# Лиловые сумерки

Аноним L++

Лиловые сумерки


Солнце уже село, но закат всё еще изощрялся, ляпая по облакам всё новыми и новыми оттенками красного. Разломы скал развлекались, перебирая нюансы чёрного, а отсветы с облаков словно цветным туманом заполняли прозрачный воздух.

Солнце уже село, но закат... пронзительнее нежности, неспешнее снегопада, томительнее осени, прозрачнее слёз акварели... до озноба...

- Лиловые сумерки, - еле слышно, словно вспоминая, словно тоскуя, пробормотала она.

- Лиловые сумерки, - тоже словно вспомнил он.

- Откуда ты?... - обернулись они друг к другу. - У вас тоже? - стояло в глазах у обоих.

- У вас тоже? - спросила она. - Расскажи.

Он положил ей руку на голое колено, словно полуобняв её.

"Он пытается навязать мне свою волю, лишить права вольного выбора, права отказать. Он привязывает меня, чтоб потом, как других - бросить. Зачем мне это? - она прислушалась к шороху горячей мглы, которая сквозь два слоя кожи вползала в её кровь. - Если он сдвинет руку, если он хоть на щепоть сдвинет руку вверх, я встану и уйду".

Она накрыла его ладонь, оплела её своими пальцами.

"Она пытается лишить меня воли, она уже пытается отказать. Она привязывает меня, а потом, как от других - уйдёт. Зачем мне это? - он вчувствовался в нежный морок сияния, который сквозь два слоя кожи впитывала его кровь. - Если она уберёт мою руку - только попытается! - я уйду".

Его руку грело её колено.

Её ладони уютно было на его руке.

- Расскажи, - выдохнула она.

- Сейчас, - подавил вздох он.


Они сидели, свесив ноги в пропасть, кругом теснились уступы скал, перед ними закутывалась в сумерки долина, а на недалёком горизонте с тающим алым облаком баловался тающий алый луч.

Он попытался сдвинуть руку вверх, она попыталась помешать - но ни у кого из них не хватило на то силы.


- В моём кругу солнца нет, но раз в сто одиннадцать лет, чтоб погибшие души вспомнили, что они потеряли... Солнце так и не выползает - истинный свет брезгует тьмой, но случается, что облака... Чаще, конечно, тучи покрывают весь горизонт, темнота просто разбавляется мутью, чтоб потом опять - темнота стала тьмой. Но случается...

Облака не успевают, подойдя к грани тверди, задавить её, ветер не успевает разогнать их, и вольные лучи - они и не вязнут наглухо в серости, и, заполучив игрушку, не уносятся в бесконечность пространств.

И настают лиловые сумерки.

И мёртвые души перестают кричать от вечной боли. Они плачут от отчаяния.


Он жёстко потёр себе щеку. Она попыталась улыбнуться, но губы не послушались её.


- В моей сфере нет запретов: и ночи нежат тёплой темнотой, и днём ослепительное солнце плещется лучами. Можно и по снегу пробежаться босиком, чтоб потом отогреть ноги у камина, и, в свой черед, вымокнуть, гуляя под неспешным дождиком, шлёпая босыми ногами по разлившимся на тропинках лужам. И дни заняты любимой работой, и ночи - счастьем.

Но иногда... Нет, не раз в сто одиннадцать лет - чаще, но всё равно редко. Реже, чем здесь, на Кавказе, тихая метель, реже, чем здесь, на Кавказе, тихий листопад, реже здешних радуг, может, раз в пару лет сумерки заполняются отраженным от теней светом, воздух - томительными запахами, а души бессмертных - воспоминаниями.

Настают лиловые сумерки.

И святые плачут.


Он усмехнулся. Нет, у него только чуть дёрнулся угол рта.

Она не расплакалась тоже. А одна слеза, которую успела проморгнуть - не в счёт. Он не успел заметить её.


Он повернулся к ней. Она смотрела на него. И огонь столкнулся со светом.

- Убери руку. Мне больно.

Он сглотнул.

- Не могу. Твоя ладонь...

Она опомнилась - разжала пальцы. Он оторвал руку от её колена, помахал ею в воздухе, охлаждая ожоги. Она потёрла синяки на колене и проворчала:

- И как ты оказался-то здесь, за своими кругами...

А он ответил:

- Я распылил платок.

- Ты?.. - она оторвалась от своей коленки и опять повернулась к нему. - Так это ты - тот, который способен жалеть?!

- Меня выбросили сюда, чтобы я понял.

- И ты?

- Я понял. Грешников нельзя жалеть.

- Их так много...


Она всё смотрела на него, и его ладонь опять дёрнулась к её ноге, но вместо - потянулась, потянулась к её лицу, прикоснулась к щеке, чуть погладила.

"Не содрать бы кожу".

"Наждаком по туману облака? Ну, поскреби..."

"Парное молоко..."

"Парит... к грозе?"

- И как ты оказалась-то здесь, вне своих сфер! - почти выругался он.

А она ответила:

- Я вымыла землю.

- Ты?! Это ты выстирала землю, которую обычно целовал...

- Я улыбнулась над праведником, - оборвала его она, - и меня отправили сюда, чтобы я поняла...

- И ты?

- Я поняла. Над праведниками нельзя смеяться.

- Их почти что нет...


Он совсем повернулся к ней, их колени соприкоснулись и прижались. Но сильнее туманил голову её взгляд - она не опускала глаз. И языки огня бились о стену света.

Он поднял другую руку... Теперь её лицо было в его ладонях, как чаша... как цветок в чаше... как бабочка на цветке...

На чаше цветке полного вина и мёда.


- Ты не боишься - тьмы?

- В нежности нет тьмы, а только любовь.


- Тебе не поставят в вину - любовь?

- В моём кругу огонь не в укор.


И огонь сплёлся со светом.