноводной - дороги мешались меж собой, затопленные, изувеченные проснувшимися обозами купцов. Истоптанные новыми подковами молодых кобыл, несущих скарбы на продаж. И нечистоты, смешанные с черной землей, ударяли в нос жутким зловонием, от которого не скрыться. Оставалось только привыкнуть к тому, что все на тебе - поношенные рубаха и порты, слипшиеся космы темных волос - все смердит как окаянное.

Отвлек мальца от тяжких дум резкий свист. Короткий, безжалостный, рванный.

Резкая боль, живущая в отголосках памяти, даже сейчас рассекла спину пополам, заставляя согнуться, уберечься от новой ярости.

И мальчонка втянул голову так глубоко в плечи, как только смог. Сжался в комок, подтягивая израненные ноги к тощей груди. И завыл. Бесшумно почти.

Только вой этот долетел до ушей проклятого купца. И ведь накормлен он - этот бочонок краснолицый, и в тканины дорогие облачен. И в усах - где это видано? - крошки сладкой ватрушки застряли. А злоба не вывелась, усилилась только.

Да на кого ж ее выльешь, как не на клятого сорванца, взятого в обоз за нехитрую плату? И дядька снова замахнулся хлыстом, располосовав узким наконечником белое ухо, торчавшее из-под тонких рук.

- Знать будешь, дрянное семя, что не воруют у своих. И другим закажешь. Жрать он захотел! Кобыла вот тоже жрать хочет. Да стоит и ждет, пока накормят. А ты почем лучше?

И мальчонка получил болезненный тычок под ребра, забывая о голодных спазмах, скручивавших желудок.

- Голодать будешь, окаянный. Весь вечер и ночь еще. Ага. А завтра - вода и хлеб. И упаси бог тебя дрогнуть. Коль надо - привязывай свои крюки к себе, а хоть крошка с обоза пропадет - забью, гадину, до смерти!

А дальше - боль, о которой удалось забыть только под утро. Когда сил не хватило даже на то, чтоб реветь.

А потому, когда на них напали, малец не сопротивлялся. И не приволок своему мучителю на спасение запрятанный меж колес обоза кинжал. Знал, что погубит этим полнолицего купца. Понимал: не уйдет тот от разбойников Пограничных Земель. Да только какое ему дело до жадного, набитого сладостями, брюха? Ему уж и до своей жизни дела не осталось, не то что до скотины этой розовощекой.

Малец глядел на обидчиков смело и ровно. Уж коль помирать, так хоть чтоб не стыдно было родичам в глаза глядеть, когда Симаргл за руку к ним приведет.

За тот ровный взгляд и оплеуху получил. Потом другую. Град затрещин.

И в конце - тычок, заставивший его согнуться.

А потом все закончилось, когда низкий голос уверенно произнес:

- Довольно, не душегубь этого. Малец сгодится. Смелый он.

А потом подбородок поднялся на конце рукояти хлыста, и карие глаза мальчонки с неподдельным ужасом уставились в серые очи напротив, с интересом изучавшие ребенка.

- Сколько зим? - Малец все никак не мог отвести взгляд, глядя на разбойника непозволительно долго. И, знать, опять затрещину получит. Только что с собой поделать?

И стоящий напротив усмехнулся. Хитро, по-хищному, показывая неровный ряд желтоватых зубов, кое-где испортившихся от дрянной еды.

- Зим-то сколько, спрашиваю?

- Десять только минуло...

Мальчонка голос свой едва узнал. Задрожал тот отчего-то. Стих. И, вроде, разбойник приказал не бить его больше, спас и без того израненную спину, а доверия к нему все одно - ни на алтын.

- Хорошо, что десять, - словно про себя проговорил встречный, - не мал уже, да еще и не велик. Самое время...

И он отпустил подбородок мальца, отступая от телеги.

- Ну, чего расселся? Помогай давай. Добро нужно в нору перетащить. Да быстро. А то, глядишь, и новый обоз покажется.

Малец спрыгнул с телеги, ухватывая костлявыми руками огромную корзину с припасами, и засеменил следом. А тот, кто вел его - Боян, уходил все дальше в чащу, показывал лес. Ашан помнил, как за ними шли еще двое, но имен их все никак не припоминал. Клятая память!

- Лес тебе - дом родной, понял? Запоминай тут все, коль сгинуть не хочешь. Другой раз я тебе жизнь даровать не стану. Усек?

- Усек... - Протянул боязливо крутящий головой малец, запоминая деревья и запахи. Вот крутобокий вяз. Старый, с обглоданной на южной стороне корой. А вот раздвоенный ствол сосны. Запомнить. И заросли лещины. Густы-ы-е...

Запахи прелой земли, гниющей прошлогодней листвы и теплого земляного пара, поднимающегося с низин. А нечистотами здесь уж и не тянет.

От незнакомого водоворота ароматов кружится голова, но голос Бояна приводит в чувство:

- Будешь лежать средь дороги. Поначалу как мертвый, потом стони, как обоз увидишь. Причитай, моли помочь. Да так, чтоб поверили. И, гляди, чтоб не спугнул. Коль упустишь - от меня спуску не жди!

И для пущей верности Боян отвесил мальцу болезненную оплеуху, от которой тут же заплыло лицо.

- Так надежнее будет. - Объяснил новый друг, - Избитое дитя грех не пожалеть...

И малец повиновался, видя в каждом проезжем купце краснощекое лицо старого обидчика с застрявшей в усах ватрушкой. Стонал громко, раз за разом заставляя мягкосердечных людей останавливать обозы. Пялиться, чего ж там мальчонка один лежит средь неспокойной земли.

А потом все скоро кончалось.

Он не помнил, чтоб Боян хоть раз расправлялся с купцом при нем. Да его и не интересовала судьба торгашей. Что с ними сталось? Он не знал. Понимал только, что добра их лишали. А что с жизнью... Детский разум не задумывался над таким. Тут бы хоть свои кости целыми сберечь.

Да и сколько их было, обозов этих?

Ашан помнил, как одна весна сменилась другою, потом третьей.

А его дело - знай обозы останавливать. Да только тело мальчишечье в силу стало входить. Плечи распрямились, разворот шире стал. Да и мускулы... чего греха таить? За две зимы худое избитое дитя превратилось в статного подлетка, что вот-вот готовился в мужики молодые путь распочать.

Тогда-то все и поменялось.

Один за другим обозы проезжали мимо. Купцы все реже останавливали скотину. Знать, боялись статного тела. Да и кто его знает, чего лежит тут этот? Может, разбой встретил. А может, и сам непотребство чинил?

А Боян все злей становился. Хмурел.

И затрещин прибавлялось.

Пока в один день не заставил с ними остаться. Приказал чинить власть над купцом - душегубить учил.

А он отказался. Не из чести, не из доброты. Нет!

Просто помнил, как над ним суд чинили. Оттого и не желал стать таким же.

После той ночи он долго не мог спать на спине. Изрытая тяжелым кнутом, она годами ныла и после - на зимние морозы, на весенний ветер - лютник, что не давал прийти жаркому лету, на осенние первые заморозки.

Да и кость зарастала с трудом.

А он все лежал в норе, прислушиваясь к разговорам. Снова обоз опрокинули. Еды принесли. Да еда эта поперек горла вставала, заставляя юнца хиреть не по дням.

И Боян-то помягче стал. Жалостливей, что ль?

Говорил, чтоб не трогали подлетка, дали чтоб отдышаться.

А он верил. Может, и впрямь что изменилось?

Но то лишь до поры было - пока юнец в силу не вошел. А там снова обоз. Один-одинешенек средь пустой дороги. Без охраны. Видать, алтыны нужны были тому дядьке, раз поехал в такую даль без защиты. И девку свою потащил, окаянный.

Воин и сейчас помнил, как жалась она к батьке, как голосила громко, когда кровь того прыснула на белую рубаху дочери.

А он стоял, сдерживаемый двумя здоровыми лбами. Глядел, не в силах что-то изменить.

- Жалость в могилу сведет, - пояснял Боян, - ты вот девку пожалеешь - а она тебе кинжал в брюхо воткнет, когда уснешь. Усек?

И юнцу пришлось кивнуть: усек мол. Притворяться сам Боян его учил. Оттого и не почуял смердение обмана.

Да потом - только горше.

Бедная девка с сорванной хустиной лежала у его ног, а он не знал, что с ней делать. Обидеть ее не мог. Ну, не мог - и все!

Мужиком его Боян хотел сделать, девку подарив! Сам приволок в нору, гадко ухмыляясь в мучнисто-белое лицо полонянки. Подрал рубаху на плече, пробуя на вкус гладкую кожу. Прикусил, причмокнув. С удовольствием загоготал.

А у Ашана гнев поднялся в душе. Лютовал, прося выхода. Рвался наружу.

Он тогда сказал проходимцу, чтоб отпустил несчастную. А тот и вывел ее из норы. Сразу, не уговаривая снова распробовать живую забаву. Опомнился, что ль?

А потом ночью юнец понял, про что задумал Боян. Да и как не понять-то?

Обесчещенная горько причитала, а потом и вовсе сошла на визг. Кричала, выплевывая проклятья. И не знала, что помогает воину.

Под крики девки захрипели глотки двух других бродяжников, товарищей Бояна. Он же захлебнулся на жертве. Забулькал порезанным горлом, да так и помер, уставившись остановившимся взором на трясущуюся от ужаса полонянку.

А та ни двинуться, ни сказать ничего не может. Лежит нагая, распластавшись под трупом обидчика, да только горько воет.

Юнец сбросил отяжелевшую тушу с белого тела и укрыл его попавшейся холстиной:

- Спи, давай. Завтра в дорогу.

И вышел в ночь, уволакивая окровавленный труп дальше в лес. Сам же уснул у входа в землянку, чтоб почуять, если оголодавшее зверье подберется. Прислонился горячим лбом к остывающей на ночь двери - и был таков.

Наутро, ввалившись в землянку, обмер. Девка была уж холодною. Кровь пропитала вытоптанную землю, не позабыв о старых овечьих шкурах. И запах...

Ашан до сих пор не мог забыть эту вонь. Смерть всегда пахла одинаково - терпкой кровью, сладким окончанием жизненных тревог и чем-то неуловимо печальным. Только печалиться юнцу времени не было. Как и думать, а что, если б остался? Может, жива была б, не осмелилась такого с собой сотворить...

Девку зарыл в лесу. Укутал в найденные тканины - с прорешинами, грязные, да только и такие казались в этой глуши блажью. Даже креста могильного не оставил. Да и кто к ней ходить-то станет?

Собрался наспех. Взял нехитрый скарб, еды в дорогу - и снова дни в пути. До избитых ног, до разорванных мозолей.

До Огнеграда.

А там - кобыла. И путь втрое короче.

Пока не начнутся земли степняков...

***

Яра устало опустилась на скамью. Она трижды осенила себя крестным знамением, низко поклонившись образам, но ужас так и не покинул девку.

Что сталось? Как получилось такое?

Она знахарствовала давно, да только ни разу не выходило у нее узреть глазами больного. Оттого, когда видение накрыло ее с головой, она и вдохнуть не могла.

Глядела как окаянная, что творили с юнцом, и понимала: то в прошлом. Не помочь уж ему. А душа-то помнит, ноет по-старому. Только отчего-то голос ее не докричится до рассудка воина? Яра не знала. Чувствовала как будто, что душа того укутана в густой мрак, а как помочь ей - не понимала.

Да и беспокоил ее не только воин.

Анка по-прежнему не приходила в себя, хотя после наузы дышать стала легче. И сон ее показался Яре благостным - без метаний, без пота холодного. Она уж и улыбнулась однажды, а в себя все не приходила.

А храмовник - ее муж - уже избил весь порог. Нет, он не надоедал Яре - эту ношу на себя брала Крайя. Она еще со звездной ночи невзлюбила того за ненависть к ее дитяти. Оттого и выпроваживала Богослава за дверь. Только молодая знахарка все больше боялась, что Дара найдут.

И страшилась ходить к нему после видения, да только болезнь его становилась все горше. Выживет ли? Яра не знала. Не видала до этого дня молодая знахарка таких ран. Примочки и перевязки помогали едва ль. Она варила все новые зелья, а проку от них по-прежнему было мало.

Плоть загнивала.

Смердела резко. Гноилась, выпуская на свежее сено белесовато-янтарную жижу. И снова воспалялась.

И уж не сами раны - воспаление пугало знахарку больше всего. Оно ползло все выше, забирая с каждым часом по свежему куску темной плоти.

И само знахарство изнуряло Яру. Впервые.

Чувствовала девка, что встретилась с чем-то странным, а с чем - понять не могла. Спросить у Крайи? А поймет ли она поступок внучки? Не осудит ли? Знахарка боялась.

И ей бы сплести для воина наузу, подобную той, что она повязала на запястье Анки, да Ярослава не решалась. Чужак. И примет ли помощь лесных богов, не откажется ли от нее, отвернувшись да отойдя к праотцам? Знахарка не знала.

Она так утомлялась, что едва могла говорить. Благо, Крайя давно в хлев не заходила, позволяя внучке самой заботиться о нехитром хозяйстве, - слабая уж была для такой работы.

Яра посидела всего минуту - и снова на ногах.

Схватила лукошко. Бросилась из избы. Чем скорее наберет почек сосны, тем скорее вернется домой. Отвары нужны. Их можно обменять на молоко, которого лишились знахарки после пропажи козы. А там, глядишь, и зима скончится.

И девка заспешила в лес.

Срезала побеги так скоро, что поранила палец. Наспех перевязала - и дальше. На боль не обращать внимания!

- Яра!

Знахарка так задумалась, что не услышала шагов Свята. А может, он нарочно подобрался к ней тайком, потому как знал: сбежит. В любом случае, деваться ей было некуда.

- Яра! - Он резко развернул девушку к себе и схватил лицо в ладони: - Не могу больше ходить за тобой!

- Так не ходи! - Огрызнулась та, но тут же пожалела: он ведь не виноват в том, что любит.

- Не могу, Яра. Без тебя мне тяжко.

И он наклонился к губам знахарки, пытаясь вырвать у нее мимолетный поцелуй. Только молодая знахарка сражалась так отчаянно, что Свят выпустил ее:

- Все еще сердишься?

- Нет! Точнее - да. За чувства, что будишь! Мне тоже тяжко, Свят. Аль не видишь? Но лучше так, чем молча выть в подушку, когда уйдешь!

Яра вырвалась из его рук, примирительно сказав:

- Мы всегда были друзьями. Нынче не тот час, чтоб все менять. Пойдем, Свят, мне еще много сделать надобно.

И она зашагала по тропке, не расслышав ответ друга:

- Ты иди, Ярушка. А я тебя в обиду не дам. Ни отцу, ни селянам.

Он помог знахарке собрать полные лукошка почек и донес их до избы, помахав на прощание ей и выглянувшей Крайе.

- Хороший хлопец, - проговорила та, забирая у Яры одно лукошко. И любит тебя. Чем не нареченный? Отчего не разом?

- Не могу я, бабушка. Судьба у него другая. Обещан он. Заринка слово взяла, что не трону.

- Дура ты, девка. О своем счастье надобно думать. А не о заринкином. Коль любишь - люби. А нет - дай жизни.

- Я и даю, - устало отмахнулась Яра. - Пусть берет, коль надо.

И она направилась в избу, забрав с собою лесной скарб. Взобралась на чердак, и, осторожно ступая меж чистых тканин, разложила собранные почки. Повернула старые, проверив, что уже посохло. И собрала сухие. Их перемолоть - и будет целебна. А она нужна, в селе хвори.

Знахарка быстро спустилась к Анке и стала перевязывать раны:

- Просыпайся, хорошая моя. Твой муж уже извелся, дитя плачет, - Яра знала, что девочка досталась Анке от первого шлюба храмовника, когда его жена померла. Но она видела, что та искренне полюбила кроху, да и малая привязалась к бабе всей душой. - Нужна ты им.

Она погладила ту по голове и поднесла бульон к губам:

- Давай, Анка, живи, - по каплям свежее варево отправлялось в полураскрытые губы больной, - не час тебе гибнуть.

Допоив бабу, она остановила руки над ранами. Кто знает, может, повезет? И если снова пробудить в руках тепло, которое до иголок...

В селе давно говаривали, что раны у Яры затягиваются скорее. Может, и есть целебна в ней? Науза вон у нее получилась - так сказала Крайя, но Ярослава и сама это понимала. Чуяла мощь заговоренных ниток. И избавление Анки - пока еще осторожное, несмелое. Но ему только дать часу...

Молодая знахарка снова вспомнила о колючем тепле в ладонях, что лечило воина. И о видении, возникшем после. Только бы Анка опосля не заговорила в селе о ее целительстве, не вспомнила о нем. Потому как храмовник не поблагодарит за спасение жены да матери малечи. Разложит костер, да сам огонь разведет...

- Ярка! Ярка! - Нег влетел в избу, забыв захлопнуть за собою дверь. - Сюда!

Знахарка поднялась и с укором проговорила:

- Притвори дверь, чертенок! Весь жар из избы выпустишь.

Она подошла к скачущему на одной ноге мальцу, и коснулась потного лба:

- Не скачи, негодник! Мокрый уже. На двор выйдешь - хворь схватишь. Что тогда?

Нег чуть угомонился, но продолжал заискивающе мельтешить перед Ярой, крутясь как волчок:

- Дай пряника, скажу диковинку! Пряники есть?

Он подпрыгивал то на одной ноге, то на другой, и скоро под ним оказалась небольшая лужа из талого снега.

- Вот прознает Крайя, что ты воды нанес, будет тебе пряник!

Нег остановился и виновато поглядел под ноги:

- То ж не лужа. Так себе, пару капель.

- Ладно тебе, - знахарка бросила тряпку на пол и протянула мальчугану сласть: - на вот, угощайся.

Она принялась оттирать талый снег, как вспомнила:

- Так что за диковинку ты хотел сказать?

- Фикофинку? - Юнец снова скакал, придерживая ладошки у рта - чтоб пряник не выпал, - а, так это.

Он сделал паузу, чтоб прожевать остатки лакомства и сказал:

- Во дворе Свят дерется.

- Свят? - Яра не верила ушам. Нехорошее предчувствие затаилось в груди и девушка, забыв о грязном поле, поднялась с колен: - С кем?

- С батькой нашим! - Засмеялся Нег. Он, как и другие, знал, что рожден в семье воеводы, да только по старому обычаю должен был до первого десятка прожить в простой старостиной семье. - Матка говорит, из-за тебя...

- Что ж ты сразу не сказал...

Яра схватила тулуп и выбежала в сени, крикнув малому:

- Гляди, чтоб Крайя ничего не узнала! Не пускай никого!

- Чего? - Малец обиженно вскинулся: - Я тоже хочу поглазеть! Чтоб я тебя еще раз позвал. За какой-то пряник...

И он обиженно хлюпнул носом.

- Я тебе!.. - Знахарка не договорила: торопилась.

Она выбежала на широкую дорогу и бросилась к Головной Площади. Там, у начала улицы, и стоял дом старосты. Да и не знай она, где все сталось - нашла бы. Народ, обрадованный хоть каким-то развлечением, уже занял места с лучшим обзором. Так что Яре пришлось пробивать дорогу локтями.

За высоким, крепко сбитым забором, стояли двое. Малец не соврал: Свят с батькой. И оба глядят с ненавистью друг на друга. А народ шепчется, передавая на ухо услышанное: мол, из-за девки какой-то.

- Ты живешь в моем доме, а потому и делать будешь то, что я скажу! - Лицо Литомира раскраснелось, ноздри раздувались как у бешеной кобылы: - Я первый в роду, слово за мной!

И он расстегнул ремень на штанах, доставая его из петель:

- Ты испросишь прощения у купца и его дочки, а не то - высеку! И рука не дрогнет!

Глаза Литомира застлала пелена ярости, но стоящий напротив не сдавался:

- Я почитаю тебя, батька. Но жениться на Заринке не стану. Это мое слово. Выгонишь - уйду. Только жить с ней не буду! Сам нареченную выберу!

Знахарка задохнулась: перечить батьке, главе рода - немыслимо. А Литомир еще и староста...

Она понимала, что семья купца унижена. И все из-за нее. Нет, нужно это исправить!

- Свят! - Девушка позвала его негромко, но тишина, наступившая после слов Свята, усилила голос девушки стократ. - Пойди ко мне.

Она хотела просить его отказаться от нее, но Литомир не дал:

- Поди вон, подкидово семя! - Яра всегда знала правду о себе, но когда ее назвали так при всех...

На знахарку словно вылили ушат кипятка. Она растерялась, а на глаза навернулись слезы. Литомир не стерпел:

- Была бы полюбкой сына, так все ей мало! Твоя матка...

Он хотел сказать еще что-то, но удар в лицо остановил старосту. На щеке тут же расплылся огромный синяк, а Свят опустил кулак:

- Хватит, батька! Не виновная она! Я не звал Яру в шлюб!

Литомир молчал. В нем закипала такая сила, что селяне начали расходиться - уж крепко боялись они гнева старосты. А как под кружку браги...

- Щенок! - Прокричал тот. - Ты ударил батьку, щенок проклятый! Уж посмел!..

Он бросился на Свята, но дорогу преградила Веселина. Яра никогда не понимала, отчего эта тихая, всегда улыбчивая женщина живет с Литомиром. Но в селе знал каждый: только она может остановить гнев старосты.

- Погоди, голубчик. Оставь его, - она с укором поглядела на сына, а затем снова развернулась к мужу. Ее рука погладила того по щеке, и баба продолжила:

- Пойдем, Мир, пойдем до избы. Морозно нынче. Вишь, и люди разошлись. А там решим...

И она обхватила маленькими ладошками тяжелый кулак мужа, занесенный над сыном.

- Пошли, сокол мой ясный. Пошли.

Яра недоверчиво глядела в сторону старосты, ожидая его гнева. Но все закончилось. Литомир опустил руку, бросив как бы в сторону:

- Уж не думал я, что ты батьку предашь. Да из-за кого? Из-за девки?

И он сплюнул в сторону Свята, позволяя Веселине увести себя домой.

Яра встретилась с виноватым взглядом друга. Он ступил было к ней, но знахарка подняла ладонь, как бы моля не идти к ней:

- Не надо, Свят. Прошу...

И она, понурив плечи, зашагала тяжкой поступью в сторону избы, по пути вспоминая слова Литомира.

"Подкидово семя". Значит, вот кто она для селян. Молодая знахарка обиженно глянула на огромные мозоли на руках. Ей могли рассказать о хворях, могли просить подмоги. Только за свою не считали.

"Запомни, Яра. Навсегда запомни этот урок", - девушка устало потерла сморщенный лоб. Нет, она правильно поступила, когда отказала Святу. Да и это - в селе поговорят, и забудут.

И Яра вошла в дом, где ее ждал Нег:

- Что там? - Мальчуган вскочил с лавки, потирая ладошки. - Что было-то?

Его мордашка исказилась в чистом восторге, предвкушая новые сплетни. Он знал, что мамка с батькой будут говорить всю ночь, только дождаться не мог. Но, увидев Яру, тут же сел на место:

- Ярке грустно, - протянул мальчуган, понимая, что произошло что-то дурное. - Не печалься, Ярка. Не горюй! Я тебе спляшу!

И он принялся выплясывать дикий танец сорванца, пытаясь развеселить девушку. Ей же становилось все горше. В родной хате на нее нашло полное осознание свершившегося. И она поняла: завтра злые языки расскажут, что она стала как мать. И дорога ей одна теперь - полюбкой чьей-то стать. Не женой, не невестою - полюбкой. И Яра опустилась у порога, закрыв лицо ладонями.

Она не плакала. Так, плечи дрожали от обиды. И то не слезы падали на чистые доски пола. Снег ведь на улице, вот и тает... Она слышала, как ее обнял Нег, и как пришла Крайя. Слышала все. Только не понимала ничего. Нет, они никогда не поймут подкидыша. Они-то свои. А она чужая.

Реветь хорошо - вот и боль проходит. Душа загрубевает, черствеет. Только на все есть свой час.

Яра встала с холодного пола и сварила суп. Накормила мальца с Крайей, кое-как поела сама. А как темно на дворе стало, заспешила в хлев. Была там на рассвете, уж много часу прошло. Воин голодный.

Знахарка тайком захватила еду и ткани, засунула в карман небольшую склянку с примочечным варевом и быстро выбежала из избы. Крайя стара - ей нужен отдых. Не станет искать Яру среди животин.

Знахарка толкнула дверь ногой и тут же прикрыла: хоть здесь и тепло, а выстуживать хлев негоже. Дар замерзнет.

Она опустилась на колени перед распростертым телом и снова поразилась, как красив воин.

Про таких бабы говаривали: статен. Даже породист. Да, в нем чуялась сильная кровь. Мощная. Только Ярослава не ощущала его чужаком, хотя тот и кожей темен был. Да и волос...

Яра развязала покрасневшие от спекшейся крови ленты и удивилась: раны, показавшиеся утром такими гнилыми, к вечеру немного очистились. Края их стали нежно-розовыми, мягкими, а по центру возникла сухая корочка.

Но удивляться знахарка не могла. Почуяв гостью, воин вздрогнул:

- Кто?

- Я, мой хороший, - ласково прошептала знахарка, погладив того по щеке, - пришла вот... Голодный?

Она не ждала ответа, потому как понимала: хорошо, что жив еще. Но мужчина ответил:

- Голодный, - прохрипел тот, раскрывая губы для бульона.

Яра воспряла духом. Поначалу она не верила, что спасет его. Только теперь...

Она стала понемногу вливать жирную жижу в рот воина, как ощутила: тот горит. От него исходил такой жар, что молодая знахарка засомневалась: уж не помрет ли? Бабушка говаривала, что перед кончиной многим легчает. А этот вот даже говорить стал. Еды запросил, ее саму узнавая...

Ярослава накормила его, и, наспех перевязав, бросилась в избу.

Сбить жар! Иначе до утра не дотянет!

Вбежала внутрь, бросившись к печи. Благо, горячей воды много. Набросала в кувшин липового цвета, залила кипятком. И снова к Дару.

Прибежала - а он в бреду.

Мечется по соломе. Гнется дугою. Стонет.

Яра кинулась к нему, оставив кувшин далеко - не задеть бы.

Думала, стонет. Да нет! Шепчет что-то!

- Будьте прокляты - вы и ваши роды! Горелая земля помнит своих детей. Все ж воеводство... Мать с батькой, вся семья в сырой земле лежит! Кровь моя пробудит землю, она вам не простит...

И что-то еще, чего Яра разобрать никак не могла. Она обхватила голову Дара руками, влила горячего отвара. Скривился. Наверное, обожгла. Ну, это ничего, пройдет.

А она начала раскачиваться. Напевала колыбельную. Старую. Еще Крайя ее когда-то пела.

Яра напевно раскачивалась, не переставая гладить воина по голове. Кто знает, как давно у него не было ласки? Год? Два? Или всю жизнь, что он помнит? Знахарке пришло на память страшное видение, и она еще сильнее прижала мужчину к груди. Обет дала, что спасет.

Девка гладила мокрые волосы. Смахивала капли пота. И снова качала, пела.

Понимала, как глупо петь воину. Только придумать ничего не могла. Оттого и пела. Думала, помогает. Снова складывала руки лодочкой над каждым порезом, пытаясь согреть его, укрыть целебной.

Чувствовала, как под кожей покалывают иголки, как бежит живое тепло в раны Дару.

И опять качала.

Воин чуть успокоился. Приутих. А Яра пела. До хрипоты. До изнеможения.

Когда же тот уснул, попыталась встать.

И ужаснулась. Мощным рывком мужчина обернул ее наземь, нависнув всем телом. Ей стало так жарко, что показалось - задыхается. Он впервые открыл глаза. Карие, почти черные. А горят каким-то дьявольским огнем. И Яра поняла: снова бредит.

Запястье зашлось дикой болью, чуть не лишив девушку рассудка. Знахарка попыталась было встать - да не тут-то было. Силища у этого воина знатная. Нелюдская.

А внутри - проклятье. Яра не знала - чувствовала это. Видела в черных как сама ночь зрачках.

Только мрак этот не отпускал девушку. Затягивал все сильнее в жуткий омут.

Пространство вокруг Яры снова заискрилось и начало опрокидываться. И знахарка поняла: она снова попадает туда, где ей не место.

В тяжкие воспоминания воина.

***

Карта продолжала пылать.

Подобно красному огоньку, на ней зажглись еще несколько - в основном, зеленые.

- Травники, - брезгливо сморщилась Колдунья. - Неужели это все, что может дать Огнедержец детям своим?

Она нехотя оторвалась от созерцания реликвии, подняв глаза к Слуге:

- Ты видел их?

- Видел, Госпожа.

- И что?

- Сила едва теплится. Дар еще слишком слаб.

Колдунья снова уселась на место:

- Теперь видишь, зачем мне все?

- Нет, Госпожа.

Женщина впилась в него внимательным взглядом, а затем проговорила:

- Знаешь, иногда мне кажется, что ты видишь многим больше, чем признаешься. Бывает даже, я думаю, что ты опасен. Но потом... потом я вспоминаю, что ты - это всего лишь ты.

Мужчина подавил волну гнева. Вздохнул. Уловила ли она раздражение? Наверное. Так даже лучше.

- Молчишь? - Спросила красавица.

Мужчина не ответил. Знал, что бывает, когда говоришь.

- Ты отправишься за ними завтра. Травников пока оставь. Мне нужны слышащие слово.

- Целители?

- Да.

- Ворожебники?

- Да.

- Рунники?

- Пожалуй.

- Шептуны?

- Пока оставь. В них Дар слишком слабый. Им бы все шептать, болячки заговаривая, да мелкую нечисть отводя. Такие ни к чему.

- Значит, целители, ворожебники и рунники.

- Верно.

- Все?

- Пожалуй.

Женщина еще раз обернулась на карту. Она с надеждой оглядела светящееся полотно, подходя все ближе и ближе. Склонилась над диковинной тканью, провела ладонями по-над мерцающим светом. И просияла.

- Видишь это?

Мужчина сделал несколько шагов по направлению к тучному скоплению алых звезд на синем небе. Пригляделся. И не поверил своим глазам.

Искра, что разгоралась у самого края карты, горела все ярче. Слепила глаза силою дивной, переливистой и такой... живой. Слуга понимал: вот истинный дар небожителей. Редкий мощью своей...

- Запретный?

- Верно...

- Что прикажешь?

Колдунья задумалась.

Золотистый огонек тлел осторожно, словно бы пугливо. Трепетал серед подобных себе. Только Слуга видел: тот набирает силу.

- Оставь, - улыбнулась своим мыслям Колдунья, - пока.


## Глава 7.


Сквозь излом времен, открывающийся по-за черными зрачками, Яра видит невысокого мальца.

Темная макушка проворно выныривает из высоких трав, пока он мчится по широкому лугу. Стройная овсяница хлещет сорванца по босым пяткам, а он все бежит.

Вперед! Вперед! Вперед!

В глаза ударяют яркие блики солнца, отражающиеся от водной глади небольшого озерца, и ее воин, заливисто смеясь, падает в густую сныть, поросшую по кромке воды. Вдыхает свору ярких запахов: от сухого сена до свежих цветов.

Там, за полем, травы много, и батька часто приводит туда скотину. Говорит, потом молоко вкусное, свежее.

А дитя все смеется. Так задорно, что Яра не удерживается, не может. Улыбается.

Она прыгает сквозь колышущееся окно, сотканное из сгустившегося воздуха, и спешит к нему. Знахарка падает почти рядом - боится, что заметит. Но малец не видит ее, продолжая хохотать. И где-то раскиданы стоптанные лапти, которые плетут его сестры названные. Лыко дерут с лип по весне, а потом он находит у лавки обновку. Почему-то у него лапти живут короче других...

А на свежей вырубке - заросли иван-чая. Их мать собирает, сушит, и целый год вся семья смакует вкусный напой. А уж мед-то какой...

Малец сжимает в ладони сладкий кулич, щедро сдобренный кедровыми орешками. Это лакомство он любит больше прочих. Медовая начинка растекается по губам, и маленький воин тут же слизывает солнечный нектар, чтоб не пропал тот.

Его зовут.

Кажется, отец. Что-то стряслось, только ребенок все не может понять. Рубаха на отце прорвана, а само полотно в саже, воняет нещадно. В руке - меч. Ржавый, в разводах. И понятно, что кровь эта - человечья.

Голос батьки странный, рваный. И слова злые, страшные выходят. Про то, что воеводство горит, а с ним - село родное. И что Великий Князь на рассвете расправу чинил - воеводу на плаху отправил.

Перед глазами ребенка встает смутный образ черноволосого мужчины, молодого еще. Он всегда был добр к мальцу, приезжал до села проведать того. И обещался скоро забрать в дом отчий, да только вот не вышло. Воеводу малец дядькой звал, а тот гладил его по макушке всякий раз, как гостил в селе с визитом. Нынче, стало быть, некому исполнить обещанное...

В носу щиплет от непролитых слез, а на запястье - резкая боль. Яра чувствует ее как свою. Воин пытается одернуть руку, да только никак не выходит - брат держит крепко. А сам плачет. Он впервые видит слезы Здибора:

- Бежать надо. Батька приказал.

А Дар все не торопится. Пытается броситься в сторону избы, в семью родную.

- Нет их уже, - шепчет брат сквозь слезы и горько добавляет: - всего воеводства нет. Дядьку твоего, Ярополка, изменником назвали. Казнили поутру. Теперь вот за нами...

И тянет в лес. В глушь.

А Дара раньше туда не пускали. Говорили, опасно.

Княжество изменилось, раз в лесу безопаснее, чем дома. Раз зверья боятся меньше людей...

И Дар позволяет брату увезти себя.

Он тоже плачет, хватаясь руками за небольшой меч, что выковал для него отец. Меч и запястья. Стальные оковы для рук он сохранит навсегда, а меч продаст за кусок хлеба. Только Дар об этом не знает пока.

Как и не знает о том, что будет дальше.

А дальше - дорога. Бесконечно долгая, голодная.

И лес, готовящийся к осени. Первые заморозки. Осенняя слякоть. Горькие сухие коренья, заеденные поздней кислой ягодой. И они с братом, греющиеся теплом тел друг друга.

И снова дорога, пахнущая лесом и гнилью прелых листьев.

Воспоминания идут рябью, проясняясь только у высоких белых ворот.

Яра чувствует усталость воина, видит его измождение. Она тянет руки к измотанному дитяти, выпускает целебные иголки, но те бегут врассыпную, не смея влиять на прошлое. И сила ее тратится тут впустую, не способная помочь.

А по-за крепкими створками ворот звучит голос:

- Откудова, рванье, пожаловали в Белоград?

Здибор берет разговор на себя. Мол, ехали с обозом на местную выставу лапти продавать, да и сгинули в руках разбойников. Батьку побили, а они, спасаясь, заблукали в лесу. Оттого-то и грязные, как рвань последняя.

Их не желают впускать, да только в городе гулянье, и кто-то добрый говорит, мол, что на площади будут объедки. А мальцы-то давно еды не знали. И стражник отходит в сторону, пропуская их с братом в сказочный город.

А в глазах белым-бело от диковинного камня.

В тот день они впервые наелись. Только на следующее утро желудок все равно сводит от голода. Небольшой меч, подаренный батькой, уходит в пухлые руки купца за три алтына - их хватает всего на неделю.

Потом голод, и рука, тянущаяся за запретным куском. Удар. Боль. Темница. И скрежет злых голосов, обещающих расправу.

Маленький воин плачет, а брат держится. Обещает спасти.

- Я взял тот хлеб, - говорит он, закрывая рот мальцу, - меня судите. А этого... - он нарочно делает паузу, - блаженного, не троньте.

Помнится, Дар тогда обиделся на брата сильно. Говорить даже не хотел за такое назвище...

Поутру его выставили за ворота, дав в дорогу крепкого пинка, а Здибора увели на суд. Казнь обещали.

А дальше - снова дорога. Слякоть. Голод.

И рябь воспоминаний меркнет под светом догорающей лучины.

Воин, что держал девушку с такой силой, захлебывается безмолвной яростью, смешанной с отчаянием. Глотает сухие слезы, чтоб те не пролились на щеки знахарки. И тяжелая голова устало клонится к девичьей груди, опаляя ту злым жаром.

А Яра гладит его, жалея. Что-то говорит, успокаивает. А когда тот снова поднимает на нее черные глаза - долго смотрит в них, ощущая родство с этим незнакомым человеком.

А затем отвечает поцелуем на поцелуй.

***

Крайя давно наблюдала за Ярой. Она чуяла в девке силу, да только как сказать ей? Знала, что та сторонится людей, и даже с нею не станет делиться. Да только силе этой нужен выход. Знахарка разумела это как никто другой.

Вот и пошла за внучкой в хлев.

Поразилась.

Нет, она знала, что Ярка прячет средь соломы нечто важное. Думала, наузу плетет. Одну из тех, что научила ее сама Крайя. Иль Огнедержца чтит.

Но даже не тело воина поразило ее. Старуха впервые увидела чистую целебну, льющуюся из ладоней девки. Мощную, светлую, искристую.

Значит, не знахарка внучка ее - ворожея.

Древний дар небожителей.

Говаривали, что таких детей одаривали не божественные повитухи - Роженицы, а сама Макошь пряла им судьбу. Сидела Пряха посеред высокой избы, да брала одну нить за другой. Полотно ткала. И все с красными сплетала. Чтоб узор целебный получился, чтоб силой могла ворожея делиться. А потом заворачивала чистую душу этим полотном, чтоб в утробе матки кто не сглазил.

И рождалось дитя дивное, лучистое своею силою.

Да только люди забыли про это.

Пришли храмы, смели старые поверья. Каменный Огнедержец пал, а с ним забылись и наветы небожителей.

Теперь не ворожеей для людей - ведьмою была Яра. И за ворожбу могла поквитаться жизнью. Коль прознают про нее...

Крайя схватилась за грудь. От боли порвала на себе платье. Не бывать этому! Древняя, давно забытая боль вспомнилась старухе, опалила разум. Замочила сморщенные щеки горькой слезой. Не даст она внучку в обиду! Жизнь положит за нее, схоронит от людского гнева, от глаза и слова дурного.

Да только коль не пустить целебну в мир, Макошь навсегда проклянет ворожею. Сурова старая божиня. Запрет для нее жизнь хорошую. Расскажет Симарглу о девке, а тот и станет за ней свататься раньше часу. В стылую избу хозяйкой звать. И растопит костер людскими руками, чтоб как ведьму схоронили.

И Крайя решилась.

Она встретила Яру в сенях, когда та вернулась поздно вечером:

- Все знаю, Ярка, не отговаривай. Не осужу тебя, не бойся. И воина твоего не раскрою. Другое тебе хочу сказать. В руках твоих живет целебна, подаренная старой Пряхой. Не отдавать ее людям нельзя - проклятой станешь. Пойдем, хорошая, нужно спешить.

И она потянула за собой удивленную Яру.

На дворе было так морозно, что холод пробирался даже под тулуп. Яра устала, и глаза закрывались сами собой. Да и проголодалась она - с обеда ничего во рту не держала.

- Погоди, бабушка, куда? - Яра уперлась ногами в снег, не давая старушке двинуться с места, и с волнением спросила: - Куда ты?

- Я не смогу тебе помочь, Ярка. Не смогу. Давно растеряла свой дар, выменяв его на страшное проклятье. Душа моя гнилая не годиться, чтоб провести за тобой целебну, учить тебя. Да только есть в Низкогорье одна баба. Знахаркой ее кличут люди, не понимая: не знахарка - ворожея она. Я знала ее раньше. В другой жизни, когда душою своею властвовала. Поможет она тебе. Научит. Пойдем!

И старуха бросилась к лошадям, что уже били копытами.

- Тебе тяжко будет добираться на кобыле, - взволновалась Яра, - глядишь, сбросит.

- Не сбросит кобыла такую, как я. Не волнуйся. Скорей, наше время - ночь. Люди не должны прознать о тебе!

И она с трудом влезла в седло.

Яра вскочила на кобылу ловко и тут же тронула поводья.

Темень вокруг стояла непроглядная. Сколько раз ветки цепляли волосы Яры, она уж и припомнить не могла. В лесу ночью страшно. Перед глазами встал недавно убитый Святом волк, и Яра невольно поежилась: в прошлый раз у нее хотя бы был нож...

Кобылы шли тяжко. Дергали ушами, чуя опасность. Копыта то и дело глубоко уходили в снег, и силы животин оставляли их с каждой минутой. Наконец, Крайя остановилась:

- Помоги мне, дитя, - она протянула руки, и Яра, спрыгнув с лошади, помогла спешиться и ей.

- Привяжи кобылу к дереву, ей дальше нельзя, - Крайя сделала то же самое, потянув Яру за рукав: - пойдем, скоро село.

Околица Низкогорья была почти такой же, как и в Светломесте. Занесенная искристым снегом, она огораживала село от леса. Впереди горели несколько одиноких огоньков и вздымались тяжелые клубы печного дыма. Тут же света было мало: его едва хватало на тонкие вытоптанные дорожки меж изб.

Невысокий деревянный забор огораживал село частокольной линией, и здесь, у самой кромки, стояла одинокая изба.

Крайя сделала несколько шагов и болезненно зашипела:

- Соль...

Отошла чуть в сторону и стала приглядываться, выбирать, куда ступить. Осторожно подошла к невысокой избе, довольно прочной, и сильно застучала в дверь.

Яра ждала. Молодая знахарка мало что понимала. Знала только, что выполнит все заради Крайи.

Сердце грохотало в голове, и она почувствовала, что вот-вот ослабнет. Но дверь отворилась раньше, и в проеме показалась седая голова.

Открывшая им ворожея была стара. Многим старше Крайи. Тяжелые веки почти закрывали выцветшие глаза, и торчащие из-под них белки казались желтыми от времени. Ссохшиеся пальцы искали опору в двери, а сама ворожея переминалась с ноги на ногу, кряхтя от усталости. Было видно, что ноги ее болят, и каждая минута дается им с трудом.

Ворожея бросила тяжкий взгляд на старую знахарку:

- Чего тебе? Уж не постеснялась после всего приходить? - И она попыталась захлопнуть дверь перед самой Крайей. Но та, удержав ее ногой, не позволила:

- Не за себя пришла просить, Улада, за внучку. Ворожея она, как и ты. Помоги ей, выучи. Проведи дар целебны в руки девки!

- И не проси, Крайя! Врагом была ты мне, врагом и твоя девка станет!

- Не враг она тебе, - перечила знахарка, - да и не помрешь ты без нее. Тяжко будет. Просить придется селян крышу разобрать, чтоб Симаргл мог из хаты душу вытянуть. А тогда и прознают люди про тебя. Поймут, что не такая, как они. Ведьмой покличут. Оттащат на храмовничью площадь, да и сожгут. Чертовой невестою станешь для всех. Готова так помереть, только бы отомстить?

Седая женщина еще несколько раз дернула дверью, но потом сдалась:

- Будь по-твоему, Крайя. Научу девку. Смерть моя уж стучится в двери, не могу больше прогонять ее. Только знай, ночница, все одно: уйду с обидой на тебя.

- Дело твое. Не стану врать: груз вины несу перед тобой. Только это не Яркина вина. Моя!

- Где она? - Улада близоруко вперилась взглядом в Яру, разглядывая ее с головы до ног. - Подкидыш? Кровь в ней чужая, южная, не этих мест.

- Не подкидыш. Своя она. А кровь древняя, суровая. Стойкая до всяких бед. Батькина. Матка ейина Лесами рожденная...

- Что ж, оставляй свою девку. Вернется на рассвете.

Крайя попыталась было войти в хату вслед за Ярой, да Улада не дала:

- Не ступать тебе ногой в мою избу, ночница. Эта хата - храм света, ты ж несешь за собой мрак.

И она захлопнула дверь перед самым носом Крайи.

Яра в негодовании попыталась было уйти, но старуха остановила ее:

- Не ходи за ней, дитя. Лес боится ее, зверье не тронет. Ее душа гнилая, как и тело. Падаль твоя бабка!

И она убрала седые волосы в косынку:

- Где целебна? Как прознала про нее?

Яра с неудовольствием попыталась отговориться, но старуха не дала:

- Я чую ее в тебе, хорошая. Как и чую сумрак в венах Крайи. Покажи.

И она протянула руки, на которые положила ладони Яры.

- Закрой глаза. Излечи раны.

Яра и впрямь заметила на ладонях старухи длинные порезы. Похожие на трещины, что знахарка лечила у стариков. Давнишние, глубокие. И удивленно подняла на нее глаза:

- Мое время давно пришло, - пояснила Улада, - тело гниет. А душа не отлетает. Дар надобно передать...

И она вопросительно взглянула на Яру.

Знахарка смежила веки и постаралась призвать целебну. Под кожей привычно защипало, и живое тепло потекло в ладони Улады.

- Открой глаза, дитя, погляди, что ты можешь!

И Яра открыла глаза, поразившись увиденному: под ее ладонями струились лучи света, окутывая сморщенные руки старухи. Яркое мерцание проникало в самые раны, исцеляя, затягивая их. И порезы закрывались, оставляя свежие мягкие рубцы.

- Не знала я про такое, - выдохнула Яра. - Думала, мерещится мне, что раны заживляю.

- Твой час еще не пришел, потому и не знала. Теперь вот выучишь...

И старуха потянула Яру за собой в комнату. Уселась под образами, заглянула в глаза:

- В храм ходишь?

- Хожу, бабушка, как же не ходить?

- Правильно. Так и дальше ходи. Люди до нас злые. Не станут слушать, что дар несешь. Прозовут чертовою невестой, а там, гляди, и на костре сожгут. Да только твой дар от Макоши, от Пряхи Небесной. Это она одаривает младенцев целебной.

- Каменная Макошь давно покинула нашу землю - напомнила знахарка.

- Каменная - да, вот только настоящих богов не выгнать, сломив их изваяния. Мы родились под их взорами, и под ними помрем. И твоя сила - от них. И черпать ее станешь там же. Не в храме. Крайя о лесе говаривала?

- Нет, только привела сюда, когда увидела целебну...

- Тяжко будет с тобой, дитя. Ничего тебе не ведомо. Собирайся, пойдем!

И старуха схватила с лавки тяжелый тулуп, накинув его на плечи. Косынкой укрыла волосья да и вышла из избы.

Дороги за это время замело, и старая ворожея едва пробиралась по высоким сугробам:

- Спеши, дитя, времени мало. До рассвета тебе вернуться надо...

И она пошла глубоко в лес, пока не зашла в самую тьму.

- В лесу ты черпаешь свою силу. Здесь земля старая, нетронутая. Сами небожители оставили ее. Все пропитано целебной - растения, почва, звери. Все подчиняется ворожее. Все слышит твое слово. Покличь!

- Кого, бабушка, кликать?

- Как кого? Охоронника кличь! Он тут главный. С ним тебе сладить надобно. Да только дурной норов у него. Живет он меж скотины лесной да корней могучих, слова доброго не слышит. Вот и говорить ему тяжко.

- Как, бабушка, кликать? - Яра вглядывалась в темные очертания деревьев, но ответа старухи так и не расслышала.

Обернулась - нет ее уже. А вокруг - чаща. Глухая, дремучая. И наокол - ни души. Деревья нависли над ней кряжистыми ветками. Тянут сухие руки к нежной коже, царапают, пробуя на вкус.

Страшно стало знахарке.

Она попробовала разглядеть дорогу в темноте, да не тут-то было. Старая Улада привела ее сюда, помня каждую тропку, а она-то в этом лесу впервые...

Жадный вой раздался меж деревьев, усиливающийся гнетущей тишиной ночи. Его тут же подхватили, и вскоре вокруг девки стояло жуткое эхо голодных хищников.

Руки затряслись, сердце мелко-мелко заколотилось. Яра отерла мокрые от страха ладони о тулуп и ступила в темноту. Кликать кого-то боялась - голос ее так же раздастся в темноте, и зверье найдет путницу мгновенно.

Яра кинулась бежать куда глаза глядят.

Она несколько раз спотыкалась, падала. Ладони давно жгло колючим морозом, а свежие порезы только усиливали боль. И Яра так бежала бы до утра, если бы не горящие глаза хищника, выглянувшие из-за сухой поросли лещины.

Знахарка затряслась.

Зверье бросится мгновенно - это она понимала. Как и разумела, что у нее остался последний шанс.

Присела она низко-низко к сугробу, положила голые руки на снег и с надеждой попросила:

- Земля-матка, помоги. Укажи дорогу к людям...

Она склонила голову к самой земле, шептала ей как живой, забыв о голодных глазах зверья, и вдруг услышала хруст снега. Обернулась. И удивилась: перед ней стоял седой старик. Высокий, сильный. Тело гибкое, статное. И даром что волосы белы. Поверх головы - мховая шапка, украшенная красной рябиной. И ягоды в ней заиндевели. На самом - тулуп из сизого мха, туманными цепями охваченный, да сапоги из ивы выплетенные.

Сила в нем чувствовалась могучая.

Опираясь на высокую дубовую ветку, Охоронник взирал на нее серебристыми глазами.

И ждал.

Яра встала и низко поклонилась. Страшно ей было, да только старая Крайя учила ее уважать стариков. А потому и поклон получился до земли:

- Здравствуй! Заблудилась я, дороги не сыскать. Помоги мне, век буду благодарна!

А старик все глядел на нее глазами-льдинками. И под этим взором Яре вдруг стало так холодно, что она поежилась. Обняла себя руками и призвала целебну. Та заструилась под пальцами, согревая тело, и лишь тогда старик заговорил:

- Доброй ночи, молодая ворожея. Для чего призвала меня?

- Дорогу потеряла... - Повторила девушка, ежась под холодным взглядом. - Зверье повсюду, и кобылу не сыскать...

- Лес слышит тебя, и дорогу всегда откроет. В нем есть не только известные людскому брату тропки. Деревья расступятся перед тобой, нужно только уметь просить.

- Как, дедушка?

- А ты попробуй, Яра. Поговори с ними. В них ведь тоже жизнь течет. Целебна. Люди забыли про это...

Яра вгляделась в темень, да так и не увидела ничего. Подошла ближе, обхватила студеный ствол руками и закрыла глаза. Погладила шершавую кору, прошептала слово. И под пальцами по толстым огрубевшим древесным жилам заспешили струящиеся капельки. Дерево засверкало.

Капли целебны бежали от корней к почкам, и там собирались целыми сгустками. В одних почках - больше, в других - меньше.

- Теперь и тебе дано видеть жизнь, ворожея, - проговорил Охоронник. - И проводить ее в мир людей.

- Спасибо, - выдохнула девушка, но старик и не думал отпускать ее:

- А дорогу домой? - Улыбнулся он.

- Так деревья подскажут...

- Подскажут, ворожея, подскажут. Да только в лесу кроме них и другая жизнь есть. Попроси огневиков, они выведут куда нужно.

И старик снял с пояса туманные цепи, на каждой из которых сиял крошечный огонек. Охоронник прикоснулся к цепям, и огоньки сорвались с них, весело скача вокруг девушки:

- Сорванцы, - пояснил старец, - души молодые, Симарглом утерянные. В услужение мне попали. Так и скачут весь час. Они отведут тебя, Яра, к кобыле. И приведут в любое место. Только кликни.

И он растворился в темноте, оставив крошечных прислужников. Яра опустилась перед пляшущими огоньками и попросила:

- Выведите меня на поляну к кобыле, буду вам благодарна.

И огневики заскакали, запрыгали вокруг нее. А потом полетели перед нею, дорогу указывая. И Яра заспешила, сама не веря своим глазам.

Едва поспевала за огоньками, а услышав ржание лошади, побежала быстрее. На ходу прокричала благодарность и быстро вскочила в седло. Дорога до Светломеста неблизкая, а впереди - глухой лес.

И Яра ударила кобылу по бокам.

Снова лес. Только теперь сияющий в ночи целебной. И Яра как будто знает его. Там, где совсем недавно кобыла цеплялась за кряжистые корни, теперь были ровные тропы. Деревья больше не хватали Яру ветками, и весь путь она как будто помнила.

Добралась до старого вяза, миновав его. И остановилась у Чертовой Ямы.

Яра была здесь тысячу раз, да только такого никогда не видала. Целебна истощалась вокруг нее, и Яма зияла мрачной прорубью. Тьмою было пропитано это место, и Яра испугалась. Слезла со скакуна и призвала Охоронника.

- Недоброе ты место выбрала, ворожея, - укорил дух, - злое. Чертова Яма губит лес. Губит целебну. Беги отсюда, как можешь. Не останавливайся. Беленицы да гадюшницы тут правят, и хоть и не тронут твою душу - лес заступится - все равно добра тут не сыщешь. Черная Гниль поселилась в моем лесу заразою. Точит его, ест изнутри. Ничто не помогает. Скачи, Яра!

И Яра, взлетев в седло, поторопила кобылу. Жутко ей стало. Сколько раз она гуляла здесь, чуя недоброе? И сколько раз могла пропасть?

Она заторопилась домой, въехав в село с первыми лучами.

***

- Отчего барин кушать не изволит? - Полногрудая дворовая девка склонилась к Гаю так низко, что молочная грудь качалась от каждого движения у самого лица ворожебника. И раньше бы ему обхватить что грудь эту, что саму девку, а нынче вот...

Гай скучал. И скука эта была пренеприятной. Тяжкой. И тяготила она его все больше и больше, выхода не находя. А выход...

Ворожебник вспомнил лицо светловолосой девки, которую видел в харчевне, и снова закрыл глаза. И что ему до какой-то селянки? Она ведь не барыня, как нынче он. И ничего, что в богачи сам Гай попал благодаря силе дивной, что досталась ему случайно. Попал же...

А теперь вот хандрит. О девке думает, олух. И от еды воротится, а еще хуже - от баб...

А тут еще и мысли дурные в голову лезут, шепча на ухо батькиным голосом, давно забытым:

"Дармовый сыр только в мышеловке!".

И Гай в душе соглашается с голосом этим, пусть и надоедает он ему безбожно. И ведь понимает, что выбора у него не то, чтобы было. Да и дары нового знакомца ему приятны, а вот же голос... Не утихает, собака. И все гаже шепчет:

"Долг платежом красен...".

И Гай ждет. Научен заемное отдавать втридорога. И теперь остается лишь догадываться, сколько с него спросят. А уж о том, что спросят, и думать нечего...

Гай сплюнул на пол. Резко встал, отмахнувшись от девки дворовой, чем немало ту напугал. И широким шагом направился в палаты.

По пути сестрицу родную с ног чуть не сбил, а она лишь удивленно на него глянула, да горячий братов лоб утерла рукой:

- В порядке ли? - И глаза умные, не чета тем, что были раньше. С тревогою за него, с чувством осмысленным. - Тебе бы в покои, на перины пуховые. Отдохнуть, не кручинясь...

И ворожебник отмахивается от сестры, словно боясь, что это - лишь видение, мороком прозванное. Обманка, мираж. Дунь на него - и не станет. Растворится чудная дымка в воздухе.

И Гай потиху дует, словно бы пробуя обещания знакомца на вкус. А они, право слово, верны. И сестра все та же, без тени дурного в глазах.

Лишь тогда Гай добирается до покоев, успокоив что сестер, что мать. Закрывается дверью дубовой и охватывает руками голову, потому как не в силах удержать в ней думы тяжкие.

Стонет, понимая, что цена за дары будет непомерно великой. А значит, высока вероятность, что услаждаться ими станет не он...

И, быть может, не сестры. Не мать...

"Время скоротечно", - подсказывает ему отцовский голос.

И Гай соглашается с ним: "Как есть, скоротечно". И тогда стоит ли ему хандрить вот так, когда под его ногами - целый мир?

Молодой ворожебник вскакивает с лавки, хватает широкий пояс, усыпанный каменьями редкими, да зовет дворовых:

- Подайте мне сани, лошадьми лучшими запряженные. Да корзины снедью снаряжайте. Орехами, с шишку еловую, чтоб. Да ягодами сушеными. Бочонками медовыми, - бабы любят сладкое, а еще - каменья самоцветные, - каменьев тоже соберите в ларец резной!

На выставу думает ехать. К девке той, что приглянулась. А если и не к ней самой, то уж точно сыщет кого, кто знает, где искать его синеглазую селянку.

Да только в руки ложится грамота берестяная, поверх которой - печать, еще не остывшая, и Гай понимает: сани увезут его не к девке.

Не на выставу.

И, значит, время снова обмануло его. А долги платить все-таки придется...

Морозный воздух лишь отчасти холодит лицо Гая, потому как все в нем - не только пунцовые щеки, - горит от напряжения.

Берестяная грамота не просто сжата в ладонях, - она исковеркана в клочья. И ворожебник понимает: она сама по себе - ценность, а он, негодяй неграмотный, с нею так...

И Гай пытается распрямить полотно, жгущее руки символами. А ведь читать-то Гай никогда не умел. Думал, и сейчас не справится, да, видно, знаки те завороженными были, коль даже ему покорились.

А читать Гаю понравилось. Складно выходило, красиво. И Гай даже перечитал написанное, словно бы пытаясь убедиться, что теперь и он - грамотный. И всегда-то он знал, что склонен до науки, да только кто ж заплатит за оборвыша? Верно, никто. А потому и оставался Гай неграмотным. А тяга никуда не девалась...

Сдерживать волнение становилось все труднее, потому как таверна, у которой его ждали, была в дурном месте. На околице Камнеграда, где даже не голодные оборвыши - одно отребье обитало.

И не то чтобы Гай за себя постоять не мог...

Мог. Только все это пахло дурно. Впрочем, околица сама по себе смердела знатно. Но Гай привык. Не жаловался. Гораздо больше его волновало нынче, что станется с сестрами да мамкой, коль он не вернется. Понимал, что хоромы тем не оставят. Как и разум, едва обретший нужную твердость.

А, стало быть, Гай должен вернуться.

Не смотря ни на что.

Сани замерли у старого трактира, над которым - ключ резной, с орнаментом диковинным. Ключ тот и раньше Гая заинтересовал бы, но нынче...

Сила мощная по контуру того ключа плыла. Гудела, ребря свежий воздух. И тот подрагивал слегка, поддаваясь на уговоры колдовской мощи. А то, что сила колдовскою была, Гай не сомневался.

Капищем от нее тянуло. Не тем, что свежее, нет.

Старым, с болью человеческой непережитой, с обидами, в Леса Самиргла унесенными.

Ворожебник поежился.

Не с руки ему было стоять подле мощи такой. Да только и не откажешься теперь.

А потому и грамоту протянул, прямо в руки отдав. Кому?

Не помнил. Или не разумел.

Лица плыли.

И не потому, что ворожебник был не в себе. Чутье подсказывало ему, что все кругом здесь - морок. И, стало быть, верить ничему нельзя.

И Гай не верил по привычке старой.

Сходил с саней, отпуская повозку домой, как было велено. Да под гул силы смрадной ступал, широкие двери трактира отворяя. А внутри - темно и душно. Тихо.

Словно бы в склеп старый вошел.

А камни под ногами пляшут, дорогу вычерчивая. И углубляется она не просто вглубь торговой избы, а словно бы в землю уходит.

Да...

Гай прислушался к ощущениям, осознав, что с каждым шагом становится все холоднее, тише. И стены сужаются, давя на плечи его весом камней старых.

Потолок свисает, тут и там хватая Гай за клочья взъерошенных рыжих волос.

И воды становится все больше. Гнилой, смрадной. И Гай ежится: где вода гнилая, там и мерзость всякая, в воде той множащаяся. Об сорока ногах, живо прытких. Да об усиках. Кусачая...

А тут вот...

Нет, в этом подземелье жизни нет. Гай понимает это запоздало, когда первый страх уходит. И чувства сопляка, которому приходилось выживать в жестком мире, снова обостряются.

Только дорога ведет, ведет...

И вот уже Гай в небольшой комнате, на закуток похожей. Скрюченный, уставший. И силы свои дивные поутративший.

Сгибается, руками тело тощее обнимая. И пытается собраться что с мыслями, что с гудением мощи, все еще ощутимой в нем. И подле - люди. С даром. Такие же, как он, только...

Гай видит силу, что гудит вокруг мужиков. Та хлипкая в сравнении с ейной. Слабая, едва мерцающая. Да только... все одно сила.

Ворожебник сосредоточен так, что не слышит, как подле него останавливаются бархатные туфельки.

Легкие, что касание тонкой ладошки к щеке небритой.

И голос - голос тот ему не забыть до конца своих дней:

- Служить мне станешь. За награду. За жизнь мамки да сестер. Не хватит? Чего же еще?

И Гай не успевает озвучить, когда Чаровница говорит сама:

- Знаю о девке твоей. Получишь.

А дальше мир перед очами Гая меркнет.

***

Зарина сидела возле прочно сбитой лавки, на которой лежал батька.

Полнолицый купец, всего день назад вернувшись с пограничного воеводства, захирел. Думали, озимок продул его в дороге, но оказалось - горше.

К вечеру того же дня мать, протопив пожарче баню, отчего-то вошла туда без стука. Веники, что ль, несла? Повернулась к мужу - а у него спина в струпьях. И налились они красновато-синей жижей.

Батька вернулся в дом сразу же: матка боялась, как бы не лопнули пузыри раньше срока. Купца уложили на сенник, укрыли легкой холстиной, чтоб не повредить струпьям, а саму Заринку отправили за Крайей.

Знахарка долго глядела на невиданную хворь, а потом подцепила тонкую кожу у основания - и на ткань брызнула зловонная жижа. Матка раскрыла ставни, пока старуха доставала снадобья.

- Запоминай, Заринка, эта склянка от жара. Десять капель залей горячей водой, да пусть батька пьет помаленьку...

- Так жара-то нет пока...

- Будет, моя хорошая. Будет. А вот этот настой береги пуще других. Тканину чистую порви, вымажь в травах, да оставь на батькиной спине. Так зараза ходу иметь не будет. А как все сделаешь, руки крепко-накрепко вымой. И матке к нему подходить запрети. Заразная хворь эта. Как сделаешь все - беги к Ярке, помощи у нее проси. Она много больше понимает.

И старуха вышла из избы. Зарина побежала было за ней, но та только отмахнулась: дескать, я сделала все, что могла. Дальше - к Яре. И такая злость глухая поднялась в Зарине, что подумать страшно.

Бежать за помощью к Яре? Если бы то сама Заринка болела, она бы померла, только б не просить помощи молодой знахарки. Девка люто ненавидела Ярославу за полюбство ейное со Святом, да за вранье, что они - лишь други... Только ведь по-за дружбою не отрекается хлопец от сговорин, да не дерется с отцом при всем селе.

Нет, будь на то воля Заринки, она бы померла. Да только ведь то отец.

Девка вернулась в избу и смочила холстины. Оставила примочки на спине бредящего отца, заварила противожарный настой.

А потом оседлала скакуна, пришпорив крутой бок животины. Говаривали, что в соседнем селе тож знахарка жила. Старая, будто бы. А оттого и сильная, что дуб исполинский. Значит, поможет она девке. Главное, алтынов прихватить с собой в пригоршне.

Заринка не любила скакунов - те чуяли ее страх перед гнедой силой, и то и дело норовили скинуть грузную неповоротливую ношу. Так и седой Ветер, по бокам которого девка осторожно шлепала ногами. Этот тоже покоряться не желает. Вон, храпит недовольно, пока она пытается удержаться в седле.

Дорога к Низкогорью лежала сквозь Темнолесье, и хоть Заринка частяком ходила в лес по грибы да ягоды, нынче путешествие ейное казалось чем-то страшным. Гнала ее в спину хворь диковинная, да чутье останавливало: неладно было на душе у девки.

Кое-как сговорившись со старым Ветром, она верхом добралась до Низкогорья, объезжая крупные дороги. Путница все больше держалась мелких тропок - людей встретить боялась.

Даже здесь, на околице, девка слышала, как гудит село. Но у избы знахарки народа не было.

Зарина спешилась. Привязала лошадь к тонкому стволу и заторопилась.

На стук вышла сухая старушка, едва волочащая ноги. Лицо ее было так изрыто морщинами, что девка не могла сказать, сколько той было лет. Не видала еще она таких почтенных людей. А ведь и в Светломесте долгожители встречалиь...

- Чего тебе? - Предвосхитила она Зарину. - А?

Девка поначалу сробела, не зная, что сказать. Достала из кармана алтыны, протянула их знахарке:

- Вот...

Старуха сморщилась, пытаясь разглядеть гроши, а потом разразилась наставлениями:

- Понаприехали. Алтыны девать им негде. А мне они почто? Краску для губ брать? Аль душистую воду? На посмертину я уже накопила, все остальное мне ни к чему!

Зарина и вовсе растерялась от такого натиска. Развернулась, чтоб уходить, как внезапно крепкие пальцы схватили ее за кожух:

- Да заходи уже, окаянная. Всю избу выморозишь.

И ее вволокли в дом.

Зарина знала, что в избах знахарей всегда пахнет травами, но здесь у нее просто перехватило дыхание. Она ворочалась по сторонам с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. А старуха внимательно приглядывалась к ней.

Светловолосая девка пожаловала, с синими глазами да пухлыми розовыми губами. Лицо по-детски милое, и взор такой чистый... Знать, счастлив будет муж ее названный, потому как всем молодица хороша. И норов тихий - вон, даже скотину угомонить не смогла.

- Откудова будешь?

- Из Светломеста.

- Так свои ж знахари у вас есть.

- Есть. Только я к тебе, бабушка, хочу.

- Какая ж я тебе бабушка? - Еще пуще разразилась Улада. - Говори, чего надобно. У меня делов-то...

- Я по отцу пришла. Ездил он в пограничное воеводство купечествовать, да и хворь привез. Струпную, диковинную. Сама Крайя не знает, как помочь...

Знахарка сплюнула:

- Ишь, и до нас дошла. Слыхала я про хворь ту. Струпным Мором ее зовут. Говорят, болеют все больше. Значится, и у нас скоро полыхнет. Дурно...

- Батьке все горше, с вечера не ест, только пить просит. Помочь бы ему...

- Не доберусь я до вас, хорошая. Тяжко мне. К Ярке своей иди, поможет она.

- К Ярке... - Протянула Зарина. - Не пойду я к ней!

- Отчего ж? - И старуха хитро прищурилась. - Гляди. Мужика, видать, не поделили. Отбила, что ль?

- Не отбила, - понурила голову Зарина. - Сам он ее выбрал. Да только обещала она мне...

- Ишь ты, обещала. А что ж делать-то с ним, окаянным, коль про нее печется? Не заговор же на отворот читать!

- А можно? - Зарина постыдилась своих слов, только все равно с надеждой глядела на Уладу.

- Стыдоба! Брось думать про дурня этого. Хочет Яру - пусть так. За другого иди.

Девка опустила голову, горько заплакав:

- За него, бабушка, хочу только. За другого не пойду. Вот не сойти мне с места!

- За него, - протянула знахарка. - Тогда жди. Глядишь, и услышит старая Макошь твои просьбы. Ладно, не реви. Настойку дам я тебе крепкую струпья мазать. Да только не вылечит она батьку твоего. Хворь остановит на несколько дней, а там все равно к Ярке придется идти, коль не хочешь, чтоб батька помер. Ясно?

- Ясно, - протянула девка.

- Тогда вот, - Улада отдала настойку, объяснив, что с ней делать. - И про гордыню забудь. Коль прорвется Мор в деревню - худо будет. Тогда уж и Ярка со всеми не справится. А знахарей-то все меньше...

- Это правда, - кивнула Зарина, - вот и у нас в роду раньше люди были. Матка про то говорить запрещает. Только батька обмолвился, что шептали они, хворь из тела выпроваживая.

- Шептуны, значится...

- Они самые.

- Так что ж ты, окаянная, молчишь-то. Говорить с батькой пробуй, шептать над ухом его. Дар в крови твоей должен быть. А коль так, и сама ему поможешь.

- Правда?

- Не знаю, девка. Пробуй. Я ж не ворожея, чтоб знать наверняка. Только к Ярке все равно сходи. У одной шептухи сил все равно не хватит.

И она выпроводила удивленную Зарину за дверь, зорко глядя той вслед. С порога увидала старая в девке способность слово шептать, да только как скажешь ей, темной? Еще в храм пойдет у Богослава советов искать. А там уж помогут...

И знахарка снова задумалась. Жила себе девка, дура дурой жила. А тут - на тебе. Шептухой стала. А до того Яра ворожеей пришла...

Родная земля выла от боли, снаряжая детей своих на битву.

А раз старые боги пробудились, видно, сам мрак сгустился над Княжеством...


## Глава 8.


Яра въехала в село под топот копыт, доносившийся с головной улицы. Солнце едва взошло - в такие часы бабы только скотину кормить заканчивали, да печи шли топить. А дети... так те еще сопели на лавках, укрытые по самый нос. Знахарка быстро спешилась и направилась к храму. Успела разглядеть лишь высокие копья конников с желтыми полотнами стягов. Промозглый озимок играл с тяжкими холстинами, гордо украшенными головой куницы в венке из листвы ясеня.

Желтый с зеленым. Цвета воеводы.

Отчего так рано?

Вацвав, что из Южного Замка, воеводствовал на этой земле давно. Справедливый суд в селах вершил, законы чаял да людей простых уважал. Он появлялся в Светломесте в конце поры урожая да на исходе ледового срока, собирая подать и отвозя ее в Камнеград. Оттуда дань уходила в Княжество Унислава, и про селян забывали еще на полгода.

Люди давно привыкли к этому кругу, и уже не страшились - понимали, что так надо. То малая цена за мир.

Вот и в конце серпеня - последнего месяца поры урожая - собрали тысячу алтынов, да по десять мешков зерна с кадками мяса. Нагрузили несколько добро сбитых возов, отправили в Камнеград. Успокоились вот до первой капели. А тут такое...

Аль народился новый сын у воеводы? Неужто снова хочет отдать его на воспитание в сельскую семью, почитая старый обычай? Только про то знахарка знала бы.

В прошлый раз молодуха воеводы Крайю звала, и Яра сама держала крошечное тельце Нежека на руках. Знахарки и привезли дитя в село год спустя, приглядывали за ним, пока тот рос у Литомира.

Хорошим хлопцем Нег был, только болезненный - весь в матку. Скоро и время наступит отдавать его в родину - десятую зиму малец гуляет...

Меж тем церковная площадь кишела людьми. Над подворьями не вздымались тяжкие клубы печного дыма, и хозяйки сетовали, что работа, дескать, стоит. Мужики настороженно вглядывались в ратников, все тише говоря, что беда приключилась. Говор людской шелестел как пожухлая листва, вот-вот грозясь вспыхнуть настоящим костром.

А старосты все не было. Время шло, и Яра простояла возле церкви добрую годину. Уж и пальцы окоченели, глаза от бессонницы закрывались.

Шепот нарастал. Гул испуганных голосов проникал сквозь прочные ставни избы, где закрылся воевода. Наконец, тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась. По высокому помосту, срубленному из крепкого дерева, раздался стук новых каблуков хозяина воеводства.

Яра давно не видала Вацлава.

Высок. Силен. Годов этак сорока пяти, может, больше. Волосы светлые, до плеч, и борода аккуратно стриженная.

Нег походил на него как две капли воды, и знахарка невольно вгляделась в толпу: выискивала глазами сорванца. Знала, как скучает он по батьке с маткой. Литомир суров был с мальцом, воспитывая в нем воина. И Нег не раз горевал у нее в руках, что не может видеть родных.

Только того нигде не было. Видно, Веселина оставила с собой, зная, что батька скоро поедет. Понимала: дитя снова будет скучать да выть в перину по ночам.

- Тише! - Лицо Литомира показалось Яре вылепленным из густой красной глины. Застывшие черты, скованные движения, - все это дало знахарке знать: беда приключилась. - Тише!

Он рассерженно крякнул в пушистые усы и дождался, пока народ смолкнет.

Вперед вышел воевода:

- На рассвете весть дурная пришла с грамотой. Голова Унислава Белого висит теперь на пике степняка, - проговорил воевода. - Великое Белоградское Княжество выжжено и разграблено. Города Пограничных Земель закрыли ворота - им нет дела до Народа Лесов. Защита, за которую уходила дань в Белый Город, рухнула, сгорела в руинах замковых стен. Лазутчики Тура говорят, степняки не пойдут на нас: им Дорога Алтынов нужна. Да только не верит этому Князь наш Великий, Тур Каменный. Оттого и созывает воинство под стягом своим.

Люди громко зашептались, загудели, вспоминая тревожные годы войны: поля, поросшие высокой овсяницей, запущенные вырубки лесов, голодный вой детей. Степняки и раньше совершали набеги, только после союза двух Великих Княжеств с Пограничными Землями люди впервые забыли об оружии. Видать, ненадолго.

Литомир поднял ладони, успокаивая люд: не любил воевода, когда говорить приходилось дважды.

- Конница степняков насчитывает несколько сотен ратников, и воеводы Князя Каменного мыслят, что это не основной удар. Советуют ждать остальных сил. Только воины стоят покамест в Белограде. Потому Великий Князь и приказал созывать с каждого села по тридцать мужиков. Выставим войско с южной стороны Княжества и станем ждать. Коль войне быть, придется идти каждому. Вам три дня даны для того, чтоб людей выбрать.

Воевода внимательно оглядел людей, словно выискивая кого-то. И остановил взгляд на Яре:

- Собери травы. Свари снадобья от жара, да примочки сготовь. Струпный Мор идет по селам, оголяя землю погостов. Возьми баб, коль понадобится, в помощь. И откройте избу на околице, что стоит пустой уже второй год. Бают, зараза струпная быстро меняет хозяев. Всех, кто заболел, сносите туда. И не допускайте к ним никого.

Вацлав на стал ждать ответа знахарки. Он легко миновал ступени помоста и одним рывком взобрался в седло. Поводья натянулись - и грохот копыт растаял за селом.

- С каждого дома по мужу на вечу. - Приказал Литомир, - Сбор после захода солнца.

И он размашисто зашагал в сторону высокой деревянной избы, первой от центра площади.

Селяне расходились неохотно, то и дело собираясь небольшими группками. Коль задумал Литомир вечу собрать, значит, дело худо.

Яру у сеней настиг Свят. Он немного запыхался, стараясь догнать знахарку. А она шла в тяжелых думах, не замечая, что за ней бегут.

- Стой, Яра! - Свят развернул ее к себе лицом. Девушка вгляделась в знакомые черты, но увидела перед собой не друга давнего - воина молодого. Юноша был сосредоточен, взволнован чем-то: - Давно не видал тебя. Батька говорит, война будет. Ты не ходи в лес за сосновыми почками. Княжество Унислава совсем близко, степняки могут быть тут.

Он держал девушку в крепких объятьях, но та резко вывернулась:

- Спасибо, Свят. Да только без леса я не смогу. Эта зима холодная, почти все собранное летом на отвары ушло, а впереди еще много дней. Да и коль войне бывать, отвары пригодятся. Слыхал, что воевода сказал? Растения нужны. Что ж я за знахарка, коль не помогу воякам?

- Ты что, дуреха, не слыхала, что сказано? Границ для степняков не существует. Увидят тебя одну в лесу... Не ходи, Яра! Тебе ль мужика не знать?

Он впился в нее умоляющим взором, но Яра отвела глаза:

- Осторожной буду, Свят. Обещаю.

Охотник с силой встряхнул ее и грозно прокричал:

- Запрещаю! В лес тебе хода нет!

Яра в удивлении уставилась на друга, впервые видя его таким, а потом тихо проговорила:

- Не твоя я, Свят, чтоб приказывать. И твоею никогда не стану. Женись на Заринке, как отец велит.

- Не указ ты мне - на Заринке жениться!

- Не указ, - согласилась Яра. И тихо добавила: - Только у нас нет будущего. Ворожея я, Свят. Уж коль люд прознает, сожгут меня. Не хочу я для тебя такой судьбы, другого ты заслуживаешь. Уходи, Свят. Нам не быть разом.

И она вошла в дом, хлопнув дверью перед удивленным другом.

Закрыла избу на засов, бросилась в бабий угол, ища Крайю. Злые слезы давили горло, да только выть Яра не умела - уж не научили ее ни маткина жалость, ни батькино плечо. Век сама справлялась с обидами, и теперь не будет иначе.

Лавка старой знахарки была чисто покрыта самотканым ручником. Значит, не ложилась она. Девка забеспокоилась: не случилось ли чего?

Яра приготовила отвары для примочек и подошла к Анке.

Баба спала. Поверхностно, едва забывшись. И пробудилась на стук сапог:

- Кто тут? Ты, дитятко?

Верно, дочь приемную кличет. Яра обрадовалась. Коль к Анке память приходит, жить будет.

Знахарка размотала тканины, смыла ржавую засохшую кровь и приложила ладони к телу. Взглянула в лицо бабе - спит. Яра закрыла глаза, сосредоточившись на легком покалывании в пальцах. Усилила его, посылая тепло в раны Анки. А сама стала водить ладонями над кровавой массой: вонзала целебну в край раны, да вытягивала ее с другой стороны. Шила. Помогала плоти срастаться, обживаясь уродливыми шрамами.

Дыхание знахарки участилось, а на лбу появились первые капли пота. Яра смахнула их, не раскрывая глаз, и направила новую волну целебны Анке. Руки девки обессилено упали на тонкую холстину, которой была укрыта больная, и знахарка остановилась: ее должно хватить еще на воина.

Яра открыла глаза. Края широких рваных ран сузились и кое-где покрылись сухими корками. А те, что поменьше, превратились в нежно-розовые шрамы. Хороший признак. Если зараза не подселится - Анка поправится скоро. Знахарка напоила больную бульоном и тяжело поднялась.

Усталость, смешанная с истощением, давала о себе знать. Только Яра не могла отдыхать. Знала, что ее помощь нужна. Она наспех ухватила кусок вчерашнего хлеба, запила остывшим жирным отваром и помчалась в хлев, прихватив с собой штанины с рубахой, да сапоги, что хранились в хате Крайи.

Знахарке показалось, будто не спит воин. Да только как вошла - стих он.

Девка наклонилась над могучим телом, вгляделась в лицо. Глаза плотно сомкнуты, дыхание ровное. Видно, померещилось.

Горячий он был, местами в свежей крови. Но живой.

И легче ему стало. Яра видела, что поправляется воин.

Знахарка окунула кусок тканины в рудую жидкость, сваренную еще с вечера, и осторожно приложила к груди Дара. Под рукой размеренно билось сердце. От боли оно мгновенно загрохотало, и мужчина дернулся. Захрипел, но остался лежать неподвижно.

Ярослава смыла кровь, стараясь не задеть молодые корки. Поменяла повязки и уже думала уйти, как крепкая ладонь сомкнулась на ее руке:

- Кто ты? - Карие, почти черные, глаза зорко следили за девкой, изучая ее. - И что за дар несешь?

Знахарка попыталась было вырваться, дернувшись подобно пойманному соловью. Только у нее снова ничего не вышло. Жар тела воина опалял ее, и ей казалось, что сама она горит. Дурно ей становилось рядом с ним, словно боль его чувствовала. Да не простая эта боль была...

Ворожея нутром чуяла: с ним что-то не так. Только что? Проклятый? Девке не доводилось еще видать такой ворожбы...

- Меня Ярой зовут, - она нарочно говорила медленно - давала понять, что не причинит воину зла. Коснулась мягкой ладонью стальных тисков, держащих ее за руку, и тот ослабил хватку. - Я - знахарка Светломеста. Нашла тебя раненным в лесу, принесла сюда. Ты уж третий день здесь. Я не причиню вреда. Не выдам. Одежду принесла. Да пару сапог. Уж не знаю, подойдут ли...

Мужчина внимательно вглядывался ей в лицо, словно силясь понять, говорит ли она правду. И, наконец, удовлетворенно кивнул:

- Не побоялась?

- Чего? - Удивилась Яра. - Ран твоих? Ты не первый, кто встретился со зверьем этой зимой...

- Не ран - воина. Не каждая бы потащила меня к себе. Пропащей девкой могут обозвать, в глаза плюнуть. В твоем Княжестве такое бывает...

И он остановился, оборвав речь на полуслове. Ашан наблюдал за Ярой, ожидая, что спугнет ее, да только девка эта была не из пугливых. Выдержала взгляд воина, и хват стальной. Степняк только сейчас удивился: как дотащила его одна? Он помнил лес и дикую рысь. Смутно, как в тумане. И помнил, что до села еще идти и идти. А эта ведь тащила. Несла на себе. И он впервые почувствовал благодарность к человеку Лесов. Да только может ли благодарный человек лгать спасителю?

Элбрас сказал бы, что он дурак. Только Ашан по-другому не мог:

- Не здешний я, знаешь?

- Поняла уже, - Яра коснулась тонкими пальцами смуглой кожи и заглянула в карие глаза: - Да только и не чужой, так?

Яра хотела, чтоб он понял: знахарка чуяла его проклятье, как и видела горе, оставленное позади. Ашан выдержал пытливый взгляд, но оставил вопрос знахарки без ответа:

- Не задержусь у тебя надолго. А как уйду - отблагодарю. Золотом тебя осыплю, каменьями самоцветными. В ткани дивные девичий стан заверну. У степняков за жизнь так принято платить...

- Так ты степняк? Один из тех, что сожгли Белоград? - Яра испуганно одернула ладонь и тут же вскочила: - Что станет с нашим Княжеством?

- Мне не нужны дары Тура Каменного, не нужны и рабы. Не причиним мы зла лесному народу. Мести я искал здесь. За семью, за брата. Ты сама видала все, ворожея.

Он нарочно назвал Яру так. Чего ждал? Думал, станет отговаривать, лгать будет. А девка не стала. Гордо подняла голову, с сожалением проговорив:

- Как понял?

- Так же, как и ты - то, что я проклят. Верно?

Знахарка не стала лгать:

- Мне не доводилось видеть подобных тебе. Не знаю я, что за мрак снедает твою душу. Понимаю только, что помочь могу.

- Проклятье погубит тебя, ворожея. Его не исцелить. Оно велико, как Степь, и голодно, как пески. Заглянешь еще раз в душу - и тебя сожрет!

Яра внимательно вгляделась в глаза воина. Она медленно опустилась на еще теплую от его тела солому и легко коснулась руки Ашана:

- Я не боюсь смерти, Дар. Боюсь, что помочь не смогу - бессильной стану. Ты отдал взамен проклятья свою память, я верну ее. Хочешь?

Девушка была так близко от него, что воин впервые ощутил то, чего не чувствовал слишком давно. Теплый запах девичьего тела задурманил разум, наводнив его почти забытыми ощущениями.

Ворожея пахла травами, смолой и... нежностью. Солнцем, снегом, хрустящим морозом. И уж совсем близко - звоном капели со сладостью первых лесных подснежников. Мужчина вспомнил, как касался ее губ, и на миг ему показалось, будто снова чует их вкус.

Медовые. Как тот кулич, что давали в детстве. С цветочным нектаром и россыпью орехов.

Ашан протянул смуглую руку к лицу знахарки, лишь на миг замерев у самых губ. Вдруг испугается, на помощь станет звать?

Но Яра не боялась. Она безотрывно глядела в глаза воина, словно бы понимая его чувства. А потом сама приблизилась к его лицу, коснувшись теплым ртом обветренных губ.

И пространство снова заискрилось, затягивая Ашана в мир прошлого. Яра готова была броситься за ним сквозь колышущееся окно, но воин не позволил. Он оттолкнул знахарку, одиноко провалившись во тьму.

Девушка всего миг глядела на измученное тело, гнущееся дугой. Глупая! Она думала, будто может стать для него своей, но тот лишь оттолкнул ее. Так же, как отталкивали до этого. Яра бросилась к двери. И лишь захлопнув ее, смогла отдышаться. Прислонилась спиной к сухим брусьям. И уперлась невидящим взором в высокий сугроб.

Есть лишь один человек, для которого она всегда будет своей. Старая Крайя. Та, что заменила ей родину, что укрыла ее дар от других.

Девка кинулась в избу, на ходу разыскивая знахарку. Да только той нигде не было.

И тут Яра поняла: ушла она. В лес.

Сгинуть захотела, чтоб она жила.

***

Яра блукала уж несколько часов. Снова повалил снег. Следы Крайи закончились у опушки, и молодая знахарка со страхом вглядывалась в лесную глушь. Охоронник сказал, будто лес не обидит ворожею, да только знает ли об этом дикое зверье? Ведь тот волк напал...

Хорошо, хоть поесть взяла. В лукошке звякнула склянка с молоком. Отпив пару глотков, ворожея отломила кусочек хлеба и, развязав тонкую тканину, обмакнула его в соль. Нужно оставить еды для Крайи, она наверняка голодная.

Яра все ходила и ходила, и каждый раз дорога ее останавливалась у Чертовой Ямы. Знахарка меняла курс, снова шла - и опять это место. Как будто лес пытался ей что-то сказать.

А она не понимала. Слышала, да слов разобрать не могла.

И страшно ей здесь, и душа ноет, а отойти от Ямы сил нет. Знахарка до слепоты вглядывалась в деревья, до звона в ушах пыталась расслышать голоса лесные. Словно пологом это место укрыто...

Выхода не оставалось. И хотя в прошлый раз Охоронник гнал ее от этого края...

Яра приникла к заснеженной земле и прошептала просьбу. Ничего. Только снег повалил сильнее. И тут бы поверить, что дух-хранитель не слышит ворожею, но Яра чувствовала - лес понимает ее. Отчего ж молчит?

Приникла к ледяной коре сосны, моля ее откликнуться - все то же.

Тишина и глушь.

Но вдруг Яре показалось, что в стороне что-то блеснуло.

Молодая знахарка резко обернулась, всматриваясь в снежные тропки, но ничего не нашла. Почудилось?

Яра осторожно отошла от странного места, снова приникнув к земле, и только сейчас разглядела: к ней ползла змея. Стелясь по запорошенной дороге черной лентой, она все ближе подбиралась к знахарке. Теперь до Яры донеслось гадкое шипение.

Знахарка вздрогнула.

Змея зимой? Такого не бывает! Эти твари давно заснули в ямах, дожидаясь тепла. Да только ей не почудилось!

Гадюка ползла все ближе, и Яра словно остолбенела.

Она попыталась просить помощи у леса, но тот словно бы оглох. Ветер стих, а снег повалил еще сильнее. Ярослава резко дернулась в сторону, и гадюка не достала ее.

Яра бросилась бежать. Но куда?

Она не видела перед собою ничего, кроме белого полотна снега, и внезапно оказавшийся на ее пути корень кряжистого дуба оказал знахарке дурную услугу. Она с разбегу упала лицом в снег, больно оцарапав ногу. Только это все не шло ни в какое сравнение с тем, что ползло за ее спиной. Знахарка развернулась, ожидая опасности, и выдохнула.

Старая Крайя с силой толкнула ногой черную тварь, и та, описав в воздухе дугу, ударилась о ствол дерева.

- Дурное ты место выбрала, Ярка, - сокрушенно заговорила старуха, - Охоронник что, не предупреждал?

- Предупреждал, бабушка, - оперлась на руку ворожея, - только тебя нигде не сыскать...

- Не хотела я, чтоб ты меня нашла. Думала, уйду в лес, да и замерзну средь снегов. А там - все одно душе ночницы покоя не будет. Мне уж не вымолить прощенья в этом мире.

Яра не понимала, о чем говорит старуха. Знала лишь одно: когда люди шли за нею с вилами, одна Крайя заступилась за младенца. Одна решила дать ей жизнь. Это решало все.

Яра обняла старуху так крепко, как только могла и уверенно прошептала:

- Не поверю, что ты дурного людям хочешь. Не спасла бы младенца, когда все были против...

И она впервые за это время расплакалась. Ей было совестно, что показала слабость. Только Крайя не торопилась домой. И руки уж заледенели, и не ела ничего за день - Яра чувствовала, что та старалась себя наказать.

Да только родная она Яре.

- Пойдем, бабушка, домой. Прошу тебя. Мне одной не выжить.

Она утерла лицо меховым рукавом и жалобно заглянула в глаза старухе:

- Спасла ты меня тогда, бабушка, и теперь твое спасенье мне нужно. Люди похоронят меня заживо, коль не станет тебя. Сама знаешь - чужая я. Подкидыш.

И Ярослава тяжело вздохнула.

Крайя отняла ее руки от свои плеч и тихо проговорила:

- Пойду, Ярка, за тобою. Только должна ты знать, какое зло в дом пускаешь.

И она ухватила Яру за руку, резко потащив за собой. Ворожея остолбенела: такая сила в старушечьих ладонях жила, что могла напрочь сломить любое сопротивление. Да только руки молодой знахарки удерживала бережно.

И Яра позволила увести себя.

А Крайя все углублялась в чащу, выбирая самые темные тропы. Наконец, остановилась.

Девушка поежилась. Вокруг нее стоял непроглядный лес, и как не силилась она разглядеть в нем целебну, деревья молчали. Словно выпито все было до нее.

- Не могла я иначе, - пояснила Крайя, наблюдая за тем, как ворожея вглядывается в стволы деревьев, - лучше уж у них силу черпать, чем у людей. Проклятое это место, Яра. Проклятое, как и его хозяйка. Стой здесь. И гляди в оба. Коль отвернешься от меня - отпущу, не трону. Не причиню тебе вреда.

И старуха стала собирать сухие ветки, лежащие под толстым слоем снега. Она накидала их друг на друга, и, присев у костра, что-то зашептала. Слова давались ей с трудом, и Яра видела, как Крайя тяжело опирается на землю. Но уже в следующее мгновенье из-под веток пошел тонкий дымок, а вскоре костер и вправду задался.

- Подай мне это, - старуха указала на Ярино лукошко, и, получив его, разлила молоко слева от костра. - Молоко на запад, соль - на восток, - пояснила старая знахарка, зашипев от белого песка. Она срезала кусок кожи с пальца, бросив его перед костром, и, протянув к Яре руку, сделала глубокий надрез. Уронила несколько капель крови напротив своей плоти, прошептала: - Плоть мертвяка на севере, да невинная кровь на юге.

Огонь разгорался все сильней. Несколько веток уже превратились в пепел, а кострище все росло. Крайя же стояла к нему спиной:

- Гляди, дитя, кого зовешь с собою. Гляди внимательно, коль не боишься!

И она прыгнула сквозь огонь. Сгорбилась, противно зашипев. Сплюнула кровью на свежий снег. И прыгнула еще раз.

И кровь не алая - черная. Гнилая словно бы.

Руки удлинились и скрючились, а лицо покрылось темным тленом.

Яра в ужасе закрыла глаза, уже понимая, что будет дальше, да только Крайя не пожалела ее:

- Гляди! - Прокричала она рыком зверья дикого. - Гляди, что я такое!

И она снова прыгнула.

Вой. Дикий, страшный вой разнесся по округе. От него кровь леденела, да только Яра забыла дышать. Перед ней больше не было старой знахарки. Нечто другое, темное.

Невиданный зверь повел носом в ее сторону, и снова прыгнул сквозь огонь, вернувшись к Яре полутрупом.

С рук Крайи свисали тлеющие останки. Местами проглядывала светлая кость, и запах...

Яра никогда не чуяла ничего подобного.

Вонь гниющей плоти заполнила ноздри девушки, и та отвернулась. Рвота подкатила к горлу резкими спазмами, и Яра не сдержалась.

Ее рвало долго. Она жалела, что съела тот кусок хлеба. Иначе все уже закончилось бы.

И только свежий снег остановил новый приступ.

Ворожея умылась талой водой, обернувшись к Крайе. Та снова стала прежней. Глядела на Яру невидящим взором, и впервые в жизни молодая знахарка увидала мрак. Он струился из глазниц Крайи, и заполнял собой ее душу. Обволакивал тленное тело, не давая ему рассыпаться. И заполнял собою это проклятое место.

- Уходи, - виновато попросила старуха, - теперь ты все знаешь. Знаешь, кто такая ночница.

Девушка сделала шаг назад, осторожно нащупывая землю. Она обернулась, ища опасность, да только ясная мысль озарила ее:

- Не дано мне знать, что заставило тебя сделать это, - Яра говорила едва слышно. Голос охрип от рвотных спазмов, а язык почти не слушал ее. Но молодая знахарка понимала: отпустит Крайю сейчас - не увидит никогда. - Да только разумею я: если бы ты хотела мне смерти - уж давно позвала бы ее. Пойдем, бабушка, нужно целебну для тебя найти.

И старуха разрыдалась. Впервые после того, как похоронила Мару.

***

- Давно это было, - тяжко говорила она, сидя за глинобитным столом, покрытым тяжелой дубовой доской, - молодой я была тогда. Думала, что жизнь знаю. Любила...

Она обхватила голову руками и говорила без умолку, а Яра словно видела это все, словно проживала ее жизнь. Не винила. Не казнила ее в помыслах.

Да и как винить?

Когда ты молод и любишь - ошибаешься. Все ошибаются. Только ошибки эти стоят по-разному. Кто-то алтыном откупится, другой жизни не пожалеет...

- Полюбок был у меня, Орликом звали. Ходил долго, сватался. Любился. Клялся, что навсегда это. Говорил: зачем нам ждать сговорин, коль и сейчас можно быть разом? А я ведь слушала, жизни не зная. Не думала, что дурно поступаю. Да и что дурного в любви-то?

Она замерла, подняв на Яру полные мрака глаза, и с болью продолжила:

- А как пузо стало расти, Улада ему приглянулась. Девкой молодой она тогда была. Знахаркой. В нас обеих в тот час дар просыпался, ворожеями суждено было стать... А мне еще и Рожаницы с неба улыбнулись. И носить бы дитя, да мужик мне нужен был. Не видела я без него ни жизни, ни дитяти своего. Вот и пошла просить подмоги у ночницы. Стала такой же, умертвив в себе дитя.

Трое суток кровью истекала, кричала, что не хочу больше проклятья. И что полюбок мне не мил. Просила Рожаниц вернуть дитя. И Макошь заступиться просила. Да только божиня не плетет судьбы для мертвых.

Выжила.

Позором, карой вечною.

Выжила.

И Орлик заметил. Снова полюбил меня, кинув Уладу. Ей ведь тоже судьбу изгубил, так и не сыскала себе другого. Гнев с тех пор на меня держит. Клянет.

А этот снова стал ко мне захаживать, слова дивные говорить.

Да только противно мне было. Больно до слез, до хрипоты ночной.

Прогнала я его. Не проклинала - сам сгинул, попадясь мужу молодой бабы. За полюбство сгноили его.

А мне вот проклятье осталось. Не погубила я ни селян, ни скотину. Кинула все, и пришла в Светломесто, оставшись тут знахаркой.

Проживала жизнь, пока твоя матка ко мне проситься не пришла. Любила она батьку твоего, в шлюб собиралась, да только сошел он смертью лютой. Оставил ее брюхо растить да проклятья слушать, а сам сгинул.

Мара держалась, слышишь? Она - не я. Любила тебя, когда ты еще под ребра не стучалась. Гладила все время, песни напевала. Ручничок вышивала, чтоб водой святою обтереть, когда глаза раскроешь да крик подашь. Да только кровь в тебе суровая течет, южная. Не справилась матка, померла.

Оставила тебя, Ярой упросив перед кончиной назвать.

Я как взяла на руки - так и поняла: моя ты. Дитя родное, хоть и не богами данное. Моя ты, Ярка, понимаешь? Искупление проклятья, искупление грехов! Любила тебя, девка. Всегда любила. И любить стану, даже коль прогонишь меня!

В глазах Крайи загорелся такой огонь, что Яре на миг стало страшно. Она тут же прогнала тяжкие мысли, взяв старуху за руку:

- Излечить тебя, Крайя, нужно. Целебну найти. Это нынче важно.

- Нет, Ярка. Целебна есть для живых, я же давно мертва. У меня путь один - помереть, да в гадюшницу превратиться. Скитаться душой проклятой, нового тела искать.

- Та змея...

- Гадюшницей была, - закончила за ворожею Крайя, - ужалила бы, и душа гнить начала. Только ты ворожея, не погубит тебя эта гадина, хоть и боли много причинит. А вот простую девку... Выпьет до дна, и сама в тело сядет. С помыслами дурными жить станет.

Яра в ужасе вскочила:

- В этот лес не только девки ходят. Темнолесье кормит нас, и как придет лето...

- Черной Гнилью лес наш болен, - сокрушенно пояснила Крайя, - оттого и Охоронник не пришел на зов твой. Оттого и гады там живут. Ползет эта Гниль с каждым днем, и границы ее все шире. Да только кто остановит напасть? У кого силы хватит?

- Что нужно? Как исцелить землю?

- Если б знала я. Думаю, мертвая она уже. Не оживет никогда. Что усопло, не пробудится вновь. Да если найти зло, что Гниль в лес селит, выжечь его, тот очнется. Сможет защитить себя сам.

- Помоги мне, бабушка, помоги найти!

Яра бросилась к старухе в ноги.

Но та подняла ее с колен:

- Не здешнее это зло. Не видала я доселе такого...

Резкий грохот в дверь заставил Крайю замолчать, и она с тревогой взглянула на Яру:

- Не прознал ли кто про воина твоего?

Яра с трудом сглотнула и пошла отворять.

- Где он? - Литомир ввалился в избу, обдав ворожею студеным воздухом. Только запах браги, стоявший вокруг старосты, заглушил ее тревогу: - Где Свят?

- Нет его, - Яра попыталась ухватить Литомира за руку, чтоб он не упал, но было поздно. Не удержавшись на ногах, староста с грохотом свалился в ноги к ворожее, с силой ударившись лбом о деревянный порог.

Яра бросилась к нему, помогая поднять, но он оттолкнул ее:

- Мразь! Семя подкидово! Сына моего увела! К самим степнякам пойдет он, чтоб от тебя уйти, не жениться на Заринке чтоб. Коль сгинет он, и тебе жизни не сыскать!

Он замахнулся на Яру, и та в ужасе закрыла глаза ладонями. Уж если и ударит, лучше не видать этого. Да только Крайя перехватила ладонь Литомира.

Яра глядела за старую знахарку, и понимала, что леденеет от ужаса. Мрак, что жил в ней, окутал ее плотным кольцом, и теперь струился по полу как в горелой избе. Тянул черные руки к старосте, и еще бы миг...

- Покинь его, бабушка, - взмолилась Ярослава, - не виноват он, что сына так любит. Вернется ваш Свят, обещаю я.

И Яра бегом вылетела из избы.

***

Слуга уже привез немало слышащих.

Двое целителей, один Ворожебник и пятеро рунников. Все как один - мужики. Молодые, дюжие. И в глазах много непокорности.

Ей это нравилось.

Ворожебник держался наособе, как бы понимая, что его сила - больше. Остальные же жались друг к другу, пытаясь сохранить последние крохи тепла. В подземелье было холодно.

Сколько они томились здесь? Пожалуй, давно. Шестой день в промозглой сырости и без хорошей еды покажется вечностью. Особенно для тех, у кого дома осталась семья.

Колдунья видела таких. Дар в них едва теплился. Горел вокруг головы да сердца ружовым маревом, да переливался, когда лицо мужика прояснялось от мыслей о доме. Разгорался час от часу и тут же гас, не имея подпитки. Знать, все силы доселе уходили что на бабу, что на мальцов.

Слуга указал на двоих. Значит, эти с детьми. Что ж, она знала: будет нелегко. Но их дар... она не могла потерять ни крохи из того, что послал Огнедержец.

Чаровница оглядела тонкий стан в высокое зеркало. Небесный колер невероятно подчеркивал юную прелесть хозяйки, а копна рыжих волос, разметавшихся по плечам, окончательно уверяла ту: вряд ли кто из них видел что-либо более прекрасное. Колдунья удовлетворенно улыбнулась, нанеся душистой воды на изящную шею.

Стройные ножки аккуратно ступали по камню подземелья. Из-под свода на холодные плиты капала вода, а Чаровница не хотела испортить башмачки. Нет, конечно, жертвы будут, но пока еще слишком рано.

Она остановилась у кованной решетки, запиравшей дверь в темницу. Подождала, пока слуга откроет тяжелый замок и вошла. В лицо полыхнуло слежавшимся воздухом, смешанным с вонью нечистот, и женщина остановилась. Всего на миг.

Она миновала огромную лежанку из соломы и повела рукой. Там, где ладонь касалась затхлого воздуха, мгновенно возникали голубоватые огоньки, погружавшие мрак подземелья в мертвенное сияние. Свечение разгоралось, представляя утомленным гостям хозяйку.

Чародейка удовлетворенно наблюдала за реакцией слышащих, терпеливо подходя к каждому из них. Она не торопилась: мужчины должны хорошо ее разглядеть.

Изящная ладонь ласково касалась жесткой щетины, и те, кому довелось узнать ласку Хозяйки, глядели на нее по-другому. Ружовое марево вокруг головы да сердца светлело, дрожа словно бы от страха. Истончалось. Местами гасло. Настороженность и скованность уходили.

Страх исчезал из глаз мужчин, оставляя в них лишь покорность и... раболепие. У всех, кроме...

- Ты силен, - проговорила Колдунья, - останавливаясь у Ворожебника. Гай, так ведь? Слуга говорил о тебе. О даре дивном, что удалось пробудить землею святой. Только это не главное.

Она внимательно следила за молодым мужиком. Рыжий. Высокий, статный. И даром, что ворье. Не его вина, что батькина совесть оставила семью голодать, и что в родине той единственным добытчиком - малец с проворными руками.

А вот то, что силу пробудил...

Ворожебник внимательно глядел на Чаровницу, готовясь в любой момент отвести удар. Темна. И сила, что гудит вокруг нее, смрадом могильным отдает. Не свежим, нет. Давнишним. И, значит, Колдунья мертва много лет. Стало быть, сильна. И о силе ейной ему, рыжему поганцу, лишь догадываться.

И быть осторожным. Если то, конечно, поможет.

Чутье Гая не подводило никогда. И в этот самый момент оно не просило - требовало бежать с лихого места. Да только мог ли он? Верно, нет. Потому как мать с сестрами разменной монетой станут...

- Правда? Ты знаешь о своем даре. Давно?

Рыжий медлил с ответом. Осторожничал, обдумывая каждое слово. Приглядывался. И все же ответил:

- Достаточно.

- Но ты не знахарь, - женщина произнесла последнее слово с нажимом, как будто подводя Ворожебника к единственно верной мысли.

- Нет, - ответил тот. Его голос не изменился, и Колдунья недовольно сморщила носик. Упрямый. Что ж, может, это и к лучшему. Если он будет на ее стороне.

- Ты можешь получить все, что желаешь, - произнесла Госпожа. - Здоровье для мамки и сестер. Власть, алтыны, девку...

Она внимательно следила за каждым движением Ворожебника, чтобы не пропустить то, что даст ей ответ на главный вопрос: может ли этот мужчина остаться в живых. То, что щека дернулась на последнем слове, сказало совершенно ясно: может.

- Значит, решено.

- Непокорная она, - начал было Ворожебник, но тут же оборвал речь на полуслове. Незачем говорить Колдунье многого.

Женщина, внимательно разглядывавшая его, сократила расстояние между ними в один шаг.

- Она всего лишь девка. Я помогу тебе.

И Чаровница направилась к решетке, лишь за которой остановилась:

- Не подведи меня, Ворожебник. Помни о том, что уже подарено тебе. Власть да алтыны, а еще... три родные жизни.


## Глава 9.


Ашан полыхал.

Огонь проклятья то накидывался на него, желая поглотить душу воина без остатка, то отступал, повинуясь мощному дару ворожеи. Воин попытался встать, но тело не слушало хозяина. Оно ломалось под натиском боли, сгибалось в тугую пружину, а потом снова выгибалось дугой.

Раз за разом.

Минута за минутой.

А потом, когда Ашан думал, будто выдержать это уже не можно, пространство разорвалось, и в лицо ему полетела горсть снега.

Колючие безжалостные льдинки больно царапали кожу, и воин поднял ладони к лицу, чтоб укрыться. Вот только руки его были совсем не те, что сейчас - маленькие, с тонкими белыми пальцами и темной грязью под отросшими ногтями.

И сам воин вновь стал тем, кем был давным-давно. Был и... не был без Здебора...

Малец бежал так скоро, что споткнулся от острой боли в икре. Перетружденную, ее свело в резкой судороге. Лицо зарылось в мокрый снег, и слезы смешались с талой водой.

Сколько верст лежит меж ним и Белоградом? И сколько впереди? Что с братом? Жив ли?

В глазах полыхнуло - ярость поднялась. И не совладать с нею, если бы не материнская науза под стальным запястьем. Запястья сделал отец, когда принял в семью, а мать...

Жаркий огонь прокатился под кожей, предупреждая: тут бы остановиться...

Беглец попытался вспомнить теплую улыбку и нежное кольцо рук, да только где упомнишь младенчество? Забрали ведь так рано - только год прошел. И молоко бы еще пить...

Он как будто бы помнил тот голод. И молоко помнил. Сладкое...

А науза словно бы грела. Мальцу чудилось, будто это мать держит за руку, но ее руки холодны - Симаргл давно отвел ее в Туманный Лес, да и запер в одной из холодных изб. Стылая земля в том Лесу, вот и руки мерзнут.

А науза греет.

И сквозь тепло шепот: "Погоди, мой хороший, не горюй. Скоро выйдешь на лесную тропку, а там ногам легче. Трактов берегись! Иди вглубь".

Голос нежный, шепот тихий. Откуда помнит? Не знает.

Малец остановился: уж не бредит ли?

Обернулся по сторонам - кругом дремучий лес. Темень и глушь. Рой веток навстречу. Темные корни деревьев вывернуты от ночной бури. И только легкий снег...

А шепот все громче: "Сюда, мой хороший, сюда! Торопись!"

Беглец ступил было в сугроб, в другой - все одно: слышит. За скрипом снега, за стоном деревьев. Слышит, и все.

А перед глазами - платье. Белое, просторное. И рукава широкие, в пол, - руки скрывают. Лицо под капюшоном. И только голос:

- За мной, мой хороший, за мной... Не обижу. Тебя уж и так никто не миловал...

Беленица! Душа беглая!

Малец попятился, а она за ним. И все руки тянет, шепчет. Уговаривает.

- Ну, пойдем, милый. Там мамка, она заждалась. Руки согреешь...

Но дитя все нейдет. Наузу теребит, слово приговаривает. Старого бога просит, зовет на помощь. И плевать, что в Камнеграде уж давно храмы - мать не пожелала зла, защитила любовью. Только сплела ее в сговоре с Огнедержцем, дар с нитью связывая.

Науза поистерлась, да сила в ней огромная!

А беленица шипит, изворачивается. Вот и лицо сухое показалось, белое. А глаз нет. И руки тощие с когтями тянет - все одно, хоть кусок урвать. Да только не может она - только через зверье ей кормиться.

И отступает, шипя, в чащу. Клянет. Ругает. Именем истинным зовет - тем, которое матка родная дала. И сама называется тою, чей вкус молока малец до сих пор чует на губах.

Неженой...

И воин вспоминает все. Кем был и кем стал. Что оставил по-за каменными стенами Белого Города, и что сгорело вместе с его воеводством.

Проклятье отступает, тонет во мраке памятной ночи, но воин держит его, не желая отпустить. Почему?

Потому как имя его, маткой данное в Каменном Городе, больше не скрыто за завесой Туманного Леса.

И Роговлад понимает, что слово, данное ворожее, придется нарушить.

***

Яра брела по заснеженной тропке. В глазах рябило, а в горле горели произнесенные слова.

Она видела, что делает Святу больно, только как уберечь его? Не желала ворожея другу давнему зла, вот и отказала ему.

Злился?

Да.

Только злость не могила. Она отпустит его когда-то. И Свят уйдет, позабыв о старых чувствах. Найдет себе девку, смолвит старый обет, в храме данный, и будет себе жить, изредка вспоминая о Яре. Сам забудет и даст забыться ей.

А она станет ворожеей - настоящей, несущей людям слово истинное. Быть может, даже найдет себе полюбка? Что с того? Дитя Яра хотела...

Она на миг представила, как будет гладить крошечную головку, убаюкивая младенца перед сном. Вспомнила песни, что ей пела Крайя, и сама попыталась запеть. Наверное, для дитяти выйдет лучше.

Тяжко будет? Да. Только Яра не знала легкой жизни - оттого и не боялась.

Молодая знахарка не разбирала дороги, по которой шла: горестные мысли все еще держали ворожею у высокой избы, первой на головной улице. Она и дальше бы так шла, если бы не уперлась в меховой тулуп:

- Спешишь? - Гнусавый голос заставил девку собраться, забыв о печали. Она подняла глаза на тощее лицо с вылинявшей местами бородкой и наткнулась на колючий взгляд. - Как Анка?

Богослав, храмовник Светломеста, держался от Яры в стороне: боялся старой Крайи. Но здесь ее не было, и Яра почувствовала беспомощность. Только такие, как он, чуют страх. А потому знахарка выпрямилась, упрямо глядя в глаза мужику:

- Поправляется, Богослав. Память к ней вернулась, дитя ваше все время кличет. Пойдем, коли хочешь, проведаешь ее.

Но храмовник, казалось, не слушал:

- Мор по Княжеству идет, знахарка. И война, говорят, будет.

Яра опешила. Богослав с рождения невзлюбил девку, так отчего теперь говорить с ней стал?

- Мор знахари остановят, а войны, дай Бог, не приждем. Уж и так...

- Старики говорят, в такой час небожители древние просыпаются, селятся чертями в людях, черными метками тех одаривая...

- Богослав, опомнись! - Ворожея отшатнулась от мужика, словно от бесованного. И ведь почувствовала, что разговор этот не принесет ничего хорошего, да только лишь теперь разуметь стала, к чему тот ведет.

- Не заговаривай меня, Ярослава. Коль прознаю про ворожебничество - не миновать тебе костра.

Яра с ужасом отшатнулась. Так вот что! Все эти годы Богослав ни на минуту не забывал старую обиду, когда Крайя не отдала грешное дитя в лоно храма. Храмовник лелеял обиду, готовил месть и ждал часу. И час этот настал. Знахарка понимала: одна ошибка могла стоить ей жизни.

- Знахарством помогаю я людям, и в помощи своей не откажу. Потому как Бог, Богослав, вспомнит мой отказ грехом страшным. И костер, что трещит искрами в Небесных Чертогах, будет пострашнее твоего.

Знахарка гневно отвернулась от храмовника и зашагала в сторону Крайиной избы. Понимала ли, что приняла вызов от Богослава? Как же. Только Яра знала, что кара небожителей настигнет ее раньше угроз односельчан.

Ворожея остановилась у невысокой двери, что скрывала ее воина, и на миг задумалась. Что чувствовала она к Дару?

Обиду? Нет, Яра простила воина за нежелание впустить ее в воспоминания. Коль прячет их от нее - значит, так нужно.

Тогда, может, гнев за то, что тот скоро покинет ее, исчезнув в поисках брата? Нет, ведь ради Крайи Яра тоже ушла бы.

И ворожея поняла, что простила воина. За нечаянное тепло, которым он одарил ее, сам того не понимая. За ощущение родной души, без которого ей, подкидышу, станет жить еще сложнее. И за то, что свяжет их навеки.

***

Воин давно не знал женской ласки.

Силился вспомнить, когда в последний раз чувствовал под собой слабую мягкость да покорность девичьего тела. А на ум приходило другое - редкие, чужие объятья. Быстрые взгляды, скомканные движенья. Неловкость, всякий раз возникающая после того, как он уходил. И вынужденное облегчение до следующей луны, пока снова не найдет чужачку.

Таких женщин было много - едва ли не в каждом трактире, оставленном посреди Пограничных Земель. И все они - разные. Кто из Степи, кто принадлежал Лесам. Были и привезенные из-за Морей - те всегда казались Ашану слишком грубыми, больше похожими на мужчин. Но именно таких он и выбирал, опасаясь всколыхнуть прошлое.

Уж и стерлась та ночь из памяти. И пошло рябью время, унесшее стоны боли степнячки, носившей его дитя. Молодой муж знал: в Степной Горячке не выжить ни матери, ни дитяти. Только легче не становилось.

Из-за любви? Нет. Ашан уже тогда понимал, что любить ее не сможет - душа мертвая забыла про чувства. Тогда отчего? Не потому ль, что тонкая жизнь оборвалась, когда в нее вторглось проклятое семя?

Воин вгляделся в полумрак хлева и прислушался к голосу скотины, готовой уснуть. Кобыла мелко копошилась, устраиваясь удобнее на свежей соломе. Сопела.

У них с Жайной тоже был дом. Высокий шатер, устланный внутри богатыми шкурами, привезенными Ашаном с набегов. И посуды в нем знатной хватало - степнячке всякий раз нравилось приносить молодому мужу сладкий кумыс в высоком золотом кувшине, что прибыл с земель Желтого Моря. Те мастера умели говорить с золотом да каменьями...

И всякую редкую ночь, что воин был дома, тонкий смуглый стан, дрожал в его ладонях, пылая подобно смоляному факелу. И второй сын Хана жег его, не боясь, что тот сгорит. Сминал грубыми ладонями, целовал жадными губами, ласкал, как умел.

Понимал ли, что степнячка сгорит, оставив после себя голод, страх и неутолимую жажду? Верно, нет. Потому как даже в той жадности остановился бы. Как останавливался каждый раз, когда видел ворожею.

Жайна скоро понесла. Как прознал? Степнячка стала подолгу оставаться в высоком шатре под присмотром матери - седой кряжистой женщины со сросшимися на переносице бровями. Глядела она на воина с презрением, с ненавистью. А сказать боялась: второй сын Хана был в почете. И коль девка ее так решила...

Ашан помнил их свадьбу. Его нареченная долго вышивала красный койлек, пуская по его подолу блестящие монисты. И золото монет играло с золотой нитью сапожек, что подарил нареченной на обеты Ашан. Не пожалел старый Пиржан для платья единственной дочери ни драгоценных нитей, ни монист дорогих. Выменял за наряд табун породистых лошадей - в дом к самому Хану степнячку снаряжали...

Звон золота долго стоял в ушах воина, когда он вспоминал, как танцевала перед ним тонкая Жайна. И смеялась, звеня голосом еще больше.

Драгоценный саукеле - головной убор невесты - везли с самих Южных Земель, раскинувшихся рваным полумесяцем у Желтого Моря. Бесценная канитель пронзала дорогую ткань, подхватывая в крепкие объятия бесценные лалы да изумруды, а по центру саукеле блестел настоящий рубин! Таких каменьев - едва сыщешь, и его Жайна гордо поднимала голову, неся диковинное украшение. Славным мехом была та шапка оторочена, и степняки долго любовались прекрасной невестой, вошедшей в дом Ашана.

И традиции чтила его нареченная, низко склоняя голову перед мужниным шатром. Кланялась Жайна в землю степную, выказывая уважение новому дому, а кончик саукеле при поклоне достигал очага жилища - невиданная роскошь! Уж не каждая кумушка выдавала замуж свое дитя в таком убранстве.

После жаркой ночи, проведенной в шатре мужа, Жайна надела новую шапку - ценную касабу, которую для нее сам Ашан купил у старого купца. Немало алтынов тот затребовал за дивный убор, да только воин и сейчас не жалел об этом. Жена его так и не сменила касабу на высокий белый кимешек, что надевает степнячке мужнина матка после первых родов. Так и ушла к праотцам - нарядная и юная...дева, а не мать.

После смерти жены Ашан боялся юных дев. Слишком хрупкими они для него казались. Тонкая кожа, нежный стан - он хотел и страшился девичьей ласки. Боялся снова услышать стоны боли из своего шатра. Уж и Элбрас, и сам Хан к нему сватали красавиц-степнячек, а он все отказывался. Дескать, не дано знать, вернется ли с похода. А коль не ступит нога на теплые ковры родного шатра, чего ж девке слезы по нему лить? Пусть вот лучше другого ищет, детей рожает...

Только голос тела становился все громче. Воин глушил его как мог. Ждал по целой луне, выбирая самую крепкую чужачку в трактире. Забывался ненадолго в скупых ласках, оставляя горсть алтынов на деревянной лавке. А затем снова - гулкое одиночество в ясной степной ночи. Понимал ли, на что себя обрекает? Как же. Понимал. Только боялся нового греха, глядя на тонкостанных степнячек.

Воин так задумался, что не сразу заметил движение у двери хлева. И только дуновение морозного ветра заставило его обернуться.

Молодая ворожея тяжко оперлась неестественно ровной спиной о дверь. Глаза ее были плотно сомкнуты, но веки нервно дрожали. Ашан впервые видел ворожею такой: испуганной, уязвимой, женственной...

Почему-то раньше он не замечал ни того, насколько стройным, даже худым, было ее тело; ни того, как сильно тонкие ладони были покрыты грубыми мозолями. Яра распахнула глаза, и в них воин прочитал боль, смешанную с растерянностью. Она выглядела хрупкой, словно бы сделанной далекими южными мастерами из тонкого стекла. И Ашан понял, что стоит рядом с ней только тогда, когда карие глаза встретились с настороженностью во взгляде ворожеи.

- Я не обижу, - почему-то произнес воин. Он ждал, что ворожея оттолкнет его, как не раз отталкивал бедное дитя народ Лесов. Но ворожея словно бы не принадлежала этим землям. Ашан чувствовал: своя она, да только понять никак не мог, отчего? В ее глазах было столько разумения, столько сострадания и нежности, что Ашан едва дышал. И простила ведь его за то, что прогнал от тяжких воспоминаний...

Он забыл уж, что есть чувства. Так проще, когда душа все время болит. Забыл, что такое радость, бегущая по телу пьяной усладой. Запамятовал, что есть нежная ласка и робкая любовь. Не вспоминал, что где-то есть жизнь...

И вдруг все это обрушилось на него, затопляя невероятным чувством восторга. В груди - там, где когда-то у воина было сердце - защемило, и он словно бы вновь почувствовал запах ворожеи. Теплый, нежный...

Почему-то сейчас она пахла зарослями иван-чая, которые приемная матка рвала на напой. И нежным пахом кислого хлеба, что малец так любил. Медом, радостью и солнцем. Солнцем особенно. И совсем в ней не было запахов Белого Города и дороги в Пограничные Земли, степного войска и приторных благовоний прежней жены - Жайны.

Воин оторопело глядел на юную ворожею, силясь понять, что есть она для него. И ведь знакомы всего несколько дней, а как родные...

Его губы нашли ее - податливые, горячие, мягкие - и тут же смяли в диком, невероятно жадном поцелуе. Он всего лишь на миг задумался, что станет с ними. Но знахарка сама дала ответ.

Ее губы раскрылись, и он почувствовал, что мир - чужой и чуждый - вновь принимает его. Таким, каков он есть. Принимает безоговорочно, не вспоминая ни о проклятье степном, ни о краже в Белограде. Не как чужака - как своего. Долгожданного и близкого. Родного...

Ашан нехотя отстранился от Яры, провел большим пальцем по раскрасневшейся щеке, коротко прошептав:

- Пойдем со мной.

И она приняла его волю, вновь коснувшись его губ своими.

А мир вокруг них заискрился мириадами звезд, среди которых были две самые яркие.

***

Ворожебник зорко следил, как движется работа.

Перед тем, как рыть могильную землю, нужно было убрать каменных богов, что чтились на этой земле с испокон веков. Статуи Сварога и Макоши уже унесли, а Огнедержец никак не хотел покидать святого места. Уж и рунами его обкладывали, и кровь живую лили - а старый бог все стоял на месте, за детьми своими приглядывая.

И Колдунья подойти к нему боялась. Почему? Не говорила. Только чувствовал Ворожебник, что расплаты она страшится за содеянное.

С десяток крепких жилистых наемников, привезенных непонятно откуда главным Слугой Госпожи, тянули за крепкие веревки, только те раз за разом истончались, соскальзывая с острого камня.

- Твою ж... - Высокий бородатый мужик смачно ругнулся, сплевывая на святую землю, и Ворожебник не выдержал, послав в него проклятье. Пусть помучается, раз святость богов оскорбляет.

Бородач согнулся пополам, и на его место встал другой, нервно косившийся на Колдуна.

- Ты, - последний указал рукой на одного из рунников, - снова распори землю дощечками!

И рунник бросился исполнять приказ. Руки слышащего дрожали - сказывалось истощение, что наступает после того, как отдашь большой запас дара. Он достал из тканевой сумки заготовленные колышки, исписанные древними рунами, и стал вбивать их вокруг статуи, после чего наступил черед самого Ворожебника.

Гай собрался с силами, которых к исходу ночи оставалось немного. Воздух вокруг него загудел, заискрился. Засверкал десятками искр, что потянулись к оживленному рунами дереву. И дерево откликнулось, оживая...

Ему снова пришлось касаться каждой дощечки, шепча на ходу слова заклинания. И только после того, как яркая желтая лента, созданная из светящегося воздуха, опоясала Огнедержца, наемники снова налегли на веревки.

Статуя опасно накренилась - и в следующий же миг пала к ногам ликующих мужиков.

Ворожебник про себя выругался, злясь на никчемное ворье, что топтало грязными ногами святое место. Но вовремя опомнился: ночь на исходе, а впереди много работы. И пусть это отребье не нравилось ему, но все же нужно было отдать ему должное: свою работу наемники выполнили, и теперь мужчина мог оглядеться.

Старое капище, что за стенами Камнеграда, было почти разрушено. Слышащие то и дело натыкались на торчащие из-под земли изъеденные мхом поминальные камни. Кто покоился под ними: верный муж, аль девка молодая? Молодица, сгинувшая в повитушной горячке, или дитя неразумное?

Прознать было сложно. Невозможно почти.

Только для того ведь и вызвала Госпожа его. За то и цену обещала уплатить дорогую...

Гаю вспомнилось, как силу свою он будил на земле капищенской. Оттого и покорялась теперь она ему, своим признавая. Открывала секреты, позволяя заглянуть под земляное покрывало.

Мужчина провел рукой над холодной землей и закрыл глаза. Сосредоточился. Прозрел. И увидел тонкое тело, лежащее под пластом снега. Девка - незамужняя, неиспорченная. Чистая. Значит, сойдет.

Ворожебник опустился на одно колено и пронзил острым ножом стылую землю у небольшого холмика. Нож тот дала сама Колдунья - рукоять была исписана старыми рунами, средь которых попадались даже такие, которых сам Ворожебник не разумел - видел только мощь, что рождала от знаков. И сила исходила от клинка такая, что дрожь бежала по крепкой руке, заставляя ту трястись, как у любителя браги.

Мужчина ухватился за рукоять двумя ладонями и с нажимом вогнал железо в землю. И та покорно разошлась, простонав от обиды. Несколько рваных движений - и на земле осталась руна Чернобога, уходящая ветвями под заледенелую корку. Ворожебник окропил руну кровью из сосуда, что дала Колдунья, и тут же сморщился: кровь та была мертвой. Смрадной. А ведь бежала по венам живым, наполняя Госпожу красотой и молодостью.

А руна загорелась мертвенно-синим светом, заставляя землю шевелиться, поднимая тело.

Скорей, нужно торопиться, пока девка еще в покое!

Краем глаза Колдун видел, как отшатнулись наемники. Им сказали, что они должны осквернить капище, но никто не упомянул о запретном обряде. Крепкие мужики со страхом глядели на ворошащуюся землю, оживленную мертвой кровью, и начинали пятиться к городу.

Гай про себя ухмыльнулся. Глупые. Думают, будто отпустит их Госпожа с горой алтынов в Пограничные Земли - и дело с концом. Хотя... что может знать это ворье? Не скажешь ведь, что расплатой за осквернение земли Симаргла нужно платить жизнью и кровью - свежей, теплой совсем еще.

Ворожебник кратко кивнул руннику, и тот мигом направился к расцарапанной земле. Уложил заготовленную дощечку и позвал целителя. Целитель - один из тех, кого ждала дома семья - двигался неохотно: чары на него действовали не так, как на других, и он то и дело выныривал на свет божий, проклиная Колдунью. Но тут, на капище, его душа дремала.

Он полоснул грязным клинком по вздувшимся венам - и на сырую землю упали первые багряные капли. Они подсветили руну Чернобога алым сиянием, что давала сама жизнь, и руна затихла, упокоив мертвое тело.

А клинок завибрировал, сообщая Хозяйке: еще одна булла готова.

А коль все чистые души будут запечатаны кровью живой с гнильным смрадом смешанной, уж не придет за Госпожой Симаргл, чтоб увести в Туманный Лес.

И станет она жить среди живых - сама той жизнью повелевая.

Ворожебник встал с колен, молча взглянул на обмерших от страха наемников и закрыл глаза. Заговорил быстро, злобно, читая мертвый наговор. А когда очи его распахнулись, полные алого света, наемники истекали кровью, орошая свежим подаянием землю Симаргла.


## Глава 10.


Яра бегом направилась к избе Литомира. Ночь на исходе. Вон и небо уж занялось рдеющими всполохами. Година-другая - и село загудит, очнется от сонной неги да заспешит на подворья. А пока Свят никуда не ушел, его можно сыскать дома. Может, и послушает ее.

По головной улице идти не можно: несмотря на ранний час, ее могут увидеть. И снова пойдут толки об их полюбстве. Значит, узкой тропкой позади дворов.

Она едва прошмыгнула мимо хлева, как расслышала позади грузные шаги.

Литомир.

Не отпустит знахарку, хоть и понимает - не ее вина.

Яра обернулась, чтобы отговорить его, успокоить, как внезапная резкая боль оглушила ее. Ворожея интуитивно ухватилась ладонью за горящую щеку, падая в снег. И только тогда подняла глаза на обидчика:

- Не надо, Литомир. Хватит! Я отговорю его...

Яра попыталась встать, но удар в живот опрокинул ее. Девушка закашлялась, провалившись в снег. Рядом рухнул Литомир. Кислый запах браги ударил в ноздри, и Яра с отвращением отвернулась.

Староста встал на колени, и, покачиваясь, снова поднялся.

Глаза защипало даже не от боли - от обиды, и знахарка расплакалась. Поднялась, пытаясь уйти. Кажется, позади нее спешила Крайя, почуяв опасность. Она уже спасала Яру, и этот случай не стал исключением.

Но Крайя не поспела.

Литомир занес над Ярой кулак, да только так и не ударил ее.

Ворожея вскинула голову, пытаясь понять, что его остановило, и пришла в ужас.

Степняк. В одних портках да рубахе, что она давешне принесла ему. В сапогах поверх чистых холстин. И морозно на дворе, а он - за ней. Беспокоился? Чуял опасность?

Воин, которого она приютила, крепко держал старосту за руку, выворачивая ее с неестественной силой. Литомир боролся со степняком, да так и взвыл от бессилия, опускаясь перед Даром на колени:

- По стопам матки пошла, знахарка. Нос воротишь от Свята, голову хлопцу дуришь. А сама...

Он с омерзением сплюнул в снег, и, пошатнувшись, сам же упал в эту слюну.

Выругался.

- Завтра все узнают о твоем позоре. Пусть помнят люди: подкидово семя никогда не растет...

Он не договорил - дохрипел едкие слова. Поднятый за горловину тулупа, староста со страхом вгляделся в воина, что стоял перед ним. Яра же была так напугана, что не могла проронить ни слова.

- Ты не тронешь ее, - с угрозой произнес Дар, - не причинишь зла.

Яра даже не видела - чуяла, как степняку сложно совладать с собой. И проклятье берет верх, а он силится его покорить. Глубокая морщина, залегшая меж темных бровей, выравнивается при взгляде на нее. И Литомиру бы отступить, да только старостин гнев давно вошел в присказки селян:

- Не тебе решать...

Кулак Дара запечатал рот Литомиру, и тот еще несколько минут откашливал багровую жижу, орошая ею свежий снег. А дыхание воина при виде свежей крови участилось, да нитка пульса, что шальная, забилась под кожей.

Яра шагнула навстречу Дару, легко коснувшись плеча. И мускулы воина под пальцами знахарки обмякли, а ярость в глазах поутихла, откликаясь на девичье тепло.

Староста же, едва отдышавшись, желчно напомнил:

- Что ж не женишься на ней, а? Ходить в хлев - ходил, а как жениться...

И он снова закашлялся от очередного удара.

Яра больше не могла слушать обидных речей. Она обхватила ладонями лицо Дара и, запечатав его взор на себе, взмолилась:

- Отпусти его. Прошу. Не ведает он, что говорит. Это брага, он до нее всегда охоту имел.

Девушка уцепилась за руку воина и с мольбою во взгляде попросила:

- Я спасла тебя, Дар. Теперь твой черед. Отпусти Литомира.

Степняк послушал. Нарочито медленно разжал кулаки, отпуская края тулупа, и вопросительно взглянул на Яру:

- Простишь его?

- Не нужно мне прощение этой блудницы, - вскинулся Литомир, - завтра все село узнает, что полюбок у нее. Степняки скоро уйдут, тогда и расквитаемся, знахарка.

Яра не успела заметить, как Дар метнулся к старосте. Видела только ярость в глазах воина, что поднималась алой бурей в груди, да понимала: тот на грани.

- Ты не причинишь ей зла. Увезу я ее, женой своею сделаю. И коль ослушаешься...

Он снова занес кулак над Литомиром, но резко замер. Говорил рвано, отчеканивая каждое слово:

- Сожгу все село. Все избы до последней щепки. До соломины гнилой. Яра покинет Светломесто, а ты постараешься, чтоб память о ней хорошею была. Скажешь, любовь большую встретила, и сам ты нас благословил. Понял?

Литомир развернулся к застывшей Яре и с ненавистью проговорил:

- Раз покинешь Свята, не враг ты мне. Исполню волю полюбка твоего. Да только не попадайся мне на глаза, девка!

Он поднялся на ноги и неуверенно пошел домой, а Яра так и осталась стоять в снегу. Видела, как Дар протягивает к ней ладонь, чувствовала, как поднимает ее на руки. А сказать ничего не могла.

- Пойдем, милый, - прошептала Крайя, - в хату нужно отвезти ее.

И старуха повела за собою воина, несшего на руках Яру.

***

Грохот церковных колоколов ворвался в село ранним воскресным утром. И не утром даже - зорькой ясною.

Студеный воздух навевал сквозь отворенные двери храма пригоршни снега, отчего проход был заметен белым ковром.

Звенело так громко, что поневоле люди стекались к прохудившемуся от холодов святилищу. Заспанные, укутанные в тяжелые тулупы, они торопились к шлюбу - только при нем так поют колокола.

Порой гомон даже заглушал голоса медных звонарей, но Яре удалось расслышать: венчание.

Молодая ворожея стояла у самого алтаря. В тонком платье из того самого льна, что купила на выставе, зеленом. Волосы рассыпаны по плечам да прибраны венком из колосьев - чтоб шлюб плодовитым был.

Посеред живота Крайя повязала молодице красный пояс с рунами охоронными - от сглаза утробы. И такой же - на руку Ашану, чтоб смог защитить нареченную.

- Кто женится-то? - Раздалось позади нее. И тут же голоса примолкли, разглядев напротив Яры статную фигуру воина с темными волосами.

С каждой минутой народу все прибавлялось. Стало жарко. Тут и там ненарочно толкали локтем, и Яра втайне понадеялась, чтобы все поскорее закончилось. Не так она представляла этот день. Не о таком грезила.

- В селе гулянье, - напомнил дядька Казимир, озираясь наокол, - чем не радость?

И он подмигнул Яре с широкой улыбкой, которая выходила только у него. Придержал за руку, полушепотом твердя:

- Забудь, Ярка, слова Литомира. Не враг он тебе. Да и сыну не враг. Уж норов у него такой.

Яра улыбнулась дядьке и бросила быстрый взгляд на нареченного, стоящего рядом. Спина его пряма, лицо спокойно. И только губы сжаты в тонкую линию. И здесь, в храме среди селян, он не кажется чужим - свой, словно бы рожденный Землею Лесов. И даром, что кожа его темна - душа родная, близкая...

И все же Дар казался ворожее холодным. Словно бы вырезанным изо льда. Глядел поперед себя ровным взглядом, и ничто в нем не выражало смятения. Он словно бы не видел яриного взора. И она могла бы обмануться на этот счет, если бы не крепкая ладонь суженного, сжавшая ее ледяную ладошку.

Колокола прозвонили еще раз, и все замерли. Раздались славные голоса певчих, и в святыню вошел Богослав.

Он брезгливо глянул на молодых, но говорить ничего не стал. Раскрыл старый фолиант и громко, чтоб заглушить перешаптывания толпы, начал читать молитвы.

Яра остолбенела. Она понимала, что в эту самую минуту посеред людей, под взором небожителей вершится ее шлюб. Да только как заслышала слова храмовника, поняла неотвратимость происходящего.

Она видела подле себя воина. Знала, что красив. И понимала: он достойный человек. Да только достаточно ли этого для сговорин?

Нет.

Почему ж тогда у нее нет выхода?

Верно. Проклянут. Заставят жить вдали от села, а еще лучше - прогонят.

Нет уж. Лучше так, с ним. Глядишь, и счастье для себя сыщет. Тихое, робкое. Когда тот, что ложится с тобой на сенник, подкидышем не считает. Потому как и сам чужой до этих мест.

Мысли Яры были так горьки, что она не заметила, как слеза скатилась по щеке. Верно, люди поймут все иначе. Может, кто-то пожалеет. Тот же дядька Казимир. Вот, он уже жмет ей ладонь, пытаясь успокоить. Да от этого только горше.

Шлюбный обряд вершился. А Яра с Даром обменивались дарами супружниными: ворожея сняла с запястья оберег и повязала его поверх руки суженного. Наузу научила ее плести Крайя, она же проверила работу девкину, удовлетворенно кивнув, что все вышло как надо. И только тут, в Храме, Ярослава отчетливо увидела силу, алые нити питавшую: та заставляла студеный воздух вокруг запястья Дара дрожать.

Воин же одарил невесту увесистым перстнем с невиданным камнем - все, что привез с собой из Степной Земли.

Знахарка с недоумением глянула на ладонь, посеред которой огненным цветом сиял багровый лал - невиданная в Светломесте роскошь. И почему раньше не заметила его на руках воина? Видно, перстень был ценным для степняка, раз он сберег его.

А в храме наступила тишина.

Пока вершился обряд, Яра все думала о Святе. О том, как скажет ему о шлюбе. Понимала ведь, что причинит другу боль, да только и по-другому не могла. А охотника все нигде не было. Она нашла глазами Литомира с Веселиной, рядом с ними стоял нарядный Нег, а Свята нигде не видать.

Вот уж и на руки молодым повязали белый ручник с червонной вышивкой, да щедро посыпали зерном. Знать, плодовитой будет молодица.

Богослав еще раз пропел молитву и отпустил молодых. Народ высыпал на улицу. Яру с Даром подхватило людским потоком, чтобы тут же вытолкнуть в обережный круг из туго сплетенных рук селян. Знахарка оборачивалась по сторонам и не запоминала лиц.

Она оставила ладонь Дара в тщетных попытках отыскать взором Свята, как вдруг сильные пальцы схватили ее за тулуп, вырвав из людского кола. Рванули. Сделали больно.

Девушка обернулась, встретившись глазами с пьяным взором Литомира. Попыталась вырваться, да где же?

- Помнишь, что обещано? - Староста не мог сдержать гнев. Его лицо раскраснелось, и ноздри раздувались как у бешеной животины. - Иди к Святу, откажись от него. Расскажи о шлюбе. Иди!

Он кивнул в сторону леса, и Яра поняла: там ее уже ждут.

Ворожея бросилась сквозь толпу и скоро выбежала за околицу. Она побрела вглубь, понимая, где может ждать ее друг, но так и не добралась до старого вяза.

Расслышала знакомую поступь, и, горестно вздохнув, обернулась:

- Батька сказал, замужняя ты уже. Говорит, уедешь от нас сегодня.

Свят пытался казаться отстраненным. Держал спину ровно, глаза от ворожеи отводя. А нет-нет, да и цеплялся обиженным взглядом за родные черты. Да постоянно дергал край тулупа дрожащими пальцами.

Яре стало так больно, что ее замутило. Она бросилась к другу и крепко его обняла. А когда отодвинулась, увидала мольбу в знакомых синих глазах.

И не выдержала. Ухватила друга за руку, взмолилась:

- Прости, Свят. За дружбу нашу, что ближе родины была. И за то, что любил ты меня. За Заринку. За надежду нечаянную. За все. Прости.

Яра старалась встретиться глазами с другом, но тот все отводил взор:

- Батька говорит, полюбок был у тебя. Воин. Сказал, давно ты с ним... Правда?

Яра отвернулась. Что делать? Сказать ему правду? Да только отпустит ли ее Свят после этого?

И все же не смогла соврать.

- Спасла я его, Свят, из лесу раненным вытащив. Выжил он, да только уйти не поспел. Заступился за меня, а там...

- Значит, это все батька?

Свят был так грозен, что даже Яра испугалась:

- Прошу, не вини его. Твоею мне все равно не быть. Чужая я в этом селе. Подкидыш. Не простила бы себе, коль бы ты разделил мою долю.

- Яра!

Свят зло ухватил ее за руку, пытаясь остановить, но ворожея умоляла:

- Забудь меня. Чужою сегодня стала навсегда. Уеду. Может, станется, что встретимся. Не хочу тогда видеть в глазах твоих обиду. И вину чуять не хочу. Прости, Свят.

И Яра бросилась к избе, где ее уже ждали.

Две кобылы били копытами снег. Поклажа была готова, и Яра несмело вошла в хату:

- Прости, что покинула тебя одного. Больше не стану...

От Яры не укрылась досада Дара, но она понимала: уйти, не попрощавшись со Святом, ей было нельзя. Воин поймет, наверное. Ведь теперь она навсегда принадлежит ему. Перед небожителями и людьми.

Знахарка подошла к Анке, что спала на лавке в бабьем углу, и осторожно, нарочно медленно стала перевязывать раны. Словно бы пытаясь оттянуть отъезд, задержаться в родном доме на лишнюю минуту...

Но Крайя остановила ее, легко касаясь прохладной ладони:

- Ехать тебе пора. Скоро ночь, а лес болен. Торопись.

Знахарка уставилась непонимающим взором на старушку, что заменила ей всех. О чем говорит Крайя? О лесе? Так свой он. Знакомый. Это степняк, что стоит по-за нею, чужой. Да только чужой ли?

Яра спрятала дрожавшие ладони за спину и позволила старой знахарке усадить себя на лавку. Постаралась не думать что о страхе, в душе свернувшемся, что о неизвестности, распростертой за сенями избы.

- Вот, - проговорила Крайя, - в дорогу нужно поесть.

Она молча расставляла глиняный посуд на столе, по ходу приговаривая:

- За Анку не беспокойся, поправится она. Долечить девку - малого стоит. Ты все сделала. Помни про лес. Я собрала тебе травы. Отвары положила. Что еще? К Уладе сходи. Дара своего добудись. Тогда уж и отправляйся в путь-дорогу.

Она устало взглянула на Яру, которая не поднимала глаз, и обратилась к Дару:

- Коль заступился ты за девку, сердце доброе имеешь. Храни ее как зеницу ока. Оберегай. Увидишь - она лучшая награда из всех, что могли оказаться на твоем пути. Знать, средь небожителей обещаны вы были друг другу.

Старуха молча коснулась оберега, что повязала Дару на руку ворожея, и прошептала:

- Не снимай его, воин. Земля Лесов чтит старых богов. И они щедро делятся с детьми своею силой. То науз старый. Зоговоренный. Яра сама его вязала, когда еще не все ведала о даре своем. Только оттого мощи в нем не меньше. А теперь садись.

Ели молча, быстро.

Дар то и дело поглядывал в окно, и Яра понимала: тревожится. Он не говорил ей, с каким зверьем встретился. Да только ощущала ворожея страх, обернувшийся вокруг сердца воина змеей черной. Она скоро встала из-за стола, собирая посуду, но Крайя остановила девку:

- Сама все. Ты иди.

И она помогла Яре накинуть тулуп да платком пуховым волосы укрыть.

А после - нацепила той на шею бусы странные, из дощечек слепленные. И такие же - Дару.

Яра пробежала тонкими пальцами по деревяшкам, и, обнаружив выжженные символы, с удивлением уставилась на старушку:

- То ж руны старые. Запретные. И сила в них, бусах этих, великая чувствуется. Коль прознают...

- Не прознают, - заспешила Крайя, голос до шепота понизив. - Ты береги их, Ярушка. То ж твоя мать должна была сносить. Может, и не лежала бы сейчас в земле сырой, девкой юной туда положенной. Черная воля шла за ней по пятам. Это обманет ее. Тут ты со мной была, я защищала дитя свое. Нынче женой в мужнин дом входишь. И охранять тебя буду не я.

Надел тулуп и Дар - его отдал воину сам Литомир, отпуская знахарку. Мужчина помог Яре влезть в седло, и только тогда сел сам:

- Не бойся за нее, знахарка. Сберегу я твою ворожею.

Яра взглянула на Крайю в последний раз и с силой стукнула кобылу по бокам.

Лес больше не казался домом. Видно, знал, что знахарка покидает его, отрекаясь от земли родной. А оттого и обиду таил, пытаясь ухватить девку дурную за растрепавшиеся волосы. Однако ж препятствий не чинил. И с первыми сумерками вывел ворожею с воином к знахарской избе Низкогорья.

Улада не спала. Хоть и вечерело, да только сон ей в руку не шел. Чуяла она, что последние капли жизни покидают старое тело, и ждала Яру. Знала: та придет сегодня.

В дверь кратко постучали, и старая ворожея тихо отворила засов. Выглянула на свежий воздух, да тут же захлопнула дверь перед самым носом степняка:

- Этого не пущу. - И услыхала, как за дубовой завесой утробно прорычали:

- Ты иди, Яра, я обожду.

Дверь снова отворилась, только вошла в нее одна ворожея. Сняла тулуп, и только тут Улада увидала оберег шлюбный, что поверх живота завязан. Старая зашипела, плюясь горькой слюной и загомонила громко:

- Знаешь, за кого пошла-то, дура?

- Знаю, матка. Проклятый он. Видела и душу его, и прошлое. Все знаю.

- Знаешь-то знаешь. Да не все. Погоди ручник снимать! - Оборвала она Яру, когда та попыталась развязать красного колеру поясок, что обвивал живот. - Нельзя тебе сейчас. Носить его станешь и днем и ночью.

- То ж ручник шлюбный...

- Не простой он, - прервала ее старуха. - Крайя вышивала? То-то и оно. Знает свое дело старая дрянь. Вышила на славу. Обережет ручник этот дитя твое.

- Так я ж...

- Непорожняя ты уже, Яра. Семя крепкое зародил в тебе этот степняк. Вот и проросло. Береги его, дочка. Ищет его взор темный, что пронзает и солнца свет, и мрак ночи. Час от часу сильней становится голод, терзающий душу ту гнилую. И сила ее растет. Станет искать она дитяти, и хорошо, что уйдешь ты. Не приходи больше в Земли Лесов. Погибель ждет тебя здесь. И дитя не убережешь...

Яра захлебнулась. Она ухватилась руками за живот, где набирался соками нежный бутон жизни, и в растерянности глянула на Уладу:

- Так скоро?

Ворожея рассердилась:

- Девка-то статная, по-над весен пять в пору вошедшая. Что ж ты хотела? А коль не желала малечу, так не ложилась бы на сенник с вурдалаком своим.

Яра снова ухватилась за живот:

- Не о том я, матка. Малечу хочу, да только мужа своего не знаю.

Улада махнула рукой:

- А что их знать, мужиков этих. Коль ты к нему с лаской, так и он к тебе с душою. Живой, поди. Как все. Ты вот козу за ухом почешешь, она тебе молока послаще даст. Чем он-то скотины хуже. Ты, главное, Ярушка, с добром к нему. Не гляди, что проклятый. И на его долю немало бед выпало. Придет время, он расскажет тебе обо всем. Пожалей его.

И она усадила Яру за стол, да скоро стала выставлять на него чашки.

- Взвар этот прозреет тебя. Ты, главное, держи глаза распахнутыми, не бойся. Все, что положено увидать, гляди. Не закрывайся ни перед чем. Рок тебе тяжкий выпал. Та только при легкой судьбе нечего и от жизни ждать. А у тебя вот завет есть. Предначертанный. Гляди!

И она протянула Яре чашку, от которой вился густой аромат лесных трав:

- Выпей до дна, Яра. А там и в лес.

И ворожея не ослушалась. Сделала глоток - и тут же почуяла, как горло опалило. И за жаром в животе поднялось другое тепло. Живое. Ищущее и показывающее. Растворяющее пространство, что наокол. И чувства обострились, ожили.

Знахарка покачнулась, не устояв на ногах. И тут же сильные руки старой ворожеи подхватили ее:

- Ты раскрываешь в себе мощь великую, Ярослава. Да только часу мало. Доверяй воину своему, без него теперь не сможешь. Связаны вы. Он удержит. Выдюжит.

А потом Улада увела ее к лесным исполинам, где раздела девку догола, оставив на животе той лишь оберег. Но холод больше не жег молодицину кожу.

Яра чуяла, как целебна, что жила в лесу, словно бы почуяла ее. Ожила. Заискрилась под ногами. И потекла по коже, проникая под саму ее суть. Наполняя ворожею силою...

Яра дернула руку, но тут же остановилась.

"Держи глаза распахнутыми шире", - вспомнила она наказ Улады.

И Яра открыла глаза.

***

Ворожебник стоял в покоях Госпожи, а под его ногами сияли искры Княжества.

Карта продолжала гореть разноколерным светом, тут и там вспыхивая заново. Конечно, часть огней гасли - те, кого Чародейка забирала на капище, уже не возвращались. И только ему было даровано большее.

Прошлая ночь стала для Ворожебника страшной. Он впервые видел так много крови и смерти. Боли, обиды - что божественной, что человечьей. И все таили обиду на нее. А заодно и на него - что посмел тревожить покой, старыми богами дареный.

А ведь он с уважением на капище шел. Прощенья про себя просил у небожителей древних, изваяния которых наемники уносили с обжитых мест. И кровью гнилой землю потчевал, надеясь, что примет та ее как подаяние.

И земля принимала - мертвые души голодны до жизни. Да только капище не благодарило незваных гостей. Все так же настороженно глядело на ворожбу пустыми глазницами поминальных камней, да укоряло взором Огнедержца, что все не желал покидать своего места.

И Ворожебник страшился взора этого, понимая: то глядит на него не просто изваяние каменное - сам старый бог следит за рыжим колдуном. Запомнит. И отмщением ответит на деяния ночные, забыв заступиться за Ворожебника перед силой темной.

Гай вспомнил сестер с матерью, что остались в покоях барских. К нему уж и свататься ходили. И Ворожебник всерьез приглядывался к прихожим мужикам: глядишь, отдаст сестер в чужие семьи, а там и Рожаницы им с небес улыбнутся. И тогда, быть может, не в ее власти будет отобрать жизнь да разум, дареные землей капищенской.

Сами праотцы ту землю святой величали. Кланялись низко тем, кто жизнь им даровал.

А вот нынче ее боятся. Сторонятся капища, о мертвецах беспокоясь. Да только Гай не знал никого, кому бы мертвые дорогу перешли, аль зло учинили. Зато средь живых...

Перед взором Гай возникла Колдунья, и он тут же отогнал видение: она не была ни жива, ни мертва. Ошибка. Чужое, нежданное зло. Оттого и сторонился ее что мир живых, что мир мертвых. И только Симаргл хотел вернуть беглянку. Зачем? Гай не разумел. Видно, и боги не любят делиться...

Он на миг вспомнил голубоглазую девку, что видел на выставе. Отчего и ему не забыть о ней, как о мираже? Выбросить из дум да помыслов, освободить что себя, что ее?

Да только мираж улыбнулся. Добродушно, задорно. А потом сморщил носик и упрямо проговорил:

- Не твоя я.

И, махнув в студеном воздухе светлой косой, растворился. Словно его и не было вовсе.

А в душе Гая поднялась волна ярости. Гнева даже. Злости черной. И не потому ведь, что девка отказала. Отказ он стерпел бы, наверное. Да только душа у нее светлою была - это Ворожебник разглядел сразу. А в его теперешнем мире так не хватало света и тепла, что порою становилось невыносимо...

Тяжко. Мысли черные в голову лезут. И ведь добра хватает, а спокойнее не стало. Горше только. Знать, правду люди бают, будто бы не в аршинах счастье. Тогда в чем?

В глазах синих, да волосах пшеничных?

В непокорности, которая однажды - пусть это и будет трудно - покорится по своей воле. И тогда его мир станет чуточку светлее. По крайней мере, там, где будет спрятана его синеокая красавица.

Ворожебник насторожился: по-над картою протянулся мерзлый туман - явный признак приближения Чародейки. И уже спустя мгновение легкой поступью вошла сама Колдунья.

- Ты привез новых слышащих? - Спросила Госпожа.

- Привез, - ответил Ворожебник. - Сколько их еще понадобится?

- Не знаю, - тонкие плечи вздрагивают. Словно бы беспомощно, нежно. Только Гая этим не проведешь: они видел мощь той, что стояла подле него. - Ты не о том печешься... Лучше о ненаглядной своей подумай. Пришло время наградить тебя...