Аннотация: Может ли сложиться ситуация, когда люди больше не будут способны удивляться? Когда потеряют цель, средства, радость жизни? И если да, то будет ли поздно?
Курносая, премилая Чандра - моя счастливая Луна - хитрая, как лиса, и прилипчивая, как репей, выволокла меня на "сингушоу" с обещанием расчудесного, головокружительного, душещипательного и совершенно безбашенного представления, от которого, как она пошутила, кровь обратится в медь. И никак иначе.
--
В железо же! Гемоглобин там и всё такое.
--
Джейк, хватит чваниться! - перебив, прошептала она по-английски с чарующим эссекским акцентом и, цокнув языком, принялась меня стыдить. - Ты прекрасно понял о чём я. Ведь ты об этом уже слышал. Слышал, но ещё не видел. И даже не хочешь! Ты сидишь в своём кресле... - Чандра провела ногтем по моей щеке и романтично подмигнула, - и целый день смотришь в экран. А тебе следует посмотреть на это. И на то. На всё. Всем следует! Потому, что туда сбираются все! Все чумные, все хворые, все глупые, все косые! Вся та мерзость, о который ты так, извини меня за мой французский, печёшься.
--
Мне не надо это видеть. Я это знаю.
--
Это всем надо видеть! Там все, все, все! - она кокетливо хихикнула и посмотрела мне прямо в глаза. - Разнервничался, да? Думаешь, не будет чуда? А для них это важно. Поважнее твоего прогресса.
--
Душа моя, чудес не бывает. Да и... откуда ты, вообще, такие слова знаешь?! Кто тебя учит?
--
Вы, доктор Кодворт.
--
Ах, да. Верно. На свою же голову. - довольно рассмеялся я и шлёпнул её чуть-чуть пониже талии. - Но это была хорошая шутка, милая, а я люблю хорошие шутки.
--
А меня?
--
Ты же знаешь.
Чандра деловито прищурилась и, отдарившись поцелуем в щёку, протараторила на родном что-то благозвучно-музыкальное.
--
И о чём это было?
--
Не скажу. Надо было учить хинди.
--
А зачем? Весь мир говорит на английском.
--
Да-да-да, ведь это же единственный оставшийся язык в мире. - раздосадовано вздохнула она и поправила выпавшую из-за уха чёрную прядь. - Пошли, Бармаглотик, а то всё пропустим!
Я ухмыльнулся и прижал её к себе - она ответила взаимностью, и мы лениво поплелись вдоль увядающего, наскоро сляпанного к двухсотпятидесятилетию триумфа при Трафальгаре, бульвара в надежде снять полноценный электрокэб и не трястись в моторикше. Но Судьба не улыбнулась нам. И мы, шутя и бранясь, влезли в зелёно-красный - полосами, примерно половина на половину, - трёхколёсный крытый драндулет с щербатым, почти столетним монетоприёмником позади водителя.
--
Ого. Кто-то ещё их использует?!
--
Монета - это надёжно! Монета - это красиво! Монета - переживёт этот мир! Ты карточное дитя, тебе не понять!
--
Джейк! Мы с тобой погодки.
--
Не важно.
--
Важно, важно. Ещё как важно! - рассмеялась она и шепнула адрес усатому помятому индийцу с отёкшим от работы лицом. А тот услужливо кивнул и рванул через центр столицы. Прямиком на север.
Мы проскочили через живой зелёный туннель, и Чандра повернулась лицом к заходящему солнцу. Она смешила меня вымученным шотландским акцентом, шутками про британскую кухню и английских женщин, французскими скороговорками и их рецептами мяса на гриле. А потом указала на стоящих под окнами офисов сутулых полуголых мужчин в стоптанных сандалиях из автомобильных покрышек, и те оживились. Заметили. Бросились к нам. Они падали на ноги и воздевали руки. Кричали: "Хлеба, Сагиб, хлеба!" - и смотрели, и просили, и рыдали, пока рикша пинал их по коричневым, сожжённым солнцем лицам и увозил нас прочь от горшечно-кожевенного смрада выгребных ям и помп без фильтров.
Чандра увела взгляд и совсем беззлобно сказала, что они нанимаются на работу за миску "румфорда" для себя и детей. В красках описала, как непомерные аппетиты лендлордов и вездесущая машинерия выдавливают их из деревни и оставляют здесь. Как агрохолдинги сгоняют всех с земли в город и превращают земельную катастрофу в настоящий индустриальный ад. Как банки только и ждут краха миллионов. Ждут и потирают руки. Ведь такой прогресс для них - услада. "Они едят людей живьём", - мрачно буркнула она и положила свои ладони на мои.
Я же провернул обратный трюк и повернул её в сторону растущих, как на дрожжах, небоскрёбов, которые спроектировала и построила наша фирма. Ораторствовал о прогрессе и достатке, что он с собой несёт. О тысячах электрокаров, миллионах телевизоров и двадцати новых гигаваттах в турбинах гидростанций по руслу Ганга. О взлетевшей со столичного, новоотрытого гидропорта реактивной третьемодельной "Императрице". О вечном движении в будущее, и о том, что его нельзя остановить. Хотя некоторые и пытались. "Да, повезёт не всем, но большинству!" - подытожил я, и Чандра, слушая меня вполуха, кокетливо улыбалась, чтобы сострить про многомиллионные митинги у калькуттского Капитолия, разгон демонстрантов боевыми дронами и очищение божественным огнём.
--
И это тоже прогресс. Да? Такова его цена?
--
И да. - сважничал я. - И нет! Но это не эксцесс, а всего-навсего разница в культуре и историческом опыте.
--
Опыте?! Джейк ты... - она невольно запнулась, - мы тут почти триста лет. Не пора ли?..
--
Луна моя, не беспокойся. - невольно перебил я. - Всё образумится. Ведь, в конце концов, однажды все всё поймут и перестанут шалить. Как и в остальном мире.
Она звонко хохотнула и, оттянув мне рубашку, ущипнула за бок. Я же залез рукой ей под изумрудное парижское платье и поймал полный презрения взгляд в зеркале заднего вида. "Ну да, ещё бы ты был доволен, - старательно накручивал я себя, - из твоих, да не с тобой. И делаю я с ней, что захочу. И у тебя такой не будет. Ведь она - образована, юна и чертовски красива. Не твоя каста. Сглатывай!" - почти сорвался, почти прокричал я. Но сдержался и продумывал аргументы почему же ей так нравится со мной, а местные ничего не смогут с этим поделать. Никогда и никак.
Он фыркнул, и повисла неуклюжая, вязкая, тяжёлая тишина. Я не слышал ни звуков дороги, ни шума мотора, ни сладкого щебетания Чандры. Я играл в гляделки с чумазым рикшей и видел, что сагиб, для него, это не закон, а оскорбление. Что за эти века он так и не уяснил своего места в мире. Что я для него - не человек. Никогда им не был. И никогда не стану.
--
Что ж... это взаимно.
--
Что взаимно? - перебила меня она... - Не заводись. Он из ахиров. Пустышка.
И я уже было сглупил, но Чандра, словно чувствуя сгущающиеся тучи, ущипнула меня и тут же шепнула: "Да ну его. Он просто завидует!" - и широко улыбнулась. И всё ушло, а я опять увидел как она красива и свежа, как умна и широка душой, как щедра на свою любовь и как в этом наивна. Я вспомнил, что пока мы вместе - всё остальное, весь мир вокруг, в принципе, не имеет значения. И повеселел.
Мы сошли у безымянного рынка, и она набрала Матти - одного из друзей своих друзей. Они быстро обговорили детали на дурной смеси французского с обновлённым финским, и через пять минут мы влились в группу ротозеев, в одеждах от кутюр: датчанина, бельгийца, двух приличных американцев с немецкой стороны геттисбергского вала, трёх золотоволосых, - и совершенно на всё готовых, - чешек, да четырёх полупьяных финнов. Всего, что нужно, для хорошего вечера.
Но пока мы знакомились, пока чехвалились заслугами и трофеями, пока решали, кто же из нас - тот самый "махт-нобле"; нас обогнула процессия из бестелесных халатов и безголовых тюрбанов. И пусть я не увидел ни рук, ни ног, но мне хватило мозгов промолчать. А немамериканцу - нет.
--
Что это? - на чистом вашингтонском английском отозвался Клемент. - Вы видели?!
--
Вы ничего не видели, успокойтесь. - шикнула Чандра и приставила указательный палец ко рту.
--
Но как?! Это же бардак! Бардак! Мне сказали, что тут будет спектакль, но мы стоим в самом центре самой большой помойки в мире и ничего не делаем! - высокий брюнет с фальшивым нью-йоркским выговором закрыл платком нос.
--
Уж поверь, Карлос, помойка эта не больше твоего любимого Лонг-Айленда! Хотя, казалось бы, грешной любви не запретить. - огрызнулась Чандра и чуть ли не извиняясь, мягко и застенчиво улыбнулась. Что поделать - английское воспитание.
--
Чандра, я хочу!..
--
Ещё рано.
--
Чандра, дай им выговориться.
--
Матти, прекрати. - она шагнула в сторону и указала на нас. - Терпите, вы не дома.
И мы терпели. Терпели, когда мимо нас топотала тысячерукая толпа с высосанными нуждою лицами. Терпели, когда нас, извинившись и раскланявшись, оттеснила двойка местных полицейских в отглаженных рубашках со светящимися лентами. Терпели, когда мальчишки с выбеленными спинами справили нужду прямо у крыльца. Но когда мимо нас прошла колонна в масках с мордами "красных классиков", - совершенных политических, идеологических и цивилизационных маргиналов, - я не выдержал и проворчал Чандре на ухо капитанскую скороговорку о чудовищной бесполезности радикализма после Великой Войны. Но ей не понравилось, и она, зашипев как кошка, ткнула меня локтем в бок, а затем, обернувшись к остальным и приложив палец к губам, молча провела всех под высокой каменной аркой с совершенно инопланетными иероглифами.
Я ожидал скандала, гула, гама, крика - но всем оказалось на нас плевать. Словно мы всего лишь странные лысые обезьяны, что, бывало, рычали в кронах. Словно нас тут и не было. Словно мы равны... и это было обиднее, чем выпотрошенный неприкасаемый у порога виллы, непривычнее, чем тальятелле из груши, и даже чуточку глупее, чем мой обычный отчёт.
Я уговорил Чандру рассесться на пустой террасе, поодаль от голоногих хромых детей, больных пеллагрой женщин, колчеруких худых мужчин в набедренных повязках цвета мочёного яблока и всех этих унылых бесталанников с глазами битых собак. И она поддержала, но затем предложила отсесть уже от наших попутчиков. Но не далеко. Футов на десять.
Я не отказал, и мы, пересмеиваясь, нежничая и целуясь, вяло наблюдали за народом. Шутили, ласкались, рассказывали небылицы:
--
Да! Чуть не забыла! - Чандра повернулась к Матти. - Скажи им, чтобы отключили телефоны, а то как в прошлый раз будет.
--
Зачем? - влез Клемент.
--
Так надо.
--
Я не понимаю.
--
Дурни, вам что было сказано? Отключите телефоны, браслеты и всё в чём есть "схемы". И сдайте их мне. - по-армейски надавил я и утонул в разноголосице.
--
Ну ладно.
--
Что?! Зачем?
--
А это точно нужно?
--
Хорошо.
--
Чего?
--
А это?..
--
И не подумаю!
--
Так! Стоп-стоп-стоп! Заткнитесь! - закричал я, и мои новоприобретённые друзья разом затихли. - Тихо, ладно? Чанди?!
--
Это надо, просто надо. Поверьте мне. Так будет лучше и для нас, и для них.
--
Но... - начал Карлос, но она тут же его перебила.
--
Заткнись! Не зли меня! Я не хочу, чтобы в середине шоу кому-нибудь из вас набрали.
И Чандра принялась читать нотацию о культуре представлений и падающей зрительной нравственности. О дурости Америк. О лицемерии континентальной Европы. И о наглости серебряных ложек, какие забыли вытащить из пустых голов.
И сначала все хохотали, огрызались, злились на сравнение классического театра и будущего непотребства. Но потом - с ней невозможно ругаться - тихо сдали технику и послушно сели ждать.
Шоу началось в сумерках, когда Матти заканчивал унылую гасконаду, как в прошлом году вытащил на себе напарника из пожара в придорожном кабаке, что вспыхнул из-за попойки под Рождество.
И он бы продолжал ещё часа три, но мы услышали горн... и барабаны, и всё бесстыдство какофонии дешёвого синтезированного оркестра, которое без труда заметит любой человек, хоть раз бывавший в настоящей опере.
И грянул хор. И десятки десятков голосов - молодых и сильных, старых и хриплых, женских и звонких, мужских и грубых - затянули песню без слов. Без слов, без верхов и без басов.
И колонна в плащах до пола вмиг накидала поленьев в центре площади. И я вспомнил о дубе, что рос в усадьбе отца, и о том, как мы вместе спиливали его после удара молнии, а мать смотрела за нами из-за шторы и рыдала, но не от горя, - старый Бирштадт ей никогда не нравился, - а от счастья, что на его месте мы посадим уже наше дерево. И уж точно, в отличии от варвароидов, не будем жечь его посреди двора.
И думая о прошлом, я не заметил как умолк оркестр, как из тьмы ниш выбежали барабанщики и заиграли, забили примитивный, но не доисторический, а нарочито африканский ритм. И медленно, под бой и крики, развернули перед залом архимедову спираль своих тел. И хлопали, когда парящий дрон подсвечивал их прожектором.
И ударил гром. И в центре площади вспыхнул костёр. И перед его аккуратным кругом, с ровными алыми языками в центре, расступились люди. И дали дорогу жрецу в широкой деревянной маске с тигриным оскалом. И в правой руке тот держал оплюмаженный золотой медью жезл. И вскидывал бликующий дисками бубен в левой. И было это глупо. И смотрелось дёшево.
И он прыгал вокруг костра. И отбивал ритм. И его угловатые каркасные крылья взмахивали раз за разом. Но вместо ангела, вместо демона, вместо проекции очередного увиденного в делирии Бога - перед нами плясал пятидесятилетний дебелый индус и басовито кричал толпе на хинди.
--
Что он говорит? - перепросил я у Чандры, но она лишь раздражённо отмахнулась.
И он взрыкнул. И ещё раз. И ещё. И с каждым разом голосил всё ниже и ниже. И из темноты ниш на площадь выбежали шестнадцать шестифутовых бенгальцев-баулов в грубых серых рубахах, с пришитыми на груди старыми печатными платами: кремниевыми и алюминиевыми, монолитными и составными, чудовищно огромными и совсем мелкими. С торчащими планками памяти. С полуспиленными радиаторами. С навязанными пучками синими диодными лентами. С вилками шлейфов питания. С оборванными разноцветными проводами. С оплавленными переходниками. С приколотыми шильдиками автомобильных брендов на красных строительных касках. С ремнями, что держат на макушках обломанные антенны. С белыми, кантонскими письменами изолентой. С привинченными фонарями. С болтами и со скобами...
И они затягивали пояса с висящими на них косами проводов. И грохотали кандалами из пожёванных блоков питания. И мазали угольно-чёрными сандалиями из покрышек булыжник, что старше Христа. И звенели десятками браслетов на лодыжках.
И я смотрел, как люди заплясали вокруг разгоревшегося костра. И, с одной стороны, это было так безумно глупо, так чудовищно эклектично, так отвратно и так комично, что я с трудом сдерживался. И будь я один - я бы рассмеялся, что есть мочи, но рядом была Чандра - и ей нравилось, а, значит, нужно было терпеть. А, с другой, что-то в глубине души требовало бежать. И плясать, и бить в барабаны, и прыгать, и скакать, и заламывать руки до искр в глазах и тупой боли в затылке. И рвать глотку чужими, неверными словами. И быть как все. И жить как все.
И я уже почти сдался, почти затопал в ритм и захлопал в такт. Почти схватил Чандру за талию... но всё затихло.
И жрец поднял медь ко рту. И направил бубен в зал.
--
Древний Бог! - зарычал он на чистом английском.
И я остолбенел.
--
Машина-Бог! - добавил он.
И зал повторил без акцента.
--
Дай нам сил!
И танцоры, бросив железо, упали на колени.
--
Сразить верзил!
И костёр вспыхнул ярче.
--
Ты расчудесен!
И толпа, протянув руки к огню, вскочила.
--
Но будь так любезен!
И эхо дважды вторило ему.
--
Пролей на нас ясность!
И над костром вспыхнуло облако из ярких точек. И тысячи тысяч крохотных синих огоньков плыли вокруг него. И мир вокруг нас замигал азбукой Морзе: тире-тире, точка, тире. Точка, тире, точка. Тире-тире, точка-точка. Точка-точка, тире-тире, точка-точка.
--
Про свою... - жрец остановился, вскинул руки к небу и по слогам прокричал. - Син! Гу! Ляр! Ность!
И из пламени в небо вырвался луч. Стерильно белый и до невозможного яркий.
И костёр отгорел в мгновенье. Из углей полез человек. И был он огромен. И мы увидели голову с залысинами на висках. И тучную бычью шею. И толстые руки с крючковатыми пальцами. И бледный ожиревший торс в шрамах и пятнах.
И он застрял. И резко потемнело. И я сразу вспомнил, как в шекспировском Глобусе, после неудачной премьеры, фанаты едва-едва не вмуровали молодого режиссёра в стену, а тот бил кулаками по кладке и верещал.
--
Джейк, пожалуйста, - словно прочитав мои мысли, любя и стыдя, шепнула мне на ухо Чандра, - побудь серьёзным. Ради меня.
--
Хорошо, - кивнул я. Так и не сказав, что освободили его только бензорезом.
И человек отёр лицо. И перевёл дух. И смял, и взломал, и разорвал грудную клетку. И содрал кожу. И выдавил рёбра.
И он вновь и вновь сбрасывал оковы плоти. И они алыми кусками падали в костёр, где, шипя и скворча, возгонялись в серебряные искры. И на месте вырванных ломтей проступало яркое индиго.
И он снял лицо, словно грязную маску. И показал другое: сверхкрасивое, сверхправильное, сверхчеловеческое. И его пустые глаза были сверхчисты, сверхмудры и сверхразумны.
И он пролез. И воспарил над углями. И толпа воздела к нему руки и лихорадочно, экстазируя заскандировала: "Син! Гу! Ляр! Ность!" - громко, точно, по слогам. На чистом английском. И на человеке налились мышцы. Идеально, без изъяна, по-витрувиански. И по телу, с головы в ноги, словно по дорожкам питания, забегали искры.
И все затихли. И всё затихло.
--
Красиво. - шепнул я Чандре.
--
Я знаю!
--
Так вот, почему кровь превратится в медь. Вот только тебе не кажется, что всё это...
--
Да-да, ага! - она легонько поцеловала меня в щёку. - Только теперь заткнись, будь добр.
И я заткнулся. И толпа упала на колени. И закланялась висящему, пока тот медленно удалялся от земли. И рос: дюйм за дюймом, фут за футом, ярд за ярдом.
И жрец поднёс медь ко рту и прорычал: "Да будет сингулярность!" И динамики подхватили его слова. И снова. И снова. И снова...
И высоко в небе, новоявленный Бог поднял руки. И тело пошло трещинами. И через них наружу проступил свет. Тот самый свет. Стерильно белый и потрясающе яркий свет, что больше не слепит.
И Бог откинул голову. И устремил взгляд в небо. И открыл рот - и выдохнул луч.
--
Син! Гу! Ляр! Ность! - выкрикнул жрец.
И народ повторил. И Бог осыпался на землю мириадами серебряных искр. И жрец издал головокружительный вопль. Ужасный. Отчаянный. Прямиком из мезолита. И толпа повторила его. И ещё раз. И ещё. И ещё... И они кричали бы до утра, но жрец прервал их:
--
Ладно, закончили! - проворчал он... и все разом умолкли.
И народ угрюмо попадал на места, - видимо, не вышло. Видимо, не в первый раз.
Люди расстроились - я видел это в тысячах погасших глаз, их надежда на чудо не сыграла. Как будто бестолковыми плясками и бесцельным воем можно призвать Всевышнего. Как будто у них был шанс.
--
И это, значит, местное течение сингулянтов. Верно? - буркнул я, и Чандра закивала.
--
Я же говорила, что тебе понравится.
--
Но у них расхождение в определениях и возвышения, и постчеловека, - я разгибал пальцы на левой руке, - и онебения, и растворения, и постсекуции. И даже этого распроклятого поляка они поняли не так, как следует! Господи, да это же получаются самые настоящие еретики!
Чандра звонко, зычно рассмеялась и со всей сили прижалась ко мне.
--
Ты даже не представляешь как я люблю умных мужчин, что не любят ни гольф, ни поло. - улыбнулась она. - Вот прямо вся млею и таю от могущества твоего...
--
Всё-всё-всё. Теперь ты замолчи. У тебя самой защита докторской в следующем году.
Чандра хихикнула, и мы встали. Я спросил сколько всё это стоит и откуда у них такие деньги, ведь два полноразмерных москитных роя, даже в аренду, это десятки тысяч фунтов.
--
Секрет. - она приподнялась на цыпочки и прошептала мне на ухо. - Я не знаю, но билет для нас стоил пятьсот ровно.
--
А наши...
--
А для них всё будет дороже. Возможно, кому-нибудь из них придётся продать свой кар. Но этого я тебе не говорила.
--
Это сюрприз?
--
Джеки, ты же знаешь как я люблю сюрпризы!
--
Какая же ты всё-таки засранка!
--
Да, я такая! - с гордостью произнесла Чандра, и мы поцеловались. - Ну всё, время сваливать!
Я охотно кивнул, и мы сыграли в команде. Пока я отвлекал наших добродушных остолопов основами синтетических религий, она, смеясь и кокетничая, раздала им выключенные аппараты, и мы быстро выскользнули через главную арку, где, прямо из-под носа у Матти и его новой подружки, увели полноразмерный электрокэб.
Финн кричал и ругался, проклиная нас на своём смешном рыбьем наречии. Но это было не нашей проблемой, ведь нашей были планы на вечер, на ресторан и на ночь в номере. А это куда как важнее, чем удобство нищего экспата из страны, где очень много озёр.
И пока Чандра отделяла нас от водителя чёрной пластиковой шторкой, пока, разгорячённая и возбуждённая, бронировала столик, пока шептала пошлости порнографического толка, я тщился разгадать почему же локалы развериваются в англиканстве и синтезируют другого, чужого, нелюдского Бога? И почему я этого не видел?
И почему они не видят всей чудовищной бесцельности техномолений? Отчего выдуманные ритуалы им ближе, чем проверенный, настоящий и уже доказавший важность прогресса Бог. Мой Бог.
Зачем расшибаться, извиваться, расплёскивать остатки жизни ради невозможной и глупой цели. Ради мести? Но им не победить. Ради страха? Но мы здесь навечно. Ради милости той стороны? Но спасение получат лишь те, кто стоят со мной. На моей стороне.
--
Прекрати, - Чандра будто прочитала мысли.
--
Ведь мы никуда не уйдём, и как бы они не старались - выхода нет. Цивилизация всегда получает лишь один шанс. Второго Бог не даёт.
--
А если даёт?
--
То антропологическая несмиримость Великой Воле, - моей воле, - не называлась бы пулей и не стоила бы пятнадцать пенсов.
--
Ты не король, Джейки.
--
Пока. - сострил я, и она залилась хохотом.
--
Ну вот, сам мечтаешь, а другим не даёшь. Ты не Бог.
--
Ещё.
--
Ну хватит! Хватит! Мне ещё спать с тобой сегодня! - Чандра улыбнулась, подсела ближе и заглянула прямо в душу. - Ну... ну неужто тебе их не жаль?
--
Нет. А тебе?
--
Чуть-чуть. Но только по крови.
--
Скоро и это уйдёт. - я прижал её, и она ойкнула.
Но вместо взвизга, вместо картинной, кокетливой обиды, сказала, что они всё равно будут пытаться. Что всё равно будут приходить и молиться. Что никогда не оставят мысль о свободе. И что эта месса не первая, и далеко не последняя.
--
Ведь если не даёт один Бог - даст другой. Даже если для этого его придётся создать с нуля.
--
Но Бог - один.
--
Ты правда в это веришь? - нежно и осторожно прошептала Чандра и поцеловала меня в висок. - Их экзотеолога ты сегодня видел. Он - автор гипотезы антропотеогенеза. Разжалованный кембриджский магистр.
Я кивнул, хмыкнул, и она призналась, что это всё равно случится:
--
Когда-нибудь, Джеки. Рано...
Но Чандра запнулась, и я уверил её в том, что изменить ничего не выйдет - мы не позволим. Потому, что для них уже "поздно". Ведь для них всегда было и всегда будет... слишком поздно.