# Горький привкус августа

Людмила Петровна Филистеева

Посвящается подводнику ст. лейтенанту Александру Гудкову, погибшему на подлодке КУРСК

Филистеева Людмила

Филистеев Вениамин


Горький привкус августа


Был месяц май, цветущий, звонкий. Казалось, вся земля смотрела в небо одуванчиками. А веселые чудаки пассажиры расплачивались с кондуктором трамвая нежными букетиками ландышей. Торговки ведрами несли на базар купавки. Несли продавать чье-то детство.

В один из таких весенних дней в дверь позвонили. Я открываю и глаза мои округляются, как яблоки.

- Са-ша! Какими судьбами! Чудеса нежданные.

На пороге стоял друг моего сына. Умное лицо его, обычно сосредоточенное, сияло светлой майской улыбкой.

- Здравствуйте! - отчеканил он по-военному.

- Здра-авствуйте! - протянула я, не переставая удивляться явившемуся взору моему.

Хотя он был одет не в форму курсанта, а в простую белую рубаху, в облике чувствовалась строгая выправка моряка.

- О, бескозырка белая в полоску воротник, - шутливо приветствуя гостя, рассмеялся муж, появившийся за моей спиной. - Са-аша, с приходом тебя из морей.

Озаренные гостем, мы радовались, будто приехал сын родной, а не друг его детства Саша Гудков.

Кубики-рубики, санки зимой, в школе в одном классе. А потом пути разошлись, как в море корабли. Саша подался в военные моряки, а Веня в гуманитарии, историю любил. Но друзья детства - как лесные купавки. . . Годы воспаряли надо всем, а дружба все крепче завязывалась в морской узел. Любили фотографировать старинные церкви - золотые купола и пели под гитару мятежные песни:


Если нам не отлили колокол,

Значит, здесь время колокольчиков.


- Саша, ты подожди Веню, он должен скоро объявиться. - пригласила я его в комнату. Гость не успел сесть, а муж со своими разговорами:

- Он Пархому барабан понес.

Саша засмеялся:

- Веня не переменился, все играет на гитаре?

- Ну, все поет ястреб.

- Поди напели командой войско песен?

- Бегает на репетиции между сессиями.

А следом за мужем слышится мой голос:

- Ой, я умру со смеху. . . Собираются в Питер с концертом. Кому они там нужны, разве только рок-клубу "Зоопарк", который принимает всех залетных.

Немного погодя появился Венька - высокий, взлохмаченный. Отец маленький, а сын вымахал, как дед.

Друзья долго обнимались. Сдерживая искреннюю радость. Повзрослели. Упоенная взволнованной юной встречей, я пошла на кухню приготовить что-нибудь поесть. Чашечкой кофе не обойдешься. Я хлопотала среди мисок и сковоро-док, а из комнаты доносилось:

- Ну, как Баренцево море, рокочет?

- Да-а, голубизна, как и на Балтийском, вдоль и поперек. Бывает и моретрясение. Наш состав подводников сейчас в отпуске, а в августе снова, на полгода.

Гуляли по-казачьему, правда, не широко, но шумно. Гитара по очереди лихо звенела в руках друзей. Они по-шальному пели любимые в доску песни Башлачева. Цоя. "Мои друзья идут по жизни ма-аршем".

В глазах живой огонь. Выросли на этих песнях. Не отставали от хлопцев и мы с мужем. Захмелевший от вина мой суженный так распелся, что, казалось, собрался Богу душу отдать.

Напоследок Саша взял у Веньки из рук гитару, словно хотел бросить вызов небесам, и забацал на всю катушку песню Егора Летова "Все идет по плану". У нас аж мурашки телом побежали. А за стенкой две толстые девицы - торговки, сни-мавшие второй месяц комнату у соседки, контужено застонали.

После веселой пирушки я Сашу видела только два раза. Однажды он заходил к Веньке, чтобы пойти вместе на футбол. Я смотрела им вслед и тихо улыбалась, представляя, как они будут сидеть на трибуне стадиона и по-детски кричать: "Надо, надо! Гол! Надо, надо! Два!"

Последний раз я видела Сашу с букетом нарциссов. Наверно, для девушки. В конце мая от сына узнала, что друг его снова уехал в Североморск.

В сенокосном августе я взяла отпуск и собралась ехать с Веней на яблочный Спас в родные Савостьяны.

У меня с детства с этим православным церковным праздником связаны самые светлые воспоминания. Как сейчас чувствую запах спелых яблок и душистого меда. Женщины села, как и церковь, преображались в этот лень. Доставали из сундуков свои красивые наряды, покрывали головы яркими новыми платками и шли в церковь - окропить яблоки святой водой. Женские платки. . . .

Цветы по полю малиновому, желтому, голубому. Будто у церкви колыхалось море радужного цвета. Я так напилась в детстве своей босоногой душой этой раду-ги, что кажется, и по сей день из меня льется дивный свет разноцветья.

Накануне нынешнего яблочного Спаса по России прокатилась горькая весть: ". . . в Баренцевом море на подводной лодке "Курск" произошел взрыв. Получив серьезные повреждения, субмарина легла на грунт". Мы замерли. Саша на подлодке занимал должность командира группы радиоразведки. И начались томительные дни ожидания. Газеты наперебой выдвигали разные версии злосчастной трагедии: то американская подлодка, то чеченский терроризм. . . Мы ждали с нетерпением. Ждали завтрашний день. По натянутым нервам хлестали обрывки фраз: "Баренцево море. . . нулевая видимость", "мощное течение. . . шторм". "Восьмая попытка спасательного снаряда не принесла успеха".

Наступило 17 августа. В прессе внезапно перестали появляться фантастиче-ские предположения. Лишь краткие сводки с места трагедии держали нас в курсе происходящего. Наступило затишье, словно перед бурей. С подлодки никаких зву-ковых сигналов.

Через два дня, в день Великого Спаса местная газета поместила несколько фотографий экипажа атомохода "Курск" и среди них Саша Гудков. При виде знакомого лица у меня внутри что-то надломилось, и душа в недобром предчувствии заныла: "Допелись. Потеряли лучшего друга".

Не сладким, как спелое яблоко, был этим летом добрый Спас, а горьким, как привкус калины.

А в жизни, что в той песне, все шло по плану. Беспечно бегали пацаны. Стояла береза, свесив плакучие косы на углу улицы, где жил Саша Гудков, и у дома росли желтые цветы, прозванные в народе "Солнышко".