# Почему и нет? Часть вторая

Александр Данилович Головчук

Вторая часть АИ о попаданце Сергее Горском, волею судьбы заброшенного в 1810 год на территорию Смоленской губернии Российской Империи. 03.05.2013

' Здравствуй, Сергей Александрович!

Прости, не знаю, верно ли обращаюсь к тебе, поскольку в иных обстоятельствах знал тебя только как бойца да по прозвищу. Наверняка помнишь, что нас тогда не представляли друг другу и были мы там все на 'ты'. Но то - прежде, теперь жизнь приходится начинать с чистого листа и, возможно, оно к лучшему. А посему позволь представиться в дне сегодняшнем.

Пишет тебе Анатолий Георгиевич Беспамятный, казак, вписанный этой зимой в реестр Великого Войска Донского. Поскольку жизнь моя начинается сызнова, то взял я из прошлого только имя. Отчество мне записали от станичного батюшки - отца Георгия, в миру бывшего близким родичем моего боевого побратима Дмитрия Шеста, а фамилией уж казаки наградили.

Цыган Илья, твой знакомец, был ко мне приязнен и открыт, узнав, что разыскиваю того кто складывал новые песни, которые он вывез летом из Смоленской земли, не таился. Он направил меня в Витебскую губернию, указав имение, где можно тебя встретить. Но не повезло мне по приезду застать там хозяина. Твой староста рассказал, что ты теперь на службе и в отъезде, а квартируешь в Смоленске. Очень подробно описал мне своего барина. Я окончательно убедился, что не один угодил в переделку и что ты - это действительно - ты.

Немного о себе. Так уж вышло, что очутился я здесь посреди боя. Ничего не понимал. Только то, что это - не Балтика, да и только. Невдалеке от себя увидел, как духи собираются добить матерящегося раненого бородатого парня, который один стоял с саблей против нескольких врагов. Понятно - русские своих не бросают, ну и влез я в бой. Отбились. Но и нам досталось крепко. Был ранен я сам и неслабо. Пока лежал среди таких как я порубанных да пострелянных бойцов, разобрался, что к чему и куда меня судьбина закинула.

Детина, за которого я вступился, оказался донским казаком и принял меня к себе в семью братом. Вместе на поправку к нему на Дон нас отправили, где по обычаю меня станичный круг и принял в казаки, по старому закону. Даже документы выправили. Вот и жил я в станице, да по ходатайству побратима казакам передавал науку, которую знал из прошлых времен, и сам у них перенимал ухватки. А поучиться, поверь мне, есть чему. Пластуны на Дону - крепкие.

Поскольку ты, Сергей Александрович, ныне по служебным делам в отъезде, то и я отъеду к Москве. Хочу поклониться иконе Божьей Матери, как и обещался отцу Георгию и себе самому, когда от ран исцеления просил. А более того, хочу исповедаться и причаститься в Соборе Донской иконы Божией Матери в Донском монастыре. Много на мне грехов от прежней жизни. Да ты и сам, наверное, на себе это ощутил. В этом мире нельзя долго такой груз на душе носить. Потому и хочу встретить день Пасхи, сняв с души этот камень.

Я чувствую, что поступаю верно.

Но скоро, еще по весне, сразу как бездорожье позволит, жди в гости на свою смоленскую квартиру. Уж прости, я после имения в Горках в Смоленск прибыл к тебе в гости напроситься, думал наудачу - а вдруг застану. Твои домовладельцы, люди добрые и простые, приняли меня хорошо. Пожил я у них два дня, словно у родни побывал. Они и весточку пообещались передать, что я тебе в конверте оставляю.

Надеюсь на скорую встречу.

Анатолий Беспамятный. (Виверра)'

Вот такое послание ждало вашего покорного слугу в незапечатанном конверте, лежащем на столе в моей комнатушке. Я разминулся с Толиком буквально на неделю. Досадно, но, в общем-то, не страшно. Весть от современника хоть и ожидаемое, но все равно очень приятное событие. Связь мы установили, встреча оговорена - а это самое главное. Теперь не потеряется, просто встреча чуть отложена.


Как же хорошо опять оказаться дома.

Вот так-то. Здравствуй, мой добрый город Смоленск. Встречай меня и весну.

Апрельское тепло необычайно сильное в этом году буквально рухнуло на землю и за несколько дней растопило сугробы, превратив дорогу в полностью непролазное болото. Хорошо, что застала нас распутица уже на подъезде к городу, верст этак двадцать осталось. Впрочем, хорошо ли? Ох и намаялись мы, форсируя эти версты, будь они неладны. По-моему 'форсировали' - самое удачное слово для определения нашего передвижения в сторону Смоленска. Грязь и лужи между нами и таким близким городом становились порой непреодолимой преградой. Были бы чуть дальше, то скорее всего переждали. Два-три дня такого почти летнего тепла и дороги подсохнут, но ведь - рядом же. Дневной пеший переход для пехоты, а мы-то верхами. Вот и решили - прорвемся.

Но я во второй раз повторять такой подвиг не хочу.

Мы это - три офицера попутчика.

Я - Сергей Горский, поручик Иркутского драгунского полка, мой однополчанин, штабс-капитан Арнаутов, получивший в Санкт-Петербурге назначение в запасной шестой эскадрон, расквартированный в рекрутском депо, что в Ельне. Смоленск был промежуточной точкой его командировки. У него были еще и попутные поручения в губернском центре из столицы. От кого и к кому, спрашивать не принято. Служба - и все тут. Сам он как-то обронил, что к губернатору, а после и к городничему Ельни. Третьим в нашей маленькой компании был веселый и лихой корнет-отпускник из Сумского гусарского полка Беклемишев.

Все трое - неплохие наездники на добрых конях. Но когда мы одолели эти двадцать верст, то были похожи вместе с нашими лошадьми на три больших комка грязи. Брррр.

Вот это - настоящее Бездорожье с большой буквы. Кто не испытал, тот не поймет. Все, зарекся я. По таким дорогам больше не ездок. Зимой, конечно, не сахар, но эти двадцать верст весенней распутицы это - нечто. И мы, и наши красавцы кони измучились до последней крайности.

На въезде в город мы разделились, я - к себе на квартиру, а Арнаутов с Беклемишевым, которые здорово сдружились дорогой, отправились к родственникам корнета. Гусар зазвал штабса к ним в гости. У всех нас было одно желание - в баню и спать.

Именно оттого, что я был весьма грязен и вымотан, то и не приметил письмо сразу. Только после бани, которая по какому-то фантастическому, но приятному стечению обстоятельств была истоплена моими хозяевами буквально к моему приезду, я его и прочел. Да и великан Фрол уважительно прогудел басом о моем знакомце, который квартировал здесь пару дней в ожидании моего благородия. Я от всей души поблагодарил своего домовладельца за то, что приветили Анатолия и за письмо. А за то, что уступили мне баню, поблагодарил отдельно.

- А как иначе? Ты, Сергей Лексаныч, ровно из болота вылез. Весь мокрый да в грязи, словно... Прости меня Господи, чуть не помянул...

Кто ж в распутицу-то ездит? Так и пропасть недолго. День-другой переждать всяко надо было. Тут баня с дороги - то святое.

Меня как-то так по весне тоже застало, чуть лошадей да груз не загубил, да сам мало не сгинул. Хватило ума на второй версте вернуться в ям. А то бы пропал.

Фрол, увидев, что я в порядке, перестал хлопотать возле меня и переключился на Ворона. Конь с благодарностью принял заботу от умелого лошадника. Возчик не только с ломовиками может найти общий язык, но и со строевиком справится без труда. Профи. Ну, а его миниатюрная супруга занялась спасением моей верхней одежды. Каторжный труд, отчистить такую грязь. Но маленькая женщина смело, а главное умело взялась за это безнадежное дело. Добрые они люди, спасибо им.

Вот теперь я могу отдохнуть и еще раз перечитать послание от Анатолия. Мне этот парень нравился еще там, в будущем-прошлом. Хоть в любой день судьба могла бросить нас на Арену, где нам каждому приходилось бы защищать свою собственную жизнь, но вот с ним встретиться не хотелось больше всего. И вовсе не оттого, что он был по гладиаторской росписи димахер (двуручный мечник), виртуозно работающий двумя короткими сабельными клинками и свирепо-беспощадный боец. Мы все там не подарки были. Но убивать он не любил. Умел лучше многих, это - да, но ролью гладиатора тяготился уж слишком явно. Чем его Витюша спеленать смог мне не понятно, наверное, очень уж крутая причина у него для выхода на Арену. Знал о нем только то, что он какой-то военный спец в прошлом. По возрасту Толик был вроде чуток меня постарше, где-то подходило к сороковнику. Или его перенос тоже омолодил? Надо будет завтра расспросить Фрола о госте побольше, а сегодня - заслуженный отдых. Завтра предстоит хлопотный день. До Пасхи всего два дня, а мне еще с начальством пообщаться надо, пока у них еще рабочее настроение.

Впрочем, бумаги которые я привез с собой рабочее настроение обеспечат в любом случае, просто не хочется переносить проблемы службы на праздничные дни. Пасха в эти времена - один из самых почитаемых праздников. А может не спешить со всеми этими служебными заморочками? Завтра посмотрим.

Перед тем как заснуть еще раз пробежался по событиям последних десяти месяцев своей жизни.

Почти десять месяцев тому я проживал в городе Риге, да еще и в другом времени, а именно в конце двадцатого столетия, но случай и некие могущественные силы, не спрашивая моего мнения, зашвырнули меня сюда, в июньский зной Смоленской губернии Российской империи 1810 года. Попал короче. Без права возврата. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ну и что делать было. Только одно - выживать и адаптироваться к новым для себя реалиям. В общем - жить. Наживать друзей и врагов, приобретать авторитет и положение. Я выбрал военную стезю, зная о близкой войне с Наполеоном. Ну и завертелось. Приключениями меня этот новый мир просто баловал, порой даже сверх меры, как на мой вкус.

Я принимал участие в ликвидации контрабандного канала доставки фальшивых ассигнаций в Россию, искал клад Сигизмунда, а также попал в группу людей, которые создают новую службу контрразведки Российской Империи. Вот так вышло - с суконной рожей да в калашный ряд. Кстати, мне от сильных мира сего лучше как-то подальше быть, некомфортно мне с ними, но судьба как назло все время с этим непредсказуемым контингентом сталкивает. Очень не скучная и насыщенная жизнь от июня 1810 до марта 1811 года. Всего несколько дней тому, я встретился с еще одним попаданцем, своим 'братом по шпаге' и лучшим другом Вадимом. А вот сегодня установил связь с еще одним - Толиком. Такая вот вкратце история.

Следующий день, который выпал на последний день страстной недели, прошел в хлопотах, как и предполагалось, вовсе не служебных. Поскольку завтра - Пасха, то все заботы только об этом. Все-таки православный люд Империи отодвигал все дела в сторону и праздновал Воскрешение Христово. Наверное, это и правильно. На Руси Пасха считалась 'царем дней' и 'праздником праздников', а разве я не русский? Только представился начальству по прибытию да передал пакеты. Служба начнется после праздников. Ну и ладно.

И я, как и многие жители города, направился к Успенскому собору. Почему к собору, а не в собор? Да потому, что туда попасть не было никакой возможности, настолько плотно он был заполнен теми, кто пришел заблаговременно. Но и в толпе прихожан, стоящей у порога Храма, была слышна хоть и слабо служба, которая велась в самом соборе. По крайней мере, когда диакон возвещал 'Христос воскрес' ясно было слышно и на площади. Акустика в соборе - великолепна. Народ дружно отвечал 'Воистину воскрес', но порой слышались и совсем неожиданные ответы. Так мой сосед справа, пожилой мужичок в праздничной одежке, явно был рыбаком, поскольку под нос шептал ' А у меня рыба есть!'. Сосед слева, щеголь в модной одежке и казенной треуголке, который отвечал 'Карты здеся!', во второй раз - 'Хлюст здеся!', а в третий - 'Тузы здеся!' был явно завзятым картежником. Хм, и грешник к тому же. Такое просить... А вот молодая девушка, что стояла чуть впереди, между возвещениями просила у Бога, что и положено просить девушкам ' Жениха хорошего, в сапогах да пригожего, да не на корове, а на лошади'. Тихонечко так, но я расслышал.

Каждый в этот день мог попросить исполнения своих самых потаенных желаний. Ну и я - как все.... Каких желаний? А не скажу, на то они и потаенные.

Я стоял, слившись с толпой в своей прежней, добротной солдатской шинели, которую вынужден был временно носить взамен офицерской, пока еще мокрой после чистки. Да оно и неплохо вышло, служилый в толпе простого люда был своим, никто не косился.

Уже завершилась 'полуношница', окончен Крестный ход и теперь шла праздничная заутренняя служба и Пасхальная литургия. Припозднился я, конечно, нет у меня еще опыта, ну некому было дать православное воспитание, потому и не знаю многого. Да не беда - была бы душа готова принять Бога, канонам обучиться недолго, было бы желание. Независимо от моей воли толпа внесла меня в Собор, замещая собой выходящих людей, не выдержавших духоты или по другим причинам покинувшим храм. Меня, даже без особой давки, буквально вынесло к отцу Андрею, тому который принимал мою первую исповедь. Ну, не чудо ли?

Несмотря на народное скопление, он узнал меня, хотя и видел-то всего несколько раз, а разговаривал вообще единожды. Разглядев под шинелью ворот офицерского мундира, он тепло улыбнулся. А перед причастием, до чтения причастной молитвы, спросил:

- Служишь, как и хотел?

- Да, батюшка.

- Был ли в бою, раб божий Сергей? Познал ли, принял ли труды и раны за Веру, Отечество и Государя как награду наивысшую?

- Был, батюшка. Познал и труд и раны.

- Не осрамился видать, коль так отмечен... Служи и далее. Благослови тебя Господь. Ступай уж. Христос воскрес!

- Воистину воскрес!

Я отошел в сторону, уступая место другому человеку, для которого у отца Андрея тоже нашлась пара добрых слов. Тот уступил другому... И еще....

Как он умудряется к каждому найти ключик? Откуда в этом, в общем-то, довольно строгом даже суровом человеке столько доброты и искренности?

На душе у меня было светло и странно, покой и волнение одновременно. А ничего странного-то и нет, просто - Христос воскрес!

Вечер на второй день Пасхи был посвящен встрече в офицерском собрании, где в череде прочих дел обмывался мой новый чин и награда. Круг приглашенных был расширен практически до полного списочного состава обер и штаб-офицеров смоленского гарнизона.

Так уж совпало, что гарнизонная система с марта месяца претерпела коренные изменения. Списочные батальоны и губернские роты уходили в прошлое. Все. Они отныне заменялись Внутренней Стражей. Так что эта встреча в офицерском собрании была своеобразным прощанием сослуживцев с привычным налаженным бытом. Очень скоро большей части офицеров придется перейти в линейные пехотные полки или артиллерийские бригады, а другой части - сменить армейские мундиры на мундиры нелинейных частей нового воинского формирования.

Как говорится, с днем рождения, Внутренние Войска. Вот и в этой реальности вы появились по указу Императора Российского, изданному в январе 1811 года.

Прекрасно осознавая неотвратимость войны с Наполеоном Бонапартом, Российское правительство в 1811 году наметило меры, способные укрепить действующую армию. Одной из них было утвержденное в том же январе этого года Указом для Воинской коллегии решение о принятии всех гарнизонных войск в военное ведомство. И как сказано в этом документе, приложить все силы и старания для сформирования из гарнизонных батальонов 13 пехотных и егерских полков.

В Смоленске, как и в остальных губернских городах Российской Империи, имелся гарнизонный батальон в составе 4 рот и Губернская гарнизонная рота. Всего пять рот. Для полноценного военного гарнизона - недостаточно, а для поддержания порядка - явно избыточное количество.

'Но так как из числа гарнизонов сиих должно полагать некоторою часть людей к полевой службе неспособных, то представилось нужным выбрать из каждого гарнизонного батальона в состав пехотных полков токмо по три роты...'.

В соответствие с этим расписанием три роты Смоленского гарнизонного батальона совместно с таким же количеством рот Ахтиарского, Акерманского и Киевского гарнизонных батальонов формируют Пензенский пехотный полк, местом формирования которого определен город Феодосия. Не ближний край.

А четвертая рота Смоленского гарнизонного батальона по-прежнему остается гарнизонной. Помимо этого находящиеся во всех губерниях губернские роты принимаются в военное ведомство и соединяются с гарнизонными ротами и батальонами в определенном порядке, приобретая вид дву-ротного полубатальона.

'Роты сии расположатся в Губернских городах и состоять им на внутреннем гарнизонном положении.... Сиим образом составленные внутренние дву-ротные полубатальоны, находясь в совершенном воинском ведении и порядке, будут отправлять все то служение, которое для охранения внутреннего спокойствия нужно'.

Надо сказать, что губернские гарнизонные войска финансировались до января 1811 года из средств Губернских правлений, а, следовательно, крайне плохо. Военный министр генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, принимая в ведение военного ведомства гарнизонные части, информировал императора об их жалком состоянии. В результате Император Александр I подписывает именной указ, данный Военному министру об удовлетворении нижних чинов Губернских рот и штатных команд амунициею и прочими вещами от Гражданского ведомства. 'Дошло до сведения Моего, что нижние чины некоторых Губернских рот и штатных команд, переходящие в военное ведомство, по ветхости и недостатку амуничных вещей, терпят нужду в одеянии, и безобразят вид, приличный заслуженным воинам.

Я поручаю вам (Барклаю) вменить в непременную обязанность Командирам гарнизонных полубатальонов настояние, чтобы нижние чины Губернских рот и штатных команд при самом соединении их с полубатальонами удовлетворяемы были от Гражданского ведомства всем тем, что только следует им по 811 год, и имели бы амуницию в должной исправности.

В противном же случае предоставляю вам все недопущенное или неисправленное отпустить и исправить от Комиссариата на счет Гражданских Губернаторов'.

Были ли в восторге от этого нововведения губернаторы? А в частности барон Аш? Теперь он вместо одной губернской роты, которая прежде была сугубо в его распоряжении, имел головную боль в виде полубатальона, которым вроде как и не командовал. Аш являлся человеком очень честолюбивым и властным. Конечно, вначале он был не в восторге. Военные формирования выводились из-под власти гражданских властей, оставляя им лишь полицейские силы.

Майору Гончарову, бывшему командиру губернской роты, а ныне командиру формируемого полубатальона, надо было быть очень большим дипломатом. Впрочем, они и прежде ладили с губернатором, так что думаю, найдут общий язык. Армейское начальство - оно далеко, а вот прежний благодетель, губернатор Аш - вот он, рядышком, хоть снабжение вроде и не зависит от него больше, но лучше с вельможей быть попокладистей. Так что еще неизвестно, кто будет самым главным командиром...

Ладно. Устаканится как-нибудь. Все равно всех боеспособных солдат будут выводить в линейные части. Война ждать не будет.

Нас, в смысле сводную группу 'охотников' под командой графа Васильева, блестящего капитана, а правильнее ротмистра-кавалергарда, задействованную в недавних событиях по ликвидации каналов поставки фальшивых ассигнаций эти перетряски и переформирования пока не касались. Все мы оставались в списочных составах своих полков и находились в, как сказано в одном документе,

'... безвременной командировке из распоряжения войск генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая де Толли, в команду ротмистра Кавалергардского полка, графа Васильева. Вплоть до распоряжения особого. Команде же быть для пользы и оказания помощи от Первой армии в делах секретных, кое может быть нужда для Особенной канцелярии, либо для Сената, либо для Государственного Совета. В иных делах людей сих не тревожить и оказывать им всяческую поддержку в их начинаниях, препон же не чинить...'.

Эта часть текста той грозной бумаженции за подписью Александра прикрывала лучше любой брони от чиновника даже уровня губернатора.

Печально, но это собрание было еще и своеобразным прощанием самих господ офицеров. Как и положено мы крепко выпили. Ведь вскоре большинству моих прежних сослуживцев предстояла дальняя дорога к новому месту службы в далекий Крым прямо под бок туркам. Ох, как не хотели многие из них менять тихую гарнизонную жизнь на походный быт, но чего уж там - служба не спрашивает. Хуже всего было многодетным семейным, да тем, кто выслуживал уже свой срок, поэтому конкурс на офицерские вакансии в четвертой роте, которая оставалась, был огромный. Как раз на собрании и решали, кто остается, а кто - в путь-дорожку. Чуть до драк не доходило, но как-то разрулили, причем в большей мере по справедливости. Оставались наиболее тяжелые на подъем.

В принципе это можно было решить и простым приказом, но сейчас так не принято. Офицеры имели некую довольно таки сильную демократическую организацию своего мира. Наверное, наследие потешной вольницы Петра, а может и еще более старые традиции княжих дружин. Непривычно как-то, я о таком прежде и не знал. Совсем не Советская армия, где все решает старший по должности, а от тебя ничего не зависит. Абсолютно другие традиции.

Барон Вадим Борисович Черкасов обладал одним незаменимым свойством, он был умный скептик. Самый правильный критик при обсуждении операций. Все лихие порывы гасил на корню, выворачивал наоборот и заставлял сделать все то же, что и задумывалось, но без излишнего риска и по возможности без пальбы и шума. Был у него талант сводить необдуманность к нулю и заставлять других осмысливать свои действия, а не рубить с плеча.

Когда веселье в собрании стало набирать обороты, он подошел ко мне и намекнул, что завтра с утра надо иметь свежую голову.

Ага! Значит, работа уже идет.

Мой план рейда, видимо, изучен от корки и до корки, а завтра с утра начнется обсуждение деталей. Скорей бы.

Так и вышло. По прибытии утром в наш импровизированный штаб я застал Вадима Борисовича на месте. Он уже работал в своей комнате. Васильев отсутствовал. Фельдфебель тоже. На его месте стену подпирал Алесь. Ну-ка, ну-ка, а что это у нас за изменения в форме у моего лешего? Унтерские нашивки на воротнике мундира - надо же. Всего на втором году службы? Ха! Радует...

- Поздравляю, Алесь! Когда повышение получил? - Спрашиваю драгуна, избавляясь при помощи дневального от шинели и фуражки у вешалки.

- Так нас всех отметили. - Ответил лесовик, вытягиваясь в струнку у двери.

- И деньгами наградили, и вообще... А фельдфебель наш вот похлопотал перед их светлостью, мол, замену ему надо, стареет-де, да раны беспокоить стали. Обещался из меня отменного отделенного за год сделать. Нашивки - это как аванец, навроде... А их благородие господин штабс-капитан вас уже дожидаются.

- Гоняет фельдфебель-то? - Поинтересовался я, уже направляясь в кабинет Черкасова. Алесь только тяжело вздохнул, открывая передо мной двери. Ничего это на пользу, а унтер из него действительно будет толковый, парень хоть молодой, но рассудительный.

- Здравия желаю, господин штабс-капитан, - поприветствовал я барона, который как раз потягивался, закинув руки на затылок, сидя за заваленным бумагами столом в расстегнутом мундире. - Уже в трудах? Я так понял, будете громить мой план?

- Обязательно! - Рассмеялся, приветливо пожимая мне руку, Вадим Борисович. - Разберу по камушкам ваш прекрасный план, но исключительно для того, чтобы из них сложить вместе с вами план безупречный. Присаживайтесь и начнем. Граф Васильев сегодня отсутствует, но мне дал все полномочия. Приступим?

Итак - цель. Тут с вами полностью согласен. Уничтожить и типографию и людей, причастных к изготовлению фальшивых российских ассигнаций, необходимо. Цель благая.

Далее - срок. Все должно быть закончено в промежуток кратчайший, но и без торопливости, могущей во вред делу быть. Это выходит где-то в конце мая. И тут я с вами согласен.

Далее - место. Хм... Тут я вам могу и помочь. Ничего вам вызнавать уже не надо. Князь Куракин озаботился, не позабыл. Его люди вызнали адрес, а также раздобыли план маетка, где тайная типография сейчас находится. Некий шляхтич, имеющий в поместье фольварк невдалеке от Варшавы, почти на самом берегу Вислы, был так любезен, что предоставил свое имущество в полное распоряжение французской администрации сроком на три года.

Кроме места люди князя провели и предварительный анализ охраны. Ну что сказать, Сергей Александрович, охрана очень достойная.

Во-первых, сам фольварк, а это - капитальное двухэтажное кирпичное строение буквой 'П' , где четвертую сторону перекрывает трехметровый кирпичный же забор. Почти крепость. Построен двести лет тому, тогда строили капитально. На манер наших Смоленских построек. Пушку не выдержит, а с ружьями такой орешек не разгрызть.

Внутри него находятся работники типографии на казарменном положении и люди Савари ( министр полиции Франции) в непосредственной охране. Их общее количество известно весьма приблизительно, можно определить только по количеству провианта, доставляемого в фольварк. Примерно двадцать, двадцать пять человек.

Там же проживает и гениальный гравер - господин Лаль, он изредка выбирается в Варшаву, естественно, с сильной охраной. Дважды за время наблюдения его проведывал барон Клод-Франсуа де Меневаль, личный секретарь Бонапарта.

В самом маетке, вот взгляните на план, расположена на постой рота егерей. Состав - сменный. Службу несут в полуротном составе в течение десяти дней. Патрули и посты - круглосуточно. На версту от фольварка - запретная зона. Никого постороннего не пускают, даже местных. И на закуску... Вот тут, в трех верстах квартирует уланский полк. Поляки. Связь с егерями держат постоянно, путем разъездов, каждые четыре часа конный патруль проезжает мимо французских постов, обмениваются паролем. Вот так.

Наблюдения ведутся уже месяц. Какими средствами люди князя это выяснили, то, наверное, только сам князь да Всевышний знают, но сведения достаточно точные на сегодняшний день. Считаю, что-либо в охране менять в ближайшее время не станут. Хотя... - Взъерошив волосы ладонью Черкасов задумчиво уставился в окно, обдумывая что-то. Потом продолжил:

- Хорошо. Это понятно. Лихостью не взять. Силой не прорваться. Переходим к следующему пункту? - Я кивнул.

- Далее - способ. Итак, что вы предлагаете в своем плане? Найти путь проникновения в типографию и по возможности тихо уничтожить людей, а оборудование сжечь. Это общие слова. Мы не знали многого, сведений которые добыты, конечно, недостаточно.

Что в такой ситуации можете предложить конкретно, Сергей Александрович? Лично я, честно говоря, в полной растерянности.

Я внимательно рассматривал план поместья. М-да. Задачка. А по зубам ли она мне? Я не Бэтмэн, в одиночку раскатать этот Форт-Нокс. Будем думать.

- А можно узнать, кто посещал фольварк, желательно в карете или повозке? - Задал я вопрос, не особо надеясь на исчерпывающий ответ, но ошибся. Штабс-капитан уже держал наготове списочек.

- Так. Провиант. Этим занимаются армейские снабженцы. Все время одни и те же. Раз в три дня, крытый фургон.

Ну, карета секретаря Бонапарта. Коляска мосье Лаля. Пару раз другие высокие чины наведывались. Это без всякой системы.

Раз в неделю привозят женщин. Ну, для..., понятно, в общем. Фургон тот же, что и провиант возит. Эпизодически что-то подвозят из маетка селяне. Всегда в сопровождении егерей. Раз в десять дней, когда меняется охранный егерский состав, приходит закрытая карета, под охраной гвардейцев. Видно, забирают то, что напечатали за этот срок. Все. Ага, еще была один раз бочка золотарей, чуть не позабыл.

Ну, что. Не густо. Но и не пусто. Тут уже можно что-то думать. Это если через ворота... А если через стены?

- Собаки есть? - Я с напряжением ждал ответа штабс-капитана.

-Нет. Наблюдатели - толковые, отметили бы наверняка... Скорее всего - нет, но надо проверить. Есть какие-то мысли, Сергей Александрович?

Есть мысли, есть. Егеря это - хорошо. Они конечно отчаянные храбрецы в бою, но караульную службу не любят. Не тот тип людей. Была бы линейная пехота, тогда - сложней. Однозначно. А версту и проползти можно. И к стенке подобраться. И через стенку, только бы с погодой да ночкой подгадать. ' Была бы только ночка, да ночка, потемней...'. Классика.

Наши, да и немцы тоже, через передовую в Отечественную лазить друг к другу за языками умудрялись? Умудрялись. А мы что - хуже? Фигушки. И мы смогем.

Еще варианты?

Это здание старинное, а значит и лисий ход должен быть, на всякий пожарный. Тогда фольварки как укрепления служили при наездах соседей. Должен-то, должен, но где его искать, да и уцелел ли? Впрочем, если строение кирпичное, значит и ход должен быть фундаментальным. В шестнадцатом столетии такие вещи строили на века.

Подобьем...? Давай.

Три варианта. По дороге - внаглую, закосив под тех же снабженцев, без дороги - втихаря, ползком по-пластунски, под землей - это при большой удаче, если отыщем подземный ход в нормальном состоянии. По воздуху? Хотелось бы, но не та эпоха. До аэропланов с парашютами еще больше сотни лет.

Ладно, допустим, нашли способ попасть внутрь. Попали.

Задача по силам очень небольшой группе, не более трех - четырех человек. Больше едва ли выйдет.

Внутри стен живут работники типографии и охрана. Будем считать по дюжине тех и других. Причем охрана - из полиции.

А вот тут полная..., плохо, в общем. Полицейские Савари были лучшими в Европе. Неоспоримый факт. Это - не егеря. Тут охрана уже на уровне инстинкта поставлена. Если нас обнаружат, то порвут. В стычке в помещениях один такой гаврик стоит двоих, а то и троих солдат. Савари вроде в полицию отбирал даже приговоренных к смерти воров и бандитов. Народ - тертый и отчаянный, за предоставленный шанс отрабатывали на все сто. Разумеется, не одни представители криминала там служили, а только самые выдающиеся. Профессионалов и без них хватало. Короче, этих опасаюсь до пупырышек на коже.

И вот тут меня накрыло....

Не это будет самым трудным. Совсем не это...

Даже если влезли внутрь фольварка, сумев обмануть всю охрану, как упокоить почти четверть сотни народа тремя, ну пусть четырьмя парами рук?

О Господи, я же не душегуб и не маньяк. А их придется уничтожить в максимально короткий срок и совсем не дистанционно. Даже не стрелять. Вульгарно резать во сне. Вот об этом-то я и не подумал... Заррраза.

Я-то рассчитывал на короткий неожиданный налет. Дюжину работников с охраной всей своей командой порубить -пострелять, бомбами и горючкой помещение закидать - и в бега. А тут...

Не в бою, а аки тать. Это на каждого приходится семь-восемь душ чьих-то отцов, братьев, мужей, любимых... В ножи, тихо, затыкая рот, чтобы те не разбудили других.

Я читал, как во Вьетнаме партизаны пилотов сбитых 'Фантомов' водили после бомбежек по разбомбленным деревням. Некоторые с ума сходили. Хотя перед этим сами неоднократно бомбили подобные деревни. Но там не люди - цели. Смерти не видишь... А тут надо встретить ее глаза в глаза. Слышать хрип убиваемого тобой человека, удерживать вздрагивающее тело, чувствовать запах крови и не только крови, такой уж у смерти запах. Жуткий. А после все это помнить. Сможешь ли...?

Надо, Серега, надо. Для России надо. Это - тоже война. А они в той войне - солдаты. Ты сам говорил - деньги стреляют. Делай, что должен... Что должен...

Все равно - не отмоюсь потом. Блин...

Кажется я выматерился вслух.

- Что с вами, Сергей Александрович? - Черкасов обеспокоенно смотрит на меня.

- А? Нет, нет, ничего страшного. Просто задумался о задаче.

Простите великодушно, Вадим Борисович, я должен обдумать этот пункт. Кое-какие наметки у меня есть, но еще просчитать варианты надо. Вы не против, если мы прервемся до обеда? Хочу пройтись, мне так думается легче... - Я старался говорить спокойно и, по-моему, мне это удалось. Ну, в целом...

- Хорошо. Но давайте лучше прервемся до завтрашнего утра. Вы неважно выглядите. Материал для размышления у вас есть, так что ступайте-ка домой. В самом деле, не так много времени прошло, как вы были ранены. Ступайте. - Кажется, Черкасов все же понял, о чем я подумал. Судя по его сочувствующим глазам, он уже и сам прочувствовал все это, еще до меня. Ну да, он-то ведь знает реалии нынешних времен получше. Наверняка что-то думал на эту тему. И тоже уже все для себя решил. Похоже, даже смирился...

Только на улице мне стало чуток полегче. Свежий весенний воздух заполнил легкие. Я вспомнил еще с прошлой жизни мною весьма уважаемую систему - дыхательную гимнастику доктора Бутейка, которая не раз помогала мне собраться во время соревнований. Вдох на счет десять, задержка дыхания на счет десять и выдох на те же неторопливые десять секунд и опять задержка. Два вдоха-выдоха за почти полторы минуты. Сердце стало работать ровнее. Пара минут и ты снова - в форме.

Вообще-то он эту методику скопировал у китайцев, упростил и пустил в оборот уже в Союзе. Классная штука. Мозги прочищает, нервы успокаивает. И вообще, чего это я расквасился?

Не согрешишь - не покаешься. Лес рубят..., ну и так далее. Не ты первый в такую вилку попадаешь. За варначье дело берешься, Серега. Подписался - так что не стони.

Я хотел посоветоваться с Гаврилой насчет моих сомнений. Все равно без его консультаций не обойтись, а рекомендации - дорогого стоят. Но тут вышел облом. Выслушав о моих проблемах, Гаврила почесал в затылке и предложил другую кандидатуру на роль советчика. Ну конечно - Савелий Иванович Бубнов, глава рода Бубновых и мудрый человек. А какой же еще может быть глава скоморошьего клана? Правда предупредил, что задаром его батя не подсобит, так что стимул будет нужен. А что, это идея... Действовать по правилам не выйдет, так пусть поможет русский криминал.

Дом Бубновых встретил нас запахом близкого обеда и добродушным ворчанием Савелия Ивановича, который пенял своему сыну, что давненько не посещал старика. Все разговоры были перенесены на окончание обеда, на который был приглашен и я. Трапезничали по патриархальному обычаю всей семьей за одним столом. Четверо сыновей включая Гаврилу, двое зятьев, да я в качестве гостя. Невестки хлопотали, подавая блюда к обеду. За столом - только мужчины. Насыщались не торопясь, степенно и впрок. В течение трапезы разговоров не было. После молитвы первым за ложку взялся Савелий Иванович, первым он ее и положил. После этого со стола не было взято и кусочка. Дисциплина, однако. Все сидели, ожидая пока не поднимется из-за стола батя - Савелий Иванович.

По-моему, в этой семье обычаи не изменялись со времен язычества. Крепкий род.

После мы втроем прошли в светелку. Сам хозяин, я и Гаврила замыкающим.

Если кто помнит старый фильм о доне Корлеоне, то отдаленное представление о нашей встрече он имеет, с поправкой на русский антураж естественно. Жизнь иной раз такие фортели выкидывает, что и барин к мужику на поклон идет. Очень редко, но так бывает.

Савелий Иванович слыл очень непростым человеком, и поэтому крутить с ним смысла не имело. Как там у него с криминалом, это - вопрос десятый, но вот патриот России он настоящий, не показушный. И человек истинно русский. Если попросить о помощи напрямую - не откажет. В светелке я ему и поведал о своей сумасшедшей задумке.

Савелий Иванович не ломался и не делал непонимающий вид, ценя свое, да и наше время, хотя взгляд, брошенный на Гаврилу, был неодобрительным.

- Так в чем ты видишь мою помощь, Сергей Александрович?

- Научи, Савелий Иванович, как через себя переступить. Боюсь, не сдюжу в нужный момент. - Видя его недоверчивый взгляд, добавил.

- И я скажу, почему к тебе обратился. Ты - человек мудрый, который в жизни много видел, который многих людей встречал. Всяких людей...

Так выпало, что мне их умение нужным стало. Тут совсем не солдатская наука надобна. К чему я веду? А вот...

Дело выходит для нас обидное. Мы ведь иноземцам свое серебро да золото за их бумагу даем. Вроде как ловкий обман и не более, за что же людей резать-то? Когда мир был бы, так и вопрос не стоял, о смертоубийстве. Тут вовсе не о наживе отдельных людей речь. За наше серебро они армию снаряжают и на тот год, скорей всего, воевать на нас пойдут. Приходится действовать как на войне ...

- Сам что ли хочешь идти? - Я даже не сразу понял вопрос.

- А как иначе? Моя задумка - мне и идти. Мне и людей, с которыми пойду подбирать, мне и грех с них на себя брать. Как старшОму. А как еще...? - Я примолк. Все сказано, остается только ждать.

- Ну а мой интерес тут где? - Савелий Иванович, прятал глаза за прищуренными веками.

- А есть интерес. И немалый. Дуван - все не русские фальшивки. Те - в огонь обязательно. Но там еще и английские фунты должны быть. Дележ - по старому обычаю. - Про фунты я был уверен на все сто. В 1810-1811 годах был самый массированный вброс фальшивок в Англию, а типография в это время была в Польше. Так что должны быть, причем качество фунтов выше, чем русских ассигнаций.

- А на что мне фунты в России? - Савелий Иванович стал крутить большие пальцы сцепленных ладоней. Анализирует.

- Ты, Савелий Иванович, такой человек, что найдешь, куда английские бумажки пристроить. Да и мир - он большой. А людей ты знаешь не мало. Вдруг кому захочется корни на новой земле пустить, в той же Америке. Там - воля, в Канадских землях, да еще если и при деньгах... Опять же в иных странах. По всему миру фунты в цене.

- Это мало. - Ясно, хочет поторговаться.

- Это все, что могу предложить. Кто полезет со мной, по три доли дополнительных. Свою долю я вам отдам, за помощь. Это все. По любому - там много будет... Если в хороший момент попадем. Больше дать все равно не в моей власти. Поможешь?

Пальцы все также крутятся один вокруг другого. Минута, другая. Наконец Савелий Иванович расцепил руки и поднял глаза на Гаврилу.

- А ты что скажешь?

Гаврила хмыкнул. - А чего говорить. Я с ним иду. - На мое протестующее движение рукой, только раздраженно дернул плечом.

- Ты сам глянь, батя... Ты, Сергей Александрович, не серчай, я по-простому...

Он же, батяня, как щенок еще, неразумный. Кровей хороших, да не натасканный. Пропадет сам, как есть, пропадет. Так что - я с ним. Уж давно решил. Куда он - туда и я. А Сергей Лексаныч - удачлив да дерзок, как никто. И я прошу... Помоги, батя. Думка моя - не прогадает род.

Савелий Иванович остро глянул на стоящего перед ним сына. Потом чуть кивнул головой.

- Хм... В ум входишь, Гаврюша. Что ж. Помогу. Но вот мое слово. В этом году жену возьмешь, хватит в бобылях ходить. И наследника мне заделаешь, чтобы я еще воспитать успел. Пора и тебе для рода постараться.

Гаврила попытался что-то сказать, но старший Бубнов хлопнул ладонью по столу.

- Цыц!

Я сказал... - Потом повернулся ко мне.

- А ты, Сергей Александрович, с самого начала... Говори...

Избави Бог иметь такого человека врагом. Силен патриарх, ох силен...


Мне не тяжело, если для дела. Повторил все, стараясь до малейших подробностей вспомнить план, показанный мне Черкасовым. Савелий Иванович слушал внимательно, временами переспрашивая. Потом застыл на лавке, невидяще уставившись на свои руки - думал. Привычка крутить большие пальцы сцепленных перед лицом ладоней может показаться забавной, если не смотреть в глаза этого немолодого человека. А глазки такие, знаете...

Всполохи из-под седых бровей и прищуренных век, как зарницы в августе. Грома не слышно, а где-то гроза бушует. Ветер, дождь стеной, а ты это только по далекому отблеску видишь. Вот так и здесь.


Старший Бубнов размышлял не слишком-то и долго - минут восемь-десять. В светелке стояла уважительная тишина. Мы с Гаврилой прикипели к лавам, на которых сидели и старались дышать через раз, чтобы не сбить старика с мысли.

Наконец Савелий Иванович вздохнул и обратил свой взор ко мне.

- А ежели, шумнуть надо будет в сторонке?

- Организую... Работа для солдат, а солдаты у меня будут, - ответил я.

- А подкупить кого? - Вопросы шли ровно, как у преподавателя на экзамене.

- Деньги выделят. А уж там, что-нибудь сообразим. - Старик кивнул.

- Бумаги, одежда, оружие?

- Все сделаю. Есть и люди и выходы и средства. Без проблем.

- Чего? - Ага, такой оборот речи уже из моих времен. Ох, проскакивает порой. Когда на взводе... Аккуратней надо быть.

- Это так... Смогу, в общем.

- Как уходить думаешь?

- Подменные кони. А там - Вислой. Это первый путь. Перекинуться шляхтой, и с обозом - это второй. След оставить, что к Балтике рвемся. А сами - на восток.

- Дуван?

- Если выйдет слишком много...

- Слишком много, это сколько? - Перебил Савелий Иванович.

- Больше пары пудов денег - это слишком много. Не унесем.


Савелий Иванович крякнул, Гаврила закашлялся. Ага! Вот теперь до них дошло...

- Это ж сколько...? - Протянул мой управляющий.

- Это - миллионы... Но кусок откусить мало. Его надо прожевать и проглотить, а главное - не обожраться и переварить. И тайну сохранить...

Ты прости, Савелий Иванович, но много брать с собой нельзя. А лучше, вовсе не брать. Спрятать, пока утихнет, а через год-два вынуть схрон и потихоньку пристроить, или, что еще лучше - в дело пустить. Пожадничать - все загубить можно. Так мыслю...


Гаврила и старик обменялись взглядами.

- Ох-ти, грехи наши ... - Савелий Иванович перекрестился.

- Ты говоришь - тайну? А ведь ты с казенными людьми идешь? Как скроешь?- Старик опять сцепил ладони.

- Пойду. Раз уж так выпало - пойду в любом случае. Да вот справлюсь ли с задачей? Солдаты могут незаметно дойти и даже захватить фольварк. При большом везении перебить всех там и попортить типографию. И все... Уйти не смогут. Смертники. А я так не хочу.


У моих бойцов своя работа будет - шум навести, отступление организовать, прикрыть... А все остальное - для людей другого сорта. Там нужны тайные воины. Тени. Я думаю, ты, Савелий Иванович, таких знаешь.

О них казенным людям прознавать незачем. И о разговоре нашем, тоже. Вот пожар в фольварке увидеть - это надо. И помочь уйти. А что за союзник у них будет - то в секрете сохранить.


Все. Он мой. Посторонних теперь в это дело не пустит - факт. Такой шанс скоморошьему клану выпадает раз в сто лет. Это как же подняться можно, если с умом к делу подойти. А уж дураком батя Савелий Иванович не был.

- Стало быть, друг другу помогаем? - Вопрос риторический, но ответа требовал.

- Помогаем, Савелий Иванович.

Мы пожали друг другу руки. Гаврила шумно и облегченно вздохнул.


- Тогда ко мне больше не ходи. Все остальное через Гаврилу порешаем.

Сколько ты говоришь там народа? От двадцати до двадцати пяти человек?

Кладем три десятка для верности. Тогда нам не меньше шести человек надобно. И не возражай, Сергей Александрович, я знаю что говорю. Ты и Гаврила, это - двое. Еще четверо выходит. Хм... - повернулся к сыну.

- А ведь нам такого не простят, Гаврюша. Мы не купцы, не дворяне. Те, кто правят, не любят когда деньги мимо них плывут. Коли узнают - не простят. А узнать могут. А раз могут, то и узнают, ежели сильно захотят.

Делиться надобно, чтобы не захотели. И не бумагой...,- теперь повернулся ко мне.

- Какие там приспособления для печати денег-то, Сергей Александрович, не слишком большие?


Опачки. Скоморох мудр, аки змий. Об этом аспекте я даже и не подумал, а он - гляди ты. А ведь прав на все сто процентов. Те, кто правит - они такие. В любые времена.


Я хотел уже и прощаться. В принципе можно было уходить домой, и так информации и дал и получил выше крыши. До вечера переварить бы. Но нет. У главы клана вдруг полыхнула под бровями очередная зарница и он притормозил наш уход.

- Ты уж прости, Сергей Александрович, но мне Гаврюша рассказал, что ты после контузии вроде как с завязанными глазами видеть стал? - Неожиданно спросил меня старик. Я несколько опешил.

Трепло ты, Гаврила. Все бате выкладываешь. Дам в глаз. Точно дам. Во, потупился и даже покраснел, дитятко. Ну, дождешься у меня... Жертва патриархального воспитания.

- Есть немного. Правда, сейчас поменьше эта способность, чем сразу после ранения, а так - да. Правда, после такого фокуса голова побаливать начинает.


- Ты на Гаврюшу не серчай, Сергей Александрович. Он об тебе беспокойство имел. От сердца. Как лучше хотел. Потому и спрашивал меня как тебе помочь от боли той избавиться. А так он про тебя - молчок. Как отошел к тебе на службу, так все. Не серчаешь? - Савелий Иванович пытливо и в то же время сочувственно глянул на меня. Да не сержусь, не сержусь... Но в глаз твоему сынку все равно дам. Мог и меня спросить, сперва. Беспокоится он...


- Вот и ладно. Я это к чему. Был у меня в знакомцах подобный человек. Друг мой, по детству еще. Тоже военный, только чином малым. Солдат. Вот и ему так в голову пуля угодила, он-то выжил, но видеть перестал. А с увечным солдатом как - сам знаешь. Пенсион - да иди по свету проси Христа ради на пропитание.


Старик повернулся к окну и тяжело вздохнул. Видно вспоминал о делах действительно близких ему.


- А дело на Подолье было, что в Украйне. Турка тогда воевали, вот его и вывезли вместе с другими увечными в городок такой - Литин прозывается. Там его духтора смотрели, там и списали вчистую.

А мужик был - как дуб крепок. Не умел гнуться. Но как без зрения остался, то чуток не сломался. Пить зачал крепко. Так и пропал бы.

Но прознала про его беду баба одна. Она вдовая была, тут под Смоленском жила, а с Федором этим, это друг-то мой так звался, любовь у них..., до рекрутчины евоной еще. И то, уж десяток годов, как в солдатах Федор-то, у него жизнь своя, а у нее своя, стало быть. Да не о том речь...

Вот до той Подолии и дошла баба своими ногами да отыскала слепого, и как посоветовали добрые люди, привела его к Ивану. То такой человек был. Эх-ма, жаль не довелось его в жизни встретить. Великого ума и великой силы человек. Не святой и не знахарь, а души людские лечить мог...

Ты, Сергей Александрович, мою стариковскую болтовню послушай, я не зря этот сказ веду, может и пригодится.- Я кивнул, Савелий Иванович не тот человек, что станет попусту трепать языком.


- Так про Ивана. Этот человек дар имел. Колодцы он копал. Скажешь - эка невидаль. Много кто этим промыслом занимается. Ан нет. Такой воды как в его криницах (колодцах) не найдешь в округе. А добрая вода - это и горилка добрая, и пиво, и для иных нужд. Та же скотина, из его колодцев поенная, большую силу имеет, растет лучше, девки для умывания воду брали, чтоб краше быть, а хворые бывало и здоровье возвертали. Подводами да бричками ездили к его колодцам и в бочки набирали живую воду. Ведь копал он не на заказ, а там где сам место находил. Как находил - его секрет. Бывало, и среди поля криница копана, коли хозяин позволял да платил. Большая удача для людей ежели возле села или у дороги волшебная вода находилась.


Как-то копал Иван колодец невдалеке от Литина в аккурат возле шляха по которому матушка Екатерина в Крым ехала. Да уж больно могучий был мужик, взматерел с годами. Когда поднимали его из колодца с последней бадьей, уж закончил работу, так и оборвалась веревка. Поломал спину Иван. Ноги отнялись напрочь. Вот в тот час отчаянье его и взяло.

Порешил он для себя, что милостыни не возьмет и крошки. Горд был, аки низвергнутый, прости Господи. Не хотел жить калекой.

Приготовился он помирать у того самого колодца, ибо нести его нельзя было с поломанной спиной, даже с места трогать.

А дорогой чумаки с обозом шли. День - жаркий, волы притомились. Услыхали от людей, что вода прямо у шляха есть, решили скотину напоить да сами попить. Хотели калеке чего поесть дать, да тот отвернулся. Ну, чумаки - народ жесткий, нет так и нет. Стали воду из новой криницы пить, волов поить. Все как водиться. А после всей ватагой пошли к Ивану, да до земли поклонились, потому как не встречали такой живой воды больше нигде по всей земле, где они только чумаковали.

Атаман чумаков прозвище дал Ивану - Водяной Дидуган и просил от товарищества взять плату за воду, что его трудом добыта.

Так и стал жить Иван-Водяной Дидуган, прямо у дороги возле своего колодца. Люд ему за ту воду сам давал, что у кого было. А сделанная им работа его до самой смерти и кормила, выполнил выходит зарок - милостыни он и крошки не взял. (Иванова криница стоит у Винницкого шоссе и сейчас, вода там действительно необычно вкусная и холодная, многие считают ее целебной.)


Кто ни едет Литинским шляхом - завернет к Ивановой кринице. Всякий люд по шляху идет, всякий и к колодцу подойдет. Любого напоит Иван всласть, если и дают ему что - принимает, а нет - так просто словом перемолвится, ему в радость и путнику не скучно. Хоть ноги не ходят, но руки крепки у Ивана. Колодец - глубоченный, а он цеберо (большое ведро) за цебером сам достает, сколько надобно. Поилки народ наладил для скотины. Лавки для путников поставили, чтоб с дороги передохнуть могли. Хижинку для Ивана сладили. Людно у колодца весь день...

Выслушает Иван каждого, а бывало, что и присоветует. И раскрыл он людям еще один свой дар - мудрость. А может Господь сподобил, дал вместо одного дара иной, кто ведает. Но умел он ободрить человека и путь ему дальше указать, ежели тот сам не видел и совета просил. Так к нему и Федор попал.

О чем они говорили - их тайна. Но после Ивановой криницы стал Федор иным. Как узнал Иван, что тот сполохи видит, так заставил Федора с лозой учиться ходить, воду искать. А сначала побил слепца, чтобы не смел испытание, что Господь на его плечи возложил, хулить. Так лечил... Бил да приговаривал. - 'Ежели одно отнято - другое дадено'. После такой учебы да вразумления имел Федор и хлеб и к хлебу. Жену себе взял, пошла за него та вдова, да детей Бог еще двоих дал. Вот такой сказ.

Только Федор не одну воду лозой чувствовал, много еще чего, но главное, ежели под землей есть пустота какая - так и ее тоже.

Может и у тебя есть это, как мыслишь, Сергей Александрович? А коли есть, то и ход отыскать не тяжко будет.


Хм... А ведь прав скоморох. Надо проверить. Прямо сейчас.

Я окинул взглядом светелку. Ну-ка что мне рамочкой послужит? По большому счету не важен метод индикации - лоза, рамка или колечко на нитке, прибором служит сам человек-лозоход, а все остальное - только метод. Как назло ничего не попадалось на глаза. Не двадцатый век, когда проволоку всегда можно отыскать.

Гаврила понял мои затруднения.

- Погодь, Сергей Лексаныч, сейчас я рогульку вербовую срежу. Как с лозой ходят я видел, да и во дворе удобней будет...

- Ты, ступай, Гаврюша, ступай, - подогнал сына Савелий Иванович.

- А видеть наши пляски иным нечего. Сюда неси. Только сухую ветку режь, без сока. В светелке и проверим. Самому любопытно глянуть. А уж Сергею Александровичу и подавно не терпится, небось.

Сейчас я объясню, что и как надо. Мне Федор рассказывал...


Пока Гаврила ходил за лозой, мне был прочитан курс молодого лозохода. Эх, не знаешь ты, Савелий Иванович, телевизора с Кашпировскими и прочими экстрасенсами. Технологию работы с рамкой, по-моему, не знал только ленивый, так задолбали в свое время эти знатоки чакры, кармы и прочих эзотерик. Но самое смешное, что люди, обладающие особым даром - есть, стопроцентно. Просто на глаза не лезут. Взять мою собственную бабку по отцовской линии. Она как войну переживала, так подрабатывала гаданием. Бабам надо было знать, ждать ли своих мужей, ну тех, которые без вести. Редко гадала, дорого брала, только когда нужда прижимала до упора, считала грехом, но двоих детей подняла в одиночку. И всегда - правду. Вон одной женщине нагадала, что муж через четыре года после войны вернется, хоть и похоронка на него пришла. Так и вышло. Память мужик потерял от взрыва, а как оклемался - домой рванул. Думал, уже и не чают его. А жена у околицы встречает... Вот так. И это - факт. И деда -ветерана, и жену его я еще в живых застал.

Так. А вот и Гаврила с рогулькой появился. Самое то. Вот сейчас и глянем, что мы можем. Все, успокоились. Взяли за концы веточек и потихоньку пошли.


В свое время я плотно занимался туризмом, отдавая дань костровой романтике, случилось и со спелеологами пару спусков пройти в крымских пещерах. Под землей мне было легко, а красота подземных гротов завораживала. Вот я и вспомнил подземные дворцы, сотворенные самой природой.

Работа с лозой - как настройка струны по камертону. В душе необходимо иметь нужный тон, на который отзовется лоза или рамка. Эталон, что ли. Вот тем тоном у меня был один из гротов, который особо запал в душу. Красиво в подземном чертоге было сказочно, но даже не в том дело. Мы ведь случайно это диво открыли, просто наугад между камнями копнули. А там грунт посыпался, и щель-шкуродер открылась. Едва человеку протиснуться. Пролезли в довольно большой овальный зал, весь сияющий гранями кристаллов. Первыми... До нас людей здесь не было никогда. Миллионы лет. Это все равно, что на Луну ступить. Или на вершину Эвереста. Чувство как... Да нет, ни с чем сравнить нельзя.

Я постарался опять почувствовать тот восторженный холодок под ложечкой, как и тогда. Даже на лице появилась такая же глуповатая мальчишеская улыбка. Глаза я не закрывал. От угла по диагонали... Два шага - ничего. Еще...

Лоза вздрогнула. Было ощущение дующего снизу прямо в то место где сходятся веточки, которые я держу в своих ладонях, ветра. Знаете как из пылесоса, или от кулера в блоке питания компа.

Шаг, еще один, еще один, еще... Все, ветер пропал. Шаг назад. Опять ветерок. Шаг вперед - пропал. Назад. Лоза приподнимается невидимым потоком. Ух ты! Как там кот Матроскин орал: 'Заработало'! Так понимаю, что подпол лозой обнаружил в доме Савелия Ивановича. Лихо.

Савелий Иванович, наконец, расцепил ладони и уперся руками в лавку. Доволен мужик, ну это понятно. А Гаврила лыбится на все тридцать два зуба. Подожди у меня, лично твоему папаше помогу тебя женить. Я на тебя все еще сержусь... Почти.

Но их хорошее настроение передается и мне. Могем! И это - здорово.


На следующее утро я был полностью готов продолжить обсуждение плана действий. Мы с Черкасовым весьма плодотворно поработали и вчерне его закончили к обеду. Валентин Борисович - прекрасный штабист, этого не отнять. Если соединить его аналитический ум и умение планировать с моим авантюризмом, то выходил очень интересный результат.

Итак. В мае в Герцогство Варшавское отправляется отряд охотников, состоящий из двух групп. Группа прикрытия и группа диверсантов. Первую и большую возглавляет Черкасов, вторую - я. Всего в отряде до десятка, ну может до дюжины народа.

Группа Черкасова изображает купцов. Они покупают или арендуют в городе Демблин, что выше Варшавы по течению Вислы, баржу и грузят разным товаром. В перечень груза обязательно входит вино. И потихонечку речкой - на торг в Варшаву. Чуть не доходя, или правильней не доплывая до фольварка, баржа терпит аварию. А что, на реках тоже бывают аварии. Возникает досадная задержка, вот как раз у одного из островов, чуть ниже места слияния Вислы и небольшой речки Свидер. Топляк борт пробил. В торговом деле бывают всякие казусы. Купец, конечно, ругается и, приткнувшись к правому берегу Вислы, начинает разгрузку баржи для того, чтобы вытащить эту лохань на берег для заделки пробоины. Работает бригада в составе ватаги поденщиков-литвинов - наша группа прикрытия. Займет эта бодяга дня три. Разгрузка, имитация ремонта, снова загрузка. А баржа и есть наша временная база, плюс дает возможность легального присутствия невдалеке от фольварка. Естественно нас будут пасти уланы из гарнизона городка Констанцин-Езерна, мы как раз в зоне их патрулирования будем находиться, но с этим контингентом договоримся. Солдаты любят вино. Параллельно человек Куракина производит закупку лошадей якобы для кавалеристов Мюрата. Он находится в селении Надбжег. Лошади закупаются и переправляются через Вислу на левый берег в загон, для дальнейшего следования, когда будет закуплен весь табун.

Практически - получался ромб со стороной в три версты. На двух углах одной стороны ромба, на берегу реки 'аварийная' баржа и выше по течению Надбжег, два остальных угла - городок Констанцин-Езерна с уланским полком и фольварк-крепость с егерями по периметру и полицейскими внутри. И самое вкусное ядрышко в этом орешке - тайная типография. Диверсанты находятся на барже тайно. До поры - полные нелегалы. Это дает свободу маневра, если и 'купца' и 'поденщиков' будут держать на контроле. Вот мы втихаря и пошуршим.

В первую ночь - разведка минимальным составом диверсантов. Во вторую - подготовка и оборудование укрытия для отсидки после диверсии. В третью - сама диверсия. Возможны варианты - по обстановке.


А дальше - уход. Сигналом к действию станет зарево над фольварком. Баржа отваливает и, создавая явный, но ложный след уходит вниз по течению в сторону Варшавы, только с одним человеком на борту. Естественно ее не пропустят и задержат буквально через пару километров, там поднимется тарарам тот еще, но вот какое дело... В бочках кроме вина будет порох. Вот баржа и взорвется, прихватив и тех, кто будет пытаться задержать. Предприятие - рисковое, шансы семьдесят на тридцать, тут нужен очень надежный, выдержанный и смелый человек.

Это даст пару часов выигрыша во времени.

Пока будут разбираться, что случилось, кто находился на той барже, искать виноватого, отряд Черкасова, тихо переправившись на левый берег, создаст еще один ложный след. Рванет на подготовленных лошадях на запад, отвлекая на себя погоню. Хороший проводник у них будет в лице человека Куракина.

Чуток засветится на этом направлении, но именно - чуток. Чтобы когда будут проверять более тщательно, свидетели указали, что видели всадников уносящихся в сторону города Залесе-Гурне, что западней Вислы верстах в пятнадцати. Там лесной массив за городком начинался. Вроде как именно туда рвались. И запетлит след, как заяц. Тут главное не зарываться, все-таки чужая для нас территория. Полдня на спектакль всего, максимум. Будут ловить - словят. Значит, надо обмануть, а после на цыпочках обратно к реке. Форсировать ночью, без лишних глаз. К месту преступления, так сказать. Кто ожидает? Да никто. Во! Наглость - второе счастье. И спокойненько, уже под видом купцов, пробираться либо сразу домой, либо на юг в Австрию. Выйдет чуток дольше, но и безопасней.

Ну а группа непосредственных исполнителей должна затихариться, минимум на неделю. Пока французы с поляками ловят Черкасова, мне надо пересидеть. А после уже выбираться с чистыми бумагами австрийского подданного домой. Аварийный уход - на юг. Австрия. Вена. Италия. А оттуда кораблем - Рига.

По нашим прикидкам французы основное внимание бросят на север и запад. Мало ли? Могли и в Варшаву уйти, ведь баржа в том направлении рвалась. А на запад? Там тоже должны рыть по созданным группой прикрытия ложным следам. Вот такая петрушка. На бумаге, хоть и заковыристо - но реально, а про овраги даже думать не хотелось, на месте увидим.


Естественно, я не говорил Черкасову о том, что раньше нас туда прибудут еще одни заинтересованные ребята. Вот они-то и оборудуют настоящую схоронку, и именно с ними я пойду на ночную авантюру возможно и в первую ночь, ну край - во вторую. А все остальное - четко по плану. Схема что мы сейчас с вами, уважаемый барон, рисуем - на крайний случай. Вдруг что не свяжется. Это - жизнь, всяко может выйти...


В свою группу я пока отобрал двоих. Фельдфебеля Ивана Михайловича Перебийниса, да своего управляющего.

- Странный выбор, Сергей Александрович. - Штабс-капитан недоверчиво покачал головой. - Нет, вы в своем праве, вам с ними идти. Просто не понимаю... Фельдфебель, конечно, вояка матерый, но не грузноват ли уже для ползания? А управляющий ваш, так и вовсе... Присяги-то не принимал. Как с этим быть?

- Насчет фельдфебеля, думаю, не прогадаю. Мне именно и нужен матерый воин, чтобы и со смертью поручкаться не боялся. Ведь придется... Да и сам буду спокойней. Мне опытный заместитель нужен, Валентин Борисович. Я под его началом служил, хоть и недолго. Мне далеко до того знания людей, что у фельдфебеля.

А Гаврила лично мне предан. Он сам выбрал себе патрона, тут я не причем. Не отстанет. Авантюрен в меру. В деле проверен. Надежен. Что еще нужно?

Еще двоих подберу с помощью фельдфебеля из драгун и к концу недели начнем тренироваться. Я бы из гренадер бывших взял. Тоже - надежные бойцы. Да боюсь они - не наездники. Вдруг нам верхами придется уходить? Не подойдут... А из кого еще? Гусары не годятся, лихость есть, да буйства много. Мне же железное подчинение требуется. Не шутки шутим...

Эх! - Помимо воли вздохнул. - Казачков бы пластунов, да где их взять на Западных землях. И уж больно у них..., - я прищелкнул пальцем пытаясь подобрать слово.

- Бороды? - Рассмеялся Черкасов.

- Да нет, просто личности заметные, суть казачью-то не спрячешь..., хотя и бороды... м-да... - смеялись мы уже вдвоем. Смешинку поймали, представив бородатых казаков в одежде польских купцов.

- И с польским языком у них..., не гутарят на нем донцы...


Васильев с большой неохотой уступил моей просьбе отпустить в группу фельдфебеля. Иван Михайлович глянулся графу своей надежностью, обстоятельностью и исполнительностью, поэтому он постоянно держал его при себе. Вениамин Андреевич согласился лишь после того, как сам Перебыйнис попросился в охотники. Обосновал он это просто - де, их благородие поручика Горского кому-то придерживать надобно, чтобы не лез уж больно на рожон. Васильев немного поворчал и согласился. Все-таки мировой он мужик, в смысле граф. Ну ладно, главное - результат.

Еще одним участником стал наш лошадиный доктор - Грач. Тоже, в общем-то, не мальчик, чуток помоложе Ивана Михайловича. Жилистый немногословный коновал, оказывается, имел в своей биографии и темные страницы. В солдатах он оказался, чтобы не угодить на виселицу. Ему даже не каторга светила, а именно крепкий пеньковый галстук.


Гайдамаки, повстанцы против шляхетского и католического гнета на польской Украине, были ликвидированы с присоединением правобережья к Империи еще в конце прошлого XVIII века. Правда, отдельные хлопцы, привыкнув жить с сабли, своего занятия не бросили. Разбойничали. Нападали в основном на евреев-арендаторов и мелких купцов. Вот к одной такой шайке и прибился мальчишка-пастушонок. Без малого три года Ваня сын Федоров провел в банде, исполняя роль разведчика и связного. На мальца кто обратит внимание?

За мрачность не свойственную его юному возрасту он получил прозвище - Грач. В шайке и за лошадьми научился ходить. И еще кое-чему... Ватага свидетелей не оставляла, при разбое резали под ноль и участие в этом принимали все без исключения и скидки на возраст. Оттого-то Ваня коней любил больше чем людей. Когда шайку накрыли солдаты, то Ваню спас только его юный возраст и то, что его выгородили остальные пленные - мол, парень у них только появился, еще не ходил на разбой. Гайдамаков повесили, а Ваня, пока решали казнить - не казнить, себе жизнь заслужил, вылечив захромавшую лошадь драгунского офицера. Так Грач прибился уже к военным, а после и сам стал солдатом.

Хоть сейчас Ивану Федоровичу под сороковник, но при нужде он мог быть быстрым и неутомимым как молодой человек. Не особо видных статей, но жилистый мужик. И кроме того они с Иваном Михайловичем друзья - не разлей вода. Я, конечно, был только 'за'.

Но, честно, узнав о темных страницах из жизни Грача из уст фельдфебеля, я стал задумываться, а не было ли в той ватаге еще одного участника, которого не повесили а в солдаты забрили. Хм... Просто трудно представить Перебыйниса пахарем, даже в юности. А вот молодым гайдамакой - вполне.

Ну а пятым членом нашей дружной команды все же оказался казак.


За спиною скрипнула дверь и, оглянувшись, я увидел незнакомый силуэт. Рука сама ринулась под крышку стола, где с изнанки столешницы у меня был закреплен тайничок в виде кобуры-контейнера с тотошкой.

Я оценил легкодоступное нахождение нужного инструмента в нужное время на зимней дороге. В тот момент, когда Гаврила топором, что хранился буквально под рукой у облучка, вмиг перерубил сбрую погибшей лошади из запряжки и тем спас нас обоим жизнь. Так и я оборудовал тайную схоронку с оружием в своей комнате. За время, что мы крамолу в Смоленской губернии искореняли, каждый из нас обзавелся целым букетом личных врагов, потому и считаю такую меру не лишней.

- Замри. - Команда прозвучала раньше, чем я коснулся рукояти пистолета.

Влип...

- Медленно поднял руки и положил на затылок.


Подчиняюсь. А что делать? Голос уж больно серьезный. А главное - незнакомый и говор какой-то... Но как он прошел?

Сижу, не оборачиваюсь. В голове растет раздражение на самого себя. Да адреналин в висках бухать начал.

Тепа я...

Так привык, что чувствую приближение постороннего на дистанции, что даже дверь не озаботился закрыть. А ведь заметил, что способность эта, приобретенная мной после контузии, потихоньку уменьшается - выздоравливаю, блин. Вот и выздоровел. Хотя нет...

Чувствительность опять проявилась, хоть и слабее чем еще неделю назад, но есть. Видно на экстриме она просыпается. От страха или от злости... А я - напуган. И зол. На себя в первую очередь.

Вот он. Стоит сзади за моим левым плечом, наверняка, не безоружен. Заррраза! Далековато. И башка опять болеть начинает... А вот еще кто-то...

Глухой удар, какая-то возня за спиной. А ну...

Резкий рывок вперед. Перелетаю перекатом через стол, попутно сметая с него чернильницу, бумаги и полупустую кружку с квасом. Когда-то так от меня уходил мой враг, и почти ушел, между прочим. А его прием я запомнил.

Нырок под столешницу, выхватываю тотошку и на пузе выскальзываю из-под стола уже в готовности - 'стрельба лежа'. Фух... Уже не надо.

Все, наука на всю жизнь, сегодня я в последний раз сидел спиной к двери.


Незнакомец лежит на полу бородатой мордой в пол. Гаврила сноровисто вяжет ему вывернутые назад руки.

Спасибо, дружище. Это ты вовремя ко мне наведался... Ну-ка давай посадим этого террориста. Глянем на залетного товарища гражданской наружности с черными усами и бородкой - кто таков, брунетик...? Ах ты мать чесна...!

Затуманенными от боли глазами на меня смотрел Толик Виверра. Знатно его Гаврила приложил.

Эгей, Толик, глазки-то не закатывай. Але! Не уплывай родной, скажи хоть словечко... Он и сказал. Целых три.

- Твою мать... Дошутился... - и вырубился.

Вот так и произошла эта историческая встреча.


Когда Толик отошел от ласково Гаврилиного привета ох и ругался же он. На себя...

Спец с чуть не четверть вековым стажем, а попался как зеленый новичок. Глядя на него я вначале пытался успокоить, а после вдруг начал ржать, хватаясь за свою многострадальную разболевшуюся голову. Нервное ...

Потом поднялся, намочил в ведре с водой стоящем на лавке в углу комнаты два куска грубого полотна. Их я использовал вместо полотенца. Один кусок приложил к своей голове, а второй - отдал пострадавшему. Вот сели мы друг против друга. Положили на свои бестолковки мокрое полотно. Я зажимаю виски, а Толик -затылок. Глянули друг на друга... М-да, картинка. Ржали уже вдвоем. Но недолго. Больно, однако.

Вскоре вернулся выходивший по моей просьбе за 'лекарством' Гаврила. На Толика он смотрел настороженно. Толик на Гаврилу тоже не особо ласково.

Оба разглядели друг в друге что-то только им ведомое.

Знаете на что это больше всего похоже? На случайную встречу двух матерых псов или волков, не знаю. Вроде и нет причины делить добычу или территорию, а разойтись надо не уронив своего хищного достоинства. Вот и эти двое глазами меряются, хорошо хоть не рычат.

Беру управление на себя.

- Вот Гаврила, познакомься. Этот шутник - мой старинный знакомец. Вместе с Анатолием в беду как-то угодили. О том рассказывать не стану, но хоть и не вышло нам сдружиться, случая не представилось, но в беде держались достойно оба. Господь сподобил спастись и ему и мне. Такие вот дела...- пристукнул ладонью по столу.

- А тебе, Анатолий, представляю своего управляющего и ангела хранителя. Зовут молодца Гаврилой и, человек сей - мне дорог... Вот так. - И еще раз припечатал рукой дерево столешницы. Потом добавил.

- Ну, помиритесь, что ли...


Гаврила и Толик пожали друг другу руки, но взгляды остались настороженными.

- Пойду я, - проговорил управляющий, - у меня еще к Фролу дело есть, после к тебе, Сергей Саныч, зайду... А жонка Фрола сейчас еще закуску принесет, а то мою водку без закуски пить нельзя. Крепка больно...


Деликатничает, но и намекает, что рядом будет. Моему гостю не доверяет ни на пол фунта.

Вот теперь мы остались втроем. Я, Толик и бутыль водки.

Не сговариваясь, помянули первой чаркой, всех кто остался на Арене. Закусили 'мануфактурой', занюхав жидкий огонь рукавом.

Сколько нас было-то? Сорок девять осталось на опилках, семеро уцелело. Всякие были - от идеалиста-мечтателя до законченного мерзавца, а вот смерть всех уравняла.

- А ты знаешь, Толик? Я тебя побаивался. - Мне вдруг отчаянно захотелось курить. Достал кисет и трубку. Хоть и не курю в доме, но тут...

- Я тебя тоже. Дай и мне курнуть, что ли.- Сиплым после водки голосом проговорил Виверра.


Принесли закуску. Хлеб, сало, по паре яиц вкрутую, лук. Я, взглянув на хозяйку, виновато пожал плечом.

- Мы подымим, сегодня? Не обидитесь...?

- Господь с вами, Сергей Александрович. Мы ж с понятием... Если надо чего - кликните, я сготовлю. Что ж так, ровно на поминках?

- На поминках и есть. Спасибо. Не надо ничего, пока...

-Ох-ти, - перекрестилась женщина. - Ну, тогда конечно... Что уж там..., - и вышла, почему-то жалостливо глядя на Толика и, кончиком платка утирая вдруг повлажневшие глаза.


Я удивился, как изменилось лицо моего современника. Перенос его тоже омолодил, и Виверра выглядел сейчас крепким двадцативосьмилетним парнем, но в этот момент его лицо постарело.

- Ты знаешь, Ворон, а ведь мы у них в долгу...

- У тех, кого убили там?

- Нет, у баб русских. Ты гляди, какая душа-то у хозяйки твоей. Только глянула - все поняла. А там ведь, в нашем мире, такие же бабы остались. Все поймут, все выдержат...

Я на Арену за свой грех пошел. Короче, по моей вине трое парней полегло, еще там в Легионе. Поленился. Не отработал как надо. Виноват я перед их женами и детьми. Вот и подписался.

Всегда ведь ходок был. Баба, так, для удовольствия и все. Обжегся как-то, ну и зарекся... А тут глянул на этих, вдов по моей вине, и поверишь - позавидовал. Мертвым позавидовал, Ворон. Любви их... А... - Виверра махнул рукой.

- Вроде и не пили еще, а уже такой базар.

- Ничего, Толик. Правильный базар. Нам с тобой либо разбегаться надо, либо не дичиться друг друга. Вот сейчас и решим, как быть. Наливай...


И был долгий ни на что не похожий ночной разговор, а скорее монолог, когда мужика вдруг прорывает и он открывает душу не в церкви, а просто другому мужику. Так бывает, поверьте. Женщины никогда не услышат таких горьких, тяжелых исповедальных слов.

Это может быть по-разному. Перед боем, когда ждешь сигнала к атаке, или во время встречи земляков в чужих землях. В купе поезда или у костра на рыбалке - по-всякому. Что своим и в жизни бы не поведал, как на духу выкладывалось чем-то глянувшемуся чужому человеку без жалости к себе.

А рассказывающий - словно в зеркало свою жизнь глядит-пересматривает. Говорит, говорит, говорит отрешенно так, собственною душою сканируя все свое прошлое. Правду. Злую, тяжелую, горькую, пробуя ее на вкус возможно и в первый раз без приправ самооправданий. Сам себя судит...

Мало кому доводится слышать эти исповеди. Редки они. Это надо, чтобы звезды так выпали, чтобы все совпало. И время, и место, и собеседник, и состояние души. Много чего. Тяжело их говорить, еще тяжелее слушать, понимая и принимая. Тут фальшь не проходит ни у говорившего ни у слушающего.

В общем, посидели... И в моей группе добавился еще один охотник. Человек уже однажды живший лишь для себя и спаливший свою жизнь в пепел без остатка, а теперь не желающий повторять это снова.

Я и секунды не колебался, прочувствовав надежность человека, сродни стальной надежности отточенного кинжала - последнего аргумента в бою. С ним я в разведку иду, и точка.


Утро встретил с тяжелой головой и мрачным взглядом Гаврилы, который держал кринку с капустным рассолом.

- Говорил, что крепка моя водка? А вы, почитай без закуски по полторы кружки уговорили (кружка 1/10 ведра, ведро=12л.). Это где ж так пьют безбожно? Поберег бы себя, только со смертью разминулся, все за голову хватаешься. Нельзя тебе так-то, Сергей Саныч. - Ворчливо завелся моя нянька. А после уважительно добавил.

- А аспид твой уже оклемался. Крепок казачина. Уже во дворе водой обливается - бесстыдник, да пляску пробует, на манер нашей скоморошей.

- Как он тебе, Гаврила?- Рассол начал действовать и я уже веселей глядел на мир.

- Вот что я тебе скажу, Сергей Саныч... - Гаврила был серьезен и даже несколько торжественен.

- Кричали вы тут уж больно ночью. Ты уж прости, но подслушал я... Боялся тебя с варнаком этим оставить, вот в сенцах и заночевал. Много чего услышал. Понял правда мало, но не о том речь... Вот перед образом говорю тебе, все что услыхал, во мне и помрет. Во имя Господа нашего... - После достал из-за ворота нательный крест и поцеловал его, скрепляя свое слово.


Хмель из меня выдуло в момент. Как же это мы...? А Гаврила между тем продолжил.

- В плохом месте довелось вам быть. Как Анатолий тот говорил, у меня волос на затылке дыбом встал. Нешто можно людей на потеху резать? Что за земли-то такие - антихристовы вам пройти довелось? Как не сломались? Как нечистому душ своих не отдали? Только Божьим соизволением это объяснить и можно. Нешто. Теперь-то родная земля вас отогреет-исцелит. Эх-ма...


Гаврила, Гаврила, что ты там себе в голове нарисовал? Вот так и жили. Как все живут. Ну, малость больше досталось, но не многим круче, чем иным. Хуже бывало. У вас тут тоже не райские кущи, между прочим. Все - относительно, дорогой ты мой управляющий. Лучше не суши себе мозги да позабудь, считай что приснилось. Вот примерно в таком ключе и растолковал. Тот покивал, но при своем мнении остался.

Конечно, прокололся я. Но... Вот не жалею, ни грамма. Как говорит отец Андрей, все по воле Божьей, а ему, как священнику, виднее.

- А насчет варнака этого, - продолжил Гаврила, - так что ж... Годится. Суров казачина, да бит жизнью крепко, но стержень в нем без ржавчины. Он конечно человек сам по себе, но к тебе приветный. А как иначе, коли такое пекло вместях пройдено? Коли с нами пойдет, так сильней станем. Бате бы моему он глянулся, это я тебе точно говорю.

- Так и порешим. - Я закончил эту тему. - А вот и гость наш.


Толик выглядел славно. Свеж и подвижен, чернющий волос еще мокрый от колодезной воды, глаза с эдаким деловым прищуром.

- Ну что, командир? Когда в поход? Успеем слегка притереться? В группе это необходимость. Предлагаю всем сесть рядком, да поговорить ладком. Всем кто полезет... Ты как мыслишь, Гаврила, собираем экипаж машины боевой? - Тот кивнул согласно, хоть и не понял причем тут командир, экипаж и машина.

А я че, согласный конечно. Профессионалу надо доверять. Вот только с речью придется Толику поработать, услышит кто посторонний - не поймут-с. Во всех смыслах.


Сказано - сделано. После плотного завтрака в моей комнате собралось все товарищество. Я сидел во главе стола на табурете. По правую руку на лавке важно восседал Толик, рядом с ним - Гаврила. Напротив них расположились два Ивана - Перебыйнис и Грач, которых кликнул сынишка Фрола по моей просьбе.

Сам я в мундире и при шпаге, мои драгуны в повседневной, но добротной форме. Гаврила в своем любимом коричневом прикиде со шнурами, а Толик в казачьем чекмене.

Я несколько волновался. Надо было что-то придумать...

Виверра у нас кто? Офицер спецуры, элита армии, позже наемник, еще позже - гладиатор. Высокопрофессиональный убийца если перевести на человеческий язык. В конце двадцатого века человек-исключение. Сколько таких на десять тысяч мужиков, а? То-то, что единицы.

Свое отличие и некоторое превосходство над всеми остальными он ощущал всю свою взрослую жизнь. Следовательно, в любой команде он, вероятно, попытается взять лидерство - это уже на инстинкте.

Только в этой команде лидер уже есть. Вот и глянем, не ошибся ли я, подписывая в команду современника.


Представил всех друг другу.

М-да. Вчера удачное сравнение нашел, насчет волков, когда Гаврила с Толиком глазами бодались. Но тогда цветочки были, а вот сегодня ягодки. Земляничная поляна с клюквенным моховым полем в придачу. Если кто помнит скалу совета из книги Киплинга 'Маугли', то он имеет представление о ситуации. Мне осталось только воззвать:

- Внимательно глядите, о волки. Решай, Свободное Племя... - но я сказал несколько по-другому.


- Братцы, поскольку мы порешили вместе к черту в пасть лезть, то хочу предложить в наш отряд еще одного человека. Хоть сам он долго на чужбине прожил, но воин - отменный. Только на родную землю ступил так сразу и в бой влез, с врага оружие добыл, товарища защитил да ранен был. Турка бил в прошлом годе. Казачки его заприметили да к себе как равного приняли. Гож он им. Я бы хотел, чтоб и нам он ко двору пришелся...

Трое пар испытывающих глаз уставились в лицо Толика.

Да парень, ты конечно крут, этого у тебя не отнять, но и эти три мужика тебе в крутости не уступят. У них свои солдатские или клановые академии были, и свои войны они прошли в количестве более чем достаточном. Тут тебе не отдельная операция с парашютной доставкой и вертолетной эвакуацией, а многомесячная тягомотина компании, когда марши сменяются боями, где в рост на ядра, а бои - маршами с грязью и пылью. Все это в походных условиях, да на подножном корму. И так год за годом.

- Ты позволишь, ваше благородие? - Подчеркнуто уважительное обращение фельдфебеля ко мне.

- Без чинов, Иван Михайлович. Тут все бойцы, а не дети. Давай без политесов. Ты и по возрасту и по опыту у нас старший, тебе и слово. А я пока пойду, покурю. Вы промеж собой переговорите без офицерского пригляда. Думаю, всем на пользу будет. - И вышел на крыльцо. Как вам фокус? Дальнейший разговор я узнал позже от Толика. Своей спонтанной выходкой я его, да и остальных, здорово озадачил. Между тем, события в комнате продолжались уже без меня.


- А коли так... - Иван Михайлович поднялся с лавки. - Что ж, мил человек. Кажись перед обчеством. Коли тебя казачки приветили, то дело тебе знакомое. Считай мы и есть малый круг. Тут все друг другу в душу смотрители, как в миру нашими предками завещано.

А чтоб тебе легче было, то и мы наперво перед тобой покажемся. Все ли согласны?


Тут Толик малость изумился, мягко говоря. С подобной солдатской демократией он в отличие от меня не сталкивался. Понимаю, у него не было такой насыщенной жизни в течение этих месяцев попаданства как у моего благородия. Сперва ранение, а потом жизнь в казачьей станице. А казак - он всегда казак, что в 1812, что в 1996 году. Его даже советская власть в корне изменить не смогла.

Ничего, Толик, у меня самого вначале глаза по семь копеек одной монетой были. Наши предки тебя еще удивят и не раз, уж поверь. А Иван Михайлович между тем продолжил.


- С себя зачну. Солдат я. Все, что солдату знать надобно - знаю, что солдату свойственно - все со мной. И грехи и добродетели. Сам служу и с других службу спрашиваю без пощады. Не так молод, как хотел бы, но, как известно, старый конь борозды не портит.

Друг мой не шибко разговорчив, так и за него скажу. Вместе мы много дорог прошли. Верен, да смел Иван Федорович, но и жесток порой боле меры. Особо крыс не любит. Коней при нем лучше не забижать. Не терпит он этого и очень больно не одобряет. Звезд не хватает, вперед не лезет, но коли мне спину прикрывает, я супротив любого врага пойду.

Гаврила Савельич сам за себя скажет, мыслю, а я только одно добавлю.

Сергей Александрович - у нас командир и по присяге, и по совести, и по чину. Коли с нами пойдешь, станет и твой тоже. По ухваткам видать, что ты из начальных людей, да в деле голова одна быть должна. Вот наше с Иваном Федоровичем солдатское слово.

Грач только кивнул.


- Я не солдат, - это уже поднялся Гаврила, - но за Сергей Санычем пойду. Обузой не стану. Хоть палить, хоть саблей, хоть ножом иль топором. Скрадываться могу. Лес знаю. Боем и кровью спытан. С тобой, Иван Михалыч, по хозяйственной части встречались, да только не всегда я в управляющих ходил. - Грач на последнюю фразу мрачно хмыкнул, Перебийнис остался невозмутим.


Настала очередь Виверры.

Да. Такого приема он не ожидал. Конечно, когда новый человек попадает в боевую группу, то его тем или иным способом проверяют да испытывают. Общепринятая практика. Это же 'представление обчеству' ему казалось странным. Вместе с тем почувствовал, что сейчас врать или недоговаривать нельзя. Люди с тобой идут на смерть, они вправе знать, на что рассчитывать и чего опасаться. Нет здесь толстых личных дел, по которым о тебе судят. Только твое слово.


- Что ж. - Виверра поднялся, как и прочие перед ним. - О себе скажу так. В иных землях я был специалистом по подобным делам, на которое мы сейчас пойдем. Водил людей. Что из начальных я, верно, ты подметил, Иван Михайлович. И опыта имеется много более чем у Горского. Скажу честно, мог и командиром идти. Но вы все лишь за ним пойдете, так ведь?

- Мы за Сергеем Александровичем, куда хош пойдем. - Фельдфебель был по-прежнему невозмутим.

- Он нами спытан, мы из одного солдатского котла хлебали. Порой как дитя малое, а порою как старец мудрый бывает, но к солдату с душой. И мы за него стеною станем. И еще удачлив он. Для командира свойство наипервейшее.

Ты, мил человек, в себе реши, с нами ли ты в артели, али сам по себе. Видать самому боле привычно. Одиночка ты.

Оно, конечно, и так можно. Ежели Сергей Лексаныч за тебя просит, знать имеет резоны. Опять же, дока ты в этих вылазках. То добре... Но скажу одно - миром оно всяко легче выходит. Мы тебя и таким и этаким примем. Только уж как надумаешь, то скажи. А ежели ты нас натаскать сможешь, чтоб лучше мы справились, так только спасибо скажем.


Потом вернулось мое благородие и фельдфебель, вытянувшись в струнку, попросил дать время до обеда по необходимости службы. Явно хотел слинять и оставить нас с Виверрой наедине. Что ж, я отпустил. Сел у окошка и выслушал пересказ беседы от современника.

Толик был озадачен. Общинный принцип, которым сейчас живет вся Россия, абсолютно чужд для человека-индивидуалиста конца двадцатого века. Миры разные. Даже проживая среди казаков, он не смог в полной мере этого ощутить. Станичники - достаточно вольные и самодостаточные люди. А тут? Все решает МiрЪ. Непривычно.

Но что самое странное и интересное, неожиданно даже для него самого, Толику подобное положение вещей понравилось. Оценил общинную поруку. Вот уж воистину - один за всех и все за одного.

После пересказа он примолк. А после рассмеялся.

- Все, Серега! Купили меня твои архаровцы с потрохами. Они как в моем детдоме друг за дружку держатся, а все вместе - за тебя. Дорогого стоит! Уж не подводи их. Ладно, записывай меня в свою команду без всяких скидок. А готовится с обеда начнем, времени уже в обрез. Тут час потерять - грех. Подготовка - это на мне. Согласен? - Протянул руку.

- Добро. Меня тоже гонять будешь? - Протягиваю в ответ свою раскрытую ладонь.

- А то! - Крепкое рукопожатие закрепляет наш договор.


Подготовка, ввиду недостатка времени, свелась к проверке способностей каждого участника отряда и слаженности народа именно как боевой группы. Организовал же этот процесс мой современник вполне профессионально.

Серьезно. У него вышло гораздо быстрей и качественней чем у меня определить кто на что способен, чего еще можно подтянуть и использовать, а чего категорически избегать.

Так, например, бегуны из нас вышли неважнецкие, зато ходоки отменные. Экс легионера приятно удивила способность к сорокаверстному пешему маршу в течение нескольких дней или к шестидесятиверстному за сутки, с выкладкой в сорок килограмм. А он думал - как? Тут суворовская школа еще не забыта.

Вот с пластунскими хитростями было похуже, хотя и не безнадежно.

Я в компании с двумя драгунами могли худо-бедно перемещаться ползком, маскироваться и затаиваться. На уровне 'Зарницы' или в лучшем случае, отличника курса молодого бойца погранвойск. Насчет себя мы не обольщались. Зато Гаврила и Толик оказались те еще 'ночные призраки'. В лесу просто растворялись, а бесшумно подобраться, казалось, могли к пасущемуся оленю. Тут, всяк всякого старался перещеголять, но у мужиков намечался явный паритет. Оба - асы.

Летающие железки в виде ножей и топоров лучше всего освоил Гаврила. Обошел Толика на полшага, на самую малость, но все-таки. Молодец скоморох.

Конниками неплохими оказались все, хотя Грач и Перебыйнис все же посильнее прочих. Толик конную науку осваивал у арабов, когда в середине семидесятых угодил на ближний восток в качестве советника. Владение саблями у него из арабской школы. Очень интересно, в какую глушь его закинул приказ руководства? Такое ведь только где-то у берберов в Сахаре можно освоить, на каком-нибудь затерянном оазисе.

В боевой свалке в замкнутом пространстве Виверра лидировал, безусловно. Два коротких клинка и скорость - убойное сочетание среди тесноты стен комнат и коридоров.

В рукопашке я оказался самым слабым. Увы. Мой бокс и самбо, которые старательно изучал в секциях, не катили против рукопашки спеца или скоморошьей пляски. А с драгунами - вообще конфуз.

Их Толик испытать взялся.

Ага. Испытал. Потом водой отливали. Они такого термина - рукопашный бой, не понимают в принципе. А вот в свалке кистенем, с которым не расстаются никогда, приголубить могут из любого положения. Особенно Грач. Виртуоз. Самородок народный. И надо было Толику его поддеть, вызывая на схватку.

Я-то думал, что гирька на шелковом шнуре, спрятанная в рукаве, давний пережиток. Так ведь нет. Кто ж от такой практичной вещи добровольно откажется. Таскали многие, но сильно втихаря. Начальство не одобряло и карало за подобные фокусы. Потихоньку и в меру сил изживали. Но пока это искусство еще не было забыто.

Где я оказался в числе сильнейших так это в преодолении стен и в работе с веревками. На случай если через стены придется лезть, мы продумали и такую экипировку, а мой навык горного и спелеологического опыта мог оказаться бесценным.

Три недели мы выкладывались на тренировках, а по вечерам запершись в кабинетике Черкасова прорабатывали варианты отходов. Фальшивые документы к началу мая нам были доставлены, одежка для смены образов и оружие нас должны были ждать в Герцогстве Варшавском. Честь и хвала людям князя Куракина. Подготовка с их стороны проведена блестяще.

Несколько переиграли легенду, и я стал богатым подданным саксонского короля Фридриха Августа I, а не австрийского императора Франца II. Так удобнее. В королевстве Саксония, в связи с вхождением в его состав новых земель, в том числе и Герцогства Варшавского, гораздо легче затеряться. Вот и путешествует небедный бездельник по своим делам в сопровождении целого штата слуг. Легенда вполне добротная.

Ничем особым процесс подготовки не запомнился, разве что еще одним разговором с Виверрой.


- Слышь, Серега, а ты как дворянином-то стал? - Мы сидели с Толиком вдвоем в моей комнате. Дверь, запертая на щеколду, давала нам возможность спокойно переговорить.

- Случай. Ну и люди хорошие помогли.

Парнишка, сын дворянский, пропал. Мой, считай, полный тезка, а бумаги остались. Я, правда, чуток старше за него выгляжу хоть и похожий внешне, вот и прокатило. Близкой родни не осталось, признать некому. Вот так, в общем.

А ты что, никак тоже хочешь себе дворянские бумаги выправить?

- Я? Нет. Просто понять хочу, каково в этой шкуре? А то твой штабс-капитан этот, Черкасов, смотрит на меня, знаешь ..., ну как на лошадь. Предмет нужный и полезный, даже живой и требующий заботы, но - не человек. Вроде и по-доброму смотрит, а хочется в морду дать. Это все тут такие?

- Так и время такое. Девятнадцатый век на дворе. Попервоначалу дико себя чувствовал, а потом притерся помаленьку. Хотя меня до сих пор считают несколько чудаковатым, не во всякое я их дворянское клише вписываюсь, но особо за границы не выскакиваю. А ты к чему этот разговор затеял?

- Как тебе сказать. Не буду я здесь жить. Тяжко. Вот отвоюем с Наполеоном и через пару лет я в Америку рвану. Тут рано или поздно сорвусь. Мне и в статусе казака не особо комфортно, хоть человека казачьего звания вроде и не особо могут обидеть, а уж каково в другой шкуре было бы? Не-ет, не с моим характером.

- А что ж через пару лет? И сейчас бы мог.

- Мог. Но две причины мешают.

Первая, Серега, это та, что я присягу давал. Не гоже ее в трудный для Родины час нарушать. А она - одна, что в этом времени, что в том. Вот отвоюем, Наполеона за Неман отбросим - буду себя считать свободным. И вторая. Давно я в такой славной команде не работал. С начала восьмидесятых, пожалуй. Хочу опять попробовать, каково это.

Была у меня группа... Предали нас, а вернее продали. Они все мертвы, а я выжил. Потом не доверял уже никому. Все пятнадцать лет. А мне вот, доверились... Мальчишки. Денег для семей заработать хотели, а больше ничего и не умели - только воевать. Я свой должок, перед ними и перед самим собой еще не отработал. Вот такая вторая причина. Понимаешь? - Я кивнул. Действительно понимаю. Сам в такой ситуации не был, но понимаю...

Сложная у Толика судьба, да и характер - не сахар. Порою я даже жалел, что связался с ним в этом деле, но внутреннее чутье мне говорит, что все делаю правильно. Ну, поживем - увидим.

Опасался единственного, что в любой момент мне могут запретить идти с группой. Но - нет. Обошлось. Видимо князюшко Кочубей решил меня по полной испытать. Или вельможа имел еще какие-то свои соображения. Не знаю, да честно говоря, особо не стремлюсь узнавать. Не запретил - спасибо и на этом.

И вот в десятых числах мая рейд начался.

Три человека из скоморошьего рода Бубновых ушли еще раньше. Два старших сына и зять Савелия Ивановича. У них свои - тропы и свои способы. Встретимся уже под Варшавой. Знали об этом только мы с Гаврилой. Клановая поддержка.

А нам, десятерым бойцам, была дана команда - старт. Все было буднично. Просто утром Черкасов отдал распоряжение:

- через час выступаем. И через указанный промежуток времени пятеро диверсантов и пятеро из группы поддержки поднялись в седло.

Провожал только ротмистр Васильев. Без слов. Когда мы отъезжали от дома, он стоял на крыльце, в белом мундире молча приложив два пальца к треуголке.


- Красиво поют. - Задумчиво протянул Гаврила вслушиваясь в слова песни, доносившиеся сквозь воздушные отдушины нашего укрытия на барже.


По дороге, проходящей в этом месте рядом с Вислой, рысил в этот момент кавалерийский полк армии Герцогства Варшавского. Видеть мы их не могли, но слитный хор шести сотен мужских глоток проникал и в тайную каюту, оборудованную на купеческой барже. В добровольном заточении оказались мы втроем. Я, Гаврила и Толик. Драгуны временно вошли в бригаду наемных 'поденщиков' из шести человек якобы подрядившихся доставить в Варшаву баржу с товаром. За время, пока добирались до Вислы, у них выросла хорошая щетина. Обряженные в холстинное рванье наши сотоварищи смотрелись соответственно образа. Роль купца исполнял Черкасов.

Лицедействовал барон талантливо. По-моему, он воспринимал все происходящее как-то не серьезно, как игру что ли. Даже удовольствие получал от процесса. Тем более, что почетным купеческим делом в просвещенной Европе не гнушались заниматься и дворяне. Естественно все дела вели приказчики. Роль такого и изображал человек Куракина, который и встретил нашу группу в городе Демблин.


По времени мы подгадали отлично. Баржа стояла груженная, только-только закончили погрузку, тайник для трех человек готов, в трюме среди бочек с вином стояли две бочки с порохом. Ночью тайно на борт пробрались нелегалы, то есть мы трое, а утром в открытую всем составом отправились вниз по течению. Приказчиком саксонского купца Курта Штюрмера, в которого превратился Черкасов, оказался колоритный гешефтмахер Изя Кац. Товарищ пронырливый и хваткий. Из книг я знал, что русская разведка активно использовала еврейские кадры, и Изя являлся ярким тому подтверждением. Второй человек из ведомства князя Куракина, лошадиный барышник, ждет нас уже на месте. Его мы еще не видели. Они в будущем должны послужить и проводниками в группе отвлечения Черкасова.

В общем, пока все по плану. Честное слово, я начинаю уважать русскую разведку. Наверное, так и должны проходить подобные операции. Почти скучно. А тщательная подготовка - это неизменный залог успеха, а в разведке особо. Князь Куракин показал себя прекрасным организатором, совсем не зря я свою башку подставлял вместо него зимой. Для России - человек нужный. М-да.


Баржа медленно двигалась в сторону Варшавы подгоняемая течением Вислы и легким попутным ветерком, который слегка шевелил растянутый на единственной куцей мачте нашего плавсредства парус. Неторопливое движение приближало неуклюжую посудину к запланированному месту 'аварии'. Надо подгадать так, чтобы достигнуть его под вечер, тогда мы выигрывали бы одну лишнюю ночь. Ведь разгрузку и ремонт можно начинать только на следующее утро. Не ночью же...

Груз нашего крейсера довольно своеобразен по составу. Черепица, кожа и вино в бочках и бутылках. Черепица и вино - груз основной купеческий, а кожа так сказать попутный, втихаря догруженный хватким приказчиком, рассчитывающим на левый приработок. Очень хорошо тайничок она прикрывает, и ворочать тюки неудобно, и запашок от нее...

По легенде дополнительный груз вызвал неуемное недовольство хозяина герра Штюрмера, который неожиданно для приказчика вдруг решил путешествовать со своим товаром рекой. Нет бы, как все нормальные хозяева в дилижансе до Варшавы проехаться. Теперь все беды на бедного еврея. Пахучий груз - это раз, помимо него прихваченный - это два, отработать назад нельзя, поскольку у нужного человека взято - это три. Вот за эти три причины саксонец-купец тиранил жида-приказчика на каждой остановке. Театр.

Вроде и не нужное действие, но пока случайные свидетели пялятся на изображающего скандал купца у 'поденщиков', а тем более у 'нелегалов' больше свободы действия. Репетируем сценку поведения для предстоящей 'аварии'.


А пока плывем. И слушаем, как поют уланы. Ведь действительно хорошо. Голоса молодые, лихие. Поют самозабвенно, с присвистом как могут только солдаты, отправляясь на отдых, в предвкушении постоя, вина и баб.


Земли бывшей Речи Посполитой в будущем году дадут в состав Великой армии около девяноста тысяч человек собственных войск Герцогства Варшавского. Какое-то количество поляков еще служило во французском и австрийском контингенте. Часть сил воевало в Испании.

Много. А вояки они хорошие. В этой компании были лучшими среди союзных сил Наполеона. Самые верные его союзники. Правда и мародеры наипервейшие. Но это им прощалось за храбрость. Как говорится - никто не совершенен.

- А ведь это наши. - Гаврила почесал зудящую от пота кожу на плече. Жарковато в нашей коморке.

- Какие такие 'наши'? - Толик, лежа на топчане, лениво ковырял щепочкой в зубах.

- Да уланы из городка Констанцин-Езерна. Мы уже рядом. Они, видать, на маневры выезжали. Скоро на их разъезды выйдем. Готовимся, Сергей Саныч. До аварии - уже минуты.


И авария произошла. Помог и усилившийся под вечер ветерок и ускорившееся в теснине между длинным островом и правым берегом Вислы течение реки. Баржа, под управлением твердой руки кормчего чуть сошла с фарватера и с громким скрежещущим звуком налетела на приготовленное заранее бревно топляка. Треск выламываемых досок, довольно сильный толчок и наш 'Титаник' терпит крушение. Все взаправду.

На палубе поднялась суматоха. Ругань купца, немецкий язык очень выразителен, причитания приказчика. Гомон поденщиков, обсуждающих событие. Баржа влетает в прибрежные камыши, приставая к берегу на вынужденную стоянку.

Буквально через пять минут раздался стук копыт. Разъезд, или вернее конный патруль улан вынесся на берег.

- Что произошло? - Голос старшего патруля звучал хрипловато, этаким матерым баском. Видно человек зрелый.

- Пан вахмистр (старший унтер-офицерский чин в уланах), беда у нас. Разорение! Гвалт! На топляк налетели. Бедаа!! Товар попортили, время теряем. Убытки несем. Бедная моя голова... - Взвыл Изя.


Ответом стал громовой хохот улан. По голосам вроде человек пять. Ничто не доставляет человеку столько радости, как беда ближнего своего. Смотрите фильмы Чаплина, убедитесь.


В этот момент на берег видимо сошел Черкасов, так как тон вояки несколько изменился. Последовал уже другой разговор с купцом, тем более что купец тот оказался дворянского звания. Вахмистр, по говору силезец, непринужденно перешел на немецкий и общался с саксонским купцом вполне вежливо. Как мы и предполагали, стоянка наша оказалась совсем рядом с запретной зоной.


По-хорошему жолнежи нас должны отсюда отправить, но за несколько бутылок вина и заверение, что мы с берега ни ногой щекотливый вопрос уладили.

Потом баржу проведали и егеря. Эти вели себя пожестче, еле-еле уговорили нас не сгонять с берега и дать провести ремонт. Баржу проверили, но в вонючих кожах рыться не захотели, тем более, что перспектива отведать винца куда приятней.

Невдалеке от баржи егеря поставили пост из трех человек, на всякий случай или по инструкции уж не знаю, но наша баржа оказалась под наблюдением.

А молодцы французы. И мы молодцы. Учли такую возможность. Троих нелегалов на барже припасли, их-то под контролем не удержишь, тем более - ночью.

Естественно пока шли все эти действия, мы сидели в своей коморке тише мышей под веником. Особенно когда егеря проверку баржи устроили. Обошлось...

А с наступлением сумерек мы с вами в прятки и поиграем. И ночка нам в подмогу. Темненькая да безлунная как на заказ и камыш у борта баржи в дугу. И вино, конечно. Солдаты нам ремонтироваться дадут сколько угодно долго с таким-то грузом. Вон наши охранники уже потягивают его прямо из бутылки, пуская ее по кругу. На здоровье, ребята, а мы потихонечку по своим делам через камыш и поползем.


По плану и описаниям агентов местность нам была знакома. Прибрежный кустарник потом аллея, дорога и сад. А там еще сто метров заброшенных огородов и будет задняя стенка фольварка. Вот только туда мы не пойдем. Вернее пойдем, но позже. А пока мы с Толиком замерли в прибрежных кустах, точнее на границе камыша и кустарника. Гаврила отправился вниз по течению на встречу с братьями. Место встречи было оговорено заранее. Толик только сегодня перед выходом, узнавший о группе поддержки, только выматерился на тему плана 'Б'. Но одобрил. Его я решил все-таки посвятить в нашу тайную задумку. Уровень подготовки Гаврилы он уже оценил, а на предложение войти в долю только кивнул. Кто ж от такого отказывается. Нема дурных.


Снизу мокро, сверху комары. Но мы старательно сохраняем неподвижность. Комбинезоны из грубого полотна грязно-серого цвета бахматые и удобные, головы повязаны то ли на арабский то ли на пиратский манер куском такой же материи невзрачного цвета, чтоб ветки волосы не цепляли. За неимением камуфляжа наша одежка чем-то напоминающая одежду знаменитых ниндзя отлично служила в ночное время. Можно было рядом пройти и не заметить. Тем более если еще и пучки травы с веточками навешать на себя да лицо и руки илом вымазать. Мои напарники маскировались мастерски, ну и я старался не отставать. Огнестрела с собой не взяли, только ножи.

Лежим. Мокнем. Ждем.


Короткий свист какой-то ночной птицы. Наш условный сигнал прозвучал совсем не с той стороны, куда уполз Гаврила. Нормально?! Он че, круг сделал?

Опачки, а вот и Гаврила. Точно, кружек прошел. Страхуется.

Силуэт не один, а, похоже, их уже двое. Кто там с ним? Ага, точно еще один человек, но в теньке держится. Гаврила сигналит - 'за мной'.

Ладно. Поползли. Недолго. Дальше двигались ложбинкой переходящей в овражек, что позволило идти, сперва пригибаясь, а после и во весь рост следом за нашими проводниками.

Двигались сторожко, но довольно быстро. Гаврила с кем-то из родичей вроде передового дозора, а мы с Толиком через метров пятнадцать в арьегарде. Шли где-то полчаса. Сперва оврагом, а после леском вышли к болотцу. Именно здесь в Вислу впадает речка Свидер и это место регулярно затапливается. Через чавкающий грунт выползли на глинистый обрывчик и вышли к развалинам старой мельницы, которая как раз на этой речке Свидер и стояла.

А неслабый пожар тут был когда-то. Стены мельницы кое-где еще сохранились - кирпичная кладка, а все остальное выгорело вчистую. Произошло это давненько, все руины заросли чертополохом и другим бурьяном вперемешку с какими-то кустами, даже деревца росли толщиной в руку. Выходит по времени не меньше пятнадцати лет тому назад горело. Уж, не при Костюшко ли? Фельдмаршал Суворов со своими чудо-богатырями в этих местах память о себе долгую оставил тогда. Бои шли нешуточные.

Место запущенное и мрачное. Для того чтобы спрятаться лучше не придумать.

Так и есть. Вот под стеной вроде как лаз в подвал, или вернее цоколь под руинами. Пришли.


Тихий обмен фразами проводника с теми, кто находится внутри этого подвала, причем на каком-то тарабарском языке. Я ничего не разобрал. А вот Толик похоже кое-чего понял. На мой вопросительный взгляд шепнул:

- Офеня.

Слыхал я о елманском или алеманском говоре, тайном языке коробейников, нищих и скоморохов. Блатная 'музыка' как раз из этого же древнего наречия и произошла. Тут, правда, я не мастак, а вот мой современник похоже в курсах. Откуда только? Впрочем, у всех свои секреты.

Мелькнул слабый лучик света, похоже внутри свеча или лучинка горит. Вползаем под развалины на коленках, а иначе никак. Лаз не длинный, и мы оказываемся в довольно обширном помещении. У лаза тускло горит лучинка. Ну, принимайте гостей, хозяева.

- Мир вам, добрые люди. - Голос звучит тихо и монотонно и не разобрать кто из двоих человеческих силуэтов, сидящих за столом, говорит. Мы - на свету, а они - в тени.

- Мир и вам, а мы к вам. - Это Гаврила. Похоже на пароль-отзыв, а может он и есть. А Гаврила продолжил.

- Мимо шли, да к вам зашли. Знакомцы есть старые, да и новые появились. Котюра ( брата, парня) Врана все ведают, да вот его товарищ не тибас (вор) и не отер( самое близкое фраер) , не блотняк (скупщик, купец)и не мерзяк (крестьянин), но ёлы ма (говорит/понимает елманский говор). Аж никак не лабутина( самое близкое, лох), а масыг (наш, свой). Кличут Вивер. С нами пойдет.


За нашей спиной третий из компании зажег от лучинки свечу. Стало светлее.

За столом сидели оба старших брата Гаврилы Иван и Степан Савельевичи, из-за спины вышел зять Мишка женатый на их сестре как там ее вот не помню, а не важно. В общем, Мишка.


- Ну, так, со знакомством. - Иван чуть кивнул. - Я - Хруст, он,- кивнул на брата,- Бир, а это - Шунга. Секаря вы знаете.


Я так понял, это он Мишку Шунгой обозвал, а Гаврилу Секарем. А я Вран стало быть. Боевые псевдо, распределены до конца работы. Все правильно.

- За тебя, Вивер, Секарь и Вран поручились. Твоя доля в дуване общая. На том разговор и кончим. А сейчас время для дела. - После повернулся ко мне.

- Нам крутко (отец, старший) наказал во всем тебя слушать Вран. Да к приходу твоему кой чего подготовить. Говорить?

Я кивнул.

- Стало быть, схрон пересидеть маленько мы сделали. Тут прежде хуторок был, от мельницы недалече. Его тоже спалили, как воевали при Костюшке, как и мельницу где мы сидим. В пусту стоит. Дома пожгли, а подпол остался. Интересный подпол. Видать хозяева легонько зверя да рыбу не по закону добывали, а может, и с кистенем промышляли. Мы чуток подправили да расширили, ладный схрон вышел. В нем и скарб весь наш сложили.

На мельнице думаем след по себе оставить вроде мы тут ховались, ведь наверняка искать будут если буча поднимется, пусть и считают это место нашим схроном, как найдут...

Далее.

К стенам фольварка подползти не сложно. Посты не больно строгие. Лениво служат егеря. Хм. Ну то нам на руку.

Есть два пути. Первый - там, где коровник прежде был. Скота в нем уж лет двадцать никто ни держит, фольварк все больше для военных да торговых нужд использовался, то как казарма, то как склад.

Строение старое, кирпич повыветрился, можно влезть на чердак. Оконце есть под стрехой.

Второй путь по задней стене хозяйского дома. Там кошку закинуть можно за кованый крюк в стене и сигануть в окно второго этажа. В доме наружу окон прежде не было, видать недавно прорублены. Решеток и ставней нет. Но куда попадешь и, кто за окошком ждать будет то - не ведомо. От постов не видно оба места.

По дороге прорваться не выйдет ни силой ни хитростью. И продукты и девок возят одни и те же. Не интенданты, а, похоже, из соглядатаев люди. Всегда на стороже, всегда оружны. Не. Не интенданты. Волки. Их лучше не трогать. - Хруст умолк.

- Про ход что вызнали? - Спросил я.

На мой вопрос ответил Шунга.

- Я вызнавал. Как проходящий коробейник в харчевне ихней полдня торговал. С людьми поговорил между делом. Ход был точно, местный пан им лет сто двадцать али более тому сбегал от наезда соседа. Всю семью вывел и сам на лодке что у мельника взял, спасся.

Где-то у реки лаз, стало быть, и выходит. Где именно никто не ведает. Старики помнили да уж померли все, а молодым ни к чему. Искать надо...


Ага. Ваш выход, Сергей Александрович. Лозоход-первопроходец, итить его. Народ страхует, я ищу. Пошли на свежий воздух. Будем круги нарезать как спаниель в поисках следа.

Раз, два, три, четыре, пять, а я ход иду искать. Ход запрятан, я не виноват...

Время умеет хранить тайны.

Ну-с, господа, с чего начнем?

А включим-ка мы голову и подумаем, а где...?

Скрытно - раз. У воды, поскольку на лодке ушел - два. Близко кони, люди, лодки, так выше возможность смыться - три.

У мельницы? Подходит. И по легенде пан вышел к речке где-то в этом районе. Дальше.

Мельница, а конкретнее - где...?

Прямо у водяного колеса? Бред. У болота? В лесу? В овраге? Могут найти. Те же дети вездесущие, подростки случайно наткнуться. В колодце?

Але, выбираться-то с семьей, значит должно быть удобно. Женщины и дети не могут вылезать, им надо именно выходить. В подвале?

Интуиция - ты как? Три к одному, говоришь? Подвал на мельнице не нужен, думаешь? А я что, мельник? Может и нужен. И как капитально сделан... Капитально! Слишком капитально для мельницы. Как каземат какой-то.

Стоп, народ. Вертаем назад в этот цоколь-полуподвал. Там сперва глянем.


Ай спасибо тебе, Мишка, в смысле Шунга. Хоть не вслепую тыкаться будем. Кстати, а что это слово-то значит? Клички просто так не даются. Хруст и Бут - это я знал, и то и другое - 'рубль', только один серебряный, а другой бумажный. Цена одна, а вес разный. Ну да, один постарше другой помладше будет. Видно всегда в паре работают хлопчики. А Секарь? Догадаться не трудно - топор. К Гавриле подходит. Но спрошу попозже, сейчас не до того.

Работаем.

Достаю рамку, которую сварганил у медника еще в Смоленске. Лоза - это хорошо, но что-то мне подсказывает, что медная рамка почувствительней будет.

Перекрестился и пошел вдоль стены от лаза по часовой стрелке.

Помещение довольно обширное. Десять на двенадцать метров примерно. Пустое, если не считать самодельного стола из двух обгорелых досок поставленных на козлы из жердей связанных лыком да опорного столба посередине. Лавками служили жерди, скрепленные между собой тем же лыком. Их укрепили на кирпичах, сложенных как опоры. Удобно вышло. Вдоль восточной стены брошены три охапки травы, служащие временными ложами.

У стен на востоке и на западе - чисто, обломков не было. А вот со стороны лаза, это южная сторона и у дальней стены обломков хватает. У северной вообще до потолка. Вроде как часть стены здания сверху вниз провалилась.


Все, мысли отбросили. Иду приставным шагом, держу настройку на пустоту. Рамка неподвижна. Я сжимаю ее довольно жестко, пусть реакция будет достаточно сильной, наверняка.

Ничего. Ничего. Ничего. Все. Восточная стенка пройдена. Под ногами валяется битый кирпич. К самой северной стене не подобраться. Двинулись вдоль обломков.

Шаг. Второй.

Рамочка поехала вправо. Ах, ты моя умница!

Еще два шага, теперь рамка пошла чуть влево, как стрелка компаса работает. Еще два шага. Еще. Рамка четко указывает на стену, где-то на две трети от восточной стены и на треть от западной. Есть пустота.

Есть, ребята! Сто процентов есть! Надеюсь это именно ход, а не еще один подвал, что тоже вероятно.

Перепроверимся. Нормально. Ход там. Весь обломками завален. Не прокопаться. И отлично. А мы и не будем. В ход ведь не только через двери можно попасть. А как еще? Спросите у бывшего спелеолога, то есть у меня. Да прокопаться, конечно. Через свод и пролезем. Сейчас проследим, куда он идет, да местечко найдем поглуше и прокопаем. Далеко ходить не стоит, во-первых уже голова болит, а во-вторых землю выносить тяжело будет. А тут в реку смоем, без следа.

Все - на свежий воздух.

Башка трещит. Прежде такой беды не было, ну да ладно - потерплю. Работаем дальше.

Народ страхует, со мной только Гаврила, Толик включился в периметр наблюдения. Гляди ты, а с Хрустом взаимодействует без малейшего напряжения, не то, что с драгунами. Даже скорей с удовольствием.

Иду среди деревьев, рамочка играет роль проводника. Гаврила меня поддерживает, под ноги ведь не гляжу совсем. А ход чувствую. Вот он, подо мной. Чуть отклонюсь, рамочка сразу реагирует.

Очень интересно. Метров пятьдесят на север прямо, а после резкий поворот, как раз в направлении фольварка. А до него далековато. Полторы версты верных будет. Неслабо копали поляки. А говорят, не любят работать. Впрочем, жить захочешь и не такие ходы пророешь. Осмотримся.

Класс. Чащоба. Кусты и деревья. На месте поворота и будем копать понОр - лаз с поверхности к предполагаемой пустоте. Аккуратно и с минимумом следов.

Благо мне не придется. Все. Выдохся.


Мою тушку бережно усаживают спиной к замшелому стволу. Я отдыхаю, а клановые и Толик пашут. Вроде лопат нет, а роют как кроты. Топорами вырубывают корни и суглинок, а дальше - руками. Без поправки на темноту. Причем, не абы как. За маскировкой смотрят в первую голову. После окончания работ ландшафт восстановят до листочка. Дерн с пеньком вместе вырубили перед тем как начинать копать, потом им понор прикроют. Землю ссыпают в расстеленное на палых листьях рядно. Потом бережно относят к реке и ссыпают в воду.

Партизаны.

А ночь-то уже на исходе. Пора Гавриле на баржу топать. Если можно выдернуть еще двоих диверсантов, надо их выдергивать. Если нельзя, что я подозреваю так и есть, поставить им задачу по взрыву баржи. Вдвоем-то сподручнее выйдет. Вот только в схрон как их отвести потом? Или пусть с Черкасовым уходят? Нет, с Черкасовым не выйдет, придется вытягивать мужиков самому.

Сговорились о сигналах. Если все пойдет путем, действуем завтра в ночь по моему плану. Надо Черкасова поставить в известность о возможной коррекции операции.

Ага, в смысле перед фактом, пусть готовится. Злиться будет... Ничего, переживем. Если выживем.

Да! Дель-Рея принести, чтоб не позабыл, я без своего талисмана как-то неуверенно себя чувствую. Даже сбрую, позволяющую носить шпагу на спине, для него за время плавания на барже сварганил. Конечно, так ее не выхватить, но пусть будет при мне. Сабли Виверры тоже пусть прихватит. А тотошка и так со мной. Кроме Гаврилы о нем никто не знает. Давай, Гаврила Савельич, действуй. Время тикает. А мы ход проверим.

Что он полностью уцелел шансов пятьдесят на пятьдесят. Хотя сейчас тяжелая техника по дорогам не шастает, сейсмики в этом районе нет. Больше шансов, что уцелел. Вот только существует ли на сегодняшний день вход, или как выход у мельницы не доступен? Тогда через стены пойдем. Чего загадывать раньше времени, там поглядим. Свечи есть, хоть и не много, для разведки хватит.

Ну что, мужики? Как там у вас? Копают сейчас только двое, Вивер и Шунга, братья стали в охрану. И то. Светает уже. Лучше подстраховаться, хоть и глухое место, но все же.

Дзень! -Топор по кирпичу скользнул. Докопались. Метра полтора, даже чуток поболее грунта прорыли. До свода пробились, а теперь потихоньку начнем кирпичики вынимать.

Ну, строители..., трах тибидох. Потихоньку не слишком-то выйдет. Умели кладку делать. Это что же за раствор тут применялся? Не вгрызешь. Приходится чуток пошуметь, выбивая и выцарапывая по одному кирпичику. Двести лет в земле пролежали, а крепкие заразы. Нам много не надо, абы протиснуться, но все равно работа больше двух часов времени забрала.

Шшшшшурх...

Это грунт из под ладоней вниз ссыпается. Стоп. Теперь я.

Почему, почему? Шунге по качану. Теперь и провалиться можете. Брысь из понора, службу нести. Разпочемучкались.


Осторожно расширяю отверстие будущего лаза. Нюхаю воздух подземелья. Пахнет чуть затхлостью и тленом и самую малость влагой. Огнем сквозняк пока не проверишь, это надо изнутри делать, но вроде тяга есть. Хотя из любого подвала холодом тянет, но надежда более чем реальна. Обломки скидываю вниз. По звуку падения ход невысокий.

Ну и хватит, пожалуй. Плечи пройдут и ладно.

- Вивер, ко мне. Поддержишь. - Толик появился в секунду. Пусть подстрахует на всякий случай. Ну, я полез.

Сперва глянем, проверим, че там. Засовываю голову и одну руку в отверстие. Моя зажигалочка скоро прикажет долго жить, газа совсем мало, но для такого дела не жалко. Пол ровный. Теперь башку вынимаем и ногами вперед.

- Толик, держи за руки. - Я повис над полом. - Отпускай.

Подошвы ударились об пол. Я внутри. Зажигаю свечу, хоть света и так достаточно. На улице утро в разгаре. Осматриваюсь. Отлично. Это поворотная площадка-тамбур. Круглая. Четыре шага в диаметре. На нее выходят два черных зева ходов. Один - к мельнице, один - к фольварку. Видимо, здесь что-то когда-то хранили, но теперь только хлам от этого чего-то остался.

- Толик! Тьфу ты, Вивер. Кликни хлопцев. Весь мусор вниз и пусть маскируют лаз. А мы с тобой и кто-то один из них - на разведку. Свечи все собери, какие есть. У нас с тобой только по одной, а без света под землей остаться - последнее дело. Делай. Да! Если есть у них веревка, тоже прихвати и флягу с водой не забудь.

- Есть.


Вот за что люблю военных. Лишних вопросов не задают.

Пока суд да дело, обследую ход к фольварку на пару шагов вглубь. Низковато. Идти придется чуть согнувшись. По ширине... Два человека разминутся здесь с трудом. На кирпичной кладке следы копоти. Ходили с факелами? Значит, вентиляция была когда-то сносная. Сухо. Свод полукруглый искусной кладки, пол тоже кирпичный, вдоль правой стены выложена канавка для стока воды, сейчас сухая и забита какой-то пылью. Кирпичи нестандартные, поменьше немного. Впрочем, кто его знает какой в древности стандарт был.

Н-да. Бункер какой-то. Это сколько труда? А сколько бабок в такой метрополитен вбухали, ведь все вручную...? Да такой ход еще и атомный взрыв переживет.

Возвращаюсь в тамбур. Так. Тут, скорее всего, хранили все нужное на случай экстренной эвакуации. Вон та куча хлама - бывший сундук. Деревянный каркас обшитый кожей, а внутри наверное лежала одежда. А этот железный лом когда-то был оружием. Аркебуза и пистоль. Остались только проржавевшие чуть не насквозь кованые стволы да позеленевшие бронзовые кольца крепежа, дерево струхло. Вот еще у сундука, вроде бренные останки арбалета и арбалетных болтов.

Ясно, одно время сюда попадала влага, но сейчас от нее и следа нет. Ну, относительно, конечно. Как для подземелья. Вот и пара кинжалов, совсем ржавых, а ножны расползлись.

В стене небольшая ниша с изваянием Божьей Матери. Оно мраморное, сантиметров тридцать в высоту. Хорошо сохранилось, только все в пыли, мусоре. Не дело это.

Бережно беру статуэтку и полегоньку очищаю ее головным платком. Неизвестный скульптор сотворил чудо. Мадонна с младенцем смотрелись как живые. Поставил статуэтку на место. Помимо воли вспомнилась икона Одигитрии Смоленской из Успенского собора, где меня наставлял отец Андрей.


- Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице!

Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши:

яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя предстательницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь.

Слова легко, словно сами собой слетают с губ. Нам сейчас любая помощь нужна. Да и положено так, если образ с места стронул, надо прочесть молитву. Так когда-то учила меня вторая бабця, добрая старушка-украинка. Правда, тогда эту науку мимо ушей пропускал. А вот сейчас вспомнилось. Даже молитва, хоть никогда и не знал ее на память. Надо же.


Зашуршала ссыпающаяся земля, вниз спрыгнул Хруст, а следом за ним Толик Виверра. Потом сверху стали передаваться обломки кирпича и дерюжные узелки с землей. Все следы наших ночных и утренних работ убирались вниз и аккуратно ссыпались к стене.

Хруст между тем готовился к штурму подземного хода. Как говорится - нет слов. Веревка, крепкий волосяной аркан оказывается, уже был при нем обмотанный вокруг тела под рубахой. Это раз. Складной слюдяной фонарик с медным рефлектором тоже при нем. К нему - толстенная короткая свеча. Это два. Кожаный мех с водой разбавленной вином, куда вместительней фляги. Да и поудобней будет. Это три. Чисто юный пионер. Всегда готов! Интересно, сколько еще снаряги у него под широкой навыпуск рубахой находится?

Хруст разложил фонарь, который в сложенном виде напоминал по размерам небольшую книжечку, поместил внутрь свечу и зажег ее. После приподняв фонарь за кольцо на крышке, ожидающе взглянул на меня. Я сказал:

- Сейчас двинем. Осмотрись тут, пока наверху все не закончат.

Скомороший сын врубился сразу, как только его глаза углядели развалившийся от времени сундук. Правильно мыслите, товарищ.

Для бегства при большой угрозе пану и сопровождающим могла понадобиться масса вещей. Например, оружие и одежда. Правильно? Правильно.

А что еще? Презренный металл? Вот пусть Хруст и пошурует. Подобное к подобному. Раз ты у нас по погонялу - рубль серебряный, то глянь своим оком. Может чего и углядишь.

Иван Силантьевич и углядел. Вот чутье у них! Я еще у Гаврилы приметил, когда мы с ним татар, наших неудавшихся убийц в Полоцке, типа грабили. Надо было создать видимость налета шпыней. Гаврила в их жилище без рентгена сквозь стены видел, все тайники сумел вычисть. И это у них явно - семейное.

Хруст нашел тайник играючи. Просто подошел и вытащил кирпич под нишей со статуэткой. Рукой в образовавшееся отверстие не полез, сперва попробовал ножом. Потом посветил фонарем, хмыкнул и, засунув руку внутрь, вытащил увесистый кожаный мешочек.

Глянул внутрь и опять хмыкнул.

- Правду брат говорил, удачлив ты, Вран. Дублоны еще со времен голландской войны с испанцами и камни зеленые с дюжину. На вид - изумруды. Доброе начало.

- Пока спрячь, сейчас времени нет. Как нашел-то?

Опять хмыкнул, убирая мешочек под рубаху в потайной карман.

- Так люди - везде люди. Хотят и от святых защиты, оттого рядом с образом и прячут. У нас за божницей каждый второй хоронит, а тут у Богоматери. Наука нехитрая... Сколько лет пролежало-то, пока ты ход не нашел... Много заначил кто-то, а досталось нам.


А я че, виноват? Где споткнусь, там и деньги. Подожди, то, что ты взял - это мелочь. Вот в фольварке там действительно капитал. Хоть и липовый сармак (фальшивые деньги) по вашему, но от настоящих не отличимы. Будем считать это разминкой и действительно добрым началом.


Шагнул в ход. Хруст с фонарем следом, Вивер замыкает. Почапали, ребята.

Аккуратненько, не торопимся, но и не филоним. Просто сбегаем и глянем, есть выход в фольварке или нет.

Идем уже метров пятьсот. Ход без ответвлений, относительно сухой. Воздух сносный, затхлость есть, но не слишком сильная. И сквознячок есть. Время от времени зажигаю для пробы свечу от фонаря и проверяю. Язычок пламени исправно изгибается, чуть заметно кланяясь легкому ветерку.

Не, но кто же этот метрострой отгрохал? Фольварк это просто ферма, хоть и укрепленная на манер крепости. Не слишком ли большая роскошь для нее? И что за кресты на стенах в виде барельефов, через каждые двадцать шагов? Специально считал.

Стоп. Ниша слева. Неглубокая выемка в стене, шириной в метр примерно. В ней - кости. Человеческие..

Склеп?

Похоже. Скелет вполне сохранившийся, видны остатки волос и какие-то лоскуты, видно от погребальной одежды. Очень похоже на захоронение. Над нишей - крест-барельеф чуть другой формы, чем на стенах и размерами побольше. Идем дальше. Через двадцать шагов - опять ниша, опять кости, только в правой стенке. Еще двадцать шагов. Ниша. Пустая.

Стоп. Кто что по этому поводу думает?


Вивер пожимает плечами.

Хруст более информирован.

- Очень похоже на катакомбы. Так во времена Цесарей в Царьграде хоронили. Если при монастырях люди помирали. Да и ход этот... Не панская работа. А вот монаси, те могли. Доминиканцы или еще кто. Но раньше. Может еще до унии с Литвой. Могли и магнаты, но тоже давно. Кладка как в Мальборке, так тевтоны еще клали.

На мой вопросительный взгляд, кивнул.

- Довелось как-то... Видел. Бубновы много где бывали.

- Ясно. Надеюсь, мы хоть тот ход отрыли. Монастыри тут были прежде?

- Место удобное. Две речки сходятся. Земля хорошая. - Вивер поскреб ногтями затылок. - Может и был монастырь, а может и сейчас стоит. На плане не значился, а так... Ни к чему было вызнавать.


Идем дальше. Ниши с человеческими останками встречаются часто. Есть также полости заложенные камнем и вообще пустующие. Заложены не проходы - просто ниши, я рамочкой проверял. Направление не меняется. Хоть компаса и нет, но внутреннее чувство говорит, что идем мы как по азимуту. Правда, с компасом было бы надежней. За спиной - полторы тысячи шагов. Подсчет нужен, хоть примерно можем контролировать пройденное расстояние. Чуть больше версты протопали, выходит. Еще одно дополнительное ощущение есть, что все время присутствует пологий спуск. Мы спускаемся. Метров десять-пятнадцать вниз намотали, наверняка. Может больше.

Впереди - новый архитектурный элемент. На этот раз ступеньки вверх. Восемь штук. А канавка для стока воды ныряет куда-то в стену, там есть отверстие размером с футбольный мяч. А вот ступеньки заканчиваются дверным проемом и железной решеткой, совсем ржавой. Неужто заперта?

Впрочем, испугались мы рано. Решетка просто прикрыта. Со скрежетом открываем себе путь дальше и входим в еще один тамбур, по размерам копию того, который мы раскопали. Единственное отличие - посередине колодец и хлама нет совсем. Чистенько, хоть и пыльно. Давно тут никто не хаживал.

Бордюр колодца невысокий, до колена. Диаметр внутренний - около метра. Ширина бордюра сантиметров сорок. Причем камень, не кирпич. Гранит. Вода близко. Метра два-три. Виден отблеск света с поверхности.

Но не это главное. Кроме нашего туннеля в этот тамбур выходят еще два. Один - как раз напротив нашего хода, словно его продолжение и еще один с правой стороны, замурованный смешанной кирпично-каменной кладкой. Ощущение, что закладывали тем, что было под рукой.

Так. Тут, похоже, место пересадки на другую линию. Замурованный ход это конечно интересно, но нам сейчас некогда заниматься исследованиями. Топаем дальше. Тоннель ведет в том же направлении что и прежде. Вроде бы... По крайней мере, надеюсь. Похоже, уклон вверх появился. Поднимаемся. Ниши для покойников больше не попадаются, что, в общем-то, только в плюс. Жутковато, знаете ли. Присутствие в таких склепах требует некоторой привычки, а так - явно не комфортно.

Еще триста шагов. Стоп. А вот тут явно стены и свод были обрушены или, по крайней мере, повреждены. Есть следы ремонта. Кладка другая, погрубее. Ход кто-то латал, где-то метров пять. Стены влажные, на полу - лужицы воды, впереди слышен звук капели. Целый перестук капель. Идем дальше. Стены, как и раньше сплошные, без ниш с крестами-барельефами, но влажность гораздо выше. На полу есть следы обводнения. Водичка здесь текла, стопудово, стены на ощупь мокрые и с потолка каплет конденсат, да и лужицы попадаются частенько. А это что?

В левой стене - пролом. Вульгарный пролом, грубый такой. Наш ход дальше, еще примерно через десять шагов, забит грунтом. Завал? Нетушки. Это сюда весь мусор и землю из этой самой боковой норы натащили.

Ход за проломом такой - одно название. Хлипенький туннель, крепеж деревянный. Копанка, напоминающая выработку рудокопов из фильмов-вестернов какая-то. Пошире нашего тоннеля, метра в полтора будет. Свод закреплен 'П' образным крепежом через пять-семь метров, стены крепятся жердями и плетневыми щитами. Тяп-ляп, да еще и давняя работа. Дерево подгнило основательно. Хорошо, что в подпорках в основном дубовые бревнышки использовались, те еще держат, а вот остальных процентов тридцать - труха явная. Все может рухнуть в любой миг.

А ведь от пролома до фольварка, при условии, что мы не сбились с направления, совсем малость должна оставаться.

Нору подсветил, но не полез.

Привал. Передохнем, посовещаемся, перекусим.


- Вроде уже близко. - Толик говорит вполголоса. Глядя на боковое ответвление хода громких звуков произносить не хотелось. Хлипко там все уж больно.

- Похоже. - Отозвался Хруст. - Видно пан знал о старом подземном ходе, скорей всего отыскал вход на мельнице. Его люди сюда и прорылись, а в им ненужную часть хода натаскали земли, когда свою нору расширяли да укрепляли. Сразу панскую работу видно. - Потом кивнул в пролом. - Лет сто пятьдесят тому все было еще крепко, лет семьдесят тому еще туда-сюда, а сейчас в панском ходе даже чихнуть страшно. А основной коридор строили много раньше, лет четыреста тому. Много и долго копали. Крепко сделали, на века. Монаси-и-и. Они умели. - Уважительно протянул, одобряя чужой труд неизвестных старинных мастеров, землекопов и каменщиков.


Подкрепились основательно. Маленько передохнули. Поговорили. Пора и работать. Остался последний рывок. Пойду сам, в одиночку. Всем ходить опасно, смысла нет. Кроме того в случае частичного обрушения свода есть шанс, что откопают. М-да. Страшновато. Пойду на цыпочках, а мужикам - быть на стреме и играть роль спасателей в случае чего. Виверу - организовать свет, я фонарь забираю, Хрусту - слушать. И не рыпаться мне.


Чапаем полегоньку. Вблизи все оказывается не так страшно. Вроде держит крепеж. Грунт - плотная глина. Это очень хорошо. Сыпух и подтечек нет, слава Богу. Конечно, краковяк здесь танцевать нельзя, но перемещаться, дыша через раз, вполне. Этот ход шел, слегка изгибаясь, и не был особо длинным. Триста с хвостиком шагов, выходит чуть больше двухсот метров. Что изгибается - понятно. Копали вначале неправильно, а после внесли поправку и вышли к фольварку. Скорее всего, из туннеля прокопали узкий лаз, а уже потом из фольварка его расширяли и укрепляли. Я бы так делал, по крайней мере. Версия не хуже других. А ход у подземного колодца эти копачи, скорее всего, после сами и заложили. Возможно, чего-то опасались, но все это было так давно, что сейчас не имеет никакого значения.


Вот и конец хода. Кирпичная кладка перекрывает путь дальше. Замуровали демоны!

Что тут у нас...? Остатки дверного проема. Когда-то был вход и дверка, но его заложили снаружи. Тупик. Полный облом... А победа была так близка! Только тьма вокруг и запах конского навоза. Чего...? Навоза? Это интересно откуда?

Накрываю фонарь головной повязкой. Темно. Некоторое время сижу в темноте с закрытыми глазами, пусть привыкнут к отсутствию света. Потом вглядываюсь перед собой. Есть! Тоненькая светлая щелочка вверху. Видно кладка просела. Вот оттуда и сквознячок с лошадиным духаном. Тихо. Ни звука. Но за кладкой явно светит солнышко, по крайней мере, светло. Для меня сейчас даже полумрак - светло. Глянуть бы хоть одним глазком - чего там? От фольфварка меня отделяет только ряд или два кирпичей. Вот только где именно этот выход находится?

Надо звать подмогу. Вертай взад, Серега, кликнем мужиков, устроим совет в Филях, может чего надумаем. Шагаю в обратном направлении.


На вопросительные взгляды Вивера и Хруста устало улыбаюсь.

- Пройти можно, но на цыпочках. Вход заложен. Вроде, кладка не толстая и старая. Похоже, в конюшню выходит, есть запах навоза, а вот глянуть никак не получается. А надо бы...

Толик в сердцах сплюнул.

- Где кони, там и люди. Без шума не войдем. Кладку не разобрать в тишине. Эх! Зря полдня угробили.

- Не спеши. - А вот Хруст явно доволен. - Нам не только войти, но еще и выйти надо. Смекаешь? Под землей уйдем, кто догадается? Если с умом все делать, да след не оставлять. А глянуть можно. Пошли...


Опять стою возле замурованного входа, теперь в теплой компании. Общаемся только знаками или шепотом. Мало ли...

Хруст достает какую-то железную загогулину. Это чего у него? Ух ты! Коловорот. Вернее коловоротик, по размеру совсем небольшой. Он, правда, для дерева предназначен, но одну дырочку в кирпиче, или вернее между кирпичами провертеть можно. Вертим.

Что, не получается? Ага. Длины не хватает. Хруст невозмутимо достает еще какую-то железяку. Насадка к коловороту. Простенько и со вкусом. Работает дальше. Медленно идет, но идет. Звука почти не слышно, а то, что слышно похоже на крысу. Серьезно. Если бы сам услыхал не зная что это, сто процентов на нее бы подумал.

Вроде закончили. Есть дырочка, сквозь которую пробивается световой лучик. По очереди в нее заглядываем. Что там? Видна часть обширного помещения, куда свет попадает через приоткрытые ворота, а мы как раз против ворот, ближе к правому углу стены. Это мы удачно провертели смотровую щель, чуток ниже и уперлись бы глазами в кучу хлама наваленного у стенки. Что тут было прежде не знаю, а сейчас это помещение используется как конюшня для двух пар лошадей и место где хранится коляска. Странно, обычно кони и экипажи содержатся в разных помещениях, а тут так. И люди есть. Двое. Вроде в картишки режутся перед воротами, сидя на топчане.

Ну и ладно, отступаю в сторону, Хруст метку ставить будет. Зачем? А чтобы после не метаться по всей конюшне и не искать место где находится заложенный ход. Там счет на секунды будет, а нам сейчас не сложно. Меточка элементарная. Просто лоскуток полотняный чуть из кирпича выступает. А дырочку забьем глиной и кусочком деревяшки. Вот так. Теперь можно и назад. Света мизер остался. Моя свеча, да пол свечи Вивера, свеча в фонаре, уже запасная, прогорела на три четверти. Это сколько мы под землей шастаем? Тут время несколько по-другому идет, кто работал под землей - знает. Так что - вперед, в смысле назад. В темпе. Маршрут знакомый.


Это мы хорошо прошлись. Солнце стоит солидно за полдень. Вышли на последнем огарочке свечи. Вроде и не далеко, а как-то долгонько вышло. Да и утомительно. Может перенести операцию на следующую ночь? Проверим подходы, подготовимся, отдохнем. А че, идея мне нравится. Дождусь Гаврилы и отправлю его еще в один маршрут на баржу с известием. У нас ведь и намечалось на третью ночь.

Маскируем лаз, Бир и Шунга - молодцы, постарались на славу. Яма в грунте укреплена жердями, а сверху прикрыта своеобразным люком. Снизу - связанные ветки, а сверху - глина прикрытая дерном и с пеньком посредине. Высший пилотаж по маскировке. На этом люке даже прыгать можно, не провалится.

Вот теперь - на мельницу и отдыхать. Спать охота.


Когда Бир меня растолкал, было уже темно.

- Проснись, Вран. Секарь пришел. Там незадача на барже...

Этого только не хватало. Торопливо встаю. Рядом с Биром Гаврила и Хруст, остальные видно охраняют.

- Что? Худо?

- Худо, да не совсем. - Гаврила, видя мое беспокойство, успокоительно повел рукой. - Ты, Вран, не вскидывайся так. Не раскрыли нас. Тут другое.

Гонят наших с берега. Сегодня с утра пришел офицер с десятком солдат. Хотели немедленно спихнуть нашу баржу в воду, но как-то Черкасов уговорил. Денег дал. Взял ирод, но велел к утру нам очистить берег. Сам ушел, но солдат в охране оставил, весь десяток. Цельный день наши товар разгружали, вытягивали баржу на песок, латали, спихивали назад. После грузить стали, уже в сумерках. Умахались. Под ружьями все делали, все на виду. Никак мужиков не свести было. Сторожат крепко. Тот десяток егерей цепочкой на берегу уселся и глаз с баржи не спускал. Потчует их Изя конечно, но винцо пьют и то с оглядкой. Видно командира крепко опасаются. Чуть рассветет, заставят отплыть. А летняя ночь короткая, хоть и темная.


Ну вот. А я думал перенести на сутки...

Так. Время тикает. Работаем.

- Хруст. Всех сюда, выход через пять минут. Секарь. Что драгуны. Готовы?

- Готовы, Вран. Уходить будут после взрыва вплавь. Там есть одно местечко под берегом, мне про него братья толковали, а я уж драгунам . В нем и спрячутся. Хоть и мокро, но в жисть не найдут, а в ночь можно будет их и в схрон свести. Там совсем недалече будет. Главное, чтобы до ночи не нашли. Абы добрались. Тут и взорвать - дело лихое, а уж уйти... Но мужики тертые, должны справиться. Все будет по Божьей воле.

А меня не видели. В темноте от воды влез, в темноте в воду и ушел. Да! С той стороны человек был, рядом с баржой проплыл на лодке. Его Изя видел. Знак дал, что все готово, кони уже ждут.


Все собрались возле меня, готовятся. Я влезаю в сбрую, закрепляю шпагу на спине. Нормально держится. Толик прилаживает короткие сабли за спину. Но ему их выхватить легко, не то, что мне Дель Рей. Клановые готовятся, что-то доставая из своих походных мешков. Все лишнее бросаем здесь.


- Слушай меня. - Мой голос тверд, но внутри начинает колотить. Не успели мы разведку провести. Эх... Значит, наудачу придется, нагло. Через стены пойдем. С какой стороны? А чего выбирать, с двух сторон и пойдем. Авантюра, конечно, но мы рискнем. Командуй, командир...

- Я, Вивер, Шунга - первая группа. Идем через коровник. Остальные - через хозяйский дом. Расходимся на углу фольварка. Кто забрался первым, сигналит птицей и ждет. Второй сигнал - начинаем. Старший второй группы - Хруст. Заходим тихо. Не шумните, душевно прошу. Как тени. Это главное. Тихо...

Как сможем - не знаю, но должны смочь. Кончаем всех. Там много людей - все враги. Идем сверху вниз, комнаты проверяем. Чтоб ни один не пискнул. Ни крика, ни бряка... Лучше потерять лишнюю минуту, но врага за спиной не оставить. Потом во двор. Кто выйдет первым - к воротам. Караул уничтожить. Кто второй - в конюшню. Стену разобрать. После берем добычу и уходим через лисий лаз. Все там к лешему палим, ход за собой обрушиваем.

Вопросы? Нет?

Шунга, веди. Остальные по одному за мной. Бир - впереди на три десятка шагов. Пошли.


Темно. Это для нас затруднение и помощь одновременно. Клановые ведут по разведанному маршруту, огибая егерские посты. Продвигаемся быстро, времени только-только... Успеть бы. Дорога до фольварка прошла в почти полной тишине, только листья чуть слышно шелестят, касаясь полотна наших комбинезонов, да сухая веточка под ногой порой хрустнет. В лесу можно пройти бесшумно, при известном умении и старании, но никак не пробежаться. Тем более, ночью. Но мы стараемся. Все понимают, нарвемся на егерей - и все. Уйдем, конечно, но весь рейд - псу под хвост. Так что сторожимся по максимуму.


Добрались. Северо западный угол фольварка от нас в двадцати метрах. Прямо перед нами высится внешняя стена барского дома, слева подальше чернеет коровник. Разделяемся.

Клановым еще проползти двадцать метров бывших огородов надо. Сложно будет, совсем открытая местность. Она как раз просматривается ближайшим постом егерей, а вот у самой стены - мертвая зона. Придется им ползти совсем потихоньку, движение глазом цепляется на раз.

Нашей группе чуток полегче. Заросли крапивы подходят к самому строению, облегчая задачу. Мы, пожалуй, еще раньше них доберемся.

Ощупываю стену. Кирпич выветрился довольно сильно. Зацепы есть, только бы под рукой на нагрузке не крошились. Ну...

Азбука скалолазания - три точки опоры зафиксировал, ищешь четвертую. Закрепился, нашариваешь следующий зацеп или упор. На кирпичной стене, без предварительной разведки. Мечта... Кирпич - не камень, все-таки слегка крошится, зараза.

Как хорошо, что темно и я не вижу степень своего безумства, просто тупо ползу по стене вверх. За это, кстати, и спелеологию любил. Всего два этажа, но тут этажи не в два метра как в хрущевках. Повыше, раза этак в полтора, а то и больше.

Блин... Нога скользнула, как раз на движении, повис на пальцах и судорожно ищу опору. Если соскользнут руки, амбец. Так, вроде левой ногой нащупал опору. Не надежно, но чуть выше есть зацеп, сейчас к нему. Вот. Теперь закрепились и дальше...

Голова неожиданно уперлась в твердое. Черепица. Я под самой крышей, а слева окошечко чернеет. Дотянусь? Вроде, да. Аккуратненько... Есть! Теперь влезаем, аки ящерка, головой вперед. Гардой шпаги бы не зацепиться. Надо было снять, перед тем как лезть, чай не ниндзя киношный, вот не подумал только.

А паутины-то здесь сколько, все лицо облепила. Фу ты. Неприятно.


Как хорошо, что окошко что-то вроде технического отверстия, даже железный блок в стене рядом есть вделанный, оно без ставней, вообще без дерева, просто квадратная небольшая дыра в стене. Ведет, скорее всего, в какое-то заброшенное помещение. Вот только как дальше...? А вот будет это самое 'дальше', там и разберемся.

Где веревку закрепить? Темно. Хлам какой-то под ногами. На блок в стене? Опасно, мог проржаветь капитально. Искать - только время терять. Да чего мудрю-то? Креплю на себе по манеру страховки при отсутствии специальной обвязки, дешевле обойдется самому тумбой поработать, невелик груз. Занимаю хороший упор и выбрасываю наружу веревку с узлами, которую тащил на себе при подъеме. Почти сразу чувствую нагрузку на нее. Кто-то полез. Узлы врезались в тело, ноги крепче уперлись в стену, руки держат подрагивающую натянутую веревку. Кто это тяжеленный такой? Толик? Вроде ниже меня, но жилистый и мосластый. Он?

Точно. Вон, его лицо в окне. Забрался. Ловко-то как у него вышло. Спецура.

После пару раз дернул веревку, подавая знак вниз. Опять нагрузка на тело, Шунга лезет. А он полегче Толика будет. Вот, теперь все в сборе.

Пока я выпутывал себя из веревки, Шунга затеплил огонек свечи. Не зная о моей зажигалке, он еще на мельнице запалил фитиль, который и нес с собой в специальном деревянном пенале, чтобы огонек наготове был. Толик тоже время не терял, скользнул к двери комнатки, в которой мы оказались. Проверил. Не заперто? Ага. Помечтай. Снаружи засов. И дверь капитально сделана. Ножом по легкому не открыть.

Шунга присел у двери. Думал секунды три, примерялся, после прицелил глазом, цыкнул зубом и вытащил тонкую стальную проволоку. Я похожую у Гаврилы видел, он ею запоры в Полоцке открывал, когда мы из гостиницы втихаря уходили. Вот и здесь подобный девайс пригодится. Не на раз-два правда открыли, Шунга провозился где-то минуты три, но мне они тянулись очень долго. Наконец дверь скрипнула открываясь.

Все это время я ждал, что вот сейчас бахнет выстрел охраны, или посыплется стекло, или еще чего случится. Напряжение нарастало, а сигнала от второй группы все еще не было. Толик просемафорил жестом - просится вперед. Я отрицательно покачал головой. Ждем.

Наконец-то. Крик птицы. Шунга, улыбнувшись, кивает головой - это наши. Ну, слава те...


Фольварк имел П-образную форму. Панский дом - перекладина буквы. Два этажа, один вход. На первом этаже расположились кухня, кладовые для продуктов, комнатка повара, общая зала-столовая. На втором - кабинеты гравера и директора, а также что-то вроде общежития для типографщиков и охраны.

Бывший коровник, который сейчас служит типографией, и хозяйственные пристройки составляли две другие стороны буквы.

Внутренний двор запирался забором высотой метра четыре. Солидный такой заборчик с бойницами по верху. Когда-то по всей его длине был деревянный помост для стрелков, позже все дерево сломали и теперь пост находился только у ворот. Караульное помещение было оборудовано в самой крайней из хозяйственных пристроек. Там должна отдыхать дежурная смена. Охраняют исключительно полицейские люди Савари. Сколько человек? А кто его знает. Исходим из аналогичных служб у нас. Тогда выходит где-то четыре-пять человек. Вторая смена караульщиков отдыхает в панском доме. Там же расположились на жилье рабочие типографии. Верхний этаж хозяйственных пристроек скорее всего нежилой. Туда просто стащили все оборудование, которое использовалось в фольварке для обработки молока в прежние времена. Поскольку скот в коровнике не держали уже двадцать лет, то, наверное, все эти чаны-прессы и чего там еще для использования при производстве масла и сыра пришли в негодность и просто захламляли весь второй этаж бывших маслобойки и сыроварни. До раздела и войны хозяйство было крепкое и прибыльное.

На первом этаже хозяйственной пристройки уже упомянутая караулка, помещение конюшни, куда и выходит найденный нами подземный ход. Еще есть крепкая кладовая под запором. Оттуда что-то вывозят и туда же сгружают какой-то груз гвардейцы из закрытых повозок. Скорее всего, там хранят материалы и готовую продукцию. Рядом с кладовой в крохотной комнатке живет офицер, старший охраны. Его звание и имя нам неизвестны.

А вот бывший коровник, который за период от Костюшко до сегодняшнего дня, чем только не побывал. Фуражным складом, казармой, пороховым складом, даже артиллерийской мастерской был, а вот теперь стал типографией. Пашет это производство неровно. Есть материалы - печатают в две смены, нет - стоят. Бывает по неделям стоят. А бывает наоборот, неделями трудятся и днем и ночью. Отчего так? Ни грамма не интересно. Главное, сегодня работают в ночь, и в этом помещении как минимум шестеро типографщиков.

Немало информации по крупинкам собрали люди Куракина, не в слепую лезем.


- Шунга. А тебя чего так прозвали-то? Все хотел спросить. - Мой вопрос вполголоса моих напарников несколько озадачил. Меня самого, между прочим, тоже. Оно мне сейчас надо?

- Так, песенник я хороший, Шунга и значит - песенник. Ты, Вран, че спросил?

- А интересно... Ну, пой, песенник. Давай сигнал.

Шунга просвистел птицей. Второй сигнал, он же приказ к действию.

- Танцы. - Толик потянул саблю из ножен на спине.

- И песни. - Я вынимаю метательные ножи, подмигнув Шунге, который повторяет мои действия с железками.

Начали...

Отчего-то пробило на фразочку из мультика засевшую в мозгу занозой:

- Я - ужас, летящий на крыльях ночи... А ведь какие тут могут быть шуточки? Все более чем серьезно.

Мы - тени, неслышимые и невидимые. Наше скольжение по коридорам и лестницам не заметить глазом, а и заметит кто, то спишет на какую чертовщину или что померещилось с излишка вина. Мы непростые тени, а тени-воины. Нас можно только ощутить по легкому колебанию воздуха и по присутствию холодной стали в зазевавшемся организме. Мы - быстрые, бесшумные и смертоносные. Нас не ждали? Нас никогда не ждут. А мы - вот они.

Мы - тени.

Вы - наши цели. Мишени. Добыча. Это - просто такая работа, нести погибель...

Мы - тени. Встречайте.


Дверка, выходящая к черной лестнице из обширного и неплохо освещенного зала, заставленного типографскими приспособлениями и причудливыми механизмами, чуть приоткрылась. Три темных человеческих силуэта скользнули внутрь.

Миг.

Два силуэта движутся в жуткой тишине на трех ближайших рабочих-типографщиков вытаращивших глаза на эти невесть откуда взявшиеся фигуры.

Миг.

Третий силуэт метнулся к выходу, преграждая путь к спасению. На его дороге - пожилой наборщик.

Шшшших.

Шелест клинка и серая тень продолжает свой путь к двери, даже не задержавшись, а наборщик начинает оседать на землю, зажав руками шею. Сквозь пальцы - алые струйки.

Миг.

Синхронный взмах рук двух стоящих силуэтов и следом еще один. Все трое рабочих со сдавленными вскриками падают, в их телах метательные ножи, погрузившиеся в плоть на всю длину тяжелых клинков.

- Что за..., - старший смены не успевает договорить. В его правый глаз влетает стальное жало. Нож Шунги.

- Мам... - Молоденький типографщик, кинувшийся к двери, тоже не успел произнести это слово до конца. Серым росчерком сабли и его заставила замолкнуть отточенная кромка дамаска. Вивер начеку.

Все замерло.


- Контроль - Шунга. Вивер - двор.

Кто это сказал? Я? Странно... Но все правильно скомандовал. Вроде бы.

Держу весь зал глазами, в правой руке - нож. Страхую Шунгу. Тот наклоняется над каждым телом и проводит контрольный удар стилетом. Потом выдергивает ножи и обтирает их об одежду убитых. Это наших мертвецов надо проверить, а после Толика нужды нет. Сабля - это серьезно...

Минус шесть.


Скрипнула дверь. Звук чуть слышный, а по нервам, словно рашпилем провели. Что?

Толик вернулся из разведки, он выскальзывал во двор осмотреться.


- Эй, славяне. А ну быстро создали рабочий фон, в типографии тихо быть не должно. - Прошептала серая тень от дверей. Шунга понятливо кивнул Виверу и стал чем-то греметь у длинного стола. А тот продолжил. - Еще один работяга есть. С караульным разговаривает. У ворот всего один человек на посту. В караульное помещение дверь открыта, слышен разговор, но разгильдяю-часовому никто замечаний не делает. Наших пока не слышно... - Толик постучал по деревянному косяку, чтобы не сглазить.

- Это не солдаты, а полицейские. Караульный для них что-то на манер дежурного только с дополнительными обязанностями часового. Он наш. Кто возьмет?

- Шунга и возьмет, он ножи мечет получше меня и тебя. Ты и я - караулку, а Шунга - часового. Одновременно. Я - внутрь, ты - на дверях. Нагнись только, помогу шпагу вытащить, там с клинками удобней будет. И без шума, едва ли выйдет... Только бы без стрельбы обойтись, егеря в десять минут будут здесь.

- Годится, а...


Я умолк от жеста Вивера. Палец к губам. Тихо... Типографский кадр возвращается.

Берем хлопца. Не шумнуть бы только...

Парень зашел в типографию, что-то мурлыча себе под нос, вроде как напевал. Толик рукоятью сабли резко бьет его по голове. Одно мгновение и парень готов.

- Убил? - Отрицательно качает головой. - Если нет, свяжи и заткни рот, пусть будет хоть один живой. - Вивер кивнул и сразу принялся веревочкой пеленать бессознательного кадра как младенчика. Потом все же помог мне со шпагой.

Ну вот, а теперь к воротам.


Часовой таки разгильдяй. Проморгал свою смерть. Засмотрелся на огонь факела, и не заметил. Бывает.

Клинок из темноты профырчал в полете и с чавкающим звуком вошел в горло. Одновременно с хрипом часового Толик влетел в открытую дверь караулки. Я на выходе страхую, сейчас внутри только буду мешать. Для Вивера все в помещении - чужие. Там не спали, горела лампа и пара свечей, но это помогло мало. Вивер влетел в комнату как ураган. Сабля в левой руке на обратный хват, в правой - опущена острием вниз. Он умеет работать в тесноте помещения. Тело как юла, в постоянном вращении, а противники, ошеломленные этим торнадо из стали, просто валятся словно кегли.

Удар. Удар. Добивание. Удар и добивание в связке . Удар. Добивание.

Э, а ты куда, такой шустрый? Взблеск Дель Рея остановил беглеца и секундой позже Толик кончил последнего из караульной смены. Мы взяли людей Савари. Смогли. А ведь им хоть секунду на то чтобы опомнились и был бы нам каюк.


Еще шесть в минус. Отчего тут один лишний? Ага, на мою шпагу, оказывается, нарвался офицер. А вот не надо распивать алкогольные напитки с подчиненными, да еще и на службе. Понимаю, что скучно...

А что у тебя за ключики у пояса? Конфискуем и займемся арифметикой.

Считаем. Двенадцать трупов, один пленный. В доме, стало быть, приблизительно около двадцати душ народа. Конюшня! Там тоже может быть кто-то. Проверить...

Ну, где же Гаврила с мужиками?


- Шунга - ворота. Схоронись и наблюдай. Мало ли. Толик - к дому, наших глянь, потом к их хранилищу. Разберись что тащить, что палить. Ключ держи. Я конюшню проверю. Делаем...


Отставить. Уже никто никуда не идет. Из дверей панского дома выходят Гаврила и Бир. Комбинезон Гаврилы и одежда Бира - черные. Кровь. Глаза у мужиков дикие, лица бледные до синевы, даже в полутьме видно. Толик моментально просек ситуацию и уже спешит к ним, вытаскивая из-за пазухи серебряную фляжку с Гаврилиным 'лекарством'. Мужикам сейчас надо...

- Где Хруст? - Неужели не уберегся?

- Сейчас выйдет. Там одного взял. Разговорил. Для дела надо... - Бир шумно выдохнул и сделал хороший глоток из фляжки. - Остальных мы всех... Но перепроверить надо бы. Там их много было...

Толик кивнул на его слова и шагнул за порог. Я тоже не стал стоять над душой, а все-таки пошел смотреть конюшню. Пора думать про ретираду.

В конюшне людей не оказалось, только две пары коней всхрапывали, пуча глаза на свет факела. Чуяли смерть и кровь.


А где тут наша меточка? Ага, вот она. Начинаем валить кладку. Вон и кирка есть среди прочего инструментария. Кстати. Кто-то здесь хозяйственный работал. Вываливаю киркою первый кирпич. Пошла работа.

Чья-то рука тронула меня за плечо. Бир.

- Ты во дворе нужен, Вран, мы тут с Секарем сами. Дай струмент, а сам с дуваном разберись, старшОй. Уж птицы засвистали. Сейчас светать станет.


Выхожу во двор. Толик и Хруст стоят у открытой двери хранилища. Хруст держит за шею тщедушного немолодого человека, время от времени встряхивая его. Толик задает вопросы, а этот несчастный что-то бормочет в ответ. Вдруг пленник рванулся и сделал попытку сбежать. На что рассчитывал? Топор Хруста развалил голову беглеца на третьем шаге.

- Кто это был? Вызнали чего? - спрашиваю.

- Старший дневной смены типографщиков это. - Вивер с Хрустом переглянулись. Толик продолжил.

- Склад полон денег. В зарядные ящики уложены для транспортировки и маскировки. Сегодня вывезти должны были. Гвардейцев с утра ждут с повозками. Надо шевелиться. И еще. В фольварке порох остался, то ли с тех времен как склад военный был, то ли от артиллерийской мастерской, но с полдюжины бочонков есть. Можно бабах организовать, да и следы за собой замести. А всякой горючей фигни здесь полно. Как, командир?

- Делай! В помощь Шунгу возьми, но и за воротами приглядывайте, а мы тут пошарим. Темп, Толик, темп. Наших с рассветом погонят с берега. Ведь каютку не скроешь, если начнут искать. Надо успеть подпалить этот гадюшник, дать сигнал огнем да дымом. Это тоже на тебе. Действуй, спецназ.

Толик кивнул:

- Сделаем.


Ну а нам с Хрустом пахать. Хорошо, что знаем, где что лежит. Вот это - ассигнации России. Палим. Здесь бумажки для Австрии. И родственничков Бонапартий кидает. Тоже в огонь. А у той стеночки - фунты и шиллинги. Еще есть какая-то байда, но нам всего не вынести. Хватаем первый ящик. Ох, моя поясница. Это я кокетничаю, но тяжеленько. Поперли, Хруст. На себя пашем.

Когда пришли с первой партией груза в конюшню, то в стене уже виднелась хорошая такая дырочка. За две минуты - готов проход.

- Бир. Хватайте ящик и в кирпичный тоннель тащите, только подальше. Будет еще этого добра... Не загромождайте ход.


Вторая ходка. Третья. Погнали. Темп, мужики, темп. Вот вам истинные галеры. Сколько там до рассвета?

А нисколько. Светает. Ну, еще ходочку давай, Хруст. Не стони, кому сейчас легко? Толик должен справиться, вон и дымом потянуло. Как там пиротехник?

Толик, словно услышал мои мысли, сменяет Хруста, схватив ящик с другой стороны, а тот куда-то резко ускакал с Шунгой. Куда пошли, трах-тибидох...?

- Три минуты, командир... - Толик задыхается в едком дыму, что затягивает двор.

- Линяем.

- Стоп. Хорош. Кидай ящик. Где Хруст?

- Счас будет. За какими-то граверными досками побежал, заодно запалит, что я не успел. Да вот они.


Сгибаясь под какими-то ящиками бегут Хруст и Шунга.

Все. Пламя рвется из окон второго этажа хозяйственных пристроек и панского дома. Из-под крыши коровника валит серый дым. Ну, сигнал для наших виден наверняка. Уходим.

В ворота фольварка снаружи лупят чем-то тяжелым, но они крепкие, так легко не сломать. Успели.

Когда уходили в ход, рванул первый фугас заготовленный Толиком где-то в типографии. Земля ощутимо дрогнула. Блин, не хватало еще, чтобы нас в этой норе завалило. Тикаем по шустрому. Толик, жги свой запальной шнур, и валим отсюда. Обрушится же и без нашего подрыва.


Вваливаемся в кирпичный тоннель, и я сразу же получаю травму, налетев ногой на ящик. Первую и единственную за всю эту бешеную ночь. Больно. Не хватало еще сломать ногу в горячке побега. Сажусь на этот злосчастный ящик, шипя от боли в голени. И в этот момент бумкнуло. Чего этот пиротехник недоделанный в ход заложил? Там чихнуть погромче - все рухнет.

Из пролома вылетел поток воздуха, дым, пыль, какие-то обломки. Все фонари задуло вмиг, а меня скинуло с ящика и приложило многострадальной башкой обо что-то твердое. Перед погружением во тьму, в глазах расцвели миллионы разноцветных искр. Фейерверк.


Невезуха. Кучу народа перебили, а от собственного фугаса пострадали больше всего. Обидно. Это была последняя угасающая мысль.


В себя я пришел, как мне показалось, через секунду. Темно.

Что же это парни не зажгли фонари? А может и им досталось? Нужно срочно проверить. Хм. А пыли в воздухе и нет. Странно...

Попытался подняться. Ох, бедная моя голова! Ой, так тебя через коромысло, еще и нога. И бок колет. А правая рука не слушается, словно отлежал. Затекла. Даже зажигалки не нашарю.

- Да дайте же свет! Инвалид себя осмотреть желает. - Мысленно взвыл я.

Мою возню услышали.

Ударил кремень о кресало. Затлел фитилек. Наконец загорелась свеча, вернее ее малюсенький огарочек, вырвав из темноты лицо Гаврилы. Рядом еще одно светлое пятно. Хруст. Лицо у него изможденное до крайности. А остальные?


- Гаврила, что...? Другие где? Целы? - Голос у меня хрипловат, горло царапает, ощущение как перед простудой.

- Целы, целы. Приложило неудачно только тебя одного, остальные синяками да шишками обошлись. Как рванул этот аспид свою пороховую бонбу, так нас ровно полову на веялке по туннелю раскидало. Кого куда. Из пролома такой силой шибануло, куды там... Дальше уйти надо было, да только как? Весь туннель ящиками забили, сами себя, стало быть, закупорили. Правда и завалило за нами все землею плотно, словно и не было никакого хода.

Ты без памяти уже много лежишь. Скока и не скажу. Долго. Свечи бережем, ждем...

- Чего ждем? Я гляжу тут только ты да Хруст. Где остальные? Чего творилось, пока я без сознания валялся?

- Сейчас расскажу. Мы, стало быть, у колодца в тамбуре подземном. И часть ящиков здесь. Шунга - на мельнице, снаружи высматривает. Он в этом самый умелый. Вивер и Бир сразу как смерклось, пошли глянуть, что с драгунами на барже. Вивер их в схорон выведет, коль уцелели, а Бир приглядит со стороны. На глаза им без нужды не покажется, но в случае ран или еще чего, тогда уж подмогнет. Да и нам с тобой туда выбираться надо будет вскорости. За ящики не беспокойся. Вон, Хруст занимается, схоронит, что и в жисть не найдут. Там ниша есть наполовину заложенная, вот в ней и упрячет. А после камнем заложим, пылью присыплем... - Гаврила устало улыбнулся, протянув мне флягу с водой. Действительно, пить охота просто жуть.

Тут заговорил Хруст, он же Иван Савельич Бубнов, старший из сынов Бубновых.


- Полдела сладили. Бир и Шунга подойдут, свечи к фонарям поднесут, за полдня и закончим. Дотаскаем, что осталась. Заложим камнем, благо его хватает в старых нишах. От глаза чужого хабар скроем. Мало ли, вдруг ход все-таки кто и обнаружит. В свой срок схованку достанем. Крутко наказал, пока даже не прикасаться к деньгам. А то, что прежде в ходе нашли, мы уж поделили.

Твои, Вран, три доли атаманские, да одна как старшОго, что без мертвых обошлось, да одна ватажная. Пять долей, стало быть... У Гаврилы с его долей и долей Вивера хранится. Наши доли я забрал. Все ли верно, старшОй? По делу ли?

- Спасибо, Иван Савельич. - Я сделал еще одну попытку подняться, но голова закружилась, и пришлось опуститься обратно на землю. Тряхнул башкой пару раз, ловя на себе обеспокоенные взгляды Гаврилы и его брата. Впрочем, они сделали вид, что не заметили моей слабости. Старший брат даже замечание мне сделал. По делу, между прочим.

- Хруст я, Вран, пока не разойдемся - только Хруст. Все имена позабудь, пока в деле. Так предки делали и нам завещали. Как могли, береглись и не открывшись крест целовали, ежели до дыбы доходило. Имен не помнили. Родства не имели.

- Пусть так, Хруст. Все равно спасибо. Сам знаешь за что.

- Сочтемся, Вран. Жизнь длинная. - Хруст примолк, что-то про себя решая, потом продолжил.

- Тут это... Уйдем мы сразу как тебя в схрон сведем. Своими тропами уйдем, Вран. Нам с казенными людьми не по пути.

- Понимаю. Вас ведь тут и не было?

- Ага. Но вот граверные доски, как эти ящики зарядные я тут схоронить не могу. Крутко наказал чтобы все до единой доставить да сберечь до срока. Так что путь с ними может долгим выйти. Поспешать не будем. С оглядочкой пойдем. А то и пересидим где. Дале мы вам не подмога. Сами уж...

- Что сказать? Все верно решили. Вы - люди вольные.

- Я свечу загашу? То наш последний свет. - Тихо сказал Гаврила. Я кивнул.


Мы опять погрузились в абсолютную темноту. Я вытянулся на земле. Будем ждать вестей снаружи.

Хорошо же меня приложило. Судя по головокружению и тошноте сотрясение есть. Нога болит, но не перелом. К счастью обошлось, просто болезненный ушиб. И так, по мелочи, пара мелких травм. Взрывной волной меня кувыркнуло знатно.

Долго ли ждали? А кто его знает. Под землей, да в полной темноте время идет несколько иначе. Я даже уснул. В моем положении - наилучшее лекарство.

Проснулся от скороговорки на языке офеней, которой сыпал Шунга. Горел фонарь, и свеча в нем была новая. Вокруг огонька сидели все клановые и держали совет. Толика не было. И еще я зверски хотел есть.

- Проснулся, Вран? - Бир, заметил мои открытые глаза первым. Шунга сразу замолк. - Да и пора. Почитай более суток отлеживаешься.

- Ты как? - Вопрос Хруста.

- Да нормально. Есть хочу. И голова вроде в норме уже. В ушах не звенит. Считаю - здоров.

- Тогда давай к огоньку. Сейчас последние новости узнаешь, заодно и пожуешь. Благо, плохих вестей нет, а вот мясо вяленое еще малость есть и воды в колодце сколько хошь.


Я поднялся, слегка потянулся. Норма. Тело побаливает, но воевать уже могу. Если доведется, конечно...

Через минуту я уже сидел в кружке людей у фонаря, приготовившись слушать.


- Стало быть, так. - Хруст усмехнулся в свои усы, которые сейчас носил на польский манер. - Живы твои драгуны. Молодцы мужики. Как они баржу увели, за ними погоня почитай вмиг наладилась. То, что там всех людей уже нет, французы в суматохе и не приметили. Догнали на свою голову. Драгуны ту калошу и взорвали, да так ловко, что всю погоню из егерей разом к водяному отправили, будут русалок развлекать. А сами вплавь ушли. До ночи пересидели под берегом. Всех пиявок с Вислы на себя собрали, но не шелохнулись дотемна. Вивер их в схрон свел. Оклемываются там полегоньку.

Остальные с баржи за Вислу ушли. Как у них там дале будет, то уж в Божьей воле, но были живы. А остальное тебе Шунга расскажет, он главный соглядатай был нынче.


Шунга разулыбался. Свой рассказ он, скорее всего, уже повторял, и делал это с удовольствием и даже с некоторым артистизмом.

- Там словно палку в муравейник сунули. Никогда еще такой чехарды не видел. Народу похватали - жуть!

- Ты по порядку давай. - Одернул его Бир.

- Добро. Стало быть, пока я там ползал вот что вызнал.

Неладное охранники у фольварка почуяли, когда мы уже жечь все там начали. Кинулись к воротам, а те на запоре. В суете да сутолоке не сообразили через стену забраться, стали ворота высаживать. За подмогой послали.

Два десятка улан да десяток егерей в фольварк и ворвались, да не в добрый час. Как раз порох и взорвался... Почитай половину их побило, а кто жив остался, то камнями зашибло. Постройки хозяйственные в щебень разметало. Коровник вполовину устоял, а панский дом просто сгорел весь из середины.

На барже чуть отсвет огня увидели, так от берега и отчалили. Егеря и не поняли сразу, а после и они дым углядели, по барже палить начали. С баржи - в ответ. Пока туда-сюда, пока лодки нашли, баржа уж версты на две вниз по течению ушла. Ну, от лодок ей само собой не уйти. Тем более, что там офицер въедливый распоряжался, командир егерский. Догнали, да на борт взобрались. А там все порохом и разорвало. Еще два десятка егерей пошли на дно. Ну, может полтора. Один так точно.

- Это ты откуда такое вызнал? - Мне стало любопытно.

- Э! Там жолнежы меж собой говорили у коновязи, а солдаты слухи вмиг разносят, хуже баб. Хорониться лучше всего там, где самое людное место. Вот я у лошадок и затаился в старой бочке. Да и послушать можно...

Уланы еще и радовались, что гнев гвардейцев их лишь чуток коснулся.

- Что за гвардейцы? Уж не те ли...?

- Они, они. Их в тот день ждали в фольварке, они и прибыли к полудню с тремя фургонами. А с ними колонель какой-то. Зверь. Всех егерей, что уцелели, под арест забрал. Благо их офицер на барже погиб, а то лично зарубил бы его. Злой был, чисто медведь-шатун с больным зубом. - Шунга шмыгнул носом.

- Гвардейцы лютуют... Хватают всех подозрительных. А ныне на подозрении каждый. Так-то вот.

- Еще чего слыхал? - Поторопил Гаврила.

- Да! Тот типографщик, которого мы в коровнике повязали, выжил. Как умудрился? Побитый да обожженный взрывом жутко. Еще и умом вроде тронулся. Все про германцев каких-то талдычет. С чего бы? Но нам-то его разговоры на руку.

Уланы окрестности проверяют, всех чужих - в кутузку. За Вислу их с пол-эскадрона перевезли, и там шерстят. Чистый Вавилон после гнева Господнего. Беготни много - толку мало. Было. Но колонель за два часа порядок навел. Кого-то уже и расстрелял под горячу руку. Теперь все чуть ли не землю роют. Даже на мельнице пост оставили. Лежку нашу нашли к вечеру, так что на мельнице не меньше взвода улан да пара гвардейцев.

- Что-то еще? - Спросил Гаврила. - А то нам уходить надо. Ночь не ждет.

- Вроде все. Про тех с баржи, что за Вислу ушли, вестей не было. Стало быть, сумели скрыться.

- Тогда идем. Кто дорогу кажет? - Гаврила повернулся к родичам.

Шунга молча поднялся и запалил свой фонарь от горящего огонька. - Я проведу. Тут работать надо, ящики таскать, а я - ленивый.

Все усмехнулись немудреной шутке. Гулять этой ночью рискованно, как никогда. Ну что ж, рискнем.

Утро мы встречали в безопасном схроне. Все живые. Относительно целые. Выполнив свою задачу. С этой минуты я становился Алексом фон Вольфом. Саксонец, сын барона, семья которого поймала пять лет тому назад удачу за хвост. С падением в 1806 году Священной Римской империи многие древние фамилии разорились, но иные напротив, сумели подняться. Так далеко небедный род Вольфов в Саксонии стал еще богаче, и один из младших отпрысков самой захудалой ветви этого рода получил возможность путешествовать из Дрездена в Варшаву, а далее в Вену, Константинополь и Каир. Зачем? А вот мечта у него такая - увидеть пирамиды и посмотреть мир перед женитьбой.

Это было пожеланием молодого повесы в ответ на требование родителя жениться и остепениться. И средства позволяют. И обстановка в Европе благоприятствует. Что ж, отец скрепя сердце дозволил сынку напоследок, перед женитьбой оторваться на воле. А чтобы сыночка не слишком загулял, приставил к нему слугу да проверенных гайдуков-наемников из литвинов для охраны.

Чем нелепее придумка, тем скорее в нее поверят, так уж человек устроен. А эта легенда даст нам зеленый свет до самого северного Средиземноморья. Черкасов долго возмущался, когда я предложил такой вариант, но потом, подумав документы по этой легенде выправил. В конце концов он согласился, что чувства не желающего жениться молодого оболтуса найдут отклик у многих, а особенно у военных.


И еще одна новость. Шунга ушел не один. Толик отпросился идти вместе с клановыми. Мало их для того груза, что будут сопровождать. Слишком мало. Еще один человек был нужен позарез, но меня не просили. Толику только сказали, и он этот вопрос взял на себя. Оттого и поджидал меня теперь снаружи схрона, неся дежурство и наблюдение.

Мы перемолвились с ним. Он обрисовал обстановку и сказал, что сам хотел бы с клановиками идти. Если бы драгуны погибли, то Толик даже не дергался, а так ... В общем, я отпустил.

Скажете зря? Не думаю. Толик очень сложный человек, озлобленный одиночка в прошлом. Его душа только начала оттаивать в этом времени и ... Да не знаток я человеческих душ, но среди клановых он - словно свой, а с моими людьми так своим и не стал до конца. Там ему лучше. Этому человеку нужно всего две вещи. Время и дорога. Пусть сам с собой обновленным познакомится. А эти ниндзи Бубновы ему помогут. Вот где-то так. Правильно? Я очень надеюсь, что да.


Перед уходом Толик рассказал, отчего тот несчастный типографщик про германцев заговорил. Он видно в себя пришел, когда Толик минировал типографию. А пока он этим занимался, то напевал считалочку. 'Айн, цвай - полицай, драй, фир - гринадир...' - сосредоточиться, понимаешь ли, ему эта песенка помогает. Вот так и появились 'германцы'. Ведь как бывает. И нарочно бы не придумали. Всего несколько слов, а как стрелки перевели на тевтонов-то.


Только когда Толик ушел, а я, спустившись в подпол и увидев измученные лица Ивана Михайловича, Грача и Гаврилы, до конца понял - мы справились.

Мы справились!

Это совсем не мелочь, ЧТО мы сотворили. Мы за одну ночь лишили Бонапарта еще одной армии. Мы все. Клановые, люди Черкасова, что сейчас уводят за собой погоню, ветераны-драгуны, разведчики Куракина, я с Толиком, Гаврила мой. Смогли! Урррра!


Уря-то уря, вот только вид у нас на данный момент несколько не товарный. Заявив Хрусту, что уже полностью в порядке, я несколько погорячился.

Не в порядке.

Честно говоря, к схрону добрался уже буквально 'на зубах'. Тело избито, а накатывающая временами слабость делали из меня весьма неважного путешественника. Мои драгуны тоже были далеко не в лучшей форме. Видно в момент взрыва они нырнули и находились под водой. Их и глушануло, как рыбу при браконьерском лове. Оба еле слышат, и вообще состояние очень не ах. Сидение в воде в течение длительного времени тоже здоровья им не прибавило. Чисто инвалидная команда. Самый крепкий среди нас Гаврила.

Поэтому мы последовали примеру всякой раненой твари, забились в логово и потихоньку восстанавливались. Еда в виде сухарей, вяленого мяса и саломахи была, воду Гаврила добывал по ночам в ближайшем ручейке. Быт наладили в соответствии с правилами конспирации. Потихоньку, за недельку и оклемались.

Период времени, когда мы изображали 'детей подземелья' прошел для нас довольно спокойно. Французы и уланы потревожили всего пару раз.


Буквально в тот же день, как я с Гаврилой прибыл на эту базу, хутор посетили уланы. По всей вероятности, их вел кто-то из местных, и они проверяли буквально все подозрительные места. Проверили и сожженный хутор. Искали тщательно, даже старые печи разворошили, но нашу схоронку не нашли.

В прежние времена хутор был богатый. Хозяева - люди зажиточные и не особо законопослушные. Видно с того, что у них имелся секретный подвал, сделанный и укрытый на совесть. В нем когда-то хранили браконьерскую добычу и разбойничий хабар, а так же прятали людей, судя по уцелевшим деревянным лежакам. Остатки всего этого воровского хлама, которые так и сгнили здесь, клановые убрали. А кое-что просто скинули в угол. Сетки, капканы, старая одежда. Утварь в виде кринок и плошек из расписной глины, что еще была годной, пригодилась и нам. Даже очаг присутствовал, но мы им благоразумно не пользовались, чтобы не выдал запах дыма. Имелось у подвала и два выхода. Один - в виде лаза в подпол под домом, ныне заваленный остатками сгоревших бревен и второй - в виде восьмиметрового лаза прямо под корни старого дуба, что рос рядом с остатками плетневой ограды хутора. Как его обнаружили клановые, ума не приложу. Но для нас - отличное место для того, чтобы отсидеться.

Второй раз на хутор наведались французы. Оказались наши коллеги-драгуны. Их медные каски в чехлах и косички трудно с чем-то спутать. Эти проверяли все подряд, и лес и хутор, ехали верхами, но растянувшись в цепь, на расстоянии пары метров друг от друга и с ружьями в руках. Лес - не особо густой. Оттого его видимо конницей и проверяли. Медноголовые молодчики доразвалили на хуторе все, что не разрушили уланы и пошли дальше.

Через неделю, когда мы подокрепли и стали уже тяготиться бездельем, я объявил о выходе из подполья. В прямом и переносном смысле.


И вот стоим мы у дороги скрытые придорожными кустами. По моде одетый барин со слугой, да двое гайдуков-охранников. Чистенькие, выбритые. Саквояж да дорожный баул при нас.

И пешие....

М-да. Нескладушка вышла. Здесь баре - панство гонорове, пешком не ходят. Прокол в плане. После того тарарама, что мы здесь организовали, покупка или кража лошадей, карет и колясок наверняка под контролем. И что теперь?

Деньги есть, но как только засветимся на покупке в этой местности, то сразу попадем под подозрение. Наблюдения, которые постоянно проводил Гаврила во время своих вылазок, нам дали не особо утешительную информацию.

Да, погоня была отвлечена в западном направлении. Основные силы брошены именно туда, за Вислу. Там даже стрельба случилась. Убили в стычке с патрулем двоих, вроде как из наших. Кого именно неизвестно, тела увезли французы, зато остальные преследуемые - как в воду канули. Пленных не удалось захватить, а мертвые много рассказать не могут.

Это за Вислой.

Но и здесь, в окрестностях места диверсии, контроль остался на весьма высоком уровне. Пока солдаты ловили людей Черкасова, здесь землю рыли полицейские из Варшавы, а после и прибывшие из Франции. Им помогали гвардейские гренадеры, это из тех, что сопровождали фургоны, их где-то до полуроты народа набиралось. Следствие по делу уничтоженной тайной типографии вели серьезно и въедливо. Возглавлял весь этот цирк тот самый прибывший с гвардейцами колонель, имя его уланы - наш основной источник информации, в разговорах промеж себя не говорили. Колонель и колонель.

У нас теперь было два пути. Либо скрытные ночные марш-броски до Варшавы, благо до столицы не очень далеко. Либо разбоем добывать какой-никакой транспорт, при этом вынужденно зачищать всех свидетелей. Чтобы не было следа в принципе. Мне второй путь не нравился категорически, поскольку незаметно бричку можно изъять у совсем уж безобидных обывателей, а резать абсолютно непричастных людей, как-то не очень.... И так грехов набрал на душу.

Мимо нас по дороге прокатило достаточное количество колясок и бричек, даже парочка карет четверней было, но отдать команду на захват я так и не решился. Наверное, ждем вечера и потихоньку пешим ходом чапаем к Варшаве. За пару ночей доберемся. Правда и риск...

Ну, да ладно. Лучше так. Хватит лишней крови, Серега. Довольно...

Пока я предавался размышлениям, мои драгуны что-то оживленно обсуждали вполголоса, внимательно за чем-то наблюдая сквозь листву. Я глянул, куда это они уставились с таким интересом и понимающе улыбнулся. На противоположной стороне дороги через луг несся истинный кентавр.

Мне нравятся хорошие всадники, но этот парень в белой сорочке на темно-гнедом жеребце с белыми чулочками был наездником просто отличным. Слившись с конем в одно целое, бросив поводья, он несся по зеленой поверхности недавно подкошенного лужка. Удовольствие от бешеной скачки, явно, получали и конь, и его всадник. Красивое зрелище.

Наверное, местный барчук выехал на конную прогулку и теперь гнал, раскинув руки в стороны и управляя своим великолепным скакуном только при помощи коленей и шпор. Его счастливый, жизнерадостный смех был слышен далеко над дорогой. Но только, что же он безбашенный-то такой?

Вот шалапут! Как несется! Так и гробануться можно, бедовая твоя голова. Лужок - не дорога. Там и ямы и кротовины могут быть.

Ну вот. Как наворожил...

С жалобным ржанием гнедой гривастый красавец грохнулся на землю, перелетев через голову и приложившись об землю седлом. Всадник, каким-то чудом не попал под рухнувшего коня. Выдернув ноги из стремян, совершив невообразимый кульбит, прокатился по траве. Убился, что ли?

Ага, как же. Вон шевелится. Сел. Головой трясет. Опираясь на землю руками, пытается подняться.

Мои драгуны ахнули, от резкой смены картинки. Только что радостная скачка, и через секунду... Мужик вон подняться не может, конь бьется на земле, тоже зашибся. Это в лучшем случае.

- Ваше благородие... - Грач умоляюще смотрит на меня. Видеть, как мучается лошадь, для него выше сил.

- Ладно, давай... И чтоб по-польски мне..., не забудь, паразит... - Только и успел прошипеть я.

Рискнем...

Во, рванул! Там же конь зашибленный, как же... На лежащего человека даже не посмотрел. Не, ну в годах уже мужик, умней быть должен. Ну, Грач... Трах-тибидох... Айболит, недоделанный.

Даю отмашку остальным. Всем вперед. Будем выкручиваться.

Подбегаю к пострадавшему человеку.

Вроде не покалечился. С виду цел. Вот только кровь из носа и с губы капает на белый шелк сорочки. Конечности как будто не поломаны. Мы с Гаврилой, осторожно поддерживая под руки, помогаем ему подняться на ноги. Тот только мычит, видно язык прикусил или просто сильно забился, но к своему коню все равно пытается подойти.

А там уже хлопочет Грач, ему помогает Перебийнис.

Подбежав к лежавшему коню, коновал резко за узду задрал голову жеребца, поднимая коня. Встанет?

Рывок, еще один, еще. Благородное животное все-таки поднимается, хоть и не с первой попытки.

Стоит, дрожит всей кожей. Глаза навыкате, ноздри раздуты, переднюю правую поджимает. Фельдфебель держит за узду, которую ему сунул в руки Грач. Виновато смотрит на меня. За друга неловко, понимаю. Сам тем временем оглаживает и успокаивает коня, хорошо хоть на польском языке шепчет, а коновал занялся бабкой и копытом. Ему все по барабану. Точно - Айболит. Ветеринар.... Грррр...

Пальцы лошадиного доктора умело бегают по белому чулочку и выше по гнедой шерсти, проверяя, цела ли кость. Конь стал подфыркивать и дергать головой. Вроде очухивается....

За всеми этими действиями напряженно следил наш пострадавший всадник.

Грач поднял голову и успокаивающе улыбнулся и кивнул головой хозяину скакуна.

- Wszystko dobrze... Кości jest nienaruszona... ( Все хорошо... Кость цела...)

Парень облегченно вздохнул и вырубился.

Очень интересно...

О пострадавшем мы узнали не много, ему было трудно говорить. Но как только слегка пришел в себя, то кое-что нам поведал. Мужчина оказался военным отпускником, прибывшим из Испании к своей невесте. Небольшой аккуратный дом ее родителя располагался буквально в трех верстах от места нашей встречи. Туда мы и доставили обоих болящих, и коня, и всадника. Конь дошел сам. Сначала ковылял на трех копытах, связки он таки повредил, хоть и не критично. Порой он робко пытался ступить и на поврежденную, уже туго забинтованную коновалом ногу, и это ему стало потихоньку удаваться. Так что к концу пути конь довольно бодро хромал на четырех. А вот парня пришлось поддерживать всю дорогу, об землю он приложился неслабо. Но ничего, тоже вроде оклемывается потихоньку. Из крепкой породы человек, похоже. И вообще, везунчики. Оба.

Вот так мы и познакомились с Марией Слуцкой, ее отцом Юзефом Слуцким и собственно с нашим пострадавшим, Анджеем Николевским.

Сам Николевский оказался лейтенантом, или вернее поручиком-шеволежером уланского польского полка гвардии Наполеона. С 1808 года он с перерывами воевал в Испании, а невеста ждала его в Польше. Молодые люди искренне любили друг друга, и вот сегодня пан Анджей сделал ей предложение руки и сердца. Услышав долгожданное 'да' он в бешеной радости вскочил на своего любимца Тюльпана и понесся галопом по лугам, остужая встречным ветром разгоряченный лоб. Столь эмоционально выраженная радость чуть не стоила этому горячему парню здоровья. К счастью, обошлось.

Если не считать слегка прикушенного языка, разбитой губы, расквашенного носа и невозможности скакать на своем скакуне минимум неделю, то и вспомнить было бы нечего.

Меня и мой почт (сопровождение) в этом доме приняли весьма радушно. Гайдуков и слугу расположили не в людской, а в отдельной пусть и маленькой комнатушке рядом с кухней. Мне выделили вторую гостевую комнату. Их в доме и было всего-то две. Вечером хозяева пригласили меня на ужин. По окончании трапезы мы остались в общей зале, ведя неспешную беседу по интересам.

Невысокая милая блондинка хлопотала возле своего жениха, что-то тихонько ему выговаривая, а тот млел от прикосновения ласковых пальчиков. Им было интересно только друг с другом. Старый Слуцкий потягивал из громадного стеклянного кубка венгерское вино и, довольно усмехаясь в пышные седые усы, наблюдал за молодняком, попутно развлекая гостя, то есть меня. Разговор, как уже водится, шел о политике, прежних временах и о войне.

- Ах, пан Алекс. Вам, германцам, никогда не понять нас, поляков. Вроде и воевали и роднились сколько столетий, а вы нас не понимаете. Впрочем, и мы вас, германцев, тоже. Это же надо было придумать - поделить мою Ойтчизну! Словно кусок сукна. Разодрали по живому.... Такое не забывается. Вы получили кровника на веки вечные.

- Я не пруссак, пан Юзеф, и не цезарец. Я - саксонец. Мы, Вольфы, верно служили в свое время Яну Казимиру, и чувства поляков можем понять. Но согласитесь, сама шляхта много усилий приложила к тому хаосу, что творился на ваших землях и практически способствовала этому разделу. Разве не так?

Я сидел расслабленно в удобнейшем кресле и по примеру нашего хозяина потихоньку смаковал вино, действительно великолепное.

- Пхе...- пан Слуцкий только усы вспушил, - я много пожил. Всю эту политику знаю насквозь. Хаос, конечно, был, но уж слишком управляемый, что для хаоса несколько странно. Не находите? А стоило Костюшко навести порядок, и что...?

Ага! Сразу в сабли, с трех сторон.

Сильная Польша нарушала интересы всех своих соседей. Пруссии, Цезаря и даже России. Московиты не могут простить того, что были подданными польской короны. Недолго, но все же.... За то и не любят нас.

Увы, увы. В прошлом величие Польши. Мы теперь сами платим по счетам.

Чванство наших магнатов, не желавших признать в свое время де-юре Русь, как равноправного партнера в лоне нашей матери, Речи Посполитой, стоило нам свободы.

Грюнвальд не научил...? А жаль.

Там все плечом к плечу стояли. Литва, Жмудь, Великая и Малая Польша, Русь. Как пальцы, сжатые в кулак. Во как! - Шляхтич потряс внушительным кулаком.

- Сейчас моя страна пожинает плоды недальновидности ее вождей. Ведь де-факто Воеводство Руське всегда стояло несколько отдельно, как бы в стороне.

Всего-то и требовалось, как признать их гетманство вместо воеводства, и не трогать Киевскую церковь. Три народа вместо двух! Пусть так. Некоторые права и преференции, не более. Нет! Гонор не позволил....

Нам хватило ума не затрагивать мусульман из литовских и польских татар, мы сумели быть благосклонными к литовским и прибалтийским лютеранам, но мы непотребно отнеслись к христианам, пусть и схизматикам-ортодоксам. Держали их хуже жидов-иудеев, что Христа распяли! Вот и дочванились! - От избытка чувств, пан Юзеф стукнул кулаком по дубовой столешнице. После, отхлебнув вина, продолжил уже спокойнее, даже с некоторой грустью.

- При гражданских войнах с Хмельницким мы не просто лишились лояльности трети населения, мы из этой трети не самых худших подданных короны сами воспитали врагов. Непримиримых. Так-то вот.

Это смешно, но сейчас Польша с точностью до шага повторяет судьбу Руси. И это меня ужасает. Если нам придется перенести все то, что перенесли жители тех земель в свое время от нас... - Пан Юзеф печально качнул седой головой.

- Это будет трудно, пан Алекс. Вся надежда только на гений французского Императора. Он позволил начаться возрождению моей любой Ойтчизны, но боюсь, что нетерпение молодых и горячих голов, как и обида стариков сослужит Польше плохую службу. Мы опять наступаем на те же грабли.

И не говорите мне о просвещенном веке! Времена всегда одинаковы, молодой человек. Всегда право должно быть подкреплено силой. И зверств вдосталь всегда... - Тут пан Юзеф бросил взгляд на что-то самозабвенно рассказывающей своему жениху, девушку.

- Поверьте, пан Анджей мне кое-что порассказал про Испанию и их гварильерос, - вполголоса, чтобы не услышала дочка, проговорил пан Слуцкий.

Умный дядька. Мне этот шляхтич нравился. Мы запросто столковались, что он доставит меня с компанией утром в Варшаву на своей коляске. Вернее выделит коляску с кучером для этого не слишком далекого вояжа.

Особо его потешила моя версия того, отчего я оказался без транспорта посреди дороги. Ей он поверил охотно, поскольку такое объяснение прекрасно ложилось на его собственный характер.

Все просто. Я проиграл свою карету в карты. Поступок для немца нетипичный, но поскольку по легенде моя мать происходит из литвинской шляхты, что отчасти и объясняет мое сопровождение из литвинов-гайдуков и литвина-слуги, навязанных матушкой, то вполне допустимый. Пан Юзеф смеялся этому казусу минут пять. Еще больше его потешил рассказ о моей женитьбе, которую я оттягиваю всеми силами. Хоть и покорился воле родителей, но все равно барахтаюсь, надеясь, что путешествие изменит судьбу.

Пан Юзеф потешался от души, поскольку в молодости сам побывал в таком же положении, но зато потом всю жизнь боготворил свою супругу. Стерпелось и слюбилось, как говорится. Кстати все это дало повод старику поучить меня, бестолкового, жизни, что для пожилых людей - бальзам на раны. Но после нравоучений, особенно если их внимательно слушают, они добреют. Так что мы теперь с транспортом.

Перед сном, я отправился покурить в уютную, увитую плющом беседку в садике при доме. Прям мечта влюбленных.

Поскольку уже стемнело, то захватил и свечу, пристроив ее на маленьком столике внутри. Вокруг огонька тотчас закружились ночные мошки и небольшие бабочки.

Компанию мне составил поручик. Я с любопытством глядел на молодого мужчину, прикидывая его уже во врагах и на ратном поле.

Достойный противник. Крепок, в ладно сидящем мундире, молод, а уже - ветеран, причем отмечен не чем-то, а офицерским знаком Ордена Почетного Легиона. Это выше, чем просто кавалер. Боец, без дураков.

Заметив мой взгляд на крест, пан Анджей хмыкнул.

- Это в самом начале. Первый месяц в Испании. Первый настоящий бой и первая награда.

- А какая она, Испания? - спросил я.


Пан Анджей, вкусно и с удовольствием закурил, после выдохнул целое облако дыма и задумался. Потом как-то грустно усмехнулся своим мыслям.

- Испания? Испания, она разная. Я расскажу вам несколько эпизодов о моей службе и жизни в Испании. Заодно и о награде расскажу. Вы не против?

- Разумеется. Если вас не затруднит. Я действительно хочу узнать. - Мне и правда было интересно понять, как думает мой будущий противник.

- Итак, впервые я попал в эту страну в начале ноября 1808 года в составе конвойного 3-го эскадрона шеволежеров Императора. Мы прибыли в город Витория в земле Басков, откуда и начали свой поход к Мадриду. К концу месяца мы были от Мадрида всего лишь в паре переходов. Но пройти их оказалось не просто. Сквозь горы вела единственная дорога к испанской столице. Истинная ловушка. Свернуть с нее было невозможно - ущелье, осыпи и скалы. Всего два с половиной километра до перевала, но каких!

Дорога довольно крута и извилиста. Четыре поворота. Испанцы перегородили ее пушками. Они собрали всю артиллерию и всех опытных канониров, каких только смогли. Создали мощнейшую оборону, даже тем небольшим количеством орудий, которые успели установить на позиции. Всего шестнадцать стволов, расположенных на четырех батареях, по числу поворотов дороги. Батареи по три, три, четыре и шесть орудий. И они возвели четыре непреодолимые стены из картечи. У нас же пушек почти не было.

Надо отдать должное испанским артиллеристам, это были истинные виртуозы своего дела, хоть и враги. До полудня мы не смогли взять даже первой батареи, а потери понесли огромные. Как только на узкой дороге появлялась колонна нашей пехоты, стреляла одна пушка, выкашивая картечью целые просеки, едва на место убитых становились живые, стреляло второе орудие, следом - третье. После - опять первое...

Работа мастеров. Били ровно, словно молот в кузне или цеп на гумне.

Генерал Пире, дивизия которого и штурмовала перевал и потеряла до трети своего состава, подскакал к Императору с докладом.

-'Мой Император! Взять позицию в лоб невозможно!' - вскричал он.

Император был не в духе с утра, а этот панический доклад привел его в бешенство. Он бывает вспыльчив словно порох, наш 'Маленький Капрал'.

- 'Невозможно? Я не знаю такого слова...' - Затем он повернулся к нам. 'В отличие от французов мои поляки тоже не знают'. Мы подтянулись под его взглядом. Видимо Император что-то для себя решил, потому, как он протянул руку в сторону перевала и буквально выкрикнул: 'Уланы! Захватите мне эту позицию! Галопом...'.

Нас было сто двадцать четыре шеволежера под командой капитана Яна Леона Козетольского. Почти никто еще и не был в настоящем деле. Четыре взвода польских улан. А приказ Императора - вызов нашей храбрости...

Молодой офицер бережно погладил крестик и опять раскурил затухшую трубку огоньком стоящей на столике свечи.

Пока он пыхал ароматным дымом я попытался представить эту картину.

Горы, ущелье, эти пушечные батареи на узкой дороге и блестящие колонны штурмующей перевал пехоты, бой барабанов и шелест знамен. Дым и грохот от выстрелов, крики гибнущих людей, сосредоточенные, черные от копоти и пота лица испанских артиллеристов и отчаянно-азартные лица атакующих и гибнущих французских пехотинцев. Запах пороха и крови, стоны раненых...

М-да. Вроде и мелочь - четыреста метров пройти. А попробуй! Наверное, так наши в финскую, на пулеметы Маннергейма шли, и ложились ротами и батальонами.

Жутко...

- Я, как самый молодой офицер в чине подпоручика, командовал замыкающим взводом. - Продолжил между тем пан Анджей.

- Мы построились по четыре в ряд. Иначе не позволяла ширина дороги и, обнажив сабли, пошли галопом сквозь туманную дымку, что опустилась в тот момент на дорогу. В горах погода изменяется буквально за минуты. Я атаковал на Тюльпане. Никогда до этого конь не нес меня так. Это и для него был первый большой бой.

Наш строй вынесся на дорогу перед пушками неожиданно для испанцев. Помог и туман, и наш бешеный галоп. Они выпалили залпом. Все передние ряды нашей колонны рухнули, выкошенные картечью, но нас уже было не сдержать. Словно всадники стали на время атаки безумцами, не признававшими за смертью право остановить их. Это не объяснить, и не рассказать. Я просто не в силах, пан Алекс, высказать тех чувств, что бушевали тогда во мне словами, это только почувствовать надо, чтобы понять.

Атаку вел тот из восьми офицеров эскадрона, который оказывался впереди до тех пор, пока не падал мертвым или не был подмят убитым конем. Но всегда впереди колонны сверкал стальной круг сабли командира, ведущего и держащего строй. Менялись лишь люди и клинки, а сигнал саблей - 'в атаку', не прерывался и на миг.

Наш капитан, который шел головным, был спешен картечью еще у первой батареи. Весь израненный он каким-то чудом выбрался из-под убитого коня и бежал пешком вслед за нами до второй батареи, сжимая в руке переломленную саблю и взывая, подобно древнему королю. 'Во имя Господа, дети мои, коня мне! Я в атаке, дети мои...!' Пока не рухнул на еще шевелящегося испанского канонира, вгоняя в него свой обломок клинка. Там его и нашли после, почти бездыханного.

Мы, не останавливая скачки, изрубили артиллеристов и рванули дальше. Кони и не думали сбавлять сумасшедший аллюр, просто перескакивая пушки, казалось, безумие атаки передалось и им. В дым залпа второй батареи мы влетели, топча копытами по телам своих выбитых из седел товарищей из первых рядов. А после вынеслись на самый длинный полукилометровый участок дороги перед третьей батареей. Прямо под жерла пушек. Они успели дать два залпа...

Сколько нас начало эту скачку и сколько оказалось у пушек третьей батареи? Я не знаю, пан Алекс. Это было не важно для живых, и уж тем более не важно, для мертвых.

После этой батареи я скакал уже во второй четверке, иззубренная сабля - по рукоять в крови врага, а Тюльпан - весь в пене, хрипел и скалил зубы на круп переднего коня словно волк, стараясь вырваться вперед под картечь. Кто скакал за мной, я не смотрел. Последние пятьдесят метров атаку вел уже я, последний офицер, находящийся в седле.

Четвертая батарея дала лишь один залп. Нас доскакало до пушек пятнадцать человек. Мы вырезали вражеских артиллеристов у всех шести орудий, до единого. Их просто не успели прикрыть, хотя двенадцатитысячный корпус испанских мятежников стоял невдалеке. Но мы помчались и на них.

После этого боя французы накрепко заучили первое польское слово 'szalony' - так нас прозвали. Мы и были такими. Шальными.

И тут пуля сшибла меня с седла. Подоспевшие испанцы не подняли меня на штыки, видимо посчитав мертвым, хоть и кололи мое тело на земле. Одинадцать ран..., если считать и пулевую.

Вся атака длилась меньше восьми минут...

Нас тогда наградили всех, кто был в атаке на перевал Самосьерры и выжил, но вышло так, что меня наградили первым. И сделал это лично Император.

Когда он поднялся на четвертую уже захваченную батарею, я как раз пришел в себя и открыл глаза. Надо мной синело ослепительно высокое и чистое небо, а у самого лица белел какой-то горный цветок, пробившийся сквозь камень. Он был прекрасен, как сама жизнь. Чуть колыхаясь под ветерком, он тянул свои лепестки к солнцу. Было очень тихо. Только приближающийся стук подков и шелест осыпающихся мелких камней.

Император остановил коня прямо у моей головы. После он сошел с седла и, отстегнув крест со своей груди, нагнулся и приколол его мне на изодранный мундир. Тогда он впервые сказал слова, которые повторил еще раз после, когда награждал выживших: 'Вы достойны моей Старой гвардии. Вы - лучшая кавалерия'.

Это была одна Испания. Славная.

Поручик задумчиво крутил в руке мундштук, воспоминания взволновали его, видимо он и сам не ожидал от себя такого эмоционального рассказа. Трубка опять едва не погасла, но пан Анджей раскурил ее, сделав маленькую паузу в своем повествовании.

- Раненые и умирающие мои товарищи, и я сам, были отправлены в подвижной госпиталь в Аранхуэс. О, это была уже совсем другая Испания, наполненная болью и лишениями. Не думайте, что я жалуюсь, но это тоже будни войны, к которым надо готовиться воину, а вы сами хотели узнать разные стороны моей службы.

Удивительно, но там мы получили минимальную помощь в лечении. Только хирург обрабатывал раны по прибытию в госпиталь, а дальше уже не лечили вовсе. Вернее мы сами лечили друг друга, как могли, перевязывали своих товарищей, особенно тяжело пришлось в самом начале. Капитан Козетольский вспоминал позднее, что едва не умер от голода в ожидании медицинской помощи. Меня не кормили три дня. Зато нас в госпитале посетили сам Наполеон и генерал Дюрок - видимо, французы считали, что внимание сильных мира сего заменяют страдающим и еду, и лекарства. Скорее всего, они ревниво ждали, пока мы выскажем жалобу.... Хоть одну-единственную... Слабость свою покажем.

Не дождались.

Правда после, когда я уже начал ходить, а наша атака стала знаменитой, многие офицеры намекали, что, дескать, и они участвовали в этой скачке на перевал. Что они готовы отблагодарить за мое подтверждение этого факта. Хотя, если честно, кроме майора конных егерей Филиппа де Сегюра, который примкнул к моему взводу, я больше французов в атаке не видел. Он - храбрец. Незадолго перед этим майор уже получил ранение. Но, тем не менее, бросился в атаку, вместе с нами не раздумывая. Были еще несколько адъютантов Императора, которые скакали с первым взводом, но это и все. Французы присоединились в большинстве к первому эскадрону нашего полка, который позже поддержал атаку. Уланы первого эскадрона меня и спасли, хоть им пришлось полегче. Без канониров пушки не стреляли...

Была и третья Испания. Страшная. Я узнал ее зимой. Когда, находясь в патруле, впервые увидел человека со снятой кожей. Это оказался мой приятель, с которым мы делили беды и радости похода и рядом шли в атаку на перевал Самосьерры. Он угодил в лапы гварильерос (партизан). Его, после пыток еще живого, буквально ободрали крестьяне из небольшой деревушки у дороги, а руководил этим варварством священник.

Вы понимаете это, пан Алекс? Я не могу понять до сих пор. Будь проклята гварилья и те, кто ее затеял!

Мы мстили, как наши предки. Мы сожгли эту деревню. Вместе с жителями и священником.

Огненной была четвертая Испания. Жаркой и дымной с удушающим запахом паленого человеческого мяса и криками заживо сгорающих людей. И горела не просто деревенька, а человеческая злоба и жестокость. Огнем пылала польская и испанская месть. Чья жарче? Какая разница, если в итоге - пепел.

Но была еще и пятая Испания, когда на улицах Сарагосы мы дрались с горожанами. Детьми и женщинами в том числе. Они шли с ножами на наши сабли. Из пятидесяти пяти тысяч жителей и гарнизона города к концу длительной осады осталось едва ли двенадцать тысяч, и они не желали сдаваться. Навахи были и у семилетних детей, и у старух. У них закончилась еда и порох. Истощенные, израненные и обессиленные, они лезли телами на штыки. Только ножи и ненависть.... Если не хватало сил резать, просто шли, чтобы плюнуть нам в глаза и умереть, выкрикивая в лицо врага проклятия или славу своей земле и Святому Якову.

'Santiago! Santiago! ¡Viva España!' - они шептали, если не было сил выкрикнуть.

Вот такая она, Испания...

Славная, проклятая, страшная, жестокая, гордая и прекрасная, но и смертельно опасная для нас. Цветущая земля с людьми, которые по отваге достойны называться друзьями, но стали нашими смертными врагами. Людьми, которых мы обучили жестокости, и они сами теперь преподают эту науку нам. Гордецами, чей гонор не меньший, чем у поляков и не менее нас любящих свою землю. Они - словно наше отражение. Порой увидеть себя без прикрас полезно. Но вместе с тем и страшновато видеть свои уродства. - Пан Анджей отложил окончательно выгоревшую трубку. И со смешком закончил свой монолог.

- Хм... Вы не находите, пан Алекс, что война делает из солдат философов. Надо либо окончательно огрубеть и оскотиниться, либо действительно по-философски относится ко всему, что происходит вокруг тебя. Чтобы не рухнул рассудок, чтобы просто оставаться человеком.

Порою плохо иметь живое воображение. В коротком рассказе ветерана Испанской войны было столько всего разного, что разум просто не успевал переварить за время выкуренной трубки. Здесь нет телевизоров и кинозалов, но зато здесь умеют рассказывать, да так, что действо словно проходит перед глазами и даже не в одном варианте происходящих событий. Меня даже начало колотить от эмоционального солдатского рассказа.

- Почему? - Этот вопрос вырвался у меня непроизвольно. - Почему за ним так идут...?

Сумбурный, спонтанный и непонятный до конца даже для меня самого вопрос, но поручик понял. Было странно, видеть мудрую улыбку старца на молодом лице улана. Пан Анджей свято верил в то, что говорил. Всем своим естеством, всей душою и сердцем.

- ОН идет в бессмертие и предлагает присоединиться. Разве за такое, жизнь - цена?


Имеешь ответ, Серега. Честный. И что хочешь с ним то и делай.

Вот тебе и маленький Бонапартий, над которым посмеивался в своем далеком будущем. Вот тебе и 'Корсиканский выскочка'. Это какую же глыбищу свалили русские штыки в союзе с морозами и русскими просторами? Масштаб-то хоть осознал, Серега?

А если бы не остановили?

Был бы Британии гаплык, даже к гадалке не ходи. Только вопрос времени. И гварилью испанскую задавил бы своей харизмой корсиканец. Нашел бы способ. Не силой так как-то по-иному. На то и гений. Это сейчас его гордыня давит, невместно с 'голодранцами' дело иметь Императору. Но он далеко не дурак, степень опасности понял бы, в конце концов. А там - дело техники. Год в Испании и все. Были бы самые верные союзники. Испанцы - народ, живущий эмоциями, а от ненависти до любви, сами знаете, всего-то шажок. Вот ведь...

Такой силой воздействия на людей в двадцатом веке, пожалуй, не мог похвастаться никто, даже при всей мощи пропагандистского аппарата. Разве что в древности воины так боготворили Александра и Цезаря, Аттилу и Тимура.

Выходит, мы оказались единственной силой, что смогла остановить мощь Наполеона, подминающую под себя мир.

Хм. 'Никто кроме нас'? Это, еще с каких же пор, а, Серега?

А всегда, Серый, всегда.... От Олега Вещего. Судьба у нас такая. И этого нам не прощают...

Вечно чьи-то умные планы ломаем.

Тьфу ты.

И вообще, пошли спать. А-то переколотил этот поляк душу, словно коктейль в шейкере. Теперь вот мучайся от мыслей, пока заснешь. А отдохнуть надо.

Завтра двигаем в Варшаву, а оттуда - домой.

Вариант возврата в Россию там и решим, по обстоятельствам. Заодно и весточку передадим, что живы да здоровы. В Варшаве есть один адресок-явка... Куракинский, конечно, а кого же еще. Вообще молодец князь Борис Алексеевич, с агентурой в его секторе был полный ажур. Сбор и передача информации - на высоте. Просто талант у человека заниматься таким делом, шпиенским. Далеко может пойти. По крайней мере, такого министра полиции иметь в любой стране не считали бы зазорным. А если чего-то типа абвера или внешней разведки Александр замутит, то кандидат на должность главы такового ведомства уже есть готовенький.

Эй, стоп. А кто сказал, что такового не имеется уже? Если об этом не знаю я, то совсем не обязательно, что такой службы нет в природе.

Качество работы агента Изи я смог оценить лично, если он и Черкасова сможет вытащить, то тогда вообще... Респект и уважуха. Надеюсь барон не в числе убитых. Дай-то Бог...

Кто-то же такие кадры ковал. Или тоже, самородки природные? Ага, как же... Тут школа чувствуется. Мне как человеку иного времени есть с чем сравнивать, оттого и заметно.

Размышляя таким образом, я и вкатил на любезно одолженной паном Юзефом коляске в город.

Ах, Варшава! Она была истинно прекрасной. Дома, люди, разноязыкая речь. Буйство красок нарядов, женских улыбок, мужских мундиров. Выезды, кони, кареты. Свое имя - Маленький Париж, Варшава носила по праву.

Мы легко сняли пару комнат в пансионе невдалеке от центра, гайдуки остались в комнатах, а барин со слугой отправился на прогулку.

Так, постукивая тросточкой по брусчатке, я прошел в крохотную ювелирную мастерскую, где и находилась явка агента Куракина. Гаврила для страховки остался на улице.

Ювелир, а по совместительству агент - человек пожилой, степенный и неспешный. Он очень внимательно рассмотрел старинную римскую монету, которая, кроме своей ценности золотого эквивалента, служила еще и паролем.

- Я бы просил оценить данную монету, пан ювелир.

- Это моя работа, ваша милость. Вы хотите ее продать?

- Еще не решил, она у меня случайно - карточный выигрыш. Так как?

- Желаете во франках?

- Да, желательно.

- Могу предложить вам двести франков. Монета действительно редкая.

- Могу продать за триста, пан ювелир, и то если вы не будете торговаться.

- Увы, но я за такие деньги ее не возьму, хотя в Вене вы продали бы ее и дороже. Варшава несколько легкомысленно относится к античным вещам. Не модно.

Если ваша милость располагает временем, то через два часа у меня будет клиент, который ценит подобные вещи больше меня.

- Хорошо. Я подойду. В...?

- К шести часам. Пана устроит?

- Вполне.

Вот так фокус. Это кто мне рандеву назначает? Отзыв на пароль был правильный 'Вена', но приглашение на вторую встречу - явно что-то вне плана. Знака провала, отсутствия звоночка над дверью, не было. Тренькало, когда входил, но все равно, надо подготовиться. Мало ли...

Но обошлось. Когда я, подстрахованный тремя вполне вооруженными и очень опасными личностями, вошел к ювелиру, то неожиданно получил массу положительных эмоций. Агент сообщил, что рандеву назначил мой командир по этой операции Валентин Борисович Черкасов собственной баронской персоной. Правда, персона была не совсем целая. Подранили нашего барона. Впрочем, ему еще повезло. Троим из шести человек группы Черкасова, включая агента Изю, посчастливилось меньше.

Ювелир проводил меня прямо к раненому в комнатку, благо в том же доме, что и мастерская.

Случайность, в общем-то. Патрулей не должны были встретить. Их попросту не было на левом берегу Вислы, куда переправилась группа. Хотели по-тихому засветиться, а получилось шумнуть очень громко. Уж слишком долго нам везло, и судьба решила скомпенсировать везение скоротечной дорожной стычкой, столкнув группу прикрытия с фельдъегерской императорской почтой, следующей в сторону Парижа.

Офицер-фельдъегерь и четверо сопровождающих конников открыли стрельбу сразу, согласно устава. Видимо, сочли бешено мчавшихся всадников, выскочивших из лесной дорожки на тракт, нападением. Наши, естественно, ответили. Увы, результат стычки - двое убиты, а двое, включая барона, ранены. Счастье еще, что не слишком тяжело. Изя, как проводник, поймал самую первую пулю в грудь. Сразу наповал. Фельдъегерей же со злости положили всех, почту забрали как трофей и, заложив петлю, незамеченными вернулись к Висле. Хоть этот заячий скок удался. Со своего следа погоню сбросили.

Ночная обратная переправа прошла неудачно. Раненого в бедро Черкасова поддерживал уцелевший боец, второй берег трофейные бумаги, а третий, раненый в руку, переправлялся сам. От помощи он отказался, просто плыл, уцепившись за гриву коня, но не рассчитал своих сил. Не доплыл. То ли не удержался, то ли потерял сознание, но не выгреб парень. Висла - река широкая и коварная, а в темноте и не увидел никто. Конь на берег вышел сам. Так-то вот. Практически на ровном месте потеряли троих из шести, да барон ранение получил.

Варшавская квартирка ювелира оказалась для Черкасова просто палочкой-выручалочкой. Раненого определили сразу в отдельную комнатушку на втором этаже здания, а бойцов поселили на чердаке. Здесь было можно отлежаться и подлечиться, что барон, в общем-то, и делал. С раной в воду лезть - чистое безумие, и ночная переправа икалась теперь барону сильнейшей лихорадкой. Но тут вышла дополнительно еще своя история.

В письмах, что вез фельдъегерь, оказался интереснейший документ. Нечто вроде отчета Варшавского Сейма Парижу по всем связанным с внешней политикой делам его восточного соседа. Очень подробненький доклад, касающийся не только России, но и сопредельных ей стран.

Прогнулись ли поляки, верноподданнически делясь такими сведениями, или преследовали какие-то свои цели, составляя трофейную подборочку, не знаю. Скорее второе. Проталкивала шляхта потихоньку свою политику возрождения Речи Посполитой от можа до можа.

Ведь именно в это время Наполеон планировал компанию 1812 года. Нужно было определиться с направлением главного удара. Преимущество предоставлялось двум планам. Первый из них, что и был впоследствии реализован, заключался в быстром походе на Москву, разгроме российской армии и заключении выгодного для Франции мирного договора.

Второй план предусматривал отобрать у России украинские и литовские губернии, расширить Польшу от Балтики до Черного моря, захватить Киев, укрепиться на линии Двина-Днепр и продолжать после этого наступление на Москву. При этом учитывалась и Турция, которая должна сковать армию на юге.

Планы нападения на киевском направлении Наполеон обсуждал именно в эти дни с военным руководством Варшавского герцогства - Юзефом Понятовским (польский князь и генерал, маршал Франции, племянник последнего короля Речи Посполитой Станислава Августа Понятовского) и Михалом Сокольницким (польский генерал, в 1811 году командовал Радомским военным округом, талантливый штабист и топограф).

Понятовский, подчеркивая важное стратегическое значение территории Украины, настаивал на немедленном походе на Волынь и Подолье. Сокольницкий предлагал разделить будущую войну на две кампании: во время первой - войти на территорию Правобережной Украины, овладеть Киевом, присоединить Левобережную Украину и восстановить Польшу в границах 1772 года, а во второй - бросить все силы на овладение Москвой.

Целая пачка документов в виде переводных списков (копий) с документов заверенных высшими русскими сановниками и самим Александром I. А также переводы некоторых шведских и турецких документов. Вся эта макулатура должна была весьма укрепить доводы польских генералов.

Ой, течет где-то на наивысших этажах власти моей державы. Этакую прорву нарыть - надо здорово постараться. Да и народу задействовать полякам пришлось немало. Работы для нашей контрразведки - море. Но самым важным в этих бумагах было иное.

В отчете, в числе прочего, Бонапарта уведомляли об изменении в ближайших планах Турции в военных действиях против России. Также заверялось, что русское командование пока не осведомлено о турецких планах, поскольку отдало приказ об отправке части войск из Валахии в Россию.

Как уж эти сведения поляки добыли - неизвестно, хотя у них всегда с Турцией торговля была неплохо поставлена, оттого и разведка наверняка на уровне.

Данные для России - чрезвычайно ценные и требующие немедленной доставки командующему Дунайской армией Кутузову. Он должен быть осведомлен об изменениях в планируемом походе видинского паши Измаил-бея на Малую Валахию, пока визирь с основной армией будет стоять против Дунайской армии русских, отвлекая ее на себя.

Путь янычарам паши Измаил-бея на Журжу - крепость отданную турками в 1810 году, и являющуюся ключевым пунктом компании этого года, преграждал лишь немногочисленный отряд генерала Засса и Дунай. Здесь турки могли совершить маневр с выходом в тыл Дунайской армии. А это почти наверняка поставит наших в очень трудное положение. Отбивать одновременные атаки с фронта и фланга ослабленной недавней отправкой части войск армии будет очень трудно. Тут уже не о победе надо думать, а как бы не потерпеть поражения. Следовательно, мира в этом году от Турции не добиться. России же в следующем году придется воевать на два фронта.

Плохо...

Зато, если знать, где и когда паша будет переправляться, то даже небольшими силами можно сорвать или значительно затруднить переправу. А в бумагах как раз было указано - и где, и когда, и каким количеством войск будет действовать видинский паша. Даже пункты, куда он будет выдвигаться после переправы, и как впоследствии согласовывать свои действия с Великим визирем.

Ценнейшие сведения. Молодцы поляки, спасибо им, постарались.

Но отправить-то данные как? Сам барон - пораненный и не ходячий. И что делать? Не бойцов же посылать. Черкасов все свои аристократические ногти изгрыз. Ну, некого послать с известиями немедленно, хоть плачь. Нет, найти надежного человека можно, но время, время.... Известно, что ложка дорога к обеду.

И вдруг - такая удача, Сережа Горский нарисовался. Вот тебе и готовый гонец. Надо было только решить, куда его направить, то ли как положено по команде - до Смоленска, или сразу в Дунайскую армию. Начальство к таким вещам относится весьма ревниво, а русский генералитет - тот еще змеюшник. Правильнее было бы сразу на Дунай, хоть и более рискованно, да и по шапке руководство могло настучать. Но время поджимает. Значит, и 'быть по сему', на Петровский манер решил Вадим Борисович.

А меня, честно говоря, взяло сомнение.

Нет, передать часть данных, касающихся турецкой компании в самом скором времени, просто необходимо, сей пункт даже не подвергается сомнению, но и себя любимых прикрыть надо. Уж больно хорошо мне запомнилась головомойка от князя Кочубея. Вельможи - народец злопамятный. Ежели подчиненный мог в клювике принести козырь для пользы лично ихней персоны, и пренебрег - не простят. Свое сомнение я и высказал, на что барон крепенько призадумался.

- А ведь вы правы, Сергей Александрович. А мне непростительно....

Давно не был при Дворе, уже успели позабыться эти вечные интриги. При армии все как-то проще, хотя и здесь случаев присвоения чужих заслуг и затирания иных себе на пользу хватает. Могу оправдать свою ошибку только лихорадкой и многодневным отчаянием от невозможности передать ценные сведения.

Браво, Горский! Кажется, ваше чутье нас спасло от многих неприятностей в будущем.

Вы действительно прежде не были представлены при Дворе? - Черкасов даже побледнел слегка, пытаясь за шуткой скрыть досаду на себя. Потом продолжил.

- Будь при Дунайской армии прежний командующий, все было бы проще, но с Михайлой Илларионовичем ухо востро держать надо. При государе и в Свите он человек заметный и прежде всего царедворец и дипломат, а уж во вторую - военный. А талантами его Бог не обидел. Как вывернуть может, только он один и ведает. Но себе на пользу - это обязательно.

Вообще с этими письмами странность за странностью идет. Столько всего! Если бы не полная уверенность случайности стычки, можно было бы предположить, что сведения подложные. Но нет! Случай явно не тот....

Ах, ну почему я не могу ехать сейчас? До чего же обидно, Горский. - Барон грустно вздохнул, прервавшись. Ему явно не терпелось поскорей попасть в Россию и получить причитавшиеся ему по праву лавры и за операцию с типографией, и за добытые сведения.

- Все равно.... Приоритет нашего руководства должен быть однозначным. Как же этого добиться? Ведь выпускать бумаги из рук нельзя. Основной пакет я отвезу как чуть окрепну. Рана за неделю-другую должна зажить. А как быть с турецкими бумагами? Ведь их одинаково срочно нужно переслать и в Россию и на Дунай. Хм...

Переслать? А ведь это мысль.

Дипломатическая почта? - Подхватил я. - И быстро, и надежно. Да еще опечатать конверт...

- Вы мечтатель, Горский. - Перебил меня Черкасов. - Во-первых, посланника в Варшаве нет. Ближайший находится в Вене.

В Вене посланником - полковник барон Фёдор Васильевич Тейль ван Сераскеркен из голландцев. Барон не в вечном подданстве России, но умный и честный человек. В службу принят еще при Павле Петровиче, тогда же зачислен в Свиту по квартирмейстерской части. Мой знакомец, к слову. В Шведскую компанию стояли на одном постое неделю. Под покровительством князя Волконского Петра Михайловича сей полковник находится, лично управляющего Свиты государя по квартирмейстерской части. А князь - человек непростой. С князем Кочубеем они приязненны, но и себя Петр Михайлович не позабудет. Потому, почту представленную к дипломатической пересылке полковник вскроет и прочтет, согласно должности. А уж каковы ему даны инструкции от квартирьерской службы, того не ведаю. Орлянка выходит....

Хотя, если грамотно составить сопроводительный документ, где отметить и немалый вклад квартирьерской службы. Поделиться, так сказать, славой. От нас не убудет. Поскольку основной пакет бумаг со мной остается. Да от себя пару слов лично отписать барону Тейлю. Ведь на войне мы из одного котла хлебали. Пожалуй, пожалуй.... - Барон задумался, прикидывая варианты решения задачки про козу, волка и капусту на свой лад.

Ну и ладушки. Мне свой загривок под вельможные тычки подставлять в лом. А Черкасов у нас из Общества, ему виднее. И вообще, он - командир.

Барон Вадим Борисович командовать и брать ответственность на себя умел, а для меня же и вовсе все просто - приказ командира есть приказ.

Сделай, господин поручик Горский, и точка.

Так что завтра ждет дальняя дорога в ставку Михайлы Илларионыча Кутузова в Румынии, сиречь - Валахии. Благо у нас документы достаточно надежные и легенда тоже. Отдохнули изрядно. Короче - в путь. До Вены - дилижансом, как обычные пассажиры. Там - передача пакета посланнику, а после уже верхами до Пешта, и дальше на Бухарест. В ставку, что располагалась в Рущуке при Дунайской армии к концу июня как раз и доберемся. Заодно и Европу погляжу.

А Черкасову всю ночь работать, составляя донесение Кутузову и снимать копии с турецких бумаг. Не, подчиненным иногда быть классно....


Путешествие к русской Дунайской армии запомнилось тремя событиями. В самом конце путешествия уже в Валахи нарвались на башибузуков. Что за народ - непонятно, то ли гайдуки валашские, то ли турецкий иррегулярный отряд, то ли дезертирский сброд. Не было времени определиться. Они все там по одной моде одетые ходят. Усы, овчинные безрукавки, да сабли с пистолями. А головы к седлам действительно привязывают. Дикий народ....

Это было третье событие.

Вторым событием стала встреча с русским военным посланником в Вене. Получил новый для себя опыт общения со шпиеном в его естественной среде в режиме онлайн. Колоритный дядечка оказался этот полковник, русский барон голландской национальности.

Но самым первым впечатлением стало путешествие в дилижансе от Варшавы до Вены. Знал бы, какая мало комфортная предстоит поездочка, наплевал бы на конспирацию и попробовал убедить Черкасова приобрести-таки коляску с крепкой парой лошадей. Средства позволяли. Но Черкасов настаивал на дилижансе. Вот и поехали.

Что такое дилижанс? Если по ощущениям человека двадцатого века, то это - переполненное купе, выдернутое из общего вагона. При этом купе лишено стекол, которые заменили кожаные шторки от дождя, и помещено в открытый кузов грузовика, движущегося по второстепенной, неремонтируемой уже долгое время дороге. Тряско, душно, тесно и пыльно. Правда, по тем временам, довольно быстро. Где-то читал, что скорость дилижанса была порядка десяти километров в час. Враки. Шли побыстрее. Засекал по верстовым, вернее километровым столбам. За час проскакивали когда четырнадцать, а то и шестнадцать столбиков, которые ставились по новой французской метричной системе через каждый километр. Сильные запряжные кони в основном шли рысью, очень редко меняя аллюр, переходя в галоп. Это, наверное, когда время нагоняли, а может возница-лихач попадался или уж больно подходящий участок дороги подворачивался. Бывало, переходили на шаг. На слишком крутых подъемах кучер берег лошадей. Но и крейсерская скорость на рысях была более чем приличной. Невольно задумался об относительности скоростей и комфорта в разное время. У нас стольник в час - нормально, а здесь на порядок меньше - за счастье. Да и лошадки - не мотор. Живые они, не железные. Вон тянут сейчас за собой карету да пофыркивают.

Аллюр два креста выходит дилижанс держит, если вспомнить условное деление скорости доставки пакетов посыльными, который обозначался количеством крестов на пакете. Один крест - до 12 км/час шагом - легкой рысью, два креста - 12 -15 км/ч рысью - медленным галопом, три креста - максимально быстро. А значит, полевым галопом с места и наметом, погоняя шпорами плетью. Выходит до 30 км/час, если возможно - еще быстрей, ведь лошадь может на коротких дистанциях держать скорость даже до 70 км/час. Получив такой приказ, лошадок не жалели. Да и себя тоже.

Примерно через полтора-два часа движения - станция. Смена упряжки. Причем упряжку, весь шестерик, меняли полностью, одну отцепили, другую прицепили. Вся смена минут за пять - десять. За это время можно слегка размяться, кучер проверял багаж и лошадей, а сопровождающий принимал или сдавал почту. Трижды в день останавливались перекусить в тавернах и один раз ночью. На кофе. Дилижанс двигался подобно поездам круглые сутки. Для освещения дороги ночью на крыше экипажа крепились громадные фонари, прообраз будущих автомобильных фар.

Если пассажир устал - свой сервис. Сходи на станции, отдохни в комнатке гостиницы специально для этого пристроенной к станционным тавернам. Потом садишься в другой экипаж и продолжаешь путь. Билет оплачивался только раз. Пересадка бесплатная, только от наличия свободных мест в дилижансе зависит. Правда, за гостиницу приходилось раскошеливаться. Не хочешь или спешишь - терпи дорогу до конца. Условия, конечно, спартанские. В экипаже находились четыре стационарных сидушки, где могли с каким-то комфортом сидеть лицом к лицу четверо пассажиров. Еще четверо располагались на откидных табуретах расположенных на дверках кареты. Теснотища. В фильмах как-то вроде посвободней казалось в этом транспорте.

Нам еще везло, почти весь путь проехали в чисто мужской компании. Всего раз в дилижанс подсели две дамы с сопровождающими кавалерами. Вот тогда действительно стало тесно. Вояж их был не особо долог, всего три станции. Но возненавидеть нынешнюю парфюмерию мне хватило. Крепкими духами пользовались дамы. М-да.... Советская 'Шахерезада' отдыхает. Но запах пота перешибали - это точно. Мужчины-попутчики боролись с неудобствами попроще, предпочитали алкоголь вовнутрь. В подпрыгивающем по неровностям дороги экипаже особо не побеседуешь. Хоть экипаж на рессорах, но трясло чувствительно. Поговорить с попутчиками удавалось лишь в местах, где дорога шла на подъем и лошади сбавляли ход, тогда подкидывало меньше, да еще на стоянках. На участках же крытых брусчаткой грохот металлических ободов заглушал все звуки. А таких было много. Дороги находились в ведении государства и содержались в порядке, для начала девятнадцатого века, конечно.

Семьсот километров пути до Вены мы одолели быстро. Примерно за двое с половиной суток. Хоть дремать сидя не особо комфортно, но нам ли привередничать. По сравнению с моей сумасшедшей скачкой наперегонки с начинающейся зимой в прошлом году - семечки. И вообще, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Но на будущее я все-таки предпочту передвигаться в экипаже собственном или наемном, либо верхом.

Вот верхом мне еще и предстоит в ближайшее время проехаться. До Бухареста дюжина сотен верст, да до Рущука еще где-то сотня. Напрыгаюсь в седле до одурения. В Вене сразу и озаботились приобретением транспорта, то есть лошадей и снаряжения. Гаврила с гайдуками прямо с дилижанса отправились приобретать все это добро, а я направил свои стопы к посланнику. За своего управляющего я не переживал, да и Грач с Перебыйнисом лошадники отменные, а что немецкого не знают, так это - мелочи. Язык денег - универсальный. Думаю, что и венские барышники полиглоты те еще. Наверняка шпрехают на всех языках соседних с Австрией стран, в том числе и на польском. Работа обязывает.

Направлялся я, разумеется, не к чрезвычайному посланнику Российской империи при Австрийском дворе графу Густаву Оттоновичу фон Штакельбергу. Тот был слишком заметной фигурой к которой так запросто, да еще и не привлекая к себе внимания, было не попасть. Я кое-что знал о нем.

Много хорошего для России сделает еще этот человек. Помню из истории. С ноября 1810 он - чрезвычайный посланник и полномочный министр в Вене. Наблюдал за действиями армии Наполеона в Европе. Обеспечил поддержку мирных контактов между российским и австрийским дворами и сохранение Австрией фактического нейтралитета во время войны 1812. Матерый дипломат и царедворец. Нет. Мы к нему ломится не станем, а пойдем другим путем. Все равно документы в его руки попадут, в конечном итоге, а мне светиться нет смысла.

Кроме чрезвычайного посланника в Вене находился, в качестве обычного посланника и военного агента, барон Фёдор Васильевич (Дидерик Якоб) Тейль ван Сераскеркен. Полковник квартирьерской службы. Тоже дипломат, но не так на виду. Труба пониже, дым пожиже, а для нас - самое то. Вот к нему мы и направимся да напросимся на прием.

Полковник жил рядом с посольством в съемном доме. Вернее в огромной квартире, которая занимала где-то половину солидного трехэтажного здания . Интересно, во сколько сие роскошное жилище обходится русской казне? Впрочем, положение обязывает. Заодно позволяет содержать целый штат слуг. Крепких ребят с цепкими глазами и мягкими движениями. Тоже, видать, на службе.

Через одного из таких ливрейников я передал записку с рекомендацией от Черкасова хозяину квартиры. Цидулка написана рукой штабс-капитана вроде как от сослуживца по Шведской кампании.

Принят был незамедлительно. Полковник Тейль встретил меня холодным полупоклононом и недоверчивым взглядом. Дабы убрать все непонятки беру инициативу на себя. Как бы только лишнего не брякнуть.

- Федор Васильевич. Я прибыл в Вену для передачи вашему ведомству сведений, представляющих интерес для России. Хочу заметить, что я лишь посланец. Все сведения добыты человеком, который и рекомендовал меня для встречи с вами. В пакете содержится более подробное письмо с комментариями к документам им написанное собственноручно. Себя я назвать не могу, так как вынужден исполнять инструкции от того же человека. Официально меня здесь нет.... Прошу принять пакет. У меня же, к сожалению, очень мало времени, и мне необходимо продолжить свой вояж незамедлительно.

Взгляд полковника теплей не стал. Пакет по его кивку принял слуга. Второй лакей грамотно располагался за моей спиной. Не дернуться.

- Я вынужден попросить вас задержаться. Еще совсем ненадолго. - Полковник смотрел за мою спину, где шуршала бумага вскрываемого пакета. - Вас рекомендовал...?

- Прошу прошения, барон, сей человек не хотел бы чтобы кто-либо кроме вас знал его имя. Он, как и я, сейчас инкогнито. Простите, еще раз... - прервал я.

Полковник озадаченно кивнул, потом произнес. - Попрошу вас чуть позже описать лицо, которое дало вам рекомендации. Вы должны понимать, что я обязан быть уверенным, что посланец именно от того человека, о каковом и говорится. - После осторожно, двумя пальцами взял протянутый слугой развернутый листок письма Черкасова.

А что? Разумно.

Подождем. Расскажем. Мне не тяжело. Действительно, человеку с улицы не много доверия. А полковник - человек ну очень недоверчивый.

Федор Васильевич читал внимательно, порой возвращаясь к прочитанному. Наверняка почерка Черкасова он не помнил, но некоторые описанные события и намеки должны были убедить, что письмо именно от его знакомца с войны. Плюс мое описание Черкасова. В итоге, вроде поверили. Когда же полковник просмотрел предоставленные документы, то у него сразу возник вопрос, как они попали в руки Черкасову. Не деза ли?

Интересный дядя. Глядит так спокойненько, головкой кивает на мои ответы. А в глазах вечный чекистский вопрос - 'А где были ваши родственники до октября 1917 года?'. Профессиональный знаете ли такой взгляд.

Пришлось в общих чертах поведать о стычке с фельдъегерями. Ехали. Встретили. Постреляли. Случайность стопроцентная. Больше сказать не могу, меня там не было. Потом напомнил о недостатке у меня времени и попросил разрешения откланяться. Мне позволили. И я смылся. Ну, их - шпиенов. Уж больно оценивающе на меня смотрели ливрейные служивые. Неуютно как-то. По-моему пословица 'Нет человека - нет проблемы' более старая, чем нам рассказывали. Эти ребята ее явно знают. Мало ли что им в мозги стукнет. Пойду я. Да и дел еще....

Спокойнее стало на душе, когда между мной и Веной было уже километров двести и мы приближались к Пешту. Венгрия к нам была благосклонна. Никаких приключений, что не могло не радовать. Но в Валахии обстановка была уже совсем не такой пасторальной. Здесь гуляла война. Ее присутствие чувствовалось всюду в стране, особенно на последних ста верстах. На пути от Бухареста, который после Вены, Пешта и Варшавы совсем не впечатлил, до Рущука количество вооруженных людей на километр дороги заметно возросло. К счастью нас не трогали. Видимо опасались четверых решительного вида мужчин. Сожженные дома, а то и целые деревни попадались частенько, а местные аборигены были худы и грязны до невозможности. По дорогам шастали шайки разбойного люда, о чем нас предупреждали на немногочисленных постоялых дворах. Зверствовали разбойники жутко.

Все-таки чувствовалось - здесь территория турецкой Порты, хоть и со своей внутренней автономией. Мусульмане, которых проживало в Валахии не очень много, в основном зажиточные люди. Под шумок войны с ними стали сводить свои личные счеты христиане, случалось и наоборот. Соседи пока стреляют пытались прихватизировать землю у своих добрых соседей. Беспредел и передел. Куда там нашим девяностым. Резня сплошная. Еще бедность, граничащая с нищетой. И это все происходит на таких благодатных землях...

Русским здесь рады не особо, потому мы по-прежнему представлялись саксонским барином с охраной. Местные понимали, что война рано или поздно закончится и вернутся хозяева, а турки очень не любили, если их кто-то кинул внаглую. Вот и стереглись аборигены. Кроме того наши солдаты на фуражировках позволяли себе некоторые вольности, вполне обычные на войне. Увы, о Красном Кресте здесь еще не слышали и правила войны были, как и сто лет тому при Петре Алексеевиче в Прутском походе, и двести лет тому при Михае Храбром, мечом объединившем земли которые позже назовут Румынией, просты и бесхитростны. Пришел солдат - пришла беда.

Крестьянину же по барабану, кто заберет последнюю козу и изнасилует жену и дочь, солдат или янычар. Драгуны или сипахи стопчут его убогий урожай лошадиными копытами. В общем, как говорилось в одном фильме - бяда. И те и те грабют.

Потому продвигались мы с великой осторожно и именно она нас и спасла. Грач, рысивший впереди нашего отрядика метров на сто, первым заметил движущихся нам навстречу всадников и подводы. Именно пыль от телег и скота, который гнали всадники нас и предупредила. Мы успели спрятаться и пропустить обоз. Шесть телег, да стадо коров в дюжину голов. Все это хозяйство сопровождала орда в полсотни смуглых усатых всадников верхом на сухих злых лошадях. Наездники все отличные, по небрежной посадке видно. Кони - поджарые, в беге наверняка сильные. Оружия у всадников хватало и холодного, и огнестрельного, что интересно имелись и луки. Вступать с ними в общение не хотелось ни грамма. Не солдаты, это точно. Либо бандюганы, либо одно из двух...

Я впервые увидел отрезанные головы, привязанные к лукам седел. Их было много. Больше десятка. Причем попадались среди них светловолосые, да и телеги вроде казенного образца. Похоже, башибузуки разбили фуражирский отряд и теперь линяют с добычей.

И мы от этой братии рванули в противоположную сторону, укрывшись за придорожным кустарником. Для нас четверых их многовато.

Тут фортуна чуть было не отвернулась от нас. Кто ж знал, что арьергард этой банды по теньку проехаться решиться. Жарко им на дороге... Вот и вышли мы с ними нос к носу.

Ну что же, этим троим - не повезло.

Мы давно уже путешествовали с оружием готовым к бою. Этим добром разжились еще в Пеште. Потом, в Валахии, еще довооружились. У каждого по паре австрийских пистолетов у передней луки. Две боевые тяжелые шпаги, у меня - ДельРей, у Гаврилы - Егорушка тоже при седле, а у драгун в дополнение к пистолетам сабли у пояса и пара длиннющих ружей с удобными восточными прикладами, украшенными серебром и отличными кремневыми замками английского производства, которые мы приобрели по случаю в Бухаресте. Бой у этих карамультуков был зверский, очень грамотный турецкий, судя по клейму, оружейник склепал наши стрелялки. Причем это длиннющее чудо драгуны умудрялись заряжать на ходу, в седле. Только без пыжа и шомпола, вернее, с этаким заменителем полноценного пыжа. К ружьям прилагались серебряные с чеканкой патроны-газыри, украшенные орнаментом как на прикладах. По дюжине на ружье. Хитрая штучка. Просто открываешь колпачок и засыпаешь из патрона в ствол отмеренную порцию пороха, следом за ним закатывается пуля. Из колпачка вдогонку за свинцовым шариком в ствол движением пальца отправлялся похожий на карандашный огрызок туго свернутый рулончик промасленной тонкой кожи - пыж. Пара ударов прикладом о луку седла, чтобы уплотнить пулей порох и дать развернуться кожаному рулончику. Он придержит пулю в стволе. Из натруски порцию пороха на полку замка. Готово. Теперь только удар кремня и выстрел. Но все-таки не желательно стрелять вниз - пуля выкатиться может. Эти эрзац-пыжи - штука не слишком надежная, не всегда сразу разворачиваются от удара. А так, с седла пальнуть вперед или в сторону - милое дело. Можно вообще без пыжа.

Но нам огнестрел, к счастью, не понадобился. Да и враг не успел шум поднять. При столкновении лоб в лоб в ход пошло самое быстрое оружие, то есть клинки. Мы были готовы - они нет. Решалось все в секунды. Схватка заняла ровно столько времени, сколько нужно лошадям, чтобы на галопе преодолеть двадцать метров нас разделяющих. Вернее, немного меньше, те ведь тоже не стояли.

Они не были трусами и рванули нам навстречу, но чуть запоздали. Всего на какой-то миг....

Мне вражина не достался вовсе. Гаврила свалил центрального, метнув нож еще на сближении, а после подмог Грачу одолеть последнего противника, что оставался в седле. Верткий, как кошка, гад оказался. Ушел под брюхо своего коня от сабли драгуна, цапнув пистолет из-за пояса. Видно хотел хоть выстрелом дать сигнал основному отряду. Но от укола Егорушки, блеснувшего в руке Гаврилы, увернуться не успел. Выстрелить тоже. Кирдык джигиту.

Наш заслуженный Иван Михайлович Перебыйнис еще раз доказал, что фельдфебельские нашивки носил не зря. Своего противника седоусого и крепкого дядьку он срубил одним ударом клинка. Свист стали, короткий вскрик и все. Как в Голливуде.

Основной состав банды нас к счастью не преследовал. Отряд не заметил потери бойцов. По крайней мере, не сразу. Ну и ладушки. Отсутствие лишнего шума дало нам возможность сбежать. Силы уж больно неравные, да и ни к чему нам эти дорожные заморочки. Нам бы к Кутузову побыстрее попасть, да документы передать.

Пока мы приближались к Кутузову, Кутузов сам приблизился к нам. Оказывается, пока добирались, произошла битва при Рущуке. Наши войска, располагая вчетверо меньшим количеством людей, чем 60-и тысячная армия противника, но имея преимущество в артиллерии, разбили турка, заставив армию бежать в панике. Русские потеряли в битве всего пятьсот человек против пяти тысяч турецких вояк. Десять к одному. Чем не победа? Но только после этой виктории Кутузов неожиданно отступил, очистив болгарскую сторону Дуная и взорвав укрепления Рущука. Теперь уже турки переправлялись на наш берег и строили укрепленный лагерь, накапливая силы для удара. Против их позиций стояла русские войска. Пока обе силы не делали решительных шагов. В этот момент я и вышел в расположение Дунайской армии.

Просто сдался в плен первому попавшемуся уланскому патрулю, попросив доставить меня как можно быстрее к его высокопревосходительству генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, поскольку имею для командующего русскими войсками секретный пакет. Нас разоружили, но не обыскивали. Не принято, наверное. И мы в сопровождении улан отправились в ставку.

Так я встретился с легендой.

Генерал сидел на широкой лавке, положив локоть на край стола, стоявшего справа, словно опирая на него свое тело. Пожилой, полноватый, несколько даже обрюзгший человек.

Холеный. Руки, лицо и седые волосы ухожены, словно у олигарха после спа-салона. Мундир добротный и свободный, явно не уставной. Наград нет, за исключением одной, по-видимому, самой дорогой для него - портрета Екатерины в алмазах, который носил на алой нашейной ленте. В сапоги можно смотреться как в зеркало. На столе - знаменитая фуражка-бескозырка. Глядит на меня. Двумя глазами. Правда, правый подслеповато прищурен, почти прикрыт веком и слезится, но создается впечатление, что хоть плохонько, но видит. Вот так так! Первая неожиданность. Зато левый глаз смотрит жестко и высокомерно.

О Кутузове говорили и писали всяко. От восхваления до небес, к полному мешанию с грязью. Историки и военные двести лет ломают копья в своих трудах об этом человеке. Общего мнения не имели ни его современники, ни жители более поздних времен. Так вот о современниках....

Ростопчин ругал, Давыдов ругал, Александр не любил и тоже ругал. Бенкендорф ворчал хоть и уважительно. Ермолов плевался и хвалил одинаково.

В Свите при дворе его побаивались за мстительность. Не прощал Кутузов пренебрежения к себе. Не любили, но до открытого неуважения не доходило. Знали - чревато. Запомнит и отплатит.

Но всегда, когда становилось туго, к делу подключали Кутузова. И он частенько ситуацию поправлял. Причем по-всякому, порою маневром, хитростью и дипломатией он добивался большего, чем можно было достичь открытым боем. Были и ошибки, как без них. Но и неудачи он умел как-то переживать с минимальным для себя ущербом. Умен и осторожен, хитер и изворотлив, хоть при случае бывал смел до безрассудства. Игрок искусный, что на поле боя, что при дворе. Словно седой волк, побывавший в капкане. Не молод, калечен, а замаешься с ним один на один выходить.

Особо близких друзей не имел, хоть накоротке был со многими. Офицеры и молодые генералы не особо жаловали Кутузова, тот не давал им погеройствовать, избегая по возможности боя. А еще частенько присваивал себе чужие заслуги. Впрочем, тогда многие этим грешили. Царедворец, одним словом.

Но это все чужие мнения, вычитанные там или подслушанные уже здесь. А я хотел сам разобраться, что и кто он - Михайла Илларионович. Хоть и не гений, но ставший победителем гения. Что за личность?

В гляделки мы играли недолго. Генерал протянул руку.

- Пакет... - Голос негромкий, спокойный, чуть ли не ленивый.

- Позвольте, ваше высокопревосходительство, скинуть сюртук, пакет зашит под подкладку. - Я вопросительно посмотрел на Кутузова. Тот кивнул.

Адъютант помог мне распороть ткань, поскольку ничего режущего у меня не было под рукой, и из-под подкладки мы извлекли плотный конверт. Потом он ловко вскрыл его, разрезав стягивающие пергаментную бумагу пакета бечевки. Выложил бумаги на стол и отошел в сторону, а я тем временем опять оделся в свой дорожный сюртук. Сюртук хоть и с отпоротой подкладкой, но смотрится лучше пропотелой и грязноватой нижней сорочки. В дороге за собой следить некогда было.

Михайла Илларионович просмотрел бумаги быстро. Его левый глаз цепко выхватывал из исписанных листов информацию и, видимо, она чем-то радовала командующего. Хотя, что может быть хорошего в наступлении противника? Но нет. Генерал доволен полученным вестям - однозначно.

- Ну, мОлодец... - взгляд Кутузова опять уперся в меня. - Рассказывай. Кто таков? Кто послал с пакетом? Как добыли сведения? Какими путями в ставку попал? Все нам поведай.... Служишь?

- Так точно, ваше высокопревосходительство. Иркутского драгунского полка поручик Горский Сергей Александрович. Сейчас вне полковой службы. Был командирован за кордон по делам приватным совместно со штабс-капитаном лейб-гвардии Драгунского полка Черкасовым Вадимом Борисовичем. Инкогнито....

- Так. - Прервал меня Михайло Илларионович. - Погодь маленько, не части. Сейчас чайку с тобой попьем, мне что-то восхотелось горяченького. А? Не против? И ладно... Голубчик - это к адъютанту - озаботься. И людей его покормить и определить. Да, еще у дверей глянь, чтоб не шастали. Сам проследи. А чаек чтоб сей миг был. Давай, голубчик....

Вышколенный адъютант испарился как джин из 'Тысячи и одной ночи'. Вот стоял и вдруг не стало. Во талант... Мы с генералом остались вдвоем, хотя меня из открытой двери комнаты все равно контролировал звероватого вида денщик.

- Ну вот. А теперь говори. Что можешь.... Что не можешь - не говори, неволить не стану. Понимаю.... Чай не на прогулку командировали? Такие бумаги в руки сами не падают, что ты привез. Тяжко достались?

- Так точно, ваше высокопревосходительство.

- Ну, не тянись. Не на плацу, чай. Дозволяю без чинов, коли не при мундире, поручик. А, кстати, не ты ли тот дуэлист-поэт, что зимою в столице накуролесил, да суда избежал? А? Не часто сие случается, оттого и на слуху твоя фамилия.

- Должно быть, я и есть, Михаил Илларионович.

- Ты, стало быть. Вот и ладно. И из скандала может быть толк. Знать не подсыл, а просто молодой задира. Враз и опознаем....

Что краснеешь, словно девица? Слыхал о тебе, ёра-бедокур. Выходит, вместо суда тебе другую кару назначили? Ага, ага.... Бывает. - Кутузов ворчливо пенял мне, как любящий дедушка. Но имея опыт общения с людьми большого калибра, я на его воркование не велся. Просто на всякий случай. А генерал между тем продолжал.

- Офицера мои при штабе бренчат порою на гитарках твои романсы, Горский, а я по-стариковски бывает, что и слушаю. Знатные случаются вирши, хоть и простоваты, как на мой вкус. При матушке Екатерине возвышенней складывали, да поскладней. Сам баловался в младые годы. Эх-хэ-хэ... М-да...

А вот и чаек...

Чай Кутузов пил по-купечески из блюдца, с медком. Я последовал его примеру. Помолчали, попили китайской травки с кипяточком. Время от времени, пока чаевничали, ловил на себе внимательный и несколько насмешливый взгляд командующего. Меня откровенно оценивали и взвешивали.

После чаепития начался собственно допрос, впрочем, весьма мягкий, в форме беседы. Я поведал командующему то же, что рассказывал в Вене посланнику, ну может несколько больше. Все-таки, я уже находился в расположении русской армии и многие ограничения с меня снимались. Естественно, о налете на типографию не было сказано ни слова. Приватная задача и все тут. Кутузов не настаивал. Зато о дороге по Валахии расспросил очень подробно, особенно узнав, что я представлялся саксонцем. Огорченно крякнул разок, услышав про ограбленный русский обоз.

Одновременно с неспешным разговором командующий что-то чиркал пером по бумаге. Словно между делом. Исписанные листы моментально относились расторопным адъютантом куда-то по команде. Как генерал его вызывал в нужный момент, для меня осталось загадкой, но штабист появлялся именно в ту секунду, как генерал клал на стол перо закончив чиркать очередной лист. Распоряжения Кутузов отдавал тихим голосом, чуть не на ухо адъютанта. Я, по крайней мере, ничего услышать не мог. Но по тому шебуршанию, которое проходило на улице, было понятно, что военная машина пришла в движение и в войсках что-то происходит. Звучали команды, куда-то карьером неслись посыльные, барабаны отбивали 'сбор'. Через полуоткрытое окно эти звуки доносились очень даже явственно.

Спустя какое-то время командующий отпустил меня. Выходя из домика, я увидел целую толпу штаб-офицеров и генералов, ожидавших во дворе. Как только я вышел, все они были приглашены адъютантом к командующему. Меня и моих людей сопроводил тот самый громадный денщик, что пас меня всю встречу с командующим. Проводили к интендантам, дабы мы могли сменить гражданскую одежду на '...положенное по статуту платье'. Так и было сказано в распоряжении, которое денщик передал майору-интенданту. Так, что уже к вечеру я снова был в мундире,а мои гайдуки стали обратно драгунами. Гаврила в свою очередь оторвал на дурняк форменную одежку офицерского, а по качеству скорее даже генеральского слуги-денщика. Они, в смысле цивильные слуги, считались кем-то вроде гражданских служащих при армии и имели свою форму сходную с военной, только не со стоячим воротником, а с отложным. Дель Рей тоже приоделся, сменив гарду, и выглядел теперь так как и положено выглядеть Анненскому оружию. Орден занял законное место на чашке рукояти.

Командующий своею волей приказал мне быть при штабе до особого распоряжения и находиться при его особе.


Мой потрепанный дорожный сюртук еще раз сослужил службу своему хозяину.

Я оказался вовсе не единственным гражданским лицом при армии. Хватало таких 'шпаков'. В основном местные мещане, хотя встречались и русские. Какие-то, то ли маркитанты, то ли приказчики. Торговый люд постоянно крутящийся при армии. Продают чего-то по мелочи, покупают военную добычу или недвижимость, которая в войну частенько переходит из рук в руки. Ссужают деньгами ростовщики, лечат людей и коней травники и бродячие аптекари, составляя конкуренцию полковым лекарям и коновалам. Были и родственники офицеров, и просто по делам направленные чиновники. Встречалось немало гражданского люда в пропыленных сюртуках. Их практически не замечали армейцы, относясь к присутствию оных как к привычным предметам обстановки. Вроде как пустое место:.

Я сидел на лавке у хижинки, куда нас определили на постой, просто отдыхая и ожидая, когда нагреется вода и пока Гаврила приведет в порядок офицерский мундир. Он как раз старательно прилаживает полковые знаки на воротник. Хотелось помыться, побриться и сменить белье. Работа окончена и можно просто расслабиться и погреться на солнышке. Мимо меня в это время проходила группа старших офицеров, вышедшая из домика, в котором располагался командующий. Среди них выделялась пара генералов. Они остановились невдалеке от отдыхающего меня, ожидая, когда подведут лошадей. Их беседа была мне хорошо слышна.

Поблескивало золотое шитье на воротниках и эполетах, но только мундирами и были сходны эти двое.

Один - плотный румянощекий человек с короткой стрижкой темно-русых волос. Движения его отличались от окружающих - порывистые и быстрые. Натура, судя по всему, взрывная. Чем-то фото летчика времен Отечественной войны Покрышкина мне напомнил. Истребитель.

А второй - немец. Четко. Чопорный, сухой, лысоватый и холодный. Руки заложены за спину, подбородок задран вверх. И тоже на летчика похож, только люфтваффе. Я даже улыбнулся, представив этих генералов в кожаных летных регланах. Меня они не замечали. Порывистый крепыш весь красный эмоционально выговаривал своему собеседнику.

- Как вам это нравится Иван Николаевич? Нет, после Аустерлица, Михайло Илларионович стал чрезмерно осторожен. Чрезмерно! Это надо же придумать? Мне, боевому генералу:, как там командующий сказал? '... держаться с врагом поведения скромного'. Немыслимо! Мы турок всегда бивали. Только что их под Рущуком в пыль разметали. И на тебе: Ретирада. Да Александр Васильевич бы:.

- Я хочу заметить, что командующий все-таки не Александр Васильевич. - Вставил скрипучим, с заметным немецким акцентом, голосом второй генерал. - И у него несколько другие задачи.

- Да какие задачи, кроме победы могут быть у русского генерала?

- Мир, Евгений Иванович. Мир на наших условиях. По-видимому, именно это и требовал от него государь, направляя на пост командующего.

Мы с вами мыслим как военные. Врага настичь, разбить да в бегство обратить. Наше дело бить супостата, а уж дело дипломатов извлекать пользу для державы от наших побед.

Михайла Илларионович на всех поприщах отличился, и в бою и за столом переговорным. Кто кроме него турка так знает? Кто все их посулы да хитрости насквозь видит? Ведь коварный народец:. Азия-с. Но в одном с вами согласен. Я тоже предпочел бы открытый бой этому выжиданию и фланкерным стычкам. Хотя, после отзыва пяти дивизий в Россию, бить турка станет сложнее. С резервами не очень:. Это я, как командир резервного корпуса, знаю лучше иных.

- А вот тут я могу вам кое-что сказать, Иван Николаевич. - Плотненький генерал слегка посветлел лицом и теперь был просто румяным, а не возмущено-багровым как пару минут тому. - Свояк у меня при штабе, он и шепнул на ушко:

Командующий задержал отправку войск. Более того. Своею властью, супротив государевого повеления и прямого распоряжения военного министра отдал приказ двум дивизиям 9-й и 15-й идти к Журже. А путь из Ясс и Хотина не близкий. Приказ этот он день тому отдал. Причем, смурной был, словно через силу решение принимал. На пакет один крест поставил, чтобы не поспешали. А сегодня подтвердил свой приказ, да велел поспешать со всей возможностью, три креста на пакете. Притом, весел был:. Может, какие известия получил, что его самоуправство оправдывают?

- Самоуправство или нет, но для армии это благо, Евгений Иванович. Две дивизии! О! Теперь повоюем. Не кипятитесь, мой дорогой генерал. Если идут войска, значит - будет бой. Надо потерпеть:. - проскрипел сухопарый.

- Опять терпеть:. Нет. Александр бы Васильич: - пробубнил плотный.

В этот момент подвели лошадей и генералы, сев в седла, удалились, не прерывая разговора. Но вот услышать их дальше я уже не мог.

- Эй, братец. - Я окликнул обихаживающего лошадь улана. Буквально в трех метрах от домика тянулась коновязь. Здесь постоянно крутилось много кавалеристов. - Что за генералы тут были?

- Дык, генерал-лейтенант Эссен, он из эстляндcких немцев будет, и генерал-лейтенант Марков Евгений Иванович. Их превосходительства всем тут ведомы. А вы, барин, что? Только прибыли?

-То-то, что сей день к обеду и прибыл. Еще никого, кроме командующего не знаю. Спасибо тебе, братец, вот возьми полтину. Вечером выпьешь винца с друзьями.

- Благодарствую, барин. Храни тя Бог. - Улан ловко подкинул монетку и поймал ее в кулак. Судя по ответу служивого, генерал Марков у солдат в фаворе, а вот Эссен не особо. Я слышал о другом Эссене, командире знаменитого крейсера 'Новик', а после и броненосца 'Севастополь' в Порт-Артурской эпопее. А этот, стало быть, его предок. Породистый дядька. Из истинных тевтонов. И в корпусе у него наверняка все по ранжиру расставлено.

Так. А что можно понять из генеральской беседы?

Похоже, я привез Кутузову индульгенцию на его самодеятельность. Часть войск с южных рубежей России отводились к западным пределам, там ожидался главный удар, могущий стать смертельным для России. Барклай готовился, и его можно было понять.

А что было делать Кутузову с ополовиненным составом Дунайской армии? Как воевать? Каким макаром мир заключать? Как обезопасить Россию от вторжения с юга в 1812 году? Задачка.

Не подчиниться приказу военного министра - это сильно. Причем, Кутузов, отдавая распоряжение о смене дислокации войск, еще ничего, кроме предчувствия, не имел.

Не имел? Хм: Точно?

Вот я бы так уверен не был. Опыт Кутузову подсказывал, что кроме основной армии турки заготовили еще одну. Знал ли он, что у Софии готовится корпус вединского паши? Скорее всего, сведения у командующего были. Только куда они этот козырь бросят? Теперь он знал четко. Измаил-бей готовится ударить по правому флангу русской армии, а великий визирь нажмет с центра. Без резервов, причем свежих и подвижных резервов, турок будет не сдержать. Хоть одна группировка, да выйдет русским в тыл. Их, конечно, отобьют, но к концу кампании турки уже цепко будут держаться за валашский берег Дуная.

Нет, разбить тридцать тысяч русских сто тысяч турок маловато будет, тем более, что у Кутузова подавляющее преимущество в артиллерии. Оборону не проломить. Но только обороняться нельзя. Нужен мир. А турки мир заключат только с сильным. Как свою силу доказать? Как всегда, победой. А значит, надо не только обороняться, но и атаковать. Для этого количество войск должно было быть приемлемым. Хотя бы один к двум.

В истории, мне известной, Кутузов вынудил переправиться Измаил-бея обратно на болгарский берег, не пустив его в Малую Валахию. Генерал Засс встал стеной не пожелав поддаться нажиму четырехкратно более сильного врага. А после подошли резервы, и у турка шансов не осталось:. Кутузов в этот момент якобы показал слабость своего левого фланга. Он действительно был ослаблен. Видинский паша решил для себя - не выходит с одного фланга, врежем по другому. Но вот незадача: Измаил-бей после пробежки с войсками вдоль Дуная на пару-тройку сотен километров вышел к судам, заготовленным для повторной переправы, и получил огромный облом. Все лоханки были сожжены русским флотом, а вплавь Дунай не преодолеть. Полностью ослабленный наш левый фланг был недоступен, как собственный локоть для укуса. Вот матерился, наверное, паша.

А пока Измаил-бей метался вдоль реки, Кутузов вломил туркам во главе с визирем, высадившимся на валашском берегу. А чтобы окончательно испортить им настроение, отправил действительно боевого генерала Маркова на болгарский берег. Тот установил пушки у самой воды и начал обстреливать укрепленный турецкий лагерь с тыла. И все. Визирь бежал. Войска сдались, и мир был заключен. Здесь, похоже, ситуация такая же. Значит и итог будет сходным. А, возможно, и получше.

Утро. Лежу в наполненном пахучим сеном возу и смотрю на светлеющее небо. Лепота.

Ночевать летней ночью вот так - в копне на свежем воздухе, в чистом белье на пахнувшем полынью потертом, но чистом лоскутном рядне, после помывки и сытного ужина - удовольствие. Особенно, после изнуряющей дороги. Как ни странно, но отдохнул я отлично и проснулся вместе с первым приветом рассвету, который возвестил куриный генерал своим 'кукареку'.

Еще 'побудку' не играли, только-только стало светлеть. Лагерь, который не замолкает никогда, сейчас притих. Предутренние звуки бивуака едва различимы, их заглушает сумасшедший птичий щебет и одинокие петушиные крики. Пернатым будильникам местных хозяйств от присутствия армии - туго. Потому как ловят солдатики и - в котел. Зато птичья мелочь имела полное раздолье. Где армия - там кони, где кони - там овес. Рассыпанное у кормушек зерно из запасов конского фуража весело подбирались щебечущей пернатой мелюзгой.

Вот на дороге мерно зашлепало стадо. Животные идут степенно, слышны только резкие выдохи откормленных коров, многокопытный перетоп, да время от времени щелкал кнут пастуха в мундире. Это стадо гонят на водопой с выпаса. А как же. Мясо при армии хранится вот так - в живом виде. Холодильников-то нет. Поэтому животных здесь же и выпасают, невдалеке от лагеря.

Заржала за хатой у коновязи лошадь. Коноводы - уже при деле, утренний водопой для армейских лошадей - неизменный воинский ритуал, на манер развода. Так выводили табуны к реке при Александре, при Тимуре и при Цезаре. Во все времена. Наверное, и у колесничих фараонов или конников правителей Урарту и Аккада день начинался аналогично. Я же видел это впервые. В полевых войсках - не так как в гарнизоне. Тут присутствовало ощущение, словно находишься рядом с просыпающимся гигантом.

Не хотелось даже шевелиться, чтобы не пропустить это действо, которое может оценить только военный. Чувство, словно огромный великан заворочался от попавшего на лицо лучика солнца и вдруг:. Чистый, высокий звук горна взметнулся вверх. Тот же миг на него отозвался еще один, еще один, еще:. Горны пропели и смолкли, передав эстафету барабанной дроби. 'Побудка'. Великан открыл глаза и вскочил на ноги, потянувшись всем телом и пробуя свою мощь. Бам, тарам, тарам.

Ночь позади:

День в армии начался вдруг. И сразу - на полную катушку. Как положено. Пора и мне подниматься.

- Гаврила! Умываться!

Пока драгуны соображали насчет завтрака, мы с Гаврилой слегка размялись по утренней свежести. Чуток позвенели клинками. Для разогрева взяли сабли драгун, я все-таки хотел освоить этот вид оружия получше. Да и о поддержании собственной формы забывать не стоило. Толик сумел накрепко вбить в нас привычку утренних занятий. Их отсутствие вызывало ощущение, что чего-то не хватает. Без утренних тренировок ощущался прямо-таки физический дискомфорт. Два весенних месяца мы каждый день начинали с таких тренировок с оружием. Драгуны в нашу сторону посматривали завистливо, тоже, наверное, хотели присоединиться, но низззя.

Нас, кроме собственно нас, никто сегодня с утра не накормит. Согласно устава. До вечера к какой-то артели прибьемся на постоянку, а пока мы тут - чужаки. А чужаку к котлу подхода нет. Запрещено, даже посторонним служивым. Только с разрешения командира. Вчера мы вообще гражданскими были. Хорошо, что вечером Грач встретил земляка среди интендантов, через него и раздобыли пшено на утреннюю кашу. Кусок брынзы в треть большого сырного круга, солонины фунтов шесть еще остались из дорожных запасов. А зелень за мелкую монетку приобрели у хозяев. Небогато живут местные, а в нашей хижинке вообще - нищета.

Двое стариков и человек семь ребятни возрастом от трех до десяти лет. Продуктов - ноль. Не совсем ноль, конечно. Но мясом и молоком даже не пахло. Есть маленько пшеницы и гороха, да бутыль масла. Куры были, но с приходом армии - не стало. Ну, и огородик. Дети - все внуки от трех дочерей. Сами они, вместе с мужьями на заработках в Бухаресте.

И здесь люди на заработки мотаются. Хм. Как у нас:

Откуда я это узнал? А вот так. Оказывается румынский, тьфу ты, валашский - очень похож на французский язык. Понять бесхитростный рассказ старика мне моего знания языка хватило. Оценив вчера вечером постояльцев, а мы вселились, заплатив за постой серебром, а не распиской от квартирьерской службы, дед расчувствовался и угостил нас припрятанным от солдат неплохим вином. Не за деньги - а так. Сегодня в ответку мы всю ихнюю семейку кормим, судя по количеству пшена, засыпанному в котел Иваном Михайловичем. За день весь котел каши с солониной мы не съедим, даже с хозяевами халупы - факт.

- Ан гард. - Гаврила усвоил фехтовальный сленг, переняв от меня, и он ему нравится. Однозначно.

- Алле! - Из-под столкнувшихся клинков сыпанули искры, сопроводив первый звон стали. Сегодня Гаврила решил выбить из меня пыль, закрепляя хитрую 'завертку', которую он показал месяц тому. Подарочек от бати Савелия Ивановича, семейный, так сказать, секрет. Но мне доверили.

Ох, чувствую, погоняет:.

Помните стихи Левитанского - 'Каждый выбирает по себе, женщину, религию, дорогу: '? Там были такие слова - ':шпагу - для дуэли, меч - для битвы:'. Хорошо сказано. Шпага - оружие поединка. Сабля, дочь меча - оружие боя. Если сравнивать с нашим временем и сегодняшним оружием, то шпага - снайперская винтовка, сабля - автомат. Не самое удачное сравнение, знаю, но у меня вызывает именно такую ассоциацию.

Да, шпага стремительней и убойней, но и прямолинейней, еще и много более строгая при обороне. Требования у этого оружия к мастерству фехтовальщика - наивысшие. Она - для фронтальной атаки один на один, а вот сабля - оружие поля боя. Шпага - линия поединка, либо четкого строя. Сабля - круг боевого столкновения и свалки. Более низкая позиция, иной хват, непохожая балансировка оружия, другая моторика движений. У нее - своя красота. Это - как в разных танцах.

Не верите? А представьте:

Вот рапира - это танец классический, база движений, основа всего, а вот шпага - строгая пластика характерного танца на классической основе. Как европейская так и латиноамериканская, в зависимости от школы. А сабля? Ха! Вот народный танец - он и есть ее родной. Метелица, гопак, краковяк, казачек - все подходят. Даже брейк. Он тоже 'сабельный'. Стремительность, кружение, крепкая работа ногами, прогибы и приседы. Но самое главное - беспрерывный круг, как клинка, так и бойца. Конечно, моя любовь к шпаге - это навсегда, но и саблю я начал уважать. А мадьярские клинки - хороши. Умеют венгры сабли ладить. Кочевники, конники от истоков. Сабля - их оружие.

Гаврила натаскивал меня, как натаскивают боевых псов или солдат в спецназе. Показ и повтор - потом еще повтор, и еще, и еще. Быстро, медленно, по-всякому:

Очень медленно и без оружия - пустой рукой. Теперь с оружием, чтоб прочувствовать, а теперь - с тяжеленной и неудобной палкой. В связке с другим финтом. Из одного позиции. Из другй. В движении: Особенно в движении. Фишка скоморохов - отличное владение своим телом, чему Гаврила обучал теперь и меня.

Как и ожидалось, гонял нещадно. Я только пыхтел под его команды и комментарии. А что делать? Сегодня он - сэнсэй.

- Усвоил? Ага:

Тогда быстрей, еще быстрей. На спину! Упал:! Где сабля!? Почему не закрылся? Вскочил! Я сказал - вскочил, а не поднялся. Без рук, нечего ими о землю опираться, как старикану какому. Они у тебя должны быть заняты только оружием и ничем иным. Не умеешь? Учись:

Что удобней:? Ты тогда бы еще на пузо перевернулся, да спину мне под саблю подставил. Удобней ему:. Ты не только саблей, ты всем телом своим дерись. Помогай клинку. Где он не успевает, там ты подладься. Чуть вправо шагнул и такой доворот саблей не нужен - ты уже прикрыт. Руке полегче выходит.

Быстрей: Повтор приема, еще быстрей: Кувырок назад:. Повторил, еще, еще: Перекат вправо:. На колено:. Где клинок!? Где оборона!? Голова открыта:. Еще до того как остановился - клинок тебя прикрывать уже должен, в мою сторону глядеть. Проморгал:. Ты уже три раза труп, Сергей Саныч. Никуда не годится:. Давай по новой. И усвой: Меня достать - вторая задача, а первая - себя не дать зацепить. Как хош, твое дело: Можно и саблей, только она тебе вольной нужна, чтобы меня прищучить. Значит крутись ужом, а себя стали коснуться не дай и клинок наготове для меня держи. Саблей уже на край закроешься.

Кисть, свободней. Не зажимай, говорю! Добирай проворот клинка из четвертой позиции локтем. Вместе: Кисть и:.оп, локтем добрал:. Ай, молодца! Споймал:. Как Бог свят, споймал:. Виш, и я теперь открытый. А теперь я так:. Эх, не вышло:. Все, можешь добивать. Только не пускай меня к себе вдругорядь. Уходи:. Крутись, Сергей Саныч, крутись, а то достану:

Во! Давай еще раз:.

И я крутился.

Эх. Хороша зарядочка:. Но довольно зевак у плетня развлекать. Будя на сегодня. Переходим к водным процедурам. Сейчас водичкой облиться из бочки - самое оно. И поесть:. Вот нагулял аппетит.


Барабаны стали отбивать сигнал 'по работам'. Через полтора часа после побудки солдаты и офицеры расходятся согласно поставленных задач полученных вчера на вечернем разводе, и в соответствии с приказами, зачитанными на поверке. А полтора часа от 'побудки' до следующего общего сигнала даны для приведения себя в порядок, утреннего осмотра нижних чинов, утренней молитвы и завтрака.

Мне пора в штаб, где я и должен присутствовать.

Первым делом - к дежурному. Представиться, а после - знакомство с офицерами, в компанию которых угодил по милости командующего. К своему удивлению узнал знакомое лицо. Уланский ротмистр, который был моим секундантом, а после и доктором на той зимней дуэли. Ну конечно, Остроградский Максим Георгиевич, ротмистр Чугуевского уланского полка с его мягким украинским говором. Мой друг.

Можно смело называть другом человека, который был твоим секундантом. Это, знаете ли, многое значит и ко многому обязывает. Ерунда, что знакомство длилось чуть больше суток. Мы взаимно настолько рады были встрече, что даже обнялись по-братски. Поскольку Максим Георгиевич был человеком заслуженным и известным при армии, то и его товарищу было оказано радушие и внимание. Ротмистр в штабе оказался по делам полковым, но мне эта встреча принесла целую кучу положительных эмоций. С меня было взято клятвенное заверение, что вечером, если позволит служба, быть у улан в гостях. Горилка и гостеприимство гарантировались. В меру, потому как на войне, но обязательно за встречу надо.... Сразу после вечернего развода.

Полк чугуевцев стоял на дневке, а через день должен был двигаться к отряду Засса. Это их кони при коновязи за моей халупкой, где сейчас квартирую. Рядышком все. Максим Георгиевич просил непременно быть. Я пообещал.

Служба при штабе не пыльная.

Будь всегда под рукой и, получив приказ, спеши его донести до нужного командира. Думаете, все просто? Ага, как бы не так....

Связи в нашем понимании нет. Нет раций и телефонов, а приказ, распоряжение, либо поручение военачальника должно быть выполнено именно так, как это решил командующий. Почему? Да потому, что маневр именно этого подразделения именно в это время и именно в этом месте вполне вероятно является частью какого-то большего маневра. Если штабист-порученец или командир подразделения облажался, то их ошибка может погубить весь стратегический замысел. Что чаще всего и являлось причиной поражения на поле боя.

И еще плюс к этому одна немаловажная деталь. Обратная связь. Потому как порученец - глаза командующего. Так что смотреть и докладывать от офицера требуется ответственно и беспристрастно. И профессионально, конечно. За что в частях штабных и недолюбливали. Стукачи-с.

Обратите внимание, что при победе всегда отмечаются непосредственные герои-исполнители и мудрые командиры, зато при поражении ошибки штабистов будут сразу выставлены вперед, и они окажутся в числе самых виноватых. Отчасти это правда.

Вот пример. Если кто увлекается военной историей, то должен помнить знаменитую атаку легкой бригады в Крымской кампании 1853 года. Кавалеристы, составлявшие цвет британской аристократии, буквально сами влезли в артиллерийский мешок, проявив при этом чудеса стойкости. И, естественно, были разбиты и почти полностью уничтожены. А всего-то - ошибка офицера-порученца, неверно понявшего приказ. И бригады не стало...

Вероятность таких проколов уменьшается, если командиры понимают друг друга и знают чего ожидать от своих соседей по полю боя, от подчиненных и начальников. Оркестр, если он сыгран и знает партию, может играть и без дирижера, только подчиняясь ритму музыки. Импровизируя. Армия тоже так умеет. Редко. И только очень хорошая армия.

Выученные солдаты с компетентными и решительными командирами могут вести битву и при минимальном вмешательстве командующего. Тем более, когда обстановка изменяется почти ежеминутно и приказ всегда запоздает. При такой армии основная задача командующего - общий стратегический замысел, выбор времени и места. А еще подбор людей и умение не мешать подчиненным. Конечно, при нужде вовремя поддержать там, где это требуется. Сымпровизировать резервами и маневром. Все остальное - за командирами подразделений. Это умение рождается из знания возможностей всех своих людей, как солдат так и командиров.

Лучшей армией этого времени, где взаимодействие между войсками доведено до автоматизма, а командиры умны, смелы, инициативны и дерзки, конечно, французы. Они - вне конкуренции на 1811 год. Беспрерывные революционные войны, открывшие дорогу талантливым, хоть и безродным генералам, выковали невиданную в Европе армию. И вел ее лучший импровизатор того времени, низкорослый генерал, отвоевавший для себя императорскую корону.

Чуть хуже французской была армия русская. Солдаты - профессионалы, неприхотливы, выносливы и стойки. И главное, смекалисты и упрямы. Не любили проигрывать. С офицерами похуже, но ненамного, поскольку русская армия также почти беспрерывно воевала. И не захочешь, выучишься. Кроме того, к 1811 году стараниями незаслуженно ругаемого Барклая уже создана армия, сплавившая в себе румянцевскую широту, суворовский натиск и изобретательность, а также гатчинскую дисциплину. Кошмар для наших врагов, особенно, если к этому сплаву добавлялось азиатское коварство и разные воинские хитрости, которые, помимо воли, переняли и солдаты, и генералы в персидских да турецких войнах.

Так что - не ругайте штабиста. Необходимый и не самый маловажный это винтик в армейской машине. Ну, а их ошибки.... Так это - как у пианиста. Играет - как умеет.

В ожидании, какого-либо приказа прошел целый день. Но, увы. Меня не привлекали ни к каким задачам, кроме как 'быть при особе'. Командующий любил, когда вокруг него находилась куча свиты. Как правило, это либо представители знатных фамилий, либо действительно высокопрофессиональные офицеры. И первое совсем не исключало второе.

Да - снобы, да - заносчивы, да - самовлюбленны и высокомерны, но специалистами в своем военном деле были отличными. Как же! Чтобы никто не смел сказать, что сын князя или графа, скажем, такого-то не знает воинской науки и не справился. Что неумейка, мол, да белоручка на войне.

Ну, нет. Бесчестие. А этого отпрыски вельмож не могли допустить. Потому старались и соперничали между собой крепко. По крайней мере, в Дунайской армии. Смешно смотрелось, словно молодые петушки друг на друга поглядывали. Оттого и на меня ревниво косились сперва. Но увидав, что его высокопревосходительство никак не выделяет новичка, подуспокоились. Поняли, что армеец, а не штабист.

Наконец горн пропел 'поверку'. Весь состав штаба, свободный от службы выстроился на плацу. Зачитали приказы на завтра, провели развод, потом прозвучала команда 'на молитву'. Рабочий день армии закончился. Сейчас барабаны пророкочут 'по караулам' для людей, назначенных в наряды и все. Для остальных до отбоя - свободное время.

Война там, или нет, а армия живет по своим законам и по своему распорядку.

Как и обещал, отправился в гости к уланам.

Впрочем, уланами они стали совсем недавно, всего три года как. До этого регулярный Чугуевский полк числился казачьим. Потому и не удивился, что попав в расположение стоящего на дневке полка, очутился в таборе натуральном. Привычки старые еще сохранялись.

Из украинского казачества в те предвоенные годы формировались вербовальные гусарские и уланские полки. Кроме того переформировались в армейские поселенные полки старые еще слобожанские сотни. Кто, как не потомки этого вольного народа, с самого детства приученные к седлу, лучше всего подходили на роль легких конников? А походный быт обустраивать они умели с максимальным для себя комфортом еще с деда-прадеда.

Ротмистр встретил со всем своим радушием. Поляна накрыта и ждала только меня.

Атмосфера в лагере легкой кавалерии вообще несколько отличался от нашей армейской. Здесь царила удаль и чувствовалось большая свобода в общении между офицерами, да и между нижними чинами. А иначе и не выходило. Легкая кавалерия в отличие от тяжелой, воюющей массами и в правильном строю, предназначена для иных задач. Разведка, действия на флангах, патрулирование, фуражировка, рейды в ближний тыл на коммуникации врага. Все это требует от личного состава большей инициативы, ведь, как правило, легкая кавалерия в бой вступает небольшими группами и крайне дерзко. Дисциплина была, но какая-то не такая. Не муштрой достигалась, а скорее общностью цели, традицией и самодисциплиной. Ближе к казачьей, чем армейской, что ли.

Глядя на этих людей, помимо воли вспоминал фильмы про другую войну. Так в них показывали фронтовиков-разведчиков. Здорово похоже. Наверное, схожая атмосфера и в спецназе моего времени. Бытие, так сказать, определяет...

Ну а нам пока предстояло питие. Ибо сегодня у Максима Георгиевича - праздник. Долгожданная весточка из дома, как раз и полученная утром в штабе, известила ротмистра о том, что у него, наконец, появился наследник. После трех дочерей родился продолжатель фамилии Остроградских - сын. Георгий Максимович. Вот это была радость. И ее ротмистр хотел разделить со своими боевыми товарищами. Полковник дозволил, но не более, чем до отбоя. Да мы и сами понимали...

Ротмистр желал отметить рождение наследника без официоза, почти по-семейному, камерно. Он, да четверо офицеров его эскадрона. Из приглашенных - я, да два ровесника ротмистра из черноморских казачьих полков. Как я понял - старинные знакомые Максима Георгиевича. Эскадронные же офицеры, совсем молодые, недавно после корпуса, с энтузиазмом встретили приятеля 'батьки', как в шутку именовали ротмистра за его 'почтенный' тридцатилетний возраст и малороссийский говор. А тот не возражал. Вне службы - можно...

Первый тост - за новорожденного, второй - за отца. А третьим помянули деда, старого казацкого сотника Георгия Остроградского, сложившего голову в бою с тем же врагом с которым и мы ныне воюем. Не каждому удается вступить в свой последний бой почти в семьдесят лет и погибнуть с честью, прихватив с собой и двух нехристей. Погиб, как и хотел старый казарлюга, с саблей в руке. Нельзя было такую фамилию прерывать, никак нельзя. Вот за род Остроградских и подняли чарки.

Вот тут нас поджидал интересный момент. Пока мы чарковались у походного костра, к нам из темноты подступила целая толпа народа. Вот, злыдни. Почти триста человек подошло, а мы и не услыхали. Удивить своего ротмистра решили, паразиты. А у меня чуть сердце не встало, когда из темноты вылезла целая рать в мундирах с кружками наперевес.

Оказывается, полковник дозволил нижним чинам принять дополнительную винную порцию перед отбоем, за счет полковой казны. Сам он на таких посиделках присутствовать, естественно, не мог. Должность не дозволяла. Но вот сюрприз организовать сумел. Потому к последнему тосту присоединились без малого триста человек.

Вот тебе и камерно...

А потом уланы спели. Для своего ротмистра и его сына. Пел эскадрон, в полном составе.

Не, ребята, это не хор Александрова. Даже и близко. Это мощнее. На слобожанщине умеют и любят петь, чувствуя мелодию душой. Партии сами собой раскладывались на голоса, словно какой-то умелый регент руководит этими сильными мужскими басами, баритонами и тенорами.

Гей, наливайте повнi§ чари,

Щоб через вiнця лилося.

Щоб наша доля нас не цуралась,

Щоб краще в свiтi жилося.

Вдармо об землю лихом-журбою

Щоб стало всiм веселiше!

Вип'╓м за щастя, вип'╓м за долю,

Вип'╓м за все що милiше. ...

Все время, пока длилась песня, ротмистр простоял с кружкой наполненной вином. Вставший в горле комок мешал ему выпить вместе со всеми. Трудно растрогать боевого, загрубевшего в походах, офицера, но уланам это удалось.

- Будьмо! Нам на славу, ворогам на погибель! За нашу землю, за нашу веру! - Ротмистр, наконец, опрокинул в себя вино, а после поклонился стоявшим полукругом у нашего бивуачного костра солдатам.

- Спасибо вам, братчики. Не забуду...

- Та, на здоровья Максим Георгиевич!

- Хай здоровый растет!

- Ты главное не останавливайся. Три дочки есть, теперь давай три сына...

- Га-га-га. Уже научился хлопцев робить...

- И здоровья тебе не занимать. Подсоблять не надо... Га-га-га...

- На счастье! - Загомонили в толпе и потихоньку уланы разошлись, оставив у костра наш небольшой офицерский кружок.

Ну, что сказать. Неожиданное поздравление, красочное и ни грамма не фальшивое. Абсолютно не уставное, но меня ошеломившее. Вот так, бабах - и от всей души. Пришли и поздравили всем эскадроном. Аж мурашки по коже. Дорогого стоит...

Я думал, придут ли когда вот так поздравить меня с каким либо праздником мои солдаты? Заслужу ли я когда-нибудь такое уважение и любовь от подчиненных? Даже эти грубоватые шуточки были от сердца и к месту.

Хорошо-то как на душе...

- Максим Георгиевич! А не поискать ли нам в эскадроне гитару? Чем мы, господа офицеры, хуже нижних чинов? И от нас песня быть должна. - Нарушил тишину самый молодой в нашей компании уланский корнет.

Офицеры поддержали. Инструмент, конечно, нашелся, и зазвучали песни в честь родителя и новорожденного или просто под настроение. Гитара по обычаю пошла по кругу. Короче, до отбоя провели время приятно. Причем уланы деликатно старались уменьшить обычный лагерный шум, чтобы не мешать их благородиям, культурно отдыхать.

В очередной раз подивился восприимчивости предков к слову и мелодии. Хорошая песня воздействовала на не избалованных телевидением и интернетом людей по-настоящему, и была в цене.

Я опять сплагиатил, и пропел уже под занавес песню Никитина на стихи Коротича, в переводе Юны Мориц. Себе я присвоил только русский перевод, а слова, мол, на площади от старого лирника слыхал, да на свой лад переложил.

Переведи меня через майдан,

Через родное торжище людское,

Туда, где пчелы в гречневом покое,

Переведи меня через майдан.

Переведи меня через майдан,

Он битвами, слезами, смехом дышит,

Порой меня и сам себя не слышит,

Переведи меня через майдан.

Переведи меня через майдан,

Там мной все песни сыграны и спеты,

Я в тишь войду и стихну - был и нету,

Переведи меня через майдан.

Переведи меня через майдан,

С моей любовью, с болью от потравы,

Здесь дни моей ничтожности и славы,

Переведи меня через майдан.

Переведи меня через майдан,

Там плачет женщина - я был когда-то с нею,

Теперь пройду, и даже не узнаю,

Переведи меня через майдан.

Переведи меня через майдан,

Где тучи пьяные на пьяный тополь тянет,

Мой сын поет сегодня на майдане,

Переведи меня через майдан.

Переведи... Майдана океан

Качнулся, взял и вел его в тумане,

Когда упал он мертвым на майдане,

А поля не было, где кончился майдан...

- Добре, спасибо тебе, Сергей Александрович. Не знал, что ты по-нашему балакать можешь. Порадовал. Добре...

Хлопцы песню ту теперь петь станут, дом вспоминать да дедов своих, да сынов и женок. Злее драться будут. Чтоб перед ними стыдно не было. Сильный был лирник, что такое спел...

То крепкое колдунство. И про сына, хорошо. Ведь и мой когда-то споет за меня. А!? Ведь стоит жить для этого, поручик? Ой, стоит...

Назавтра полк снялся с дневки и отправился на правый фланг армии в распоряжение генерал-лейтенанта Засса, а я продолжил свою службу при штабе.

Дважды сопровождал Кутузова в инспекторской поездке в составе 'свиты', раз выезжали на рекогносцировку местности. Командующий готовился к будущим боям, и все предположительные места боев проверял самолично.

Стиль командования Кутузова резко отличался от Суворовского. Если Александр Васильевич - генией наступления, умеющий меньшим числом и более скудными ресурсами громить сильнейшего противника, стремительно и неожиданно, то у Михайла Илларионовича - тактика иная.

Он - мастер контратак, действует от обороны.

Остановить, измотать, а после окружить врага, вынуждая его сдаться. Не так эффектно, много дольше и затратней, но не менее эффективно. Очень часто это была единственно возможная тактика, при боевых действиях против более многочисленного противника. А так случалось почти постоянно на южных и восточных пределах империи.

Ставка делалась на стойкость солдат, артиллерию, и лихость кавалерии перерезающей коммуникации противника. Не будучи настолько гениальным военным как Суворов, Кутузов, тем не менее, заслуженно считался незаурядным военачальником. Он знал людей как никто и старался использовать их сильные стороны. Оборона - значит, командовать будет самый искушенный в этом генерал во главе испытанных ветеранов. Атака - значит, поведет самый стремительный из офицеров. Рейд - самый дерзкий. Обходной маневр - самый осторожный, и т.д. Знал и свой предел, генерал, что немаловажно для командующего.

Но имелся и один недостаток. Уж больно оглядывался Михайла Илларионович на Двор, согласовывая свои решения с 'текущим моментом'. Отчасти это и привело к поражению при Аустерлице.

Такой стиль командования весьма ценился солдатами, но не особо одобрялся офицерами. Впрочем, их мнение трогало старого генерала мало. Просто он воевал не как Суворов, а как Кутузов. Всего-то.

Наконец командующий вызвал меня к себе. Прибыл в знакомую комнатенку, доложился и вытянувшись во фрунт стал ожидать приказа. А генерал не торопился, что-то дописывая на листе бумаги. Наконец закончил.

- Так, поручик. Все пока совпадает с теми бумагами, что ты привез. Доносят валахи, Измаил-бей, паша виденский, движется к Дунаю всем своим корпусом. Их тридцать тысяч человек будет. На наш берег, думается мне, не меньше двадцати пяти тысяч переправит. А у Засса только пять тысяч. Но в Малую Валахию, а паче в Сербию, Измаил-бея пускать никак нельзя. Дивизия из Хотина к Андрею Петровичу идет, пушки с левого фланга я ему в помощь дал. Резерву, правда, еще неделю добираться придется, потому генерал-лейтенанту Зассу приказываю...

Путь Измаил-бею пушками заступить. Где - он знает. Самому - всеми силами за пушками встать крепко. Не пустить...

И еще. Пусть не мешает паше переправу налаживать. Чем больше на наш берег нехристей перейдет, тем больше тут и ляжет. Паша ловушку будет подозревать, сторожиться станет. Глядишь, и день-другой у него так отыграем. А там и подмога подоспеет.

Вот пакет для генерал-лейтенанта, но все что я сказал, ты на словах тоже передай. Скажи... - старый генерал, кряхтя, поднялся с лавки и, подойдя ко мне, пронзительно глянул в лицо.

- Скажи. Просит де, Михайла Илларионыч, выдержать до подхода резервов. Первый удар самый страшный будет. Пусть стоит. На нем вся компания завязана. Устоит - сей год войну окончим. Нет - еще три года воевать будем. А за визиря пускай не думает, мы его тут сдержать сумеем.

Резервы подойдут, все едино пусть вперед не лезет. Крепит оборону и стоит. А Измаил-бей лоб об пушки расшибает...

По возможности лодки турецкие палит, казачков засылает за спину нехристю. Чтобы неуютно стало паше-то на этом берегу. Пусть все время оглядывается...

Тебе, Горский, до подхода резерва быть при генерале. Ему толковый офицер лишним не будет. После - ко мне с докладом. Ступай, голубчик. С Богом...


Кто там рассказывал, что турок побить - плевое дело? Вот сейчас бы этого писаку да сюда...

Я уже почти месяц в составе отряда Засса и с этими самыми турками познакомился очень плотно. Пережил два, нет уже три, больших дела и раз пять ввязывался во фланкерскую перестрелку с их кавалеристами.

Что сказать - крепкие солдаты. Стойкостью нашим если и уступают, то не скажу что уж слишком сильно. Неприхотливы. Жилисты и выносливы. Но с командирами и вооружением у них полный завал. Особенно с командирами...

Если при встрече роты наших егерей с ротой янычар счет, как правило, ничейный, а успех любой из сторон весьма спорный, то уже при встрече батальонов, а тем более полков, равных по количественному составу, дела у османов идут похуже. Намного. Выучка у наших солдат выше на порядок, этим и берем. Плюс значительный перевес в артиллерии.

Основная задача командиров сводилась к недопущению рукопашной сшибки. Тогда нашим действительно приходилось довольно кисло.

Главное вооружение турецкого пехотинца - для ближнего боя. Пики, ятаганы, много пистолей самых разных размеров и калибров, кинжалы и сабли. В первом ударе они страшны в своем напоре. Тюркская кровь горяча и воины Измаил-бея в рукопашной один на один вполне могут противостоять русскому солдату. Но именно эта горячность часто играет против турецких аскеров. Увлекаются. А общего руководства и железной дисциплины, коей славились в прошлом янычарские полки, уже нет. Взять хоть сегодняшний бой...

Аксиома. Если каре русской пехоты выдерживает первый натиск - все. Турки терпят поражение. Сегодня наше каре выдержало, а ведь атака была буквально бешеной. Мы специально вышли навстречу туркам, выманивая их на себя, но слегка перестарались, оторвавшись от основных порядков. Когда накал атаки достиг апогея, к нам пришла помощь. Вовремя...

С правого фланга, в клубах пыли, вылетает конная батарея, за минуту разворачивается и, отцепив передки, изготавливается к стрельбе.

Залп. Второй. Третий.

Часть турок, с ревом бросается на пушки, понимая, что картечь просто-напросто их выкосит. На стоящие в чистом поле и абсолютно без прикрытия пушечки накатывает орущая турецкую ругань и ощетинившаяся сталью клинков пестрая масса народа.

Ага, щас... Кто же вас ждать-то будет? Коноводы подлетают с лошадьми в поводу и с запряжками наготове. Секунды. Артиллеристы в седлах, передки прицеплены.

Марш-Марш!!! Аллюр - галоп! Ходу, славяне...

Что? Конница турецкая на подходе? Не беда - вон уже и наши драгуны скачут, отсекут, прикроют. Против плотного строя тяжелой регулярной кавалерии турецкие конники не пляшут. Проверено. Не принимая боя, отходят.

Каре спасено. Пехотинцы приходят в себя и уже со своей стороны залпами отбивают ослабленную атаку. Турки отступают на насыпь. Земля укрыта телами убитых. Мы тоже пятимся чуть назад к своим редутам, уступая позицию другому батальону. Уставших и расстрелявших запас патронов солдат сменяют свежие бойцы. Проход через болото, которым пользуются турки, опять закупорен.

Завтра будет все по новой...

Глядя, как конные артиллеристы действуют, я невольно вспомнил тактику тачанок батьки Махно. Идея та же. Быстрый маневр и кинжальный огонь во фланг врагу. Картечью вдоль строя. Мясорубка...

Но не всегда такие догонялки кончаются благополучно для артиллеристов. Бывало, что и не успевали уйти от удара. А тогда - без шансов. Вырезали всех. Пушки, как правило, наши отбивали обратно, а вот люди гибли. Отчаянные ребята служили в конных пушкарях. Жаль, что их так мало - всего несколько батарей.

Русская армия взаимодействует частями как единый организм. Выучка, дисциплина и согласованное командование компенсируют нашу малую численность. Но с трудом. Огромным трудом. Пятеро на одного - плохое соотношение, по любому.

Но обо всем по порядку.

Итак, я прибыл к Зассу в середине июля. Примерно в это же время на противоположном берегу Дуная у Видино, чуть ниже по течению скапливалась турецкая армия. Прибытие новых сил на правом берегу продолжалось беспрерывно, но турки не стали ждать полного сбора всех сил и начали переправу авангарда, первые десять тысяч солдат.

Место переправы Измаил-беем выбрано грамотно. Сперва турки захватили два близко расположенных острова, которые отделяла от нашего левого берега мелкая, хоть и широкая, протока. Вброд перейти можно. Но турки не спешили. Для начала на островах насыпали четыре батареи, по две на каждом. А уж под их прикрытием начали переправляться основные силы.

Измаил-бей и тут сработал профессионально. Для того, чтобы русские солдаты и казаки его не тревожили и не мешали накоплению войск, он прикрылся болотом, расположенным практически напротив этих островов. Возле самого Дуная на правом берегу местность позволяла разместиться довольно большому количеству войск, а вот дальше...

Параллельно реке располагалось болото. Большое. Верст восемь в длину. Низина, понимаешь. Примерно две версты от реки - полоса сплошного камыша. Лишь две неширокие насыпи в трех верстах друг от друга и одна тропа, пригодная для прохода только пехоты между ними, позволяли подобраться к туркам. Для обороны - хорошо. Потихоньку и без помех войска турок на нашем берегу накапливались, не опасаясь быть сброшенными обратно в реку. Но задача у Измаил-бея - наступать. И тут это временное преимущество превратилось в недостаток. Ведь болото тоже нужно форсировать, а русским оказалось удобно отражать атаки только на трех возможных для прохода войск участках.

Честно говоря, первую попытку прорыва Измаил-бея в Малую Валахию мы едва не проморгали. Несмотря на полный расклад возможных действий турок, который дал Кутузов генерал-лейтенанту Зассу, тот не особо торопился перекрыть возможные пути прорыва турок вглубь нашей территории. В чем причина - Господь его знает. Наверное, сыграло свое несколько факторов. Возможно Засс ревновал к Кутузову, поскольку сам имел шанс возглавить Дунайскую армию, а возможно не особо верил, что Измаил-бей попробует пойти на прорыв до конца переправы всех своих сил. Короче - лопухнулся, чего за этим генералом прежде не наблюдалось.

Положение спас генерал-майор Збиевский с двумя батальонами Мингрельского полка и батальоном егерей, находившийся в усиленном посту напротив самого удобного прохода через болото.

Когда на насыпи показались колонны турецких пехотинцев, генерал-майор стал усиленно маневрировать своими батальонами то в развернутом, то в плотном строю под барабанный бой и перекличку горнов. Кавалерийский эскадрон, приданный этому отряду, галопом носился перед и за русским строем, поднимая пыль, которая временами скрывала построения мингрельцев и егерей, давая возможность перестроиться. Русские отчаянно блефовали, создавая видимость крупного подразделения. Как шутили потом солдаты, никогда они так не маршировали, как перед носом десятитысячного отряда турок, а у барабанщиков к концу дня были поломаны все палочки и порваны все барабаны, так лихо они отбивали дробь 'сбора' и 'атаки' сразу за троих, а то и пятерых.

Чудо, но блеф удался. Турки не рискнули пойти в атаку и вернулись в лагерь.

Когда об этом доложили Зассу, то он буквально позеленел. Как никто другой генерал понимал, к чему могло привести его фрондерство. На следующий день на месте будущих редутов, перекрывающих проход через болото, уже были установлены пушки, благо их хватало, а земляные работы по укреплению позиций велись днем и ночью.

Отходить нам нельзя. Засс старается беречь людей, заманивая турок на пушечную картечь. Аскеры ежедневно лезут вперед, не считаясь с потерями и без разведки, но от картечи кожа не прикроет. Потери у турок велики, но и наши силы тают.

Когда на пятый день этой не прекращающейся маневренно-позиционной войны казалось все - хана, свое слово сказали черноморцы. Казачки с уланами пробрались в тыл Измаил-бея прямо к островам и стали палить лодки. Натиск турок сразу ослаб. Видинский паша не зная, насколько велика угроза его тылам, приостановил атаки и бросил часть сил на казаков. Диверсия удалась, но и черноморцы и уланы понесли потери. Только добрые кони и спасли дерзких хлопцев. Да еще Михайла Илларионович подсобил, обозначив активность своих войск, в сторону видинского паши. Атаковать ему, конечно, было нечем, поскольку всеми силами вынужден был держать основную массу турецких войск во главе с визирем, но Измаил-бей на блеф и сейчас купился. Вторично. Так мы выиграли пару дней передышки и возвели полноценные редуты.

Помощь задерживалась и одна обещанная неделя превратилась в месяц. Русская бюрократия порой страшнее турецких ятаганов. Но Кутузов все же, вопреки всем препонам, добился прихода двух дивизий подкреплений. Уровень ответственности, которую он взял на себя, недооценивать не стоит. Практически прямое нарушение приказа военного министра. Не шутка. Еще раз это подчеркну. Брать на себя - не каждый потянет. Порой погибнуть легче, чем противу начальства пойти. А уж если гибнут другие, то тем паче.

В перерывах между массированными атаками пехоты нас теперь беспокоят мелкие отряды иррегулярной турецкой конницы из балканских всадников и татар. Человек этак до трехсот отрядики бывали. А иной раз и всего с десяток всадников. Башибузуки. Волки степные, и тактика волчья. Подскакали, постреляли, убежали. Если кто зазевался, считай покойник. Посты приходилось утраивать, но все равно умудрялись подбираться незамеченными и выводить из строя неосторожных. Армия постоянно находилась в напряжении, однако было полегче, чем в первые дни.

Все это время я состоял при генерал-лейтенанте Зассе Андрее Петровиче в качестве офицера-порученца. Сперва он принял меня холодно, но после первого дела оттаял. С приказами я побывал практически во всех частях его небольшого отряда. Андрей Петрович хотел разбить свои войска на три части и перекрыть все три прохода разом, о чем уведомил с донесением Кутузова. Командующий запретил даже думать об этом. Возможности надежно противостоять во всех участках у нас не было, поэтому рекомендовал другую тактику. Войска Засса теперь держались в ударном кулаке в готовности прийти на помощь тому из редутов, через который турки пойдут на прорыв.

Свое отношение ко мне Андрей Петрович поменял после первого дела, в котором мне пришлось поучаствовать.

В той стычке мне впервые довелось самому принять командование в кавалерийской сшибке вместо выбывшего офицера. Случайно вышло...

Именно я на третий день активной обороны доставил пакет в эскадрон тираспольских драгун с приказом атаковать и прикрыть строящийся редут от рвущейся к нему турецкой конницы. Приказ был передан, эскадрон построен для атаки, а я уже собирался скакать обратно в штаб. Но вдруг, как и бывает в бою, положение резко изменилось.

Драгунский капитан, командир эскадрона, был убит вместе с горнистом, а штабс-капитан, его заместитель, и поручик, командовавший первой ротой, были ранены перед самой атакой. Уж больно неудачно подставились офицеры вылетевшим прямо на них из балки турецким всадникам.

Отряд-то небольшой совсем, на быстрых лошадях. Видать, от своих отбился или разведка. Они сами не чаяли выскочить на уже развернутый драгунский строй. Встреча оказалась неожиданной для всех, но турки среагировали проворней. С перепугу, наверное. Все дружно выпалили по ближайшим к себе людям. Пули кучно влетели прямо в группку офицеров перед строем, а турки, завернув лошадей, смылись. Только пыль за ними. Я уцелел. Единственный из офицеров, стоящих перед строем конников. Просто находился чуть в стороне. Повезло...

И что делать...? Время-то сейчас на секунды... Строй драгун дрогнул...

Че, че...? Командуй...

- Санитары! Оказать помощь раненым! - Взгляд вырывает из строя напряженное лицо горниста первой роты. В годах уже, видно второй десяток лет служит.

- Горнист - ко мне! - Тот, покинув строй, подскакал, встал за левым плечом на полкорпуса лошади назад.

- Эскадрон! Слушай мою команду! Палаши! Вон! - Шелест клинков ударил по нервам как органный аккорд.

Никогда не думал, что могу ТАК командовать. Васильев может мной гордиться. Его школа.

Повернулся к горнисту и тихонько...

- Подсоби, братец. Некогда другого офицера искать. Вдвоем поведем. - Тот лишь кивнул и поднес к губам горн. Я привстал на стременах.

- Строй держать, драгуны! Правофланговые фельдфебели, соблюдать дирекцию! - слова команды четко разносились над строем.

- Стой! Равняйсь! Марш! - Строй колыхнулся за правофланговыми, выровнялся, выправляя линию тяжелой кавалерии, которая так страшна на поле боя. Сталь палашей легла на правые плечи всадников, рукояти прижаты к ногам.

- Эскадрон! В атаку! Прямо! Рысью! Мааарш!! - За спиной чистый звук горна рванул вверх к небу, дублируя команду одновременно с перекличкой правофланговых первой и второй шеренги. Те дублировали мою команду голосом.

Словно только и ждали этой команды горниста, лошади разом сделали первый шаг, начиная разгон. Классная выездка у эскадрона - спасибо тебе, капитан. Хорошо учил. Их только стронуть, а дальше они сами все сделают...

Во время движения подавать команду голосом бесполезно. Не услышат люди. Все - по сигналу горниста, который находится рядом с командиром.

Мы на медленной рыси вышли навстречу турецким конникам, которые к тому времени обошли каре нашей пехоты и нацелились на строителей редута. Там уже накатывали пушки для отражения атаки, но нужно было хоть чуть придержать горячих южных парней, давая возможность артиллеристам приготовиться.

Вышли мы удачно, лоб в лоб атакующим. Честно говоря, перестроить эскадрон в движении я бы едва ли сумел. Нет у меня опыта кавалерийских атак. Эта - первая.

Но фронтом на фронт - это смогем. Только бы разгон не потерять.

Расстояние до противника стремительно сокращается. Что значит полторы версты, когда лошади идут навстречу друг другу. Пора? Оглядываюсь на горниста и поднимаю шпагу вверх.

- Сигнал! - Я позабыл какая должна быть команда, но горнист понимает.

-Та-ти-та... - отзывается звонкая медь.

Рысь ускоряется у всех лошадей эскадрона синхронно. Мы идем уже крупной рысью. Постепенно ускоряясь при этом, не сбивая строй. В нем вся сила линейной тяжелей кавалерии.

Триста метров до сшибки... Двести... Сто пятьдесят...

Секунды...

Дель Рей взлетает вверх, совершая оборот, и падает вниз, замирая острием вперед в сторону надвигающейся массы турецкой лавы. Устав требует - не рубить. Драгунам в первый удар - колоть. Длинный прямой палаш - идеальное оружие для этого удара. Я не вижу, но знаю - за спиной сейчас страшно взблеснули одновременно поднятые и опущенные палаши драгун всего эскадрона. Для врага - жуткое зрелище.

- Марш - марш!!! - Мой голос перекрывает топот подков по сухой земле.

Горн вскрикнул последнюю перед сшибкой команду. - В галоп!

- Ура!!! - отозвались драгуны. Разгон - максимальный. Угадал...

Пятьдесят метров до сшибки... Кони мчат, хрипя. Они, как и мы сейчас - воины. Ярость бушует в их крови, как и в нашей, а мы с ними - одно целое.

Что значит - выезженные строевики! Держат строй сами, освобождая руки всадников для удара. Драгуны идут как по линейке. Галопом.

Куда там Голливуду. Не умеют уже так в мое время...

Сшибка!

- А-а-а-а!!! - Я ору во весь голос, мой клинок едва не вырывает из руки принявшее в себя тело попавшегося на его пути турка. Блин. Я же в другого метил, этот-то как под острие подлез...

Тяжелые кони драгун опрокидывают более легкие лошадки балканцев.

Да-да. Нам под удар попались 'братушки', славянские всадники из вассальных стран Порты. Я понимаю их выкрики. Болгары, что ли...? Язык, явно славянский. Хотя, может и косовары, или хорваты - какая разница. Враги они - значит бьем.

И это была последняя мысль, дальше уже все на рефлексах.

Удар... Блок... Пригнулся, уходя от клинка... Выпалил из левого пистолета в наседавшего на горниста караджия. Еще блок... Укол...

Не попал, зараза. Верткий...

На-а-а... Не хочешь клинком - получи эфесом. С седла сбил, а внизу - кони затопчут...

Ну, кто на новенького...?

А, нэту... Кончились.

Рядом со мной офицер-драгун, поручик - командир второй роты и замыкающий офицер в этой атаке. От него во многом зависел успех дела, но он отработал на своем месте на 'отлично'. Ведь замыкающий офицер это самый нужный человек для 'держания' строя. Именно по его команде заполняются бреши выбывших бойцов в первой шеренге, он же следит, чтобы строй не рассыпался после окончания удара. И сейчас по его команде единственный оставшийся в живых горнист сигналил 'Стой. Равняйсь'. От меня требовалось лишь указать клинком линию фронта. Ага, а я и позабыл об этом... Хреновенький из меня пока командир.

Так, пора быстренько передавать бразды правления, пока чего не так не сморозил. И линять к штабу. А устав надо подчитать и в учениях поучаствовать. Ты, Серега, офицер или так, погулять вышел? Эполеты одел - будь добр, соответствуй.

Я старался соответствовать. За месяц до прихода подкреплений имел возможность повысить свое военное образование весьма и весьма. Практикой, в основном. Много полезного узнал.

Ага... И живой остался.

Офицеры-порученцы, как я уже замечал, совсем не просто посыльные. Вовсе нет. Конечно, в том числе они доставляют приказы, но еще и контролируют их исполнение. А если приходится, то по необходимости принимают руководство на себя. Так что мое временное командование эскадроном считалось вполне законным. Адъютантские аксельбанты давали мне такое право и даже обязывали. Правда, я узнал об этом позже, но офицерами эскадрона тираспольских драгун мое поведение было принято как должное, поскольку вполне вписывалось в строки устава.

Но я-то всех тонкостей своей службы в тот момент не знал и потому переживал крепко. Не по чину де поступил.

Докладывая генерал-лейтенанту Зассу о выполнении приказа, я свою роль в деле не выпячивал. Отчитался, что капитан был убит во время атаки, а сама она успешно проведена благодаря отличным действиям командира второй роты.

Поручика, кстати, отметили в тот же день. Он давно уже ждал повышения, а тут открылась вакация штабс-капитана. На войне в чинах растут быстро за счет выбывших офицеров. К концу кампании он в чине штабс-капитана командовал эскадроном и ждал нового чина - капитанского.

Засс сам узнал об моих геройствах несколько позже. Вот с тех пор и перестал на меня коситься. За скромного парня посчитал.

Ну... Я вообще-то такой и есть.

Со временем у него выровнялись отношения и с Кутузовым. И свою долю славы Андрей Петрович в кампанию 1811 года заработал в полной мере. Именно ему предстояла тяжелейшая ноша - выдержать все попытки Измаил-бея прорваться в Малую Валахию, которые он предпринимал еще в двух местах выше по течению Дуная. Блокировать наиболее боеспособную часть турецкой армии до тех пор, пока Кутузов с Эссеном добьют основную массу дезорганизованных и оголодавших войск визиря, которые переправились на наш берег. А горячий и порывистый Марков, совершив беспримерный скрытный обход с тайной переправой, расколошматит вторую часть группировки визиря, но уже на болгарском берегу. Не ждали его турки в гости, чем генерал и воспользовался. Перебил всю посуду прямо в доме у визиря. И сломал любимый фикус.

Славные будут еще дела. Я кое-что помнил о них из истории. Но в реальности они разворачивались побыстрее и помасштабнее. Или мне так кажется? Всегда, если ты участник событий, они кажутся грандиознее.

Как только подойдут резервные дивизии, положение у турок станет совсем плохим. Отправив часть батальонов Зассу и, усилив его отряд еще и Сербской группировкой, Кутузов практически выведет Измаил-бея из войны. Ход вперед ему перекроют так плотно, что шансов на прорыв уже не останется, и он, в конце концов, уберется на свой берег обратно к Видино. Русские последуют за ним и туда. Тем более, что на правом берегу они не такие уж и редкие гости. Постоянные рейды русских на болгарский берег во многом способствовали тому, что турки вынуждены будут уйти из последнего укрепленного лагеря на нашем берегу. Боялись, что отрежут их, как войска визиря, ну и не стали искушать судьбу. Правда, это помогло им мало.

Османы все же не захотят сдаваться, несмотря на то, что неудачи буквально преследовали их. Упорный народ...

Они еще что-то будут пытаться сделать, опять собирая войска и средства переправы, доставляя их на возах, поскольку практически все имеющиеся в наличии русская Дунайская флотилия пожжет. Но когда, стараниями неутомимого Засса, запылают в огне и будут полностью уничтожены мобилизационные склады продовольствия и фуража, тут уж визирь, сам раненный в этих боях, только и сможет сказать - 'Кисмет'(Судьба), и начнет переговоры о мире.

Все средства Порты будут исчерпаны до дна.

Военные свое сделали, настанет очередь дипломатов.

Об этой победе потом при русском Дворе шутили, что Кутузов де кампанию 'осмелился' выиграть. Почему 'осмелился'?

Его крылатое выражение 'Быть с врагом - поведения скромного...' дополнили его же продолжением: '...до полного его истребления'. Да еще из-за двух дивизий, что он завернул назад 'осмелившись' нарушить приказ военного министра. А ведь тут есть и маленькая заслуга Сережи Горского, который доставил документы, оправдывающие действия старого генерала. Без них был бы ли он так уверен в своих силах?

Кто знает...

Через короткое время барон Черкасов доставил оригиналы бумаг в Россию. Действия Кутузова, как командующего, были названы правильными. И вообще. Победителей не судят. А ведь в июле и снять могли генерал-лейтенанта с командования...

А так, Михайла Илларионыч получил графский титул и возможность без помех вести переговоры с турками, выбивая самые благоприятные для России условия. Ну, почти без помех...

И тут ему пытались палки в колеса ставить, причем в основном свои. Но Русский Лис, как всегда, вывернулся и все-таки заключил самый выгодный из всех возможных вариант договора. Ох, и нелегко ему эта 'Бухарестская баталия' далась, едва ли не труднее, чем боевые действия, но старик справился .

Честно скажу. Только за это Кутузову следует в ножки поклониться. Без Бухарестского мира с Портой война 1812 года была бы наверняка другая. Тяжелее - однозначно. А действия русских войск, заставившие голодать высадившуюся на наш берег турецкую армию понижая ее боеготовность до нуля, стали прообразом для будущих действий русских против французов. Ведь многие офицеры именно в этой кампании усвоили тактику по истощению сил противника. Как-то оно все связано воедино вышло, аж удивительно. Но все это в будущем

А пока мы отбиваемся, как можем, от наседающих на нас турецких войск, считая дни до прибытия этих застрявших в дороге дивизий. Турки наверняка о них знают и стараются расправиться с нами до подхода наших свежих сил.

Сегодня я освоил еще один кусочек военной науки. 'Действие пехотного каре' называется. Правда, не командовал, а находился в середине 'карреи', как сейчас говорят. Спешили меня турецкие стрелки, нашлась там какая-то меткая гадина. Остался я безлошадным. Хорошо, хоть конь не мучился. Пуля попала в голову, сразу - наповал. Жаль. Верно служил мне гнедой. А я ему даже имени не дал. Не успел в суете. Гнедой и гнедой. Эх...

Пехотинцы приняли меня в свой строй, благо коня потерял рядом с каре.

Н-да. В кавалерии не подарок, а в пехоте и вовсе - страх Господен. Не, серьезно. Жутко было до дрожи в коленках, как турок попер. Дело до штыков дошло. Спасибо - конные артиллеристы выручили.

Но солдатики, те самые мингрельцы, что в свое время лихой маршировкой обманули Измаил-бея, показали себя на высоте. Несмотря на отчаянную смелость аскеров устояли. Правда, бреши пришлось заполнять в первых рядах частенько. До полусотни народа мы из батальона потеряли. Выучка спасла, это я оценил. Взгляд изнутри, так сказать.

Стоял за спинами солдат и смотрел, как они спокойно, словно на плацу, а не на поле боя, занимают места своих убитых товарищей. Умело орудовали штыками рядышком со смертью, не замечая ее. Нет, не игнорировали, а привычно так, знаете ли. И все это - под шуточки и грубоватые подколки ветеранов. Даже смеялись...

Просто - работа. Как на скирдовке, только вместо вил - штыки, а вместо копен сена - тела людей. Профессионалы, блин.

Мрак...

Крепки предки. Я уже это говорил? И еще не раз скажу.

Понятие 'военная страда' они принимают по-крестьянски спокойно и основательно. Ну, страда и страда. Работа такая у солдатушек. А что можно потерять жизнь, вывалив в пыль собственные кишки, или получить увечье...

Так, что ж...

На все воля Божья.

Такие солдаты могли исполнить непонятный многим в моем времени приказ. 'Стоять и умирать...'. И будут стоять. Под ядрами. В рост. Своим присутствием, закрывая вражеской армии движение вперед. Заступая место выбывших, лишь осенив себя крестным знамением. Молча.

Потому, что рядом стоят офицеры. Не пригибаясь. По ним равнялись.

Уважаю...

И стараюсь быть не хуже. Изо всех сил стараюсь. Удается ли? Надеюсь...

В начале двадцатых чисел августа, через неделю после моего участие в пехотной баталии, наконец, прибыли подкрепления. Измаил-бей за последние восемь дней немного подвинул Засса, на две версты примерно, и закрепился среди развалин поселения выше по течению. Сквозь болото ему так и не удалось пройти.

Атака, в которой я потерял лошадь, оказалась завершающей на болотистом участке. Слишком сильно сказывалось преимущество русской обороны на ограниченных для прохождения армии турок участках.

Измаил-бей сменил направление удара и достиг некоторого успеха. Среди развалин домов наши солдаты не могли построиться для ведения правильного боя, потому и отошли.

Теперь в турецком лагере в поселении усиленно насыпают укрепления, только земля из-под лопат мелькает. С подкреплением Засс мог попытаться скинуть турок в Дунай. Правда, стоило бы это русским дорого. Оттого и не лезут русские солдаты на турецкие редуты. Стали напротив.

Измаил-бей скопил на нашем берегу уже больше тридцати тысяч человек. Он хочет наступать? Ну, что ж. Милости просим. Наши строят позиции ничуть не медленнее турок. Редуты на новом месте выросли как по волшебству.

Вперед, потомки Османа, на пушки. Не желаете ли?

Они желали. И лезли с упорством бультерьера. Но прорвать русскую оборону им так и не удалось.

Я обжился в отряде. При штабе находился редко, все больше - в войсках. Ночевал то у мингрельцев, где крепко подружился с командиром батальона майором ****, то у улан у ротмистра Остроградского, то у егерей, то у конных артиллеристов, где тоже завел себе друзей.

Офицеры-порученцы при штабе разобрали каждый себе 'свои' части и старались попадать с приказами именно в те подразделения, где у них были друзья или родственники. А что? Для службы полезно... Генералы по возможности считались с пожеланиями своих офицеров. В результате - всем польза.

Все время рядом со мной старались находиться мои драгуны и Гаврила. Не всегда получалось по службе, да и я слегка бравировал до поры, но когда они рядом, мне как-то спокойней.

После того, как потерял коня, зарекся ездить один. Хорошо, что спешили меня рядом с нашими солдатами, а кабы нет...?

Что интересно, практически все порученцы стали выполнять приказы в составе небольшого отряда всадников в два-пять человек. Это было связанно с тем, что довольно многочисленные конные банды караджиев и татар шастали под самыми нашими порядками. Случалось, что эти сопровождающие прикрывали офицера, давая возможность выполнить приказ. Частенько своей жизнью платили...

Гибли и офицеры. Чаще чем я мог бы себе представить.

Мы всегда являлись лакомой добычей для башибузуков. Одинокий офицер - желанный трофей, так как за живого или мертвого бедолагу, попавшегося на аркан или под пулю, платили совсем неплохие деньги. Таким образом, турки стремились парализовать командование отряда. Порой это им удавалось.

Ну, это о печальном.

А хорошее - я возвращаюсь к Кутузову, срок исполнения моей командировки кончился. Теперь мне предстояла бумажная работа, с докладом командующему.

Ох-хо-хо... Как же я ее люблю... И не переложишь на другие плечи, все собственной ручкой, в смысле пером. Ну, своею рукою гусиным пером.

Положено так.

Правда, за эти полгода я здорово подтянулся во владении этом инструментом. Во-первых, бумажной работы в Русской армии всегда хватало для офицера - рапорты, приказы, сопроводительные и т.д. и т.п..

Во-вторых, я продолжал отчаянно плагиатить под своей фамилией и под парой псевдонимов, пересылая стихи своей эпохи в различные издания. А кроме того вел переписку с бароном Корфом, с Глебом и еще с несколькими, появившимися у меня здесь, друзьями. Ну, и в-третьих...

У меня самый настоящий почтовый роман. И для него совсем не нужен интернет. Бумага, перышко, чернила и много, много нежности. Пришлось подтянуть грамматику, чтобы перед своей женщиной не выглядеть неучем.


Анна Казимировна Сорокина, в девичестве Мирская, вдова русского офицера и внучка литвинского вельможи, почтила меня ответом на мое письмо.

Если честно, то это я ответил на ее послание. Мы, мужики, порою бываем отчаянными трусами, если вопрос касается настоящих чувств. Тут женщины куда решительнее нас. М-да...

Вот и я получил такую весточку в новогоднюю ночь. Как обухом по голове.

'Я Вам пишу - чего же боле...?', вы думаете, зря были написаны эти строки асом Пушкиным. В начале XIX века написать женщине первой не родственнику - это знаете ли. Ого-го...

В общем, я влип. Влип по полной и ни грамма не жалею. Та взаимная симпатия, возникшая между нами в мое краткосрочное посещение маетка Бражичи, и та страсть, которую я попытался задавить в зародыше не захотели быть забытыми. Не пожелали и все тут.

Я все понимал. Внучка одного из наиболее значимых вельмож Великой Литвы, которая к тому же обожглась на первом браке, не может быть партией простому и бедному русскому дворянину. Дед взял над ней весьма плотную опеку. Хоть род Горских и имеет весьма почтенные корни, но..., это как внучка Березовского и офицер пехоты Российской Армии. Не бывает...

А мне плевать. До получения в руки маленького листочка бумаги всего с одной строчкой текста я еще держался. А там - словно плотина рухнула...

Какие безумства я написал в своем первом послании Анне, я даже не припоминаю. Все как в тумане было. Я писал и писал, сажая кляксы и позабыв о фитах и ятях. Лист за листом. На бумагу выплескивались слова, которые я хранил глубоко в душе, чтобы никто... никогда... ни при каких...

Как сумел? - Не знаю.

Как посмел? - Не ведаю.

Но, на то и новогодняя ночь, что в нее возможны чудеса. Вот и я совершил маленькое чудо.

Когда кончилась бумага, а на столе лежала гора исписанных листов, я просто собрал их в кучу не перечитывая, запечатал, надписал адрес, кликнул хозяина дома, в котором проживал и отправил его на почту. А там уже и тройка запряженная стояла. И все...

Поздно стало, что-либо менять.

Месяц места себе не находил. Второй раз загнать чувство в подполье не выходило никак. Сопротивлялось с всею силой рвущейся весной из-под земли травы. Вроде и мягкая, а камни сдвигает и асфальт ломает.

Потом пришел ответ. Светлый, нежный и немного испуганный.

Оказалось, все то, что творилось со мной, было не безответно.

Вот такие пироги.

С тех пор и переписываемся. Аннушка, в одном из писем с легким юмором написала, что если буду хорошо себя вести, она даст мне перечитать мое первое к ней письмо.

Интересно, и чего такого я там написал? Ой, чувствую, доведется мне еще краснеть.

Ну, кажись, слегка отвлекся.

Генерал-лейтенант Засс мне передал пакет для командующего, поблагодарил за хорошую службу. Сказал, что порекомендует Михайлу Илларионовичу отметить меня как исполнительного и храброго офицера, о чем и сообщил в представлении от своего имени. Я поблагодарил, вскочил на Трофея и отправился в ставку.

Трофей - крупный серый конь ахалтекинских кровей.

Полукровка, по всей вероятности, поскольку при почти всех статях ахалтекинца несколько крупнее. В холке сантиметров на десять выше, ну и тяжелее, соответственно. Злющий зараза, но скакун - отменный и как боевой конь хорош. Из-под какого сипаха его взяли, не знаю, но мне коня презентовали мингрельские мушкетеры. Они и имя дали. Солдаты упорно именовали себя не пехотинцами, а мушкетерами. Классные ребята. А с Трофеем мы поладили. Оказалось, заговорить его на дружбу не труднее, чем Ворона, моего оставленного в Смоленске андалузца. Лошади очень четко улавливают нюансы настроения человека.

Трофей меня признал. Да и Грача, баловавшего красавца, тоже привечал, а остальным конь вольностей не позволял. Справный скакун.

- Турки. - Выдохнул Гаврила тихо.

- Клади коней. - Скомандовал я, также углядев группу всадников, выезжающих из-за деревьев впереди. К счастью они сейчас были к нам спиной. Едва ли успели нас заметить. Мы только из балочки выехали. Турок вообще-то угядели чудом. Из-за деревьев выехали и через сто метров в другую рощу ушли. Пара минут на виду всего.

Закрутив лошадей по-казачьи, мы уложили их на бок, укрывая в траве и низком кустарнике.

Сколько же их? Десятка три... Но уж больно скрытно идут. Ждем.

Вот еще пять человек. Зыркают по сторонам, назад оглядываются. Эти бы углядели, но мы уже травой скрыты. Ждем.

И еще... пять. Десяток выходит.

Эти - замыкающие. Наверное, и впереди есть не меньше, только мы не успели увидеть. Если есть тыловое охранение, то наверняка и в передовом дозоре не меньше.

А куда енто они намылились? Полусотня всадников, судя по лошадям и вооружению, очень непростых ребят. Похожи на тех, что нам на дороге попались, когда только в Валахию прибыли.

Может ну их? Нас не заметили и ладно.

Не. Нельзя. Ведь это не просто налетчики, явно куда-то целеустремленно двигаются. Причем, прямо среди наших порядков. Надо глядеть...

- Грач. За ними. Далеко не ходи. Трофея возьми, своего коня оставь мне. Если удирать придется, он вынесет наверняка. - Я еще не принял решения, но присмотреть за турками не помешает.

- Гаврила. Возьми трубку подзорную в моей сумке. Вон на то дерево повыше взберись - глянь округу. Может, что интересное заметишь. Иван Михайлович. Что думаешь?

- Эти - охотники. Резать идут. Но - отчаянные. Считай, к нам в дом влезли среди дня. Идут к какой-то цели, когда надо пересидеть до сумерек. Зачем? Ясно, гадость нам сотворить. Какую, мы не знаем...

Надо бы их не отпускать с глаз. А как наших углядим поболе числом, так и шумнуть.

Гаврила задержался на дереве чуть дольше, чем я рассчитывал. Явно - что-то высмотрел. А ну-ка чего там, докладай?

- Сергей Саныч! - Гаврила взволнован и от спешки задыхается. - За рощей - люди на поляне. До трех десятков. Наши. Конные. На обед, видно, встали у камней. Офицеров много. И шарф генеральский на одном. Треуголка с перьями...

Там, эта... - сглотнул слюну.

- За поляной еще лесок есть, и там тоже кто-то хоронится. Кто и сколько - не углядеть. Далеко. Похоже - турки. Только с верхотуры и разглядеть можно...

Засада? Блин, да это целый грамотный загон на генерала. Сейчас урежут с двух сторон. Нашим - карачун, генерала - в торбу. И к себе, за Дунай... Бабки получать. Ну, нет - шалишь.

Пока эти через лесок... Пока то-се... А нам - напрямки... Должно выгореть!

- По коням! - Эх, успеть бы только.

Подковы ударили в землю. В карьер! Выноси, коник...

Успели.

Я появился на полянке на целых тридцать секунд раньше турок. В бою - целая вечность.

- В ружье!! Турки! Справа полсотни и слева не меньше!!! К бою! - Мой отчаянный крик выиграл еще пять секунд.

Когда подлетели к группе, конвой из драгун и офицеры уже были в полной боевой готовности. Турки за спиной разочарованно взвыли. И бросились вперед.

Смыться не успеваем. А у меня пакет...

Так, под этот камушек заныкаем пока и ладно. Будем живы - достанем. А не будем - турку не достанется.

Значит - судьба, придется драться.

Тем более, что место для стоянки было выбрано грамотно. Рядом что-то вроде кольца из камней. Никак не Стоунхендж, но обороняться в них можно. Неплохая позиция. Даже несколько коней можно было при желании прикрыть от пуль , если бы имели хоть какой запас времени. Но сейчас не до них. Только оружие и заряды с собой - и в укрытие.

Турки кинулись в атаку неорганизованно и в первый раз мы их отбили почти без потерь и чрезмерного труда. Палили без передыху, сколько было зарядов в ружьях и пистолетах, и нападающие откатились под защиту деревьев. Ненадолго.

Мы не обольщались. Противнику надо либо взять нас в ближайшие минуты, либо убегать по-быстрому. Нашумели мы крепко, а русских войск здесь в достатке.

Генерала я узнал. Князь Михаил Семенович Воронцов, генерал-майор. Бывал у него разок с пакетом. Он тоже признал меня в лицо, кивнул головой, некогда было разговаривать, поскольку турки необычно быстро организовались и пошли в атаку.

Их было больше ста, нас около тридцати. Благо, перезарядиться успели. Понимали и они и мы - не будет еще одной попытки. Вот-вот подойдут русские войска. Свалка предстояла серьезная и злая. Сталь на сталь.

Сперва мы палили, как и при первом нападении, но где там...

Каждый из нас успел сделать как минимум два, а то и три выстрела. Дымом затянуло все перед глазами. Эх, ветерок бы сейчас. Из этого дымного облака стали выскакивать вооруженные саблями и кинжалами смуглые, горбоносые люди.

- Алллааа!!! Акбааар!!!

Все. Понеслась...

А тотошка в сумке на Трофее остался. Жаль.

Эту скоротечную резню описывать не берусь. Все свелось к трем метрам земли у ног, вокруг смотреть возможности просто не было. Рубил. Колол. Орал что-то рифмованное, перемежая матом, как со мной часто бывает в минуты напряжения. Слева - Гаврила, справа - Перебыйнис. Сзади - камень. Держим оборону, парни.

- Налетай, ишаки горные! Всем... Хватит... Хаа...! - Страх ушел, возбуждение переросло в яростное остервенение.

Гаврила падает, напоследок ткнув клинком во врага. Отплатил, стало быть... Фельдфебель опускается на одно колено. Эк, жмут-то...

Счас я, ребята...

Сперва вправо... Укол.

Поднимайсь, Иван Михалыч, на том свете отдохнем. Во! Молодец.

Теперь влево...

Ты куда, муфлон? Не трож Гаврилу! Я те добью... Нннна...

Хорошо Дель Рей рубит. И мисюрку развалил и головушку. А как же? Так и назывался при рождении 'меч для камзола'. Меч - понятно?

Гаврила пытается встать на четвереньки и опять падает. Но жив...

...Не успеваю...Блин...

Темно.

Светло. Качает. Голова кружится...

Тошнота подступает к горлу. Успеваю повернуться. Кто-то поддерживает.

Меня рвет отчаянно. Каждый спазм отзывается взрывом бомбы в голове. Больно...

Это длиться вечность.

Но вот и отпустило. Ничо... Мы живучие...

А боль - фигня. Потерпим.

Кажись, мозги у меня есть, поскольку все симптомы сотрясения этого предмета налицо. Кстати, лицо...?

Пытаюсь притронуться к чему-то мешающему.

Добрый 'кто-то', что поддерживает меня за спину, перехватывает руку на полпути. Голос Грача.

- Погодь, ваше благородие, нельзя трогать. Там рана у тебя. Кровь только перестала течь. А так ты цел... Тебя по макушке приложило саблей, но плашмя. Гаврила руку подбил у турка. Успел. А лицо клинком уж после попортили. Случай...

Это когда мертвый турок на тебя лежачего сверху упал. Будешь теперь меченый...

- Ххх-де...Хххаврила...- говорить трудно.

- Живы наши все, слава Богу. Ванька почти цел. С полдюжины порезов да ушибов - не в счет. Гаврила в ногу ранен. И грудь наискось порубили, но ребра сталь дальше не пустили. Помяло их, но не прорубило. Рана длинная, однако, поверху пошла. Крови, это - да, потерял маленько...

Должон выжить. Только поил его. Счас и тебе водицы дам...

- Ххх...генера-а-ал? - я все-таки совладал с буквой 'г', зато стал спотыкаться на 'а'.

- Жив. Даже не ранен. Из всех кто в бой вступил, только семь человек живых и осталось, генерал в том числе. Иные почти все ранетые, но их превосходительство сберегли. Не всем повезло так стать, как вы втроем да он с последними конвойными. Они аккурат с другой стороны камня отбивались. Так вы один другого и прикрыли, выходит. Турок только спереди и мог нападать. Вы там гору трупов перед собой навалили вокруг камушка. А генерал-то, рубака славный оказался. М-да... Живым хотели...

Я-то все видел, но подойти не мог. Помочь вышло только тем, что лошадей у турок пугнул, да по коноводам ихним пострелял слегка. А как егеря подошли, тут турку и конец. Без коней - куда? Сдались...

Да и не много их осталось. Но ты пока лежи. Носилки сладим - вынесем. Набирайся сил.

Ты глянь. Столько слов подряд от Грача не слыхивал, наверное, никто. Удивил...

Неужели проскочили и в этот раз? Хм. Похоже. Все живы...

Ох, и везучий ты песий сын, Серега! И это здорово!

Так я и попал в ставку.

На носилках, голова и лицо перевязаны, грязный и окровавленный. Да что ж мне так с бестолковкой-то не везет? Всякий гад в мое бесценное вместилище разума целит.

Ага. Из зависти, наверное, что я такой умный и красивый.

Первым делом - в штаб, пусть в горизонтальном положении, голова повязана, кровь на рукаве. Но с пакетом. О нем не забыл. Служба - прежде всего. Сдал дежурному и отправился лечиться в свою хибарку к старикам валахам.

Две недели пришлось поваляться, поскольку был вовсе не транспортабелен. С сотрясением мозга шутки плохи.

Лечил Грач, объявив, что между людьми и лошадьми разница не великая. Мол, справится. К нему опять вернулась всегдашняя немногословность. Вместе со своим другом и тезкой фельдфебелем они принялись выхаживать меня и Гаврилу. И небезуспешно.

К концу второй недели смог составить доклад по командировке у Засса, как положено. Хоть и с трудом, но стал передвигаться. Какой бы там не был организм, но после таких перетрясок время на восстановление требуется. Гаврила тоже уже пытался вставать, но ему не позволяли. Рана на груди не давала возможности пользоваться костылями, так что лежал мой денщик-управляющий все время.

Длинный порез на моем лице оказался не таким уж страшным. Обещал в будущем придать мужественный шарм моей физиономии. Когда зарастет до конца и зарубцуется. Буду похож на Жоффрея де Пейрака. Ха! Мечта дам...

Но лучше бы тот турок со своей острой железякой на меня не падал. Экий он неловкий, покойничек оказался.

Надо срочно восстанавливать здоровье, поскольку блудного поручика нашла бумага от непосредственного начальства. Граф Васильев, несмотря на не самый высокий чин, имел достаточно полномочий, чтобы просить командующего Дунайской армии отпустить офицера Горского, поскольку дела служебные требуют его присутствия в ином месте. Такой просьбе Кутузов перечить не стал, напротив, пообещал всячески поспособствовать, как только сей офицер будет в состоянии.

Гаврила же на третьей неделе госпиталя заявил, что хоть ходить он не может, но ехать способен вполне и свое место на облучке не уступит никому. О моем путешествии верхом речь даже не шла. Осталось - мелочь. Раздобыть этот самый облучок, естественно в комплекте с комфортабельной коляской и доброй запряжкой.

Вопросом транспорта и занялись мои драгуны. Где-то за три-пять дней справились с задачей на отлично. Гаврила, по крайней мере, был доволен, а он у меня тот еще привереда.

Где? Как? Я даже не буду спрашивать, но к восемнадцатому сентября коляска стояла в дворике. Гаврила уже довольно бодро топал, хоть и с костылем. На манер Сильвера. Мог и без подпорки пару-тройку шагов сделать, но Грач не позволяет пока нагружать ногу. Ага. Чтоб скакать потом мог. Точно, как лошадей лечит.

Велел хлопцам готовиться в путь завтра с зарей.

Наутро, пока мои архаровцы возились с транспортным средством и лошадьми, я отправился в ставку. Доложить об отбытии. Дежурный велел мне подождать. Командующий видеть-де желал. Пришлось присесть в коридорчике и терпеливо дожидаться пока их высокопревосходительство освободится. Но вот наконец-то адъютант зовет...

Кутузов принял за тем же столом в том же сюртуке и в той же позе, что и в первый раз. Глаз поблескивал легким смешком. А чего бы командующему не веселиться? Дела идут прекрасно. Скоро туркам придет конец - чувствовалось всеми. Хоть еще и были силы у противника, но сам он уже был совсем не тот, что в июле.


Чаю в этот раз мне не предлагалось. Поскольку я при мундире, то и отношение соответствующее. Стою навытяжку перед командующим, как и положено справному драгунскому офицеру.

- Ну, что герой? Не хотел я тебя отпускать, да видно придется. Такие молодцы везде нужны. Что ж, в добрый час. - Командующий благодушен и голос у него словно у любящего дядюшки.

- Я представление в Коллегию на награждение тебя направил. Совместно с генерал-лейтенантом Зассом, хвалил тебя генерал. М-да...

Хоть я и сам право имел наградить тебя за заслуги, но порешил, так правильней будет. В Военной Коллегии мое представление подтвердили. - На мою попытку открыть рот сварливо шикнул.

- Не благодари! За государем служба не пропадает. - Потом, повысив голос. - Адъютант!

Дверь отворилась, и вошел офицер, который нес на подносе небольшую коробочку.

Командующий достал из нее маленький белый эмалевый крестик и, прикалывая мне его на мундир, проговорил:

- Носи на славу. Заслужил. Геройство на поле боя для русского офицера - дело привычное, а вот генерала не каждому от пленения уберечь удается. Да еще при этом собственной рукой заколоть Мухтар-пашу. А это именно его отчаянные анатолийские головорезы изрядно нам попортили нервы. Об этом кровожадном волке даже государю ведомо было. Неуловим, уж три года как. Знатного воина ты турок лишил. Без малого две тысячи сабель за ним. Хм... Было.

Немного отодвинув меня рукой, полюбовался на крестик, потом поднял свой взгляд и уставил его прямо мне в глаза. Совсем не благодушный, как секунду назад. Скорее наоборот...

- От меня графу Васильеву привет передашь. Чай помнит меня и моим стариковским благословением не побрезгует. Мы с его отцом... Ну, да то - дела прошлые.

Так вот. Передашь поклон и письмецо. Об услуге просить графа хочу. Пусть переправит мое мнение адресату негласно, а то у меня тут в штабе лишних глаз больно много. Он может. А уж я в долгу не останусь.

Турка добиваем. Нам уже про мир думать надобно, а в Петербурге не все и не всё видят так, как тут есть на самом деле. Считают, как всегда, что им там видней.

Союзники мне надобны в столице...

Хоть и не твоего ума это дело, но разъясняю.

Письмецо должно попасть либо в руки графу - либо никому. Со сроком не тороплю. До Рождества управится, и ладно.

Коли ты у графа под командой ходишь, то тебе - верю. Пока... - Взгляд стал еще острее. Неприятный и жестокий, словно предок его ордынский, Кутуз глядит глазами генерала.

- Не подведи меня, поручик.

Ступай.

Налево-кругом. Чеканя шаг, высоко держа голову. Ать-два.

И за что мне такое наказание? Опять - письмо, опять - передать, опять - негласно. Ты, Серый, хоть знаешь, что долго такие доверенные особы в гонцах не задерживаются? Либо стремительно растут в чинах, либо исчезают. Техника, понимаешь, безопасности...

С таким везением, Серега, не быть тебе простым драгунским офицером.

Впрочем, простому драгунскому офицеру не светит и внимание семьи Мирских. Не забыл?

Ага. Забудешь тут... Письмецо последнее - вот оно, у сердца во внутреннем кармашке лежит. Ее запах еще хранит, душу тебе согревает.

Ладно, отставить лирику, пора в дорогу. Дождик накрапывать стал, небо затянуло, надолго, похоже. Дождь в дорогу - добрая примета.

Хорошо, плащ накинул, как чувствовал, что погода испортится. Во, туркам туго придется в лагере на нашем берегу. Мало того, что голодно и холодно по ночам, так еще и мокро будет.

Сейчас и тронем. Там мои архаровцы уже все должны были приготовить. Заждались, небось.

Так...

А это что такое?

Во дворике за плетнем стоит груженая коляска с поднятым кожаным верхом. Запряжена отчего-то четверней рослых гнедых, хотя денег я давал на пару. Солидный транспорт. Весьма и весьма...

Я бы даже сказал, несколько перегруженный экипаж вышел. Теперь понятно, отчего в кузню коляску утащили вчера. Видать укрепляли транспортное средство, демоны. Там и загрузили, от глаз моих подальше. Откуда дровишки, да еще в таком количестве?

Нет, один пассажир мог разместиться в экипаже с известным комфортом. Возчику тоже будет удобно на облучке, но и только.

А чему я собственно удивляюсь?

Имеется барин-лопух, а при нем - два ветерана и скомороший сын. Вы представляете себе, чтобы эти трое не позаботились о своем барине? Как зачем? Чтобы не мешал позаботиться и о себе, любимых. Не упустят своего, блин, опытные вояки.

Драгуны уже верхами. Грач - на сером Трофее, фельдфебель на отличной караковой (окрас почти вороной, с коричневыми или желтыми подпалинами) ахалтекинской кобыле, цены немалой. Откуда неучтенные животные? Кого грабанули?

Оба всадника весело скалят зубы, явно ждут моей реакции. Гаврила уже облаченный в цивильную одежду, в дорожной бурке от дождя восседает на облучке. Морда лица благостная, но губы готовы разъехаться в улыбке. Понятненько, это представление - плод его артистической мысли.

А фиг-вам, индейская изба...

На фэйсе - сама серьезность.

Отложим разборки, а вот игру вашу продолжим.

С важным видом нового русского в автосалоне, обхожу экипаж, пинаю колеса, исследуя прочность обода, на манер проверки баллона в джипе. Покачал по-хозяйски коляску, проверяя рессоры, дергаю за ремни, крепящие многочисленные баулы. Важно кивнул головой, мол, одобряю. Торжественно восседаю на обтянутое парусиновым чехлом сидение, положив локоть на громадную корзину с плетеной крышкой, лежащую на сидушке рядом.

- Человек! - Ткнул Гаврилу в спину ножнами Дель Рея. - Трогай!

Дружное ржание всех сопровождающих было мне ответом. Оценили мое лицедейство, паразиты. Всегда в дорогу лучше отправляться с хорошим настроением и легкой душой. Тогда и дорога будет скорой.

Но сюрпризы еще не закончились. Под моей рукой плетеная из лозы крышка корзины приподнялась, и в образовавшуюся щель высунулся любопытный черный нос. Следом за ним показалась вся голова.

Ничего себе щен...

На меня карим глазом сонно уставился крупный щенок светло-коричневого, почти желтого окраса с трогательной черной маской на морде.

- Это что? - Мой изумленный вопрос вызвал еще одну волну веселья, но уже более сдержанную. Все-таки границы мои подчиненные блюдут.

- А это подарок тебе, Сергей Саныч. Да такой, от которого никак отказаться нельзя было. Мы уж так хоронили его, чтобы никто не видел... - Гаврила быстро оглянулся через плечо. Глядит на мою реакцию, при этом весело щурится.

- От кого подарок? Что за подарок? Почему подарок? А ну давай подробней.

- Ни в жисть не угадаешь, ваше благородие. - К разговору подключается фельдфебель, едущий рядом с коляской. - От турок подарок.

Не понял?

Видимо мой вид был настолько выразителен, что Гаврила поторопился ввести меня в курс дела.

Оказывается, тот дядя, который в падении порезал мне лицо и которого я все-таки достал своей шпагой, являлся большой турецкой шишкой. Пока был живой, естественно. За ним стояла очень хорошо организованная банда анатолийских разбойников, более полутора тысяч душ. Натуральных турецких бандюганов.

Их, с условием, что они пойдут воевать против неверных, собрали из многих зинданов Анатолии. Романтиков с большой дороги включили в отряд полу-бандита, полу-феодала из тех же мест Мухтара-паши. Народ собрался под стать своему командиру - жестокий и отмороженный на всю голову. Только такие и могли попытаться рискнуть выкрасть генерала русской армии. Но бойцы действительно не последние.

Этот самый Мухтар из-за необузданного характера многим жизнь попортил и среди своих, а военному коменданту крепости Видино Мулле-паше даже приходился кровником. Лет пять тому убил его родного брата. Пока велись боевые действия, кровники друг друга не имели права тронуть, страшась гнева великого визиря. Но вольный воин Мухтар-паша не прекращал по мелкому вредить и гадить видинскому коменданту, а вот тот, ограниченный дисциплиной султанского военачальника, не мог дотянуться до своего врага. Естественно, это его раздражало до такой степени, что он, в конце концов, назначил награду за жизнь своего кровника. Неофициально, естественно. Вот я и заслужил эту награду, выходит.

То, что турки четко узнали, от чьей именно руки пал в бою Мухтар-паша, говорит о высоком качестве их разведки. Но это ладно, а вот дальше по теме.

Просто в один день в нашем домике появился человек, который принес, вернее привел, назначенную награду. Русский офицер принять деньги от врага не мог, но вот подаренная в знак уважения к достойному противнику четырехлетняя кобыла чистых кровей,выученная как боевая лошадь и щенок кангала - турецкого волкодава, были наградой очень даже недешевой.

Поскольку, мою натуру Гаврила знал неплохо, решил до поры подношения врага мне не светить, а вот совета у безымянного посланца спросил. К кому мол, из честнейших купцов Дуная можно обратиться за возможностью продать несколько изумрудов, чтобы, не приведи Аллах, не обманули верного управляющего человека, к которому благоволит комендант крепости Видино? Рекомендация была получена, и пока Сережа Горский хворал, двое драгун под руководством Гаврилы весьма поднялись на скупке трофеев у этого честнейшего человека, утроив свой и командирский капитал.

Жуки...

Душещипательную эпопею мне поведали под знакомство и беседу с Кангалом. Тот задумчиво жевал своими еще молочными зубками-иголочками мою руку, а я трепал его за ухом. Судя по зубам четыре месяца звереньке, а уже здоровый кабан, еле на сидушку помещается.

- Что же из тебя вырастет-то, зверя? Говорят, такие как ты со львом раз на раз сходиться не боятся. Семья твоего хозяина для тебя что-то подобное богам, а лучшего охранника для дома просто не бывает. Знаешь это? Знаешь...

Для того ты и рожден. Ну что ж, есть у меня объект достойный твоей охраны. Ты ее полюбишь, и будешь охранять. Лады, пес?

- Ав!

- Вот и договорились. И кобылка ей по вкусу придется. Как ее назовем, Кангал? А давай - Гюльчатай?

- Рррр.

- Не нравится? Хозяйка должна назвать, считаешь?

- Ав!

- Ну, может ты и прав...

А в Смоленск мы через Горки поедем. Я ведь так и не был в своей усадьбе, пора бы уж наведаться. Ну и по дороге заедем в Бражичи. Там будет твой дом.

- Тяф. Ррр.

- И не спорь...


Под мерное покачивание коляски я прикрыл глаза и представил себе, что мы с Гаврилой все так же продолжаем мое самое первое путешествие по российским дорогам. Тот же возница, почти такая же коляска, дорога. А ведь больше года прошло. Ну да, в начале июля выехали в первый раз в Горки, в середине августа вернулись. Выходит год и месяц прошли с тех пор. Вечность...

Из всего, пожалуй, только Гаврила прежним и остался. Как был скомороший сын, так и есть, только роль играет теперь другую. Вот дорога хоть и похожа, да не та и запряжка посолиднее прежней будет. Я уже вовсе не тот растерянный попаданец, а совсем даже 'благородие' и 'барин', а с сегодняшнего дня еще и георгиевский кавалер. И мне чертовски приятно ехать домой, теперь уже действительно домой, в собственное имение и в собственный дом.

На Родину. На дидызну.

Какое все-таки правильно слово. Место, где жили деды и прадеды, где они и похоронены.

Я окончательно слился своею судьбою с судьбой пропавшего в неведомых краях Сережи Горского и принял его как часть самого себя. Если уж тебе не дано было пожить, мальчик, я проживу свою жизнь за нас двоих. Могилы твоих родителей я приму, как могилы моих родных. Горские возвращаются домой, как и обещалось, в своем полном праве. Когда-то я дал такое слово старинному знакомцу твоего отца помещику Дмитриеву. За себя и за тебя...

Стучат копыта, железный обод наматывает русские версты по валашской колее. Вот и второй их десяток за спиной. Значит, на двадцать верст уже стал ближе мой дом.

Не терпится...

Хотя, если честно, не так домой ты, Серега, стремишься, как встретиться с некой дамой. Нет?

Каюсь, грешен. А вообще, друг мой, мое второе 'я', не будь таким занудой...

Вон уже и вечереет, а мы изрядно затянули с выездом. Сегодня дальше не поедем. Пора искать приют на ночь. Помнится, где-то здесь был неплохой постоялый двор...

За ужином мы в теплой мужской компании отметили награду.

Оказывается, обычай обмывать ордена, таким образом, как было заведено в мое время, тут еще не прижился. Стоило только бросить идею, а дальше все покатилось само собой.

При свете очага и пары свечей в чистой, аккуратно выбеленной комнатке постоялого двора четверо мужчин с интересом следили за моим импровизированным священнодействием. Оно соединило в себе как простой солдатский обычай двадцатого века, так и требования века девятнадцатого, а также еще кое-какие, почти забытые традиции более древних времен. Да и сами присутствующие принимали живейшее участие в ритуале. Режиссером, как всегда, выступил Гаврила. Умеет он это...

После чтение краткой молитвы обращенной к Святому Георгию, которую проговаривал вечно молчаливый Грач, неожиданно чистым и мощным голосом

- Яко пленных свободитель, и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче великомучениче Георгие, моли Христа Бога, спастися душам нашим.

Все военные выстроились напротив меня в шеренгу. Лица серьезные и торжественные. Гаврила, как гражданский, чуть в стороне. Орден положен в кружку, заполненную сливовой цуйкой до самых краев. Сама же кружка была водружена дном на плоскость сабельного клинка, который я держал в правой руке. Под общее негромкое пожелания 'чтобы награда была не последней' цуйка мной выпита до капли, вернее, до креста, который я прихватил губами, не прикасаясь при этом пальцами к самой кружке. Пить 'с меча' меня надоумил Перебыйнис, а ведь это обычай древний, казацкий. Я-то его из книг знаю, а ты откуда? Нет, не простой ты пахарь был до солдатчины, Иван Михайлович, ой не простой...

Ух! Крепкая зараза... Двойная перегонка.

Умеют делать самогонку будущие румыны.

После чего пустая кружка отброшена и разбита об пол, крест же был прикреплен к моему мундиру единственным, кроме меня, офицером, а также единственным новым лицом в нашей компании. Он же первым поздравил меня 'кавалером'. А далее, мы принялись за превосходно приготовленный и обильный ужин, отдав должное местному повару, а также выставленным для такого случая хозяином, португальскому густому вину.

Сегодня можем расслабиться. Вместе с нами на постоялом дворе расположился егерский взвод, так что мы чувствуем себя в полной безопасности. Поручик из выслужившихся нижних чинов, дядька лет сорока, службу тащит туго. Потому караулы будут беречь наш сон, а заодно и наше добро до утра.

Разумеется, он был приглашен за наш стол и с удовольствием воздавал должное жареному барашку, после того как принял участие в торжественном ритуале обмывания ордена. Хорошо, что поручик производства из простых. Служака не из зазнаек, и в его присутствии мои драгуны чувствовали себя свободно. Совсем не портил наш маленький, но дружный коллектив.

Вечер удался на славу.

Теперь мой маршрут пролегал в Бухарест, после на Хотин, а дальше на север в Витебскую губернию, в мои Горки. Расстояние солидное, где-то под тысячу восемьсот верст выйдет при оптимальном маршруте.

Считайте, семьсот верст до Хотина, дальше минуя Каменец-Подольский к Новоград-Волынскому, после на Мозырь, Бобруйск, Могилев, Оршу, а там и Витебск, а это еще тысяча сто или тысяча двести верст набирается. Не близкий свет.

Мне предоставлялся месяц отпуска без дороги, на 'обустройство семейных имущественных дел', согласно поданного еще зимой прошения. Начальство, перед тем как впрячь мое благородие в работу, решило дать передохнуть. А я что? Я - только 'за'.

Выходило так, что какой бы дорогой от Орши я не двигался, все равно мимо Бражичей не проеду. Из последнего письма я знал, что Анна сейчас там и ждет моего визита. О том, что я уже в пути уведомил ее письмом в день выезда. Все-таки почта движется раз в пять быстрее обычного путешественника.

Знаете, оказывается мы много потеряли, прекратив писать друг другу письма, ограничиваясь только телефонными звонками. Когда доверяешь свои мысли и чувства чистому бумажному листу, то есть время обдумать слова. Теперь я бы не посмеивался над письмами Сухова из 'Белого солнца пустыни', есть в этом нечто...

Даже слова не подберу. Душа, наверное, будет самое верное. Именно. Душа.

'...Вы не добивались моей любви; вы делали все, чтобы не привлечь мое внимание и не возбудить мое ответное чувство к Вам, Вы уехали и я хотела забыть Вас. И не смогла...

Это безумие, но я все время думала только о Вас. Я была в отчаянье, поскольку дала себе зарок никогда не любить более. Вы же мучили меня той благостной мукой, что зовется странным словом - любовь. Я даже, презрев условности, допустила непростительную слабость и сама написала Вам.

Возможно, со временем, я бы, в конце концов, заставила себя забыть Вас, но сегодня мне доставили пакет с вашим посланием. От бумаги шел запах пороха и льняного масла - вечных спутников военного человека, ухаживающего за оружием. Мне знаком этот запах. Строки, написанные торопливой рукой, едва угадывались под кляксами чернил. Слова пытались обогнать друг друга, теряя буквы. Друг мой, это письмо писалось не пером, а измученной одиночеством и разорванной душою безумно влюбленного человека. Как страшно и сладко было осознавать, что предметом этой бури чувств являюсь я. Еще страшнее было оттого, что в моей душе находили отклик ответные чувства. Господь в безмерной милости своей даровал мне возможность любить и быть любимой ...'

'...Я написала Ваш портрет. По памяти. Вы приснился мне сегодня, в огне и дыму сраженья раненый и усталый. Вы не можете вообразить, что это за минута была для меня. Я тянулась перевязать Ваши раны, но сон не пускал. Как я страдала...

Вы увидели меня и улыбнулись. О, в эту минуту я была благодарна провидению, которое дало мне возможность увидеть эту улыбку и после изобразила так похоже Ваше лицо и выражение! Я обрела частичку Вашей души только для себя. Я никогда не покажу вам этот листок...'

Строки из самого первого и последнего из пришедших на мой адрес писем от Анны, я перечитывал в который раз, хоть и знал их наизусть. Их было не так уж много этих листочков-конвертиков, меньше, чем пальцев на обеих руках. Они бережно хранились в кожаном бумажнике под мундирной подкладкой и были всегда со мной.

Я не знал, как в дальнейшем сложится моя жизнь, но без Анны ее уже не представлял. После того, как она ответила на мое безумное новогоднее послание и призналась в ответном чувстве, я твердо решил не отступать и не отдавать ее никому и ничему. Ни людям, ни обстоятельствам. Как? Не знаю пока.

Может - добиться у Зигмунда Мирского, ее деда и опекуна разрешения на брак с внучкой, а может - просто украсть свою женщину, на манер первых римлян. Решу еще.

Прежде не было времени думать о нашем будущем, служба и война забирали всего меня без остатка. Но вот теперь в дальней дороге времени поразмыслить об этом более чем достаточно. Не меньше месяца добираться. Если дороги развезет, тогда больше 50 верст в день не одолеем никак. Будет сухо - дней за двадцать пять доберемся, ведь больше 70 верст в день проезжать не станем. Лошадей жалко. И вообще, лучше ориентироваться на большую цифру. С запасом.

Военная дорога до Хотина держала нас в постоянном напряжении. Пошаливали и кучки мародеров из местных, и гайдуки, и дезертиры, а мы с нашим скарбом являлись добычей лакомой. Но - обошлось.

По-видимому, вид четверых вооруженных до зубов путешественников перевешивал желание местных Робин Гудов обогатиться за наш счет. Кроме того тутошний народ усвоил накрепко, что нападение на русского офицера безнаказанным не останется. Были прецеденты... Отряды карателей из егерей и армейских жандармов в течение недели находили виновников и вешали вдоль дороги и их самих, и их семьи. Методы поисков отличались жесткостью военного времени. Были и заложники, и сожженные хаты, и допросы с пристрастием. Жестоко? Возможно. Но, это - война. Со своими твердыми правилами.

- Солдата, а паче того офицера может убивать только солдат вражеской армии, а всяким прочим это заказано.

Карали за такое быстро и неотвратимо, причем абсолютно не зависело, какой армии офицер стал жертвой разбоя. Во всех армиях Европы так было принято. Да и в турецкой тоже. Традиция-с.

До Хотина добрались быстро. Всего за восемь дней. Кони находились в прекрасной форме и в силе, а для четверни тянуть наш экипаж вовсе не в тягость. Почти все время шли на рысях. Делали в течение дня пару остановок у водоемов или колодцев, и снова - вперед. На ночевку становились при первых признаках сильной усталости лошадей. Старались их не перегружать.

Погода пока тоже баловала. До конца сентября оставались еще четыре дня, а значит, мы в этом месяце одолеем не меньше трехсот верст. Вот только одно беспокоит...

До этого ни одно мое путешествие не обходилось без приключений, мордобоев и всяких разных событий, а тут - как отрезало. Едем и едем. И к чему бы это? Самое значимое событие - потерянная подкова или несвежее мясо, которым на постоялом дворе обожрался Кангал.

Щен был одновременно и отрадой и проблемой ходячей, вернее бегающей. Энергии в нем, как в мини электростанции. Кроме того, меняются зубы и, пес грызет все что видит, постоянно куда-то падает и запутывается в густых кустах. За птичкой, понимаешь, полез. Охотник.

Впрочем, проблема не так и велика, поскольку из этого нескладеныша, часто путающегося в своих слишком быстро растущих лапах, обещает вырасти первостатейный охранник. Уже теперь коляска, лошади и люди, которые едут со мной, являлись объектом охраны звереныша-подростка. Свои, добровольно взятые на себя обязанности сторожа, Кангал тянет на совесть и с важностью неимоверной, жертвует для этого даже играми. Грач его потихоньку натаскивает, да и я занимаюсь. Зверенька принял меня за вожака и старается угадывать все желания. Забавное существо. Мне он нравится. Я ему тоже.

Грач обнадежил, что после Новоград-Волынского позволит мне сесть в седло Трофея. Тот, несмотря на свой злобный нрав, был довольно дисциплинированным конем с очень мягким ходом на рыси. В то же время кобылка, все-таки получившая за свой легкий и ласковый нрав прозвище Хюррем (Веселая), была несколько более игрива, чем надо. Молодая совсем. Внезапное взбрыкивание лошади под седлом для меня являлось пока не желательно, так что познакомлюсь я с этой лошадкой попозже.

Гаврила уже бодро передвигался, лишь прихрамывал заметно . Свежий воздух дороги действовал на обоих раненых благостно. В общем, до Орши мы добрались вообще без приключений. Невиданное дело! Но мне понравилось.

Осенняя дорога в разгар бабьего лета - нечто волшебное. Понимаю, почему Пушкин так любил эту пору. Палитра цветов - богатейшая. Желтые, багряные и медные тона опалой и еще держащейся на деревьях листвы, чернота вспаханных на зиму полей, таинственная темнота ельников, и зелень сосновых лесов. Все это на фоне серовато-голубого неба и алой зари. Прозрачность воздуха была такой, что казалось можно заглянуть за горизонт. Дышалось легко и вольно.

Ах, благодать Господня!

Порою, коляска спонтанно останавливалась, и мы все замирали перед этим великолепием словно в храме. Проезжалось сквозь эту красотищу, как сквозь одну бесконечную художественную выставку самого выдающегося из всех художников. Природы.

Мир замер в преддверии зимы, балансируя на границе тепла и холода.


Долгожданные приключения настигли нас за Оршей. Вернее, начались они раньше, просто я о них не догадывался. На первой дневной остановке, чтобы подкормить и напоить лошадей, Гаврила подошел ко мне с несколько озабоченным лицом.

- Следят за нами, Сергей Лексаныч. Сперва думал, примерещилось, а теперь точно знаю - следят.

- С чего взял? - Я вообще-то доверял чутью управляющего. Наверное, оттого его беспокойство передалось и мне.

И то... Полторы тысячи верст проехали без проблем. Не бывает! Со мною, во всяком случае.

- Дык, сперва думал конокрады. Лошадки-то у нас на зависть, вот люди и примеряются. А после пригляделся, не, не тот народ. Больно уж чистые и откормленные. Скорее пахолики (слуги) чьи-то. Кое-как следить обучены, в открытую на глаза не лезут, но соглядатаи так себе...

- Давай, по порядку.

- Стало быть, так. За день, до Орши, как ставали на ночь, приметил я человечка. Сидит за столом, ест. На всех поглядывает, а в нашу сторону ни разу и не глянул. Странность...

Дальше, в Орше, как в гостиницу вселялись, и полдня еще там были. Опять странные люди крутились. Но я еще не забеспокоился. А сегодня утром - вот он, опять тот знакомец, которого под Оршей видел. И опять - не глядит.

Ну, я полегоньку за ним прошелся. И верно. В трактире он еще с такими же знакомыми рожами, что подле нас терлись, пересекся. Четверо...

Подслушать не вышло. Решил я тогда глядеть за птицами. Маненько овса на дорогу просыплю, так пичуги за нами и подбирают. А как мы отъедем подале, фррр и взлетели. От корма так взлетают, ежели спугнет кто. Так, что за нами кто-то хвостом едет, а на глаза не кажется. Вот и решил встать так, чтобы кусты стоянку прикрыли от чужих взглядов и все вам обсказать.

- Понял, Гаврила, понял. Молодчина. - После скомандовал.

- Драгуны - ко мне!

Грач и Перебыйнис, которые стояли несколько в стороне, подошли.

- Вам Гаврила о своих подозрениях говорил?

- Говорил. Я, правда, ничего такого не углядел, но на сердце маетно. - Иван Михайлович покачал головой. - Наверное, надо опять оружие под рукой держать, как в Валахии. Береженого - Бог бережет.

- Делайте. Только незаметно. Хорошо, баул с оружием на самом верху поклажи. Потихоньку распотрошите. Ружья пусть в коляске лежат, но близко, чтобы вмиг достать, да по второму пистолету возьмите в кобуры при седле. Сабли к седлам приторочите, да еще по пистолету под плащи, чтоб в глаза не кидались. Все проверить и быть готовыми...

Гаврила, тебе мушкетон дробовой под руку. Тоже, чтоб не на виду. Едем и ждем. Нападут - отведают свинца, а не нападут до вечера - сами наведаемся к попутчикам этим прилипучим. Порасспросим, чего они нас пасут.

Люди преобразились. На физиономиях у всех появилось довольное выражение. Как же. Намечается драка. Радость-то, какая! Что за народ? Наркоманы адреналиновые, чесслово. Хм... И я, вместе с ними.

Кангал, отстань. Ты для таких дел еще мал.

Ррррр. Уиии...- обижается еще. И вообще, мужчины не скулят. Понял?

Тяф!

Когда знаешь, что и как, то слежку обнаружить уже не так и сложно, тем более народ далеко не зубры из внешки. В течение дня, наши ухари все-таки раза три засветились нам на глаза. Верховые. Четверо. И ведь предъявить им нечего, едут себе и едут. Может им по пути? Дорога-то не купленная.

Ладно. Что вы за люди, мы не знаем, но мне вас уже жалко. Чего жалко? Так сегодня на вас нападут. Ага. Разгневанные местные жители.

Коней отнимут, разденут и на дороге оставят. Может еще, и побьют слегка. Ну, спутают вас, с людьми....эээ, скажем помещика Троекурова, которые повадились по девкам местным шастать. Вот аборигены вас и поучат дубьем. А вы будете кричать , мол мы не люди этого самого Троекурова, и в глаза-де его не видели, а мы есть... Вот так мы и узнаем, кто вы есть. Засветите ксиву, хлопчики, никуда не денетесь.

На роль народных мстителей у нас подошли драгуны, играющие крепких сыновей почтенного крестьянина, а крестьянином, седым и хромым дядькой в годах был Гаврила. Этот водевиль надо будет сыграть блестяще, главное чтобы борода в неподходящий момент не отклеилась. Скомороший сын опять оказался на высоте, преобразив и себя и своих друзей. В наложенном гриме из подручных средств даже я не узнал бы их.

Поскольку мы остановились на ночь на небольшом хуторке, то наши наблюдатели, чтобы не мозолить нам глаза, были вынуждены разбить лагерь в ближайшем лесочке.

Спали голуби у огонька, как тут из леса вылезли "аборигены" и вмиг скрутили четверку сонных людей, лишив их попутно одежды, до исподнего. А ночки-то уже прохладные и земелька холодная... М-да.

Вот и первая неожиданность, вместо ожидаемого мата плененных звучит и 'курвий сын' и 'пся крев' и 'лайдак'. Так...

Антирэсненько. Чьи ж вы, хлопцы, будете, кто вас в бой ведет?

Карающие батоги 'крестьян' вызвали целую бездну ругательного красноречия, воплей боли и обещаний ответного гнева, как от самих терпил, так и от их хозяина. Когда дерут холопа, он всегда хозяином грозится. Так и узналось имя человека, который за нами решил понаблюдать.

Князь Зигмунд Мирский. Ни больше, но и не меньше. Так-то вот.

И что? Сам князь таким сявкам приказ отдает?

Нет, не сам конечно, а его ближний человек.

Какой человек?

А не твое дело! Но всех тут порвет, как Тузик грелку.

И тут на сцене появляюсь я ...

Кажется, хлопчики что-то начинают понимать. Но как только возникает Гамлетовская дилемма быть битыми, или не битыми, вопрос решился однозначно. Раскололись, как грецкий орех. До самого своего гнилого ядрышка.

На меня наехал пан Збышек Заремба - идейный вдохновитель и организатор по претворению в жизнь пожеланий князя Мирского. И по некоторым приметам претворяет так, как сам понимает, или же, как ему выгодно. А ты мне еще казался неплохим человеком, парень. О прежней приязни теперь не может быть и речи. Ты выбрал.

Поскольку его сиятельство имеет желание со мной поговорить, пан Збышек, решил меня схватить и привезти к князю собственноручно. Чтобы высказать свое рвение, пан хотел привезти меня в мешке. А может унизить захотел? Покуражиться?

Зря он это. Мне достаточно было только прислать весточку. Я весьма уважаю князя и встреча с ним для меня - честь. А посему...

Хотят встретиться - надо ехать. Это относительно князя.

Хотел поиграть в 'кавказкую пленницу', значит быть тебе в роли девушки в спальнике. Это касается пана Зарембы.

А ну колитесь, гады, где сейчас один и где другой и валите. Не, одежды я вам не отдам, и седла не отдам, и сапоги. Вот лошадей оставлю, в том лесочке, что в пяти верстах отсюда. До утра и дочапаете. Итак, слушаю...

Ага. Как и ожидалось. Князь гостит у своей внучки. Третий день уже в Бражичах. Пан Заремба с пятеркой гайдуков и десятком пахоликов - на хуторе, в полудне езды от Бражичей.

Гаврила, хутор и дороги в округе знаешь? Чудненько...

О планах их милости пана Збышека хныкающие терпилы ничего не ведают, рылом не вышли. Их дело следить и каждый день посылать гонца. Ехать позади, и в случай нужды помочь...

Какой нужды? Впрочем, и так ясно. Так...

Еще по десятку гарячих каждому по мягкому месту, чтобы коней в поводу вели, и - свободны.

Рассвет встретил нас в дороге. Встретил первым затяжным, настоящим осенним дождем. Но настроение отличное. Я зол и весел. Дождь сечет противный и мелкий, через два дня будет не проехать, но пока еще дорога не размокла и потому идем мы ходко.

Таких вещей спускать никому не намерен. Никому...

Но, каков же ты скот, друг Збышек! Я ж тебя ласково изничтожу, ты, мелкозернистый макак с пальмы острова Борнео...

Что, нет таких макаков? Будешь первым... Мелким и зернистым. Я тебя с прахом земным смешаю. Как там мудрость гласит? 'Да будет воздано каждому по делам его', кажется так. Ну, по крайней мере, близко.

Ведь эта поганка меня не просто подсидеть хочет. А публично унизить. Перед князем, еще туда-сюда, но перед Анной... Да помереть легче, чем такое...

С фантазией действует парниша. Уж не знаю, по своей инициативе, или по приказу своего босса ты землю роешь, аки роторный экскаватор в угольном карьере. Стахановец.

Может, в женихи метишь? Так вроде калибром ты до Мирских не дотягиваешь.

М-да. А сам-то я дотягиваю?

Так ведь то - я, единственный и неповторимый. Меня такая мелочь беспокоит меньше всего, поскольку я дитя иной эпохи. Мне можно. А тебе - нет. Табу.

Хотя, запретный плод, и все такое...

Ладно, Серый, хорош ругаться, давай думать. Князь Кочубей тебе говорил - пора взрослеть. Вот и начинай. Спокойно и по возможности без эмоций. Вдох, выдох. Успокоился? Ну и ладушки...

Как там эти поротые задницы говорили?

- 'Вывалить из грязного мешка на ковер...'.

Нет, на князя не похоже. Хотя... Типус тот еще, по молодости его эпатаж и самодурство на всю Литву были известны. Может напрямую и не приказал, но вот намекнул, дескать, не церемонься, пан Заремба. Может быть?

У князя Зигмуда Мирского - может. Хоть и с натяжкой.

При всем уважении, но...

А если честно и без подхалимажа? Понимаю, что дед тебе симпатичен, но, Серега, ты ведь знаешь, олигарх и есть олигарх. Хоть сейчас, хоть в твое время. Они такие..., скажем так, неординарные товарищи. Согласен?

Короче, гляди сам. Державный муж, любящий дед, богат как Монте-Кристо и знатен, почти как герцог. И какой может у человека быть нрав? Ответ однозначный - сволочной. Эт к гадалке не ходи.

Еще вопрос. А зачем все это затевалось?

Вот тут два варианта.

Один - плохой. Он не желает меня видеть подле своей внучки вообще. Хм...

Не клеится. Зная его нрав..., нет, не клеится совсем. Скорее всего, подослал бы ко мне бретера, или велел бы шлепнуть без затей из-за угла. Мой тайный статус ему ведь не известен, чтобы со мной миндальничать? Надеюсь...

Если так, что его могло сдержать?

Не - что, а - кто. Анна. Для него - Анюся. Все же любит он ее по настоящему, трепетно. Все бы деды так внуков любили. М-да. И она его...

А вот второй вариант обнадеживает. Князь еще не принял решения и проверяет меня на вшивость. Вот это в его стиле. Сам экстремал, и другим бесплатный экстрим устраивать любитель. Выкручусь - тогда будем поглядеть, упаду ниже плинтуса - Анна сама отвернется. Может быть? А запросто...

Я конечно в глазах князя - валет, но Збышек Заремба и вовсе - шестерка. А шестерка валета не бьет. Разве что кто-то назначит ее козырной.

Ню, ню... А мы козыря поменяем.

Мешок? Ну нет, это - плебейство, это - не по-нашему.

Хоть и хочется, аж до зуда. Но... Невместно это, Серега. Так что - крепись. Мы наступим на горло собственной песне. Уроним скупую мужскую слезу и - наступим. Так надо.

Да и мало ли, какие виды князь на своего помощника имеет? Полностью его мешать с гумусом не будем. А вот привести его в смешной вид, чтоб на 'хи-хи' при князе пробило или что-то в этом роде. Чтобы вышло, он-де пошутить хотел и я вроде как посмеялся.

А что, это - мысль.

- Стой! Привал... - командую, и сам схожу с седла Трофея.

- Гаврила, Грач, Иван Михалыч, всех спрашиваю. Можно так напоить человека, чтобы он себя дня три не помнил и шутом гороховым выглядел? Или спал беспробудно? Интересуюсь потому, как отплатить хочу пану Зарембе и представить его в виде непотребном перед князем. Попервоначалу хотел и его в мешок засунуть, но после передумал. Лучше уж так...

Мне показалось, или Перебыйнис действительно качнул головой с легким одобрением? Гаврила же откровенно разочарованно хмыкнул. Его натуре явно хотелось спектакля по полной программе. Коновал задумчиво поковырял носком землю. После выдал.

- Есть такие травы. В вино подмешать - человек будет спать, и водой не отольешь. Только потом худо будет. Сильно худо... - и умолк.

- У тебя есть? - спросил я. - Надо на полтора десятка народу. Хватит?

Кивнул. Оно и не удивительно, у него целая травяная аптека для лечения лошадей с собой в сумке всегда имеется.

План начал прорисовываться. На хуторе, где сейчас находится пан Заремба ориентировочно человек пятнадцать. Из них пятеро - гайдуки Мирского, остальные - просто вооруженные слуги из разряда лакеев, псарей, конюхов и иного обслуживающего люда. Народ физически крепкий и своему барину преданный. Недооценивать их не стоит. Особенно гайдуков. По нашим понятиям - бодигарды. То есть - телохранители. Профессиональные вояки. Со своей спецификой, конечно, но в драке - злые. А нас - четверо. Значит, что...? Значит - не деремся. Будем брать хитростью.

Эх... Прощай двухведерный бочонок португальского, что везу из самой Валахии. Уж больно мне по сердцу вино пришлось, когда обмывали 'Георгия'. Откупил у валаха с переплатой. Жалко, но ничего не попишешь. Вина должно быть много и оно должно быть хорошим, чтобы все отведали. В такую промозглую погоду, самое то.

Так же думали и трое караульщиков на въезде в хутор, к которым утром вышел слишком борзый, пьяненький мещанин с бочонком на плече. Мало того, что под мухой, так еще и уважения не проявил. Может и не тронули бы, да тот сам стал по пьяной лавочке приставать, пока не получил в рыло.

А что у тебя там? Ага, вино... Давай сюда. А сам вали, покуда цел...

А че? Доброе вино. Панское. Дукаты стоит. Когда еще такого попробуем? И с товарищами надо поделиться, и командиру поднести с уважением. С утра негоже, но ведь только попробовать. И то... Сыро-то как. Сейчас винцо в самый раз.

Схема срабатывает в любой мужской компании безотказно. Коллективизм, это - сила. Бочонок, стремительно теряя свое наполнение на коротеньких остановках в кружке пахоликов, пропутешествовал в избу, где находилось начальство. Начальство испробовало, одобрило, но и пожурило слегка добытчиков за несанкционированное распитие. После продегустировало более основательно. И все... Зелье взяло свое. Хутор захватил Морфей и вместе с ним четыре по-восточному одетых мужчины подозрительной наружности.

Ну, не в мундирах же нам было хулиганить, а экзотических одежек мои орлы набрали в достатке? А хулиганили мы знатно, со вкусом.

Коней разогнали. Одежку со спящих слуг и гайдуков поснимали, и вместе с сапогами и оружием утопили в рыбном пруду.

Бррр, как же им холодно будет все это доставать.

Приватизировали пару седел, а на остальных порезали ремни. Замаются чинить. А еще украли спящего пана Зарембу, перекинув его через круп Трофея. Жаль, что он этого не может прочувствовать.

Заплатили хозяйке хутора золотой червонец, чтобы позаботилась о болезных, когда проснутся. Хозяйке, оттого, что хозяин тоже винца отведал. Спят, они теперича...

От того места, где мы разделались со слежкой, до Бражичей добираться дня два. По-прямой, как птица летит, будет верст шестьдесят пять, может семьдесят. Но в этих местах среди болот и лесных чащоб, прямых дорог нет. Можно смело считать верст сто двадцать - сто тридцать. Но наши лошадки первую сотню, до хутора, где мы слегонца пошухерили, прошли за один световой день. Отблагодарили неутомимым бегом за то, что мы их берегли всю дорогу. За ночь и подготовиться успели и даже слегка отдохнули. Оттого и вся операция 'кавказская пленница' прошла на ура.

Продумали мы и торжественный въезд в маеток.

Итак, в пятом часу, как раз и дождь прекратился на время, в ворота усадьбы 'Бражичи' въехала необычная процессия. Впереди, на отличном сером, рослом коне драгунский офицер в полной форме. Серый же, в тон коня, офицерский плащ откинут, открывая левую сторону мундира, на котором белеет эмалью Георгиевский крест. У пояса сверкает золотом эфеса шпага с коронованным Аннинским орденским знаком. Рука - на талии, едет подбоченясь. За ним два суровых драгуна при палашах у бока, при ружьях за спиною на ремне и с зарядными сумками на перевязи. Один из них ведет изумительной красоты караковую лошадь под красной попоной. И замыкает процессию запряженная парой коляска, на козлах восседает Гаврила, а на пассажирском сидении, безмятежно раскрыв рот, спит пан Заремба. Его сон охраняет сидящий напротив светло-коричневый крупный щенок. Картина уморительная, скажу я вам...

Мы торжественно приближаемся к парадному подъезду.

Дверь дома открылась и на крыльцо выходит хозяйка в сопровождении невысокого властного старика. И весь сценарий летит в тартар...

Все произошло в секунду. Один и тот же вихрь выдернул меня из седла и подтолкнул прекрасную женщину к ступеням крыльца, а после буквально швырнул нас навстречу друг другу. Я не думал, что так бывает в жизни. Но так есть...

Анна споткнулась в беге, но я успеваю подхватить ее и мы стоим в объятьях друг у друга, оглушенные бешеным громом стучащих в унисон сердец. Мир замер. Есть только мы. Я - ты, и ты - я. Мы словно вросли друг в друга. Нет Сергея и нет Анны. Есть МЫ. И все...

Она улыбается сквозь слезы, а я что-то шепчу и целую ледяные пальчики, отогревая их дыханием.

Все хорошо, родная. Я здесь...

Все хорошо, милая моя. Я с тобой...

Здравствуй...

Смотри... Дождь опять пошел... У тебя все лицо мокрое...

Здравствуй...

А у тебя шрам... Больно было?... Нет... Ты...? Да... А я... Я знаю...

Здравствуй...

Ждала... Ехал... Сильно... Очень сильно... Я тоже...

Здравствуй...

Голос с крыльца вернул нас к действительности.

- Анна, ступай, переоденься, ты вся промокла, девочка... - слова звучали на польском языке ворчливо с чуть приглушенными повелительными нотками.

Анна неохотно оторвалась от меня, а потом вдруг весело рассмеялась. Как колокольчик серебряный...

- Tak, dziadek ( Да, дедушка.). - Взбежала на крыльцо, как серна, и чмокнула сурово хмурившего брови пана Зигмунда в щеку. - Kocham cię. ( я тебя люблю).

Губы старого князя тронула улыбка. И он ласково погладил женщину по волосам. А она, опять весело рассмеявшись, убежала в открытую дверь.

Я стоял под усиливающимся дождем и был счастлив и глуп. И снова счастлив.

Князь молчал. Я тоже.

Обстановку переломил Кангал. Ему надоело сидеть в коляске, и он неуклюже протыбудынел, иначе этот щенячий галоп назвать трудно, к новому человеку. Знакомиться...

Подбежал, непосредственно как все дети, ткнулся носом в руку князя, а после плюхнулся перед ним на задницу, метя хвостом по земле.

Старый князь, кряхтя, присел. Один из лакеев моментально поддержал его за локоть, а пан Зигмунд серьезно глянул в веселые щенячьи глаза и слегка потрепал Кангала за ухом.

У щенка полная торба счастья. Ребенок ты собачий, все-то у тебя хорошие, всех-то ты любишь...

- Кто это? - Князь опять потрепал щенка за ухом, потом с таким же кряхтением распрямился. Глаза его переходили с меня на Гаврилу, Грача, Перебыйниса, щенка. Опять на меня.

- Кангал. Друг. - Я вспомнил нашу первую встречу и свой ответ на один из вопросов князя.

Тот, видимо, тоже вспомнил, потому, как чуть улыбнулся и проговорил.

- У вас хорошие друзья, поручик. Надежные...


После ворчливо добавил:

- До ужина еще часа два. Пусть ваши люди устраиваются в гостевом флигеле. Мой управляющий даст указание. - Взгляд на стоящего перед ливрейной толпой пожилого человека и небрежное движение рукой, на который тотчас последовал молчаливый поклон.

Ишь ты. Точно, как благородный граф де Ля Фер к своему немногословному слуге Гримо. Значит, не выдумал Дюма такую манеру общения господ со слугами, вот сейчас воочию вижу. Аристократ, ети его... Внушает... А вот меня, честно говоря, раздражает. Все мы - правнуки Адамовы. Не из золотой глины твоего предка, князь, Господь лепил. Как и всех нас - из грязи. Но это я, так, комплексую наверное, оттого и злюсь. А князь продолжил.

- А пока попрошу вас, пан Горский, побыть моим гостем... Моим личным гостем.

Возражения?

- Ни в коей мере, ваша светлость. Готов. - Ага. Хотя, где - 'готов'? Я все еще чувствовал некоторое смущение от нашего с Анной порыва. Даже мурашки с кожи не сошли.

- Тогда, прошу. - Князь пристукнул тростью о пол.

Комнату, в которую меня пригласил князь, можно назвать одним словом. Роскошная. Судя по всему, Зигмунд Мирский теперь частый гость в Бражичах и апартаменты частично переделана под его вкус. Прежде тут было скромнее.

Но я в этот момент не разглядывал интерьер, разговор предстоял серьезный и от него многое зависело. Дверь затворилась за пятившимся лакеем, и мы остались вдвоем. Как когда-то...

Князь уселся не за стол, как я ожидал, а в гостевое кресло, жестом предложив и мне присесть в соседнее. Лицо задумчивое, даже несколько отрешенное. Не злое. Хм... Отчего у меня впечатление, что УЖЕ не злое? А вот раньше... Н-да. А может впечатление обманчиво? Что-то скажет, потомок Рюриков?

- Поручик... - все-таки 'поручик'. Не 'Сергей Александрович' и не 'пан Горский'. Не самая лучшая примета. Впрочем, и вопрос оказался довольно неожиданный.

- Поручик, обязательно ли было выставлять пана Збышека на глум (на позор) перед людьми? Ведь он лишь instrumentum mea consilia (средство для моих замыслов (лат.)). Вы ведь это поняли, не правда ли?

- Он жив, ваша светлость. И не в мешке мучном, как мне того желал. А долг, он возвратом хорош, платежом красен!

Ну и кто меня за язык тянул с этим 'платежом'? Князь изумленно вскинул голову, явно принял на свой счет. Вот, блин. Неудачное начало разговора. Я продолжил, стараясь сгладить свои резкие слова.

- Вот я его и поучил, хоть и не строго. Это ваша привилегия - карать или миловать своих людей. Мне же он ничего плохого сделать не успел. Все можно и в шутку обратить... - Нет, кажется, смягчить не удалось, изумление все явственней сменялось гневом на лице Мирского.

- Я того желал, поручик. Я... - глаза магната сверкнули молнией. С губ сорвалось несколько слов крепкой польской ругани. Но слова - ерунда. Вот тон, которым они были сказаны... От его взгляда и ярости в голосе я как ошпаренный подскочил, а рука легла на эфес. Все произошло непроизвольно, словно перед противником в бою. На рефлексе.

Впрочем, князь почти моментально взял себя в руки и продолжил далее уже более ровным голосом.

- Я желал бы вообще уничтожить вас, но, увы - опоздал. Этим я сделал бы больно Анюсе, чего не желал никогда. Вы уже в ее душе.

Впрочем...

Признаю. В этом есть и моя вина. Вы заинтересовали меня своей необычностью, отчего же моей внучке не увлечься вами? Недоглядел...

Скажу честно. Анне я желал другой доли. Но... Она уже любит вас.

Вы ей не ровня, поручик, но она Мирская по крови и велений своего сердца не изменит. А мне... - Ярость опять едва не овладела паном Зигмундом, но он снова справился. Даже имя Господне и Девы Марии призвал в помощь, обуздывая свою натуру. После продолжил спокойно и даже как-то печально.

- И теперь, мне нужно решить, что делать с вами. Да сядьте вы!

Я присел на краешек кресла, а князь Мирский после нескольких секунд тишины начал говорить. Вернее спрашивать.

- Итак..., - князь сложил ладони на набалдашнике трости, с которой не расставался - Кирилл Фролин,...?

Взгляд в мою сторону.

- Да! Но встречи с ним не искал, как и обещал вашему сиятельству. Сам вышел под смерть...

- Топором по голове?

- Как заслужил. - И отчего меня не удивляет осведомленность Мирского? Рука на пульсе событий у пана Зигмунда. И правильно. Врага надо контролировать.

- А не чересчур ли?

- Нет. Я не тать, ваша светлость. Кирилл влез в сферу государственных интересов Империи. Империя его моею рукой покарала. Не стрелял бы в меня - был бы жив. Если враг не сдается, его уничтожают, а Кирилл Фролин - враг. Он не сдался. Как следствие - умер. О нем не жалею, бесчестья за мною нет.

- Следует ли это понимать, как то, что вы находились при...

- Именно, ваша светлость. При исполнении присяги. Служба.

Этот короткий диалог занял буквально минуту, после чего в комнате повисло молчание. Князь обдумывал мои слова. Упоминание об интересах Империи его явно озадачили. Наконец спросил:

- Некий Горский, чьи вирши приобрели популярность среди местной молодежи... Я вполне допускаю, что сей поэт - вы?

- Да.

- Но стихи и романсы, что печатают в 'Ведомостях', не единственное ваше творчество? Вы печатаетесь еще и под псевдонимами?

- Да. Хотел бы сохранить за собой этот маленький секрет, но на прямой вопрос вашей светлости дам прямой ответ. Желаете знать, под какими?

- Пожалуй, в этом нет необходимости. Хотя, я и удивлен влиянием ваших виршей на младые умы. И не только младые... Тема слишком обширна, пока ее оставим.

Лучше ответьте мне, за что имеете награды? Прошло всего чуть больше года с нашей с вами встречи, а вы уже офицер, причем отмеченный не единожды. Расскажите мне об этом.

- Извольте, ваше сиятельство.

После вспышки гнева у князя я неожиданно стал чувствовать себя уверенней. В конце концов, какого...

Не пацан я уже, чтобы робеть. Первый мандраж прошел. Не ровня? Нет, князь. Это вы мне не ровня. Мои прадеды ваших правнуков на портянки порвали в семнадцатом. Они не забоялись. Так что не мне вас бояться, а скорей наоборот. Вы предполагаете, а я - знаю.

По всей вероятности, князь почувствовал это изменение во мне. Глядит - ровно целится. Жаль, зеркала нет, наверняка и у меня этакий снайперский прищур на лице.

Ша, Серый. Тормози. Что это с тобой?

Не лезь на рожон. Спокойней будь, все ж возможная будущая родня. Сам решал благосклонности старца искать? Вот и ищи!

Вот так, вдохни, выдохни и веди беседу дальше.

- Протекций не было, ваша светлость. Мои скорые эполеты, сиречь обер-офицерский чин - счастливый случай, не более. Награды же - итог службы, все добыты собственной кровью и потом.

История вкратце такова.

Через короткий срок от поступления в службу попал в обстоятельства, когда от меня требовалось решение одной чрезвычайной задачи, поставленной моими командирами. Никого более осведомленного в тот момент рядом просто не оказалось, так что пришлось работать мне за совесть, да и за страх тоже. Кабы не справился с задачей, была бы для меня смерть. Но, то невеликая потеря для державы. Отчизне мог случиться значительный урон, что гораздо хуже. А также могла произойти смерть моих боевых товарищей. Вот и пришлось барахтаться, как лягушке в кринке со сметаной.

Либо - тони, либо - масло сбей.

Чудом да с Божьей помощью справился, правда, сил едва-едва хватило.

После... Ну..., служил.

Увы, слово обязывает меня хранить в тайне подробности. Тут я не волен... Простите, ваше сиятельство. Но старался служить на совесть, за что отметили меня золотым Анненским оружием и еще одним внеочередным чином.

А минувшим летом, на Дунае за ряд дел с турком отмечен 'Георгием'. Командующий лично счел меня достойным представления. Сейчас прямо из действующей армии следую.

Вот и все.

Глаза в глаза. Нет, князь, я не выскочка-пустышка. Я - офицер. Я - человек. Я - Горский. А на гонор всегда найдется гонор, и на силу - сила.

Пока мостик взаимопонимания пытаюсь строить честно. А вы?

Ты, конечно, кремень, дед, и я тебя уважаю, но не стой у меня на пути. Топтать не буду, но - одолею. Как Бог свят - одолею. Давай лучше жить дружно. А? Ты любишь Анюсю и я люблю Анну. Давай, а? Ради нее...Ну?

- Чего вы хотите, поручик? Чего добиваетесь? - Наверное, некоторые из моих мыслей князь по лицу прочел. Вон. Уже и интерес в глазах под нахмуренными бровями...

- Хочу? - А действительно. Чего? Да много чего. Жадный я к жизни стал.

- Я солдат. Стал им, и иной судьбы себе не вижу. И потому - служу. Судя по тому, как меня отметили наградами - служу хорошо. Этого требует моя честь, и, чего греха таить, мое честолюбие. Я добиваюсь положения...

Для чего? Для того чтобы иметь возможность служить еще лучше и быть еще более полезным своей Отчизне. В первую очередь это. Но не только... - набрал воздуха в грудь. Эх...

- Я надеюсь стать достойным вашей внучки, как мужчина, как дворянин и как личность. Я хочу просить у вас, как у опекуна пани Анны и как у самого близкого ей человека дозволения быть подле нее. Я, да простит Господь мою дерзость, желаю иметь шанс, дабы вы не смогли отказывать мне в праве, просить руки пани Анны, если она сама, конечно, будет согласна. Я... - только сейчас заметил, что почти кричу, но отчего-то кричу очень тихо, почти шепотом. Бешеный напор и тихие слова.

- Я счастья хочу, пан Зигмунд. А без пани Анны его теперь не мыслю. - Мне перехватило горло. Да, чего уж теперь...

Потому тихо и уже без напора добавил.

- Вы спросили, ваша светлость, и ждали откровенного ответа. Я - ответил.

Счас чегой-то будет. Ой будет... Или-или...

Мирский откинулся в кресле и прикрыл глаза.

- Дерзок...

Но смел. Везде успел. Всех задел... - А ведь дословно, с нашей первой встречи, говорит. Во, память у деда.

- Так что? Наказать за дерзость, или наградить за смелость молодца. А, поручик?

- Испытать, ваша светлость. - Я тоже не забыл наш первый диалог и отвечаю дословно, как и тогда.

- А испытаю...

Князь открыл глаза и устало взглянул на меня. Все-таки он - стар. Крепок для своего возраста, но...

И горд. Держит спину, хоть и тяжело. И еще что-то...

В глазах, в самом краешке... Стариковская слеза? Улыбка? Снисхождение? Воспоминание? Любовь?

Теперь понятно, за что тебя любит Анна.

Ты...

Ведь только для нее и живешь. Верно, дед?

Но это длилось лишь один момент. Кадр в клипе.

Миг и все. Ушел дед. Передо мною снова князь Мирский.

Жестокий и волевой человек. Политик. Патриарх. И если есть в глазах что, так это властность и ехидство.

Ее-то ты любишь, дед...

А вот меня - совсем даже наоборот.

Однозначно.

- Испытаю, но думаю, что испытание вам придется не по вкусу, поручик. Скажу честно, я опоздал вас..., скажем так, убрать от Анюси. И когда только вы успели пролезть ей в душу? Ведь уехали же почти сразу.

Я недосмотрел. М-да... Ошибся.

Повторюсь, иной судьбы хотел для внучки. Но! Вы уже в ее сердце. И значит, пока вы живы, это место в ее душе будет занято. Вами.

Но если вас не станет? А? Молчите? Вот и я - не знаю. Убил бы своей рукой, да поздно... Не простит мне такого, Анюся.

Оттого, пусть будет по Божьей воле.

И немного по моей...

Сейчас я вам, поручик, кое-что расскажу.

Только между нами.

Хочу быть честным с вами до конца. Condemnarentur - licet scire (приговоренный - имеет право знать (лат.)). Не так ли?

Некоторое время тому я стал замечать изменения в Анне. Она стала прежней веселой и озорной, словно и не было черных дней траура и неприятия общества. И в то же время, своего первого мужа она не забыла. Постоянно поминает его в своем Храме. Просто он остался светлой грустью о первой любви. Ушел в прошлое. Меня это весьма порадовало, поскольку способствовало моим планам.

Я предложил ей партию...

Во всех смыслах отличную партию. Человек был ей не противен, и я это знал. Они даже дружили в детстве, да и по положению...

Но, увы...

Анна, со свойственной ей прямотой заявила мне - нет. Что любит вас и именно вы стали причиной ее возврата к жизни. И если я ею дорожу, то должен смириться с ее выбором.

Я же, не изверг. Любит? Что ж, для меня это серьезный довод. Врагом вам я не стану. Нет. Она просила - я пообещал. Но...- Держит паузу. И губа чуть брезгливо кривится. Плохо. Кажется, любящий дедушка, сейчас ты мне скажешь 'приятность'. Чувствую.

- Но за собою я оставил право доказать, что вы не достойны ее любви. Каким образом? Ну, способов много... Я, видите ли, богат. И знатен...

Мне достаточно было только выказать свое неудовольствие вами. Исполнители? Они найдутся сами. Пан Заремба - тому пример. А ведь он только первый.

Право. Мне даже любопытно, кто и как вас сломает, поручик.

Но сломают...

Это может быть скандал, клевета, сплетня, навет, дуэль. Даже случайная смерть во время ограбления или в бою. Вопрос времени.

Как вам мое испытание?

Вот как?

Ну, вот все и определилось. Не хочешь ты мне быть другом, пан Зигмунд. Не хочешь...

Даже не так.

Не желаешь. Не по чину. Невместно. Западло. Выбирай слово на вкус, смысл один. Для вида смирился. Но не более.

А знаете, злость - лучшее средство против харизматичных личностей. Особенно холодная злость. Словно пелена с глаз.

Ладно...

- Согласен с вами, князь. - Эк покоробило то тебя обращение 'князь'. А получи. На равных - так на равных, официально - так официально, теперь никаких 'светлостей'. Это тебе за 'поручика'. Вон как брови приподнял вопросительно.

- Согласен, что сломают? - Едкая усмешка.

- Нет. Что вопрос времени. Пытаться будут. Возможно даже долго. Потом перестанут. - Ага! Удивился. Даже озабоченность мелькнула. Нет, дед, крыша у меня не поехала. Но пару ласковых я бы тебе сказал. Не для протокола. Ты не зря подобрался.

- Вы, князь, - опытный политик. Сильный и умный человек. Единственный, кого бы я не хотел видеть в числе своих врагов. И вы говорите, что мне - не враг. Чудесно. Остальные мне не интересны и тем более не страшны. Так. Легкое неудобство. - Я широко улыбнулся. А ведь и действительно, вряд ли я по зубам местным интриганам.

- Вы, не слишком ли самоуверенны, пан Горский? - Ого, уже 'пан'. Даже отодвинулся слегка.

Да что ж вы олигархи за народ такой, что только наезды и понимаете? Или на 'слабо' меня брал? Ну-ну...

- Ничуть. Пан Зигмунд, легкомыслие и самоуверенность свойственны молодости, но ей же свойственны и свершения.

Опять тихо в комнате. Руки старого человека все так же лежат на набалдашнике трости, лицо задумчиво, глаза прикрыты веками. О чем задумался, старый магнат? Ну, не обессудь. Такой уж я есть. Странный...

- Tak! (да) - Зигмунд Мирский перешел на польский язык. Наверное, он больше с собой разговаривал, чем со мной.

- Я, наверное, слишком зажился на этом свете, пан Горский! Часто ошибаюсь. Ошибся с Анюсей. Ошибся с Фролиным. Боюсь, что и с вами ошибся, пан Горский.

Смешно, но вы неожиданно напомнили мне меня самого, только полвека тому назад. Я жил так же, как вы только что говорили. Любил - как горел, ненавидел - ураганом все крушил. Жизни нектар пил полной чашей.

До сих пор вкус того нектара на губах.

Неожиданны мне ваши откровения. Но уже ничего не изменить. Испытаний вам не избежать. Хотя...

- Нет, пан Зигмунд. Не отступлюсь.

Испытать желаете? Извольте. Пусть будет по-вашему. Вы всеми средствами доказываете, что я не достоин пани Анны. Я доказываю обратное. Не ей. Вам и только вам.

Схлестнуться с судьбою? Чудесно!

Мне не привыкать выходить на Арену.

Profectus ad morituri te salutant ... (идя на смерть приветствую тебя).

Мне всегда легко давалась латынь.

- Что ж. Ответ достойный. Дерзкий и вызывающий. Но достойный. - Князь опять вернулся к русскому языку с легким акцентом. - Пусть будет так. Но некоторая договоренность все же нужна. Я не люблю ставить себя в рамки, не те у меня и возраст и положение. Но боюсь иначе я не смогу поставить в рамки вас.

Я не возражаю, против ваших встреч с Анной. Я не возражаю против вашей переписки. Дозволяю быть гостем в этом доме. Но не более.

Пока не докажете...

Со своей стороны подтверждаю намерение не вредить вам лично.

И, знаете? Это может стать даже забавным.

Старик кивнул головой, словно в ответ каким-то своим мыслям.

- Я в таком возрасте, что Господь может призвать меня в любой миг, но и вы, как человек военный, под его сенью ежеминутно ходите. Но перед смертью я хотел бы устроить судьбу Анюси. А война...

- А война, не за горами, пан Зигмунд. - Подхватил я. - Вот вам и отсчет времени нашего спора. С нашей победой все и решится и я приду просить руки пани Анны. У нее и только у нее, не спрашивая вас. Согласны?

- Вашей победы? Это не шведы и не турки, победы над которыми вам несколько вскружили головы. Забыли Аустерлиц и Фриндланд?

- Нет. Помним. Бонапарт действительно гений. Наверняка нам придется выдержать не одну тяжелую битву, но войну мы выиграем.

Это Россия. Вы имеете о ней представление. Он - нет. Оттого и будет идти вперед и вперед со своими войсками, сам себя загоняя в ловушку. Побеждая и захватывая города, но не находя там продовольствия и фуража. В селах не будет людей, на полях не будет хлеба, крестьяне, что не смогут вывезти - сожгут. Скотину уведут в леса.

Потом придут дожди. Потом морозы. Потом снег. Фуражировка станет невозможной, а еды нет. Зато есть казаки. Гусарские и драгунские летучие отряды. И селяне с топорами. И русская боеспособная армия, стоящая на горизонте, но не принимающая боя на условиях гения, при этом не позволяющая просто развернуться и уйти.

От бескормицы падут кони. Без тяги останется артиллерия. Добыча будет оттягивать спины в солдатских ранцах, отнимая силы, необходимые для боя. Ее будут выбрасывать, но уже станет поздно.

Испанская гверилья - детское баловство по сравнению с русской народной войной.

В одну сторону границу перейдут свыше шестисот тысяч солдат. В обратную сторону выйдет меньше полусотни тысяч.

Вот как будет.

- Вы видите будущее? Вещаете подобно Кассандре?

- Иногда вижу. Но тут не нужно быть предсказателем, достаточно проанализировать факты. Наполеон - гений, но Александр - упрям и на своей земле. Он не уступит. Кроме того, наш Государь имеет счеты с корсиканцем. Личные мотивы бывают порой сильней политических резонов, согласитесь. Вы слышали о покушении? И это только одна из причин.

В дверь постучались. Уже приглашают к столу. Вот и два часа пролетели. Содержательно я их провел.

Слегка поцапался с дедулей. Он меня хотел шугануть, но, кажется, это я его удивил. Впрочем, я не обольщаюсь, тут просто сработал факт нестандартного поведения.

Ага. Забил стрелку и наехал. Но получил облом, а к обломам не привык. Правда Мирский так легко не сдастся. Не тот характер.

Мне обещана веселая жизнь за то, что сломал его планы. Это - плохо.

А с другой стороны - Анна.

Вот и пусть начинают бояться те, кто намерен стать препятствием между нею и мной.

- Меня не ценят, это - минус. Но и не гонят - это плюс. - Промурлыкал я голосом Караченцева в спину чинно удаляющегося князя. Тихонько. Но у князя ритм стука трости о паркет сбился.

Ха! И кто сказал, что у стариков плохой слух...?


Ужин проходил в довольно узком кругу и в теплой, дружественной атмосфере палестино-израильских отношений. С одной стороны демаркационной линии - свита князя в составе нескольких помещиков из Минской и Виленской шляхты. Трое знакомых еще с прошлого моего визита в маеток, а двум другим представлен хозяйкой дома перед ужином. Князь не снизошел.

По другую сторону баррикады был я и, как ни странно, гостившие в Бражичах три старинные подруги хозяйки, вместе с которыми она росла. Самое интересное, двое из них замужем за русскими дворянами, а одна - за польским офицером. Им было глубоко плевать на политику, но в вопросах сердечных взаимоотношений они стеной стали за пани Анну.

Женщины, особенно замужние, вообще, более прагматичны по своей природе, ибо именно она и возложила на них ответственность за продолжение рода человеческого. Тут сантименты часто отходят на второй план.

На принца на белом коне я, конечно, не тянул, но моя целеустремленность и решительность им импонировали. Женская часть нашего маленького общества явно одобрила выбор Анны Казимировны, вынеся свой вердикт - перспективен.

Право. Кавалер, офицер, древнего рода, и явно в фаворе у власти. Не богат? Ах, да разве в этом дело? Главное, что тебе мил. Да в умелых женских руках он может достичь..., короче, может. Ах, подруга дорогая, не упусти свое счастье.

Такой странный состав за столом оказался случайно.

К Анне Казимировне на ежемесячные женские посиделки собрались подруги, с намерением погостить у нее пару дней. Но тут в Бражичи нагрянул сам князь Мирский. Извечное женское любопытство заставило визитерш несколько задержаться в гостях, и они не прогадали.

Это же благословенное женское любопытство дало мне возможность сегодня за столом обрести трех симпатичных союзников.

За ужином мы с ними вели беседы об искусстве, в частности о переводах античных и более поздних авторов на французский и польские языки. Дамы мило декламировали несколько фривольные стишки и звонко смеялись двусмысленности строчек древних греков, да и гречанок. Все это буквально на грани приличия. Экие они, оказывается, затейники были эти эллины. Не знал.

В противоположность им помещики сидели надувшись. Явно не в теме ребята. 'Им бы саблю да коня, да на линию огня...'. А женщинам, судя по всему, жутко нравилось их дразнить. Меня это веселило. Анну - тревожило.

После ужина у нас была небольшая возможность переброситься парой слов почти наедине. Пока народ перебирался в памятный мне по состязанию с гайдуками зал помузицировать, нам с Анной выпало несколько минут и возможность выйти на балкон для разговора. Бдительные подруги охраняли нас, перехватывая всех намеревавшихся помешать нашему разговору еще на подходе. Сами при этом активно грели ушки в сторону открытой балконной двери.

Есть женская солидарность, мужики, еще как есть...

- Сергей Александрович. - Анна требовательно взглянула мне в глаза.

- Дед...? Он очень сердит на вас...

И на меня тоже. Но на вас больше. Что вы поняли от встречи с ним? Меня он любит и балует, а вас может и обидеть.

- Оставьте, пани Анна... - Мы продолжали разговор в том же тоне что и за столом. Вежливо и несколько отстраненно, словно стыдясь своего первого порыва. Впрочем, не правильно. Скорее напугавшись своего первого порыва, так будет вернее.

- Оставьте, пани Анна. Я понял одно. Даже если я сейчас исчезну, на земле есть еще один человек, которому вы дороги. И этим ему извиняется многое. Ведь против меня лично, как я понял, он ничего не имеет. Я не нравлюсь опекуну именно в качестве вашего... - я запнулся подбирая слово.

- Моей половины? - Анна пришла мне на помощь. Вовремя.

Ее серые глаза лукаво блеснули.

- О Боже! Господин поручик, неужели вы просили у деда моей руки? И вы все еще живы? Но может быть стоило вначале узнать мое мнение на этот счет?

- Половины? Именно. А что? Наверное, самое точное определение, - пробормотал я - И еще... - взял ее за кисть затянутую в шелк перчатки и приблизил тонкие пальчики к губам.

Вот интересно, а зачем просить руку, если и так уже держу ее в своей ладони?

- Анна. - Я впервые назвал ее просто по имени. - На самом деле я уже спросил, и ты мне дала ответ. У крыльца...

И ничего, что это было без слов. На небесах все услышали и записали на скрижали. Сам Господь благословил нас дождиком, разве ты не заметила? И что нам теперь иные, с таким-то заступником?

Но если желаешь...? Будет так, обещаю.

Я приду и стану перед тобою на колени и попрошу твоей руки как тебе виделось и как это принято, а ты мне скажешь 'да'. А потом я увезу тебя в роскошной карете до ближайшей церкви и на руках отнесу к алтарю.

Просто еще не время. Я все же надеюсь убедить пана Зигмунда, что он ошибался на мой счет.

- К алтарю не несут на руках, на руках несут... Впрочем я о другом.

А если я скажу 'нет'? - Анна очень серьезно глянула мне в лицо.

- А если скажешь 'нет'... - Я тоже ответил преувеличенно серьезным взглядом.

- Тогда, по-разбойничьи тебя украду, закатаю в ковер, брошу поперек седла и увезу на край света. И уже там, на руках унесу, куда скажешь. У тебя просто нет выбора, милая. Ведь выбор ты... мы, уже сделали. И теперь я весь мир в другую сторону крутиться заставлю, но вместе нам быть. И все тут.

- Ты сможешь, я чувствую, Сережа. Дед знает, что стоит тебе позвать, и я уйду за тобой босая и в одной сорочке. И... Он дал нам шанс...

Понимаешь? Это выглядит не так, даже скорее совсем по-иному. Прости его, ему просто нужно иметь возможность отступить и сохранить при этом лицо. А он не умеет отступать. Совсем. И ты тоже такой, хоть и пытаешься казаться другим, даже со мной. Зачем?

Ты даже не представляешь, какой ты сильный. И... Иди, Сережа, нам уже пора. Я знаю - ты справишься.

- Клянусь. - Мои губы коснулись ее запястья.

- Позвольте проводить вас, пани Анна? - Я предложил даме руку, намереваясь сопроводить хозяйку к гостям в залу.

- Благодарю, Сергей Александрович, - она хихикнула как девчонка, - а то мои подруги уже не в силах удержать своего любопытства и сейчас сами прибегут сюда.

В зале меня ждал сюрприз. Оказывается, князь Мирский приказал доставить и установить в Бражичах музыкальную новинку - венское фортепиано. Он действительно баловал свою внучку и преподнес ей на день ангела такой подарочек.

Рояль, по меркам века двадцатого более чем скромный размерами, музыкальными возможностями, да и формой отличный, но именно - рояль. Не клавесин или клавикорд, которые составляли основную массу домашних клавишных музыкальных инструментов. Ореховый цвет лакированных боков рояля отражал свет свечей люстры. Сумасшедшей цены вещь.

Ах, мама дорогая, как же я соскучился по настоящему звуку хорошего инструмента. Нет, и здесь музыки хватает, люди поют часто. На работе, на отдыхе, в церкви. И совсем неплохо поют. Но звуки качественного инструмента звучат не слишком часто. И сейчас мой слух просто впитывал мелодику не самых сложных музыкальных пьес или нехитрого аккомпанемента к песенкам, которыми развлекали публику молодые женщины. Ух, аж пальцы зудят, так вдруг захотелось пробежаться ими по клавишам. Соскучился, честно говоря, по музыке. Рояль есть рояль, никакая гитара не заменит богатство звука фортепиано. Правда и с гитарой, и с клавишными я больше любитель, до добротного профессионального уровня владения инструментом не дорос. Мой потолок - тапер ресторанный. Для себя больше, для души, для друзей...

Но как классно звучит, зараза. Ах, лепота!

Пока музицирование проходило в ключе обмена музыкальными шутками и подначками. А поскольку уровень музыкального образования у господ аристократов весьма и весьма неплох, то происходит это весело и непринужденно. Тусовка музыкальная какая-то. Приятненькая даже.

А если что серьезное сыграть из моего времени? Хотца, прям как в детстве сладкого...

Параллельно шли иные развлечения. Шляхтичи и есть шляхтичи, в присутствии дам хвосты распустили словно павлины, я же старался держаться в сторонке. Анна и ее подруги и без того были окружены мужским вниманием.

Затевалась общая игра в фанты. Народ веселился вовсю. Даже мне не удалось отбрыкаться от участия.

В игре заправляли два старинных приятеля с одинаковыми именами, два Тадеуша Жидецкий и Корбут, или правильней Караффа-Корбут, но этот пан добродушно позволял сокращать свою фамилию, что, в общем-то, бывало редкостью среди шляхты.

Обоим под сорок, оба - старые холостяки, один из которых маленький и желчный, а другой, напротив, представительный и пышущий здоровьем. Вечные спорщики, памятные мне еще с первого моего визита. Цены бы им на свадьбах и корпоративах не было. Пат и Паташон. Массовики, понимаешь, затейники. Но очень неглупые дядьки, при этом.

Краем глаза заметил, что князь покинул наше общество.

Ушел один, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Все его сопровождающие остались. И, словно уход князя послужил сигналом, выпал мой фант.

- А этому фанту... Надо...

Ну вот. Бойся своих желаний. Извольте пан Горский...

Впрочем, шляхта меня упорно именует на французский манер 'мосье' или на русский 'господин', как бы подчеркивая разность между ними и мною, зато дамы с не меньшим упорством величали по имени-отчеству. Вот вроде - мелочь, а чего-то в их обществе она означает.

Так вот, извольте, мосье Горский, побыть лицедеем и паяцем. А изобразите-ка шута. Это ведь игра... Ах какая милая шутка...

Неплохая ловушка, выставить меня дураком. Попытка - в зачет, Тодеуши. И босс ваш вроде не при чем. Интересно, его идея или ваша импровизация?

Хотите? Ладно. Будет вам шут.

- Ну что ж. Извольте, панове. Позвольте же шуту пройти к инструменту. Коль нет бубенчиков, используем фортепиано.- Усмехнулся про себя.

- Лиры нет - возьмите бубен!

Итак. Немного предисловия...

Пальцы сами ложатся на черно-белую дорожку клавиш и пробуют..., нет, уже летят по собственной воле в импровизации из обрывков мелодий и тем, вторя моему голосу.

- Представьте пани и панове...

Ведь Господь наделил нас даром воображения.

Старинные времена.

Времена великих Королей и не менее великих Шутов. И среди них, шут - величайший из известных. Позвольте представить.

Гамлет. Принц датский...

Тихая мелодия, раздумье в музыке и такое же в тоне голоса. Начнем...

Не знать бы мне, с какой сорвусь струны,

Земную жизнь пройдя за середину,

Не спутать роль с преданьем старины

И шепот Музы - с песнями Эриний.

Быть иль не быть? Кто зеркало унес? -

Мы сквозь него так быстро пробегаем,

Что сам собой решается вопрос,

И псы луну выкатывают лаем.

Крепнет музыка. Да это не менуэт, и даже не галоп... Ах, рояльчик ты, эпохи рококо. Как же тяжело тебе вытаскивать трагические ноты эпохи иной. Но ты справляешься, родной, и с чеканным стихом Мирзаяна и с оживлением наяву гамлетовского образа в черном свитере таганковского лицедея.

Мир - слушай! А не хочешь - убирайся в тартар.

Сейчас и здесь моя Таганка...

Где мы сейчас? Уже не разглядишь,

Куда наш парус призраки задули...

Ревела буря, гром, шумел камыш,

Рыдала мышь и все деревья гнулись.

Теперь кругом - великая стена

И снег идет в холодном нашем храме,

И тишина - ты слышишь? - тишина

На много миль звенит под куполами...

Звенит мелодия. Моя. Созданная в этот миг и тут же обращаемая в музыку.

Шута хотели - вот вам шут. Не напугайтесь только...

Но нет, нигде нам не открылась дверь,

Хотя мы шли, сворачивая горы,

И чтоб от нас не скрылась наша цель,

Мы даже на ночь не снимали шоры.

Всегда к тебе, пленившая заря!

Кого твой луч не ослепил - за нами!..

Ударим в щит, и Дания моя

Пошлет данайцев с братскими дарами.

Тональность изменяется. Это уже не я говорю, а кто-то другой через меня поет хриплым голосом раздирающим душу в клочья. Вы этого не видели, не знали.

Я видел...

Знаю, что я лишь бледная тень великого поэта, но как могу... На сколько хватит сил...

Неправда, нет! Лишь музыка права.

За то, что ей одной служил упорно,

С таких глубин открыла мне слова,

Что наверху они мне рвали горло.

Все канет в нем: и говор наших лир,

И всей Европы призраки и вещи.

Я за тобой! На скандинавский мир

Одним безумьем больше или меньше...

Форте! Еще форте! Срываю голос, ну и черт с ним... Допою... на краю...

Я вижу всех, кто выйдет эту роль

Сыграть всерьез, того еще не зная,

Что их судьбу и злую нашу боль

Одним безумьем я соединяю.

Вот гул затих. Я вышел на помост,

И мне в слезах внимают фарисеи.

И свет софитов бьет меня насквозь,

И от него вокруг еще темнее.

Да, я хотел сказать: "Остановись,

Покуда сам не ощутил всей кожей,

Как дорога, как дорога нам жизнь!.." -

Когда открыл, что истина - дороже,

Что каждый шаг записан, как строка,

Где небеса свои расставят знаки:

Там высоко натянута струна

И предо мной - великий лист бумаги...

И снова тихо. Мелодия-раздумье, с которой и начал.

Глухая ночь течет за край листа.

Святые спят. Пустыни внемлют Богу.

Над головой колеблется звезда.

И я один вступаю на дорогу.

Рояль смолк. В зале - тишина. Я пуст, как выпитый кувшин. Такого просто не повторю, не сумею больше. Все. Выложился по полной, ведь ни разу не актер...

Но сцену надо доиграть.

- Шут или принц, панове..., а нужны ли разговоры? - Я оборачиваюсь к зрителям.

- Весь мир божественный театр, а все мы люди - лишь актеры.

М-да. Наверное, не стоило так-то... Мирзаян был непрост в восприятии и в мое время, а уж тут... Может, не надо было? Как-то оно само пошло, а я не стал сдерживаться. Зря? Или нет?

Они молчат. Все - ни слова.

С ума сойти... Чего-то я вытворил...

А они...?

Они поняли. Честно... Не ожидал...

Если не стих, то эмоции точно поняли. Вернее их накрыло ими, как волною в шторм. Неуправляемо.

У дам слезы в глазах, веера нервно сжаты пальчиками, лица шляхтичей бледны, сжатые до белых костяшек кулаки.

Конечно, они не поняли всех слов, да и русский у них не в почете. Но мой ответ на вызов их ошеломил. Трагедия шута...

Не ожидали?

А ведь хотели надо мной повеселиться, навязав мне роль Петрушки. Какой простор, для панского остроумия! Ведь я едва ли смог бы отшутится от двух острословов-Тодеушей, на кокой-то поступочек меня бы наверняка спровоцировали. Затейники... А тут, облом. Желанье устроить камеди-клаб за мой счет у них пропало напрочь.

И Анна...

Глаза на пол лица, а в них огненный шторм пожара высшей степени опасности. Стихия...

Да что ж вы эмоциональные-то все такие? Отомри!

- Браво... - шепотом женский голос.

- Браво!!! - а это что, овации...? Их ведь меньше десятка народа. Откуда столько шума?

Блин. Как бы смыться на воздух. Душновато что-то...

Скажу вам, ребята, тяжел хлеб лицедея. Лучше уж в каменоломнях. Не... Не мое это. На сцене надо уметь душу дозировать, а то и сгореть недолго. А я не обучен.

Вечер продолжился, но атмосфера вокруг меня изменилась. Враждебность не то чтобы исчезла совсем, но как-то отодвинулась, словно в растерянности.

И славно!

Дамы и кавалеры затевали еще какие-то развлечения, но я в них участия не принимал, да и у них чего-то не ладилось. Анна, хоть и исполняла роль хозяйки вечера, но тоже не слишком-то развлекалась. Просто сидела за роялем и наигрывала тихонечко какую-то мелодию создавая некий музыкальный фон в зале.

Испортил я ребятам развлекуху. И вечер хозяйке подпортил... Но - ничего. Она поймет. Ведь все могло быть хуже. И гораздо.

Я уже вижу в них врагов, я уже на поле боя. Я знаю будущее.

А со стороны это выглядит - 'вы полный псих мосье Горский'. Именно так и будут завтра говорить. Ну и флаг им в руки. Мнение врага мне не интересно

Свечи догорели до последней четверти. Вот и заканчивается вечер. Пора и честь знать. Ночь за окном.

Чем сходны все влюбленные?

Они нетерпеливы...

Вот не спалось мне этой ночью. Не помог даже стакан коньяку, который я маханул в своей комнате на совковый манер - залпом. Колотило нервное напряжение швыряя меня по ощущениям то в Арктику то на экватор.

Анна рядом, а я не должен к ней даже прикоснуться, поцеловать и пожелать спокойной ночи? А, гори оно все огнем, а все условности пусть сгинут в бездне. Не могу без нее...

Не сейчас. Не сегодня.

Я год шел к ней. Год..., трах-тибидох и тибидохом сверху! Сим-салабим и все волшебные слова русской речи!

Баста!

Ведь сейчас меня от нее отделяет не тысяча верст, а всего лишь темный коридор.

Ночь кругом, меня никто и не увидит... Она ведь совсем близко.

Вперед, Серега!

А, была, не была...


Темень, хоть глаз коли. Паркет чуть поскрипывает под моей ногой. Ничего. Дорогу я найду и с закрытыми глазами. Чу! Отсвет темноты, хоть как темнота может отсвечивать? Движенье портьеры от сквозняка, или...? Запах духов. Так пахнут... Анна? Почему ты здесь? А вот как бы вы сами себя почувствовали, если бы под сенью тьмы отправились к своей любимой тайком от всех, а в пустом дверном проеме ее комнаты столкнулись именно с нею? Невозможно же... Но, видимо, возможно. Так и происходит со времен Адама. Обыкновенно, как день и ночь, как сама жизнь. Просто моя женщина ждала меня...


И кто сказал, что чей-то запрет может стать нам помехой? Уж скорее наоборот.

С моей стороны это была в какой-то мере бравада и самоутверждение порожденное страстью, а вот со стороны Анна - поступок, или вернее Поступок.

Боже! Каким же нежными и осторожными вдруг стали мои руки. Они подхватили испуганно вскрикнувшую и сжавшуюся в темноте фигурку.

Моя смелая и безрассудная, как же ты...? Сколько простояла здесь?

- Моя...

И как эхо...

- Никому не отдам. Мой. Навеки... Kocham cię.

И была ночь.

И было утро.

И был серьезный, хоть и короткий разговор с Зигмундом Мирским.

Я держал ответ за свой ночной поступок. Ни минуты не сомневался, что о нем тут же станет известно князю.

Всегда думал, что легенда о том, что мужчины ставили свою жизнь за ночь проведенную с царицей Клеопатрой в залог - всего лишь легенда. Теперь так не думаю. Я действительно мог отдать сейчас жизнь, потому, что оно того стоило. Мог...

Но не отдам. Фиг вам, индейская изба!

Зубами вырву, выдеру у судьбы еще не одну такую ночь и не одно такое утро, которое осветилось улыбкой любимой раньше, чем солнечным светом.

Я, Сергей Горский, заявляю свои единоличные права на эту женщину!

... И пока смерть не разлучит нас. Аминь.

А кто имеет что сказать против - скажи сейчас, и сразу ховайсь. Пришибу. Так, что лучше молчи.

Не в ваших силах это, князь, уже - не в ваших, нас разделить. Мы, наконец, стали целым существом, каждый обрел утерянную во вселенной половину.

Да. Я уеду.

Да. На мне ваш гнев.

Да. Я все понимаю.

Да. Нарушил...

Хм. А вот кабы не нарушил...?

Вы сами-то князь, меня после этого уважали бы? Так бы и остался вовеки, мальчишкой в ваших глазах, да и в своих тоже. Будь вы на моем месте, как бы поступили? Кто говорил - любить, значит гореть? Вот я и горю, и плевать, что не титулован, мой род не менее древний чем ваш, а то и более. Так что мне ваш запрет до... уж простите.

Хорошо. Не появлюсь.

Согласен. Время решит.

Ладно. Не взыщу.

Конечно. Давно готов.

Нет. Не боюсь.

Нет. Не отступлю.

Как скажете. Немедленно, значит - немедленно.

Не позволяют поговорить? Что ж... Досадно, но у нас вся жизнь еще впереди - наговоримся.

Прощайте князь.

Все равно она вас любит, а я всегда буду почитать вас как человека, который вступился за мою любимую в трудный для нее час.

- Гаврила! Запрягай!


И снова дождь и размокшая колея.

Мы не спешим. Кони в запряжке идут мерным шагом. Дорога раскисла, и мне совсем не хотелось умучивать без нужды пару. Все-таки коляска с перегрузом. Трофей вышагивает в поводу за экипажем, заседланный и готовый принять в седло всадника. Пистолеты в кобурах при седле наготове, ТТ - под рукой, Дель Рей - у бока. Пара взятых с бою на Дунае отделанных серебром турецких тромблонов, этаких два пистолета-переростка или ружья-недомерка, заряженные добрым картечным зарядом, уложены у бортов коляски. Укрыты от дождя и не на виду. В ближнем бою вещь практичная и страшная по своим поражающим свойствам, а потому держим их в секрете, как туза в рукаве.

Я не напрасно так подробно об имеющихся у нас стрелялках. Каждый лишний готовый к выстрелу ствол - дополнительный шанс выжить. Здесь нет АК со сменными магазинами, совершенно иная тактика войны и иное отношение к оружию. Бой чаще всего ведут практически лицом к лицу. Как мне не хватает сейчас моей старой пехотной винтовки. С нею за сто шагов, а то и вдвое дальше, был бы спокоен. А так, придется как всем в это время - двадцать, тридцать шагов. До клинковой сшибки успеть перезарядиться шансов нет.

Грач верхом на сто метров позади коляски, а фельдфебель на такой же дистанции впереди. Вооружены по максимуму, с 'карамультуками' наготове в руках, их мы тоже переделали под капсюль, так что сырости они не боятся. Я был не склонен легкомысленно относиться к сказанным свистящим шепотом угрозам, которые сегодня утром услышал из уст князя. Уж лучше бы орал.

Отпустить-то отпустил, а дальше...? Кто знает, что ему в голову шибанет, какая блажь? Правда, мелькнуло у него сожаление, что у меня де покровители есть, а иначе я бы из маетка не ушел на своих ногах. Дед, наверняка, знает обо мне больше, чем говорит.

В шум леса вплелся перестук копыт. Справа виднеется тропка, вроде оттуда звук. Галопом кто-то...

Подтягиваю тромблон поудобнее.

Ну вот, кажется, начинается.

Трофей повернул голову и призывно заржал. В ответ ему откликнулось звонкое ответное приветствие.

Хюррем... Ее голос.

А ведь по моему приказу она была оставлена в конюшне, как прощальный подарок для Анны.

Вот и кобылка. Вынырнула из-за мокрых еловых лап, сбив с них небольшой водопад капель. А наездником на ней оказалась..., амазонка.

Ядвига, бедная шляхтянка, которая нашла приют в доме моей любимой и стала не просто компаньонкай, но именно подругой. Я не видел ее за весь вчерашний день ни разу и даже не вспомнил, что такая есть. Видно хоронилась где-то в доме. А ведь в прошлую нашу встречу, какую мне отповедь устроила! Огонь-девка.

Улыбается и машет рукою успокаивающе. Значит, не с бедою. Слава Богу.

- Пан СергИй, проше пана...

Всадница одета на мужской манер, сидит в седле как влитая, по-казачьи. Волосы скрыты под куньей шапкой, лишь челка выбилась наружу. Лицо раскраснелось от скачки, в глазах - мальчишеский задор. Вот это ей к лицу. Не то, что скромное серенькое платьице. Явно, девица в лесу себя чувствует комфортней, чем в доме в роли приживалки. Польский вариант Артемиды, чесслово, вернее литвинский.

Уверенно держит повод. Правит лошадью мягко, на зависть опытным наездникам. Славная амазонка! И куда только мужики смотрят?

Ага, а вот и есть один. Смотрит прямо на нее. Во все глаза и приоткрыв рот.

Грач, але, ты на посту... Отставить!

Заметил мой строгий командирский взгляд. Смутился. Перехватил поудобнее ружье. Эй, парень, молодая она для тебя. Впрочем...

Интересно... Любовь - это заразно?

- Что, Ядвига? Что-то с пани Анной? - Я перехожу на польский язык. Девушка с трудом говорит на русском, хоть и старается.

- Нет. Хвала Богородице, все хорошо. Ее заперли в комнате вместе с Кангалом, но у нее все хорошо. Он ее утешает и охраняет... Смешной. Рычит как взрослый.

Думаю это наказание ей ненадолго. Пан Зигмунд отходчив...

Но пани просила сказать: - Збышек Заремба взял семь человек. Плохие люди, не гайдуки князя. Наемники... Он хочет напасть на пана. Очень зол. Пусть пан будет осторожен.

А еще я подслушала у конюшни, когда они седлались. Сильно спорили, где пана убить. Старший из наемников у Янчиного болота хотел напасть. Его никак не минуешь, там в сторону Горок идет только одна дорога. А пан Заремба хотел пана еще в пути настичь и порубить.

Еще, оба Тодеуша тоже уехали, но отдельно от пана Зарембы. В Петербург. У князя Мирского там много друзей...

- Спасибо, Ядвига. Что-то еще? Тебе опасно быть с нами, лучше вернуться в маеток.

- Tak. Вот. Она передала...- Достает маленький сверток. Шарф. Невесомый, прозрачный, серовато-серебристый. В нем бумажным треугольным конвертиком сложен исписанный листочек, в который завернут локон, прядка волос. На счастье.

- Пани сказала, это - для ее рыцаря, как исстари велось, чтобы помнил.

А это, - Отстегивает от своего седла пару пистолетов в кожаных чехлах - сказала - для мужа. Пусть сбережет себя для нее. А они помогут...

Я оценил. Двуствольные пистолеты, причем не потайные, а полноценные и дальнобойные - редкость, а с нарезными стволами - тем более. Добрая работа. Что ж, лишнее оружие нам не повредит. Все-таки моя жена - умница. И где только раздобыла такое чудо?

Ну, да. Жена...

А что такого?

Ну, не венчанная, так это временно.

А слово, самое что ни есть правильное.

- Ты как узнала, какой дорогой мы поехали? - То, как Ядвига легко нашла нас, меня обеспокоило. Мы ведь почти сразу свернули с дороги на едва заметную тропку и по ней вышли на другую колею. Хоть и сделали крюк, но для нас сейчас важнее скрытность.

- Вот она помогла. - Ядвига потрепала по гриве Хюррем. - Кони не хуже собак по следу могут идти. А она к вашим лошадям привыкла за долгую дорогу, пошла как за своим табуном. Пани Анна это знала, оттого и отослала меня с поручением, пока кто-то иной до этого не додумался. Мы с Хюррем только завтра вернемся. Я сейчас к подруге пани Анны скачу, вроде как с ее просьбой. У нее и останусь на ночь...

И за Кангалом я пригляжу. Умею...

Прощайте!

Копыта застучали удаляясь.

- Гаврила. А мы вот недодумали... Могут ведь и собак пустить. А?

Исправишь? - повернулся к управляющему. Тот здорово смутился. А действительно. Лоханулись мы...

- Знамо. Сделаю. - И не откладывая дела в долгий ящик, полез в свой баул за 'волшебным' порошком от собак, что мы уже опробовали, когда уходили после допроса Кирилла Фролина. Береженого Бог бережет.

Я высвистал условный сигнал 'все ко мне', нахватался уже у Гаврилы с Толиком. Само собой выходит.

Иван Михайлович с Иваном Федоровичем встали передо мною, как двое из ларца, правда, не одинаковых с лица. Но тоже, чудеса творить умеют. По своей воинской специальности, естественно.

- Слушай сюда, братцы. Против нас обиженный жизнью и нами пан Заремба. С ним народец лихой. Ядвига сказала, что семеро, но может быть и больше. Коли еще не нагнали, знать готовят нам засаду. Это плохо, но для нас привычно. Должны отбиться. Но тут, други мои, иное всплывет.

Мы не на Дунае, а перед нами не супостат, а такие же как и мы подданные Империи. Это по закону. И значит, что...? Значит, за стычку эту нас могут и на каторгу закатать. Как судебные крутить могут, знаете? Вот то-то...

С сильным врагом драться мы обучены. Справимся. А вот с богатым судиться для нас - гиблое дело.

- А че мудрить-то... - в раздумье протянул фельдфебель. - До суда доводить нам не с руки. Резону нету. А тут - лес. Знать пусть все ляхи тут и сгинут. Притопим в болоте и край.

Ого! Это что, ментовской присказке ' нет тела - нет дела' больше двухсот лет? Однако. Вот они, глубины народной мудрости.

А то, как Грач оскалился в жутковатой усмешке, при слове 'ляхи', мне не понравилось. Аж жутко стало. Гайдамака, все-таки, это - навечно. Ненависть к своим гонителям у них на уровне подсознания сидит.

Как же людей надо было тиранить, чтобы после они зверствовали хуже самых кровожадных зверей? Ой, не без причины это все было, не без причины...

Но сегодня - мне на руку.

- Истинно, Иван Михайлович. Нам ли крови бояться? Стало быть, всех...

На том и порешим. А теперь давайте думать - как...?

Ну, неудобная мы дичь. Сами норовим стать охотниками, когда нас гонят. А и правильно.

Не стой под стрелой. Не дразни лучников.

Ишь. Загон они устроили.

Народу едва ли больше возьмут. Разве что проводника. Максимум двух. Исходим из того, что их десяток, тут ошибиться лучше в большую сторону. Зарембу точит ненависть, а наемников - жадность и они в таких делах опытней. Значит что? Значит будут поначалу действовать по китайской системе 'Тихо-Ша', рассчитывая нас тут в лесу и закопать, а трофеи из коляски поделить.

Ребята, у нас желание взаимное.

Вас больше, а мы злее. И на нас работает агентурная разведка, спасибо Анне с Ядвигой. Поглядим еще кто кого.

Эту местность Гаврила знал. Может не так досконально как местные, но ориентировался вполне уверенно. Янчино болото нам действительно не миновать, объезжать, так верст за тридцать с гаком лишних наберем. Не... Не наш метод. Тем более, что сейчас противник рядом, известен и не надо его искать. Примерное местонахождение мы знаем. Они уверены, что двукратное превосходство и неожиданность при нападении обеспечат им полную победу. Ну что ж, пусть пока позаблуждаются на свое оставшееся здоровье.

Низкий тебе поклон, Толик. Недолго ты нас учил, но охоту к спецназовским фокусам привил крепко. Гаврилы это не касается, у него своя школа, а вот Грач с фельдфебелем, да и я грешный, подсели на рискованную и выверенную игру со смертью крепко. Экстрим, однако!

Драгуны таких мудреных слов не знают, но им нравится. Седина в бороду, а чисто подростки. Ага. Волчары они матерые. Воины от макушки и до пяток. Наши противники просто не знают, с кем связались.

Лагерь мы разбили еще до вечера, в трех верстах от начала болота в удобном месте у ручейка и стали ждать. Гаврила, облачившись в бахматый грязно-серый комбинезон, подобный тому в котором он 'работал' в фольварке, растворился в лесу, отправившись на разведку. Понравилось ему, понимаешь, в этой одежке в лесу, практично видите ли. Вот и заказал пошить похожий у пожилой валашки, хозяйки нашего постоя, обеспечив ее подходящим полотном. Еще и свои усовершенствования внес. Как они друг друга поняли, вопрос, но комбез вышел на славу. Действительно, такая одежда куда удобней тех шаровар и рубах, которыми пользовались в деле его родичи. Да и сейчас к месту пришлась.

Ждем. Попутно занимаемся своими делами.

Лошадей поочередно избавили от сбруи, хорошенечко обтерли, напоили, покормили и заседлали и, соответственно впрягли, по новой. Сами сменили мундиры на турецкие тряпки. Перепроверили оружие. Поели всухомятку. А Гаврилы все еще не было. Ожидание потихоньку становилось тревожным.

Беспокоились мы напрасно.

'Ночной призрак' поднялся из травы прямо перед нами, заставив ухватиться за оружие. Вот индеец... Сын Инчучуна.

А если бы пальнули? Что-то он слишком разрезвился. Пора вправлять мозги...

Вправил.

Гаврила - осознал. Надеюсь.

Начал докладывать.

Засада есть. Грамотная.

Девять человек. Добавился конюх из маетка в качестве проводника. Опасен. Дядела крепкий и мрачный еще и здоровый как зубр, в прошлом коронный солдат. А после ходил в ватагах в набеги с конниками Костюшко. Один стоит двоих гайдуков, под стать наемникам, а может и из их ватаги. Из подслушанных разговоров у костра Гаврила о нем больше не узнал.

Ждут нас уже несколько часов и рассчитывают сидеть в засаде до завтрашнего вечера. Еще, брат конюха отправился дальше по дороге, высматривать, если мы каким-то чудом проскочим. Возможно даже не один он такой посланец. Так что обложил нас пан Заремба по-умному. Но не учел одно.

Сейчас по ночам не воюют. Не принято. А у нас такой опыт имеется полной мерой. Так что, хлопчики, как вас учили в детстве, читайте перед сном молитвы. Может, зачтется...


Ох, не все так выходит, как хочется. Вроде и грамотно мы работали засаду. Взяли в ножи спящих, что и пикнуть не успели. Да вот конюх каким-то верхним звериным чутьем унюхал близкую смерть и, проснувшись, рванул в прорыв. Схватил в руки сосновую длиннющую жердь, лежащую у костерка и, отмахнувшись ею по кругу, сиганул в темноту.

Фельдфебеля этой деревяхой крепко приголубило. Не успел увернуться Иван Михалыч. Он как раз добрался до Зарембы, схватив сонного шляхтича за грудки одной рукой и подняв вторую руку для удара ножом. Ан нет. Улыбнулась фортуна пану Збышеку. Фельдфебеля от него откинуло ударом и, освободившись, пан вслед за конюхом нырнул в темноту ночи. Да еще и саблю, что лежала под боком, цапнуть умудрился, с оружием ушел.

Эх, старый унтер, как же ты...

Все-таки середина пятого десятка, не та уже реакция, хоть силы и выносливости на двух молодых, а вот былой гибкости и быстроты уже нет.

Дать им уйти было бы верхом глупости.

Гаврила не бегун с его ногой, которую рана все еще беспокоила. Фельдфебель после встречи с дубиной тоже оказался в нокдауне. В погоню кинулись мы с Грачем. Я тоже ухватил сабельный клинок уже покойного атамана наемников, стрельбы хотелось все же избежать. Хуторок тут, меньше чем в версте. Нам лишний шум не нужен.

И кто мне мешал Дель Рея на дело взять?

Ведь как он со мною, так все как по маслу идет, как будто удачу притягивает. Как нет - все наперекосяк.

Так. Кажись, становлюсь суеверным.

Бег по ночному лесу - это нечто. А уж если ты преследуешь врага больше по слуху, чем что-то различая глазами, вообще - песня.

Но у фортуны пана Зарембы оказалось своеобразное чувство юмора. Наши неудачливые засадники со сна кинулись не к хутору, а в противоположную сторону, прямо к болоту.

На его краю, прямо на заболоченном лужку, мы и сошлись с ними вплотную. Тут было гораздо светлее, чем в лесу и мы смогли вполне отчетливо увидеть беглецов.

Решил - буду стрелять, уж больно неясным был исход схватки. Противник не слабей нас. Шумнуть слегка придется.

- Есть Бог...! - Голос рядом со мной придавил меня к земле почти физически, настолько лютая в нем была ненависть. Лицо Грача было страшным. Его перекашивала ярость, зубы оскалились, кожа побагровела, вздулись жилы на лбу. Все черты обострились. Глаза прожигали стоящего перед ним человека.

- Встречай... Крестный...

Долго тебя искал. Узнаешь...? Готовься в пекло...

- Myślę, że... ty mały draniu z Podola...idź tutaj...chrześniak. (Думаю...

ты маленькая сволочь с Подолии... иди сюда...крестник). - Немолодой, примерно возраста Перебыйниса, конюх с кривой ухмылкой на губах ловко перекинул нож с руки на руку. В глубоко посаженных глазах не меньшая ненависть. Не слова- рык из горла. Явно, этих людей связывает взаимная вражда не одного года. Ярость и у одного и у другого запредельная.

А и здоровый же бугаина.

Из него два Грача можно сделать запросто.

Но разница в силе мало беспокоила моего напарника. Он прыгнул на своего врага подобно волку. Но и тот был не лыком шит и, аж никак не трус. Сам попер на драгуна. Звякнули, столкнувшись, ножи ...

В сей же миг меня отчаянно атаковал Збышек Заремба. Пан углядел у меня огнестрел и решил опередить и не дать выстрелить. И это ему удалось. Эхом от ножевого звяка стал звон столкнувшихся сабельных клинков.

Завертелось...

Настоящая смертельная рукопашная один на один почти всегда быстротечна. Смертельным в большинстве случаев оказывается первый же удачный удар. Очень редко схватка затягивается дольше десяти секунд. Но бывают и исключения, вот как сейчас.

Все свое внимание я сосредоточил на своем враге, ответив атакой на атаку.

Силен бродяга...

И секунды на то чтобы выхватить пистолет из-за пояса не даст.

Хорошо же он запомнил урок первой нашей схватки. Атакует сосредоточенно, хоть и с полным напором, но теперь не был так неосторожен и самоуверен как тогда.

Нет уж. В этом бою шляхтич рассчитывал победить и взять реванш. А с саблей он на 'ты'. Прет, как паровоз. Еле сдерживаю. Туговато мне приходится.

Надо менять тактику.

В мозгах вдруг включилось словно аварийное табло : 'Помогай клинку. Где он не успевает, там ты и подладься ...крутись ужом, а себя стали коснуться не дай ...'.

Крепко же Гаврила мне эту науку вбил.

Значит спляшем...

Даю большую нагрузку на ноги и взвинчиваю темп, мне бы хоть на миг от этого пластыря отлипнуть...

Неожиданное изменение стиля боя вовсе не сбило пана Збышека с толку. Все-таки он - профи. Но я обрел уверенность и злость. Моя возьмет! Даже за пистолет браться не буду.

Зарублю... Своею рукой.

На полянке, ставшей полем боя, четверо мужчин сцепились в смертельной схватке. Двое кружат друг вокруг друга, наскакивая, нанося удары и уколы и тут же отпрыгивая от серого росчерка остро заточенной металлической полосы противника, а двое сцепившись в неразрывный клубок, катаются на земле, нанося друг другу удары ножами. Двое из бойцов дерутся молча, лишь слышно хриплое дыханье, а вторые - рычат словно дикие звери. Кто сверху не разобрать в этом узле из человеческих тел и ярости. И вдруг...

Вой. Тоскливый, полный отчаянья вой сраженного и рев победителя в стороне от меня. Кто-то победил, кто-то погиб. Кто?

Не до того...

В ту же секунду мы ринулись во встречную атаку с Зарембой. Чистое самоубийство... Все решит один удар, но почти наверняка он не останется безответным. Заношу саблю, и... падаю. Нога зацепилась за что-то, и я со всего маха рухнул на землю, бок зашиб но саблю удержал.

Вот она - превратность боя...

Падение и спасло меня от сабельного удара, отстрочив смерть на полторы секунды. Пан Заремба по инерции крутанулся на полный оборот, слишком много силы вложил в удар. Но вмиг выправился, обретя устойчивое равновесие и поднял саблю на добивание лежачего. Я успел только извернуться на земле и привстать, опираясь о жухлую траву левой рукой. Вскочить не успеваю, лишь прикрыл клинком голову, понимая в душе, что это уже не спасет...

Выстрел! Голова пана Зарембы взрывается брызгами от попадания пули. Я не вижу, откуда прилетел этот свинцовый посланец смерти. Кто-то из наших подоспел. Ох, как вовремя...

Или это Грач?

Поворачиваюсь на живот, лицом к тому месту, где дрались два других противника.

Жуткое зрелище...

От его вида даже страх собственной, неминуемой миг назад, смерти отошел в тень.

Грач, сам весь окровавленный и ободранный сидит прямо на теле своего врага, прижав его к земле, словно тот может еще убежать. Две руки сжимающие нож за рукоять мерно поднимаются высоко над его головой, с его лезвия капает кровь прямо на лицо и волосы. Потом руки с силой идут вниз, нож с чавкающим звуком вонзаясь в тело, сталь скрежещет по костям ребер.

- За тата... - стон из груди Грача дыбом поднимает мне волосы на затылке, продирает морозом, столько в нем муки.

И опять руки поднимаются вверх. И новые алые капли срываются с клинка на лицо драгуна.

И опять вниз. С одинаковым ритмом.

- За неню...

- За Юрка...

- За дида...

- За Яринку...

- За... За...За...За...

Господи, прости его грешного...!

Большая же у тебя была семья, Грач...

Это зрелище словно парализовало меня. Что может быть страшнее свершившейся мести?

Безумие. Пустота...

Как подойти? Как остановить?

Он ведь сейчас ничего и никого... Он же сейчас - сама смерть.

И тут...

- Ой у Корсуни тай Зализняк гуляе

Та до свого ножа слово промовляэ

Кровью я тебе вмию, друже - не тужи

Будем брати пана ляха на гостри ножи.

Иван Михайлович медленно подходил к своему другу напевая песню-думу времен Гайдаматчины. И негромкие слова жестокой разбойной песни, словно по волшебству, остановили этот страшный метроном.

Руки, поднятые над головой, остановились, потом медленно опустились. Нож выскользнул из пальцев. Но в глазах у Грача пустота. Он неподвижен. Еще не закеменел в корке сквозь которую не пробьется ни друг, ни враг, ни Бог, но вот сейчас... через секунду...

Но не допустил той секунды друг. Успел. Не пустил безумие, не дозволил ему завладеть христианской душой.

Спокойно, словно так и надо, подсел рядом, все так же напевая вполголоса жестокие слова о резне, и о пожарах. Словно через меньшую, далекую жуть песни уводил от жути большей, сегодняшней.

В такт словам похлопывает своего старинного товарища по плечам, не обращая внимания на липкую кровь. На свою разбитую жердиной голову фельдфебель тоже не обращает внимание.

Как он с такой раной до нас-то добрел?

Вдруг Перебийнис, закончив очередной куплет, толкнул Грача в плечо посильнее и укоризненно сказал:

- Что молчишь, друже? Подпевай... Негоже одному мне петь... Сумно (грустно)...

И хрипло затянул думу дальше.

Судорожный всхлип вырвался из груди Грача. А потом он выдавил из себя первое слово, потом еще...

- Ой там... Гонта й Зализняк... та гуляють... Лугом...

Слова, потихоньку складываются в строки. И, размывая страшную кровавую маску на его лице, пробежали две дорожки из слез. Из тела стала уходить каменность. Плечи расслабились.

Уже два усталых мужских голоса тихонько бормочут разбойничью песню.

А потом еще что-то и еще.

Иван Михайлович потихоньку помог своему другу подняться на ноги, жестом остановив меня, ринувшегося помочь, и отвел в сторону. Как можно подальше от того, что осталось от растерзанного тела врага.

Усадил у дерева, прислонив побратима спиною к шершавой коре, и все говорил, говорил...

Пел. И опять говорил. А потом Грач уснул.

Так-то вот.

Я понимал, что стал свидетелем финала какой-то трагедии, разыгравшейся давно и очень далеко отсюда. Видел лишь итог мести.

Судя по всему, конюх был причиной гибели всей семьи Грача. Что там и как было - не знаю, да и не стремлюсь узнать, но ясно, что было очень жестоко и страшно. Детская психика пластична, тогда как-то выдержала, а вот сейчас, повторно остро пережив все, что было в прошлом, Грач сам едва не ушел за кромку.

А ведь он солдат, столько всего повидал на своем веку.

Не приведи Господи пройти через такое.

Мудрые говорят. Свершая месть, копай две могилы. Вторю - себе. Если к этому готов - тогда мсти, если нет, даже не пробуй.

Иван Михайлович медленно и устало подошел ко мне и присел рядом.

- Все добре будет. Ванька - крепкий. Он и раньше, малым, так каменел, а мы его к лошадям отнесем, и ничего... Только молчал потом долго. Так и привык молчать.

Моя бровь полезла вверх. Научился-таки у графа Васильева выражать удивление и заинтересованность одним жестом.

Фельдфебель усмехнулся, поняв, что проговорился.

- Верно, угадал ты, Сергей Александрович. Я тоже в той ватаге был. Меня не повесили как всех моих побратимов. Долю более лютую готовили, для того и отправили в Петербург с конвоем. А я сбег дорогой. Дедовову фамилию взял, по матери. Да ушел за кордон. После вернулся. Долг на мне был. За сына человека, что мне помог, ушел в солдаты. Сохранил парня от рекрутчины, да и укрылся заодно. В полку уже после и Ваньку встретил. С тех пор с ним вместе по многим дорогам прошагали.

Хочешь знать, как прежде прозывался? Желаешь - скажу... Розыскной лист так и лежит на меня, бессрочный он. На живого или мертвого.

- Нет, Иван Михайлович. То твоя тайна, да Грача. Только ваша. Вот пусть ею и остается. Не мне вас судить. Со своими бы тайнами расхлебаться.

Как сам-то? Гляжу худо у тебя с головой. Подташнивает?

- Есть маленько. Так что тебе с Гаврилой доведется без нас прибираться, а я с Ванькой посижу. Трудно ему сейчас.

Рассчитался-таки за крест, что этот нелюд на спине у него малого вырезал. Сколь лет искал...

Выродок лютый, тогда многим православным спину крестом резал, как глумился. Вурдалак...

Ты, это...

Гаврила ногу раненую зашиб, так что основная работа на тебя придется. Худые мы нынче с Ванькой солдаты, не обессудь...

Нам надо несколько дней в лесу отсидеться. Незачем людям нас таких сейчас видеть.

Что ж. Раньше начнешь, раньше закончишь. Пошел я покойников таскать. В болоте их не сыщет никто и никогда. В трясину канули и тела и оружие и все снаряжение.

Провозились мы с Гаврилой изрядно, захватили и остаток ночи, и кусок утра. Снова пошел дождь, притихший было вчера днем. В мокром лесу было неуютно, холодно и мерзко, но нам жизненно необходимо было отсидеться пару дней.

С погодой, несмотря на то что она отвратительная, повезло. В такую пору по лесу мало кто шастает.

Укрытие мы нашли в какой-то старой хижине непонятного назначения. Может пастухи поставили, может охотники. Очаг есть, да половина крыши сохранилась. Хоть на голову не капало и ладно.

Грач был несколько мрачнее обычного и больше времени проводил среди лошадей, мы его не трогали и он потихоньку вошел в норму. Иван Михайлович тоже отлежался, хотя верхом ему трястись пока рановато было. Поэтому, на третий день, как покидали хижину, мы несколько сменили порядок движения. Я верхом шел в авангарде, Грач традиционно прикрывал с тыла, а фельдфебель занял позицию в коляске у тромблонов, как наша основная огневая сила. Так мы и проследовали в сторону Горок.

Поскольку дорога стала уже малопроезжей, лошадь Перебыйниса подпрягли к упряжной паре в помощь. Так потихоньку, дав хорошенького круга, с заездом в уездный центр Городок мы направились наконец к моему дому в Горках.

Зачем завернули в Городок?

А в банк заехали. Традиция такая у меня образовалась, как подрался, так деньги падают. Вот уже полтора года как. Или больше?

Ну да... Еще до переноса выходит. На Арене я тоже за бой деньги получал. Вот и сейчас...

То ли наемники такие недотепистые пошли, что на дело при деньгах ходят, то ли что, но обыскивая атамана перед тем как отправить его в болото, Гаврила обнаружил вексель на три тысячи рублей серебром. А банк только в уезде и есть. Да и вообще наемники оказались небедными, по мелочам мы с них еще почти двести рублей затрофеили монетой и ассигнациями, да еще больше трехсот рублей нам пан Заремба завещал вместе со своим портмоне. Так что мы в прибыли.

Кроме денег ничего не брали, все скинули в болото.

Хотели туда и лошадей, да рука не поднялась. Хоть и понимали, лошади это - улика. Но мы все-таки нашли способ от них избавиться. Гаврила взял табунок и исчез на два дня, пока мы отсиживались в лесу.

Вернувшись, заверил, что кони в том месте, куда он их отвел, просто исчезнут, разойдясь по дворам добрых людей. Коник в хозяйстве лишним не бывает. Тем более надурняк. А хуторов в лесу хватает. При этом улыбался как довольный кот. Ой, наверное не совсем безвозмездно ушли лошадки. Ну и правильно. Так надежнее.

Вот и вышло насчет наших противников, что сгинули люди без следа и все.

Долго ли коротко, но до Горок мы почти добрались. Уже к середине дня до моей усадьбы оставалось меньше пары верст. Мы уже предвкушали скорый отдых, хоть бдительность не теряли.

Поскольку намечался торжественный въезд в мою вотчину, я занял место в коляске, как положено барину, а окрепший к тому времени фельдфебель оказался на своем законном месте во главе кавалькады.

Иван Михайлович поскакал вперед, чтобы предупредить мужиков о прибытии барина, а мы потихоньку двигались вслед.

Но что это?

Фельдфебель галопом несется обратно к нам.

Что там? Ох, сердце не на месте. Что кричит-то?

Наконец различил.

- Сергей Александрович! Имение спалили!!!

Вот и приехал домой пожить...

Въезд в Горки торжественным не получился. Какое уж тут...

На месте барской усадьбы - пепелище. Славно пылал дом, одни закопченные стены и остались. Тянуло гарью.

- Когда? Кто? - Гаврила смотрел на Тимоху сверху вниз, поскольку тот стоял перед нами на коленях, опустив повинную полову.

Мужики толпились невдалеке, все без шапок, шмыгали носами и отводили глаза. Баб и детей не видать вовсе.

Я полностью отдал инициативу в разговоре управляющему, которого селяне боялись и уважали куда больше чем природного барина. Сумел себя правильно поставить скомороший сын, хоть и наведывался в Горки всего несколько раз. Гаврила полностью перебрал на себя заботу о моем имуществе. Мне же за службою недосуг выходило и приехать.

Не дожидаясь ответа, Гаврила двинулся к мужикам. Сверлил глазами их лица, проходя вдоль толпы.

Во! Хроника. Черчилль проходит перед строем русских солдат.

Как сцену ставит, зараза! Где моя кинокамера? Зашугает мне народ напрочь. Вот... Талант, одним словом.

Мужики не выдерживают давящего взгляда и сами валятся на колени в грязь. Эх ты, Русь рабская...

Но Гаврила лучше меня разбирается, что и как делать. Это его время.

- Ну?

- Так это... Дык не пускали нас... Тушить не давали... Да мы бы... Виноваты...- загомонили мужики.

- Вот! Виноваты! Барин вас от оброка освободил сей год, радеет за вас, сирых, как за детей собственных. Эх, мужики...- последие слова уже не зло-обличительные, а сожалеющие.

- Как же вы разор такой допустили?

Стоят понурившись.

- Встаньте, мужики. - Мне стало жаль этих людей, я видел, что они и сами сокрушаются о случившемся. Потому решил вступиться.

- Я вас не виню. Пока...

Тимоха, возьми с собой еще двоих, коли надо и еще кого, кто боле всех видел, да пошли в избу. Незачем под дождем стоять. Виновен миръ или нет, мы сейчас рассудим. Ступайте, мужики. Что надо вам староста после поведает. Ступайте...

Коней обиходить кого, поставьте... На стол сообразите... А мы пока сказ видоков послушаем. Пойдем, Тимоха...

Зашли в избу старосты.

Тимохина баба, сурового вида тетка, с поклоном поднесла чарку с твореным вином на подносе для меня.

- Не побрезгуй, барин. И прости нас, что не уберегли дома твого. Хоть и нет на наших мужиках вины, а все едино прости. Не держи сердца... Отведай.

Строгие глаза, натруженные руки. Смотрит прямо, без лести. Кремень-баба.

- Благодарствую, хозяюшка. И за слово мудрое, и за угощение. - Выпил чарку, тепло пошло по жилам.

- Собери нам поесть чего, с дороги мы, да баню протопите, пока мы с мужем твоим говорить будем. Не держу сердца. Хоть и не знаю еще, что тут случилось, но без вины карать не буду. Успокой баб...

- Благослови тя Бог, барин, сейчас все приготовим. - С достоинством поклонилась и вышла.

Дом, конечно, было жалко, и мне и, особенно, Гавриле. Он в него немеренно своих сил и моих денег вбухал, хотел порадовать. Здание было полностью отремонтировано, печи переложены и украшены новыми изразцами. Мебель дорогая приобретена и завезена, отциклеван паркет, стены камкой затянуты... Короче, Гаврила с Тимохой при активном участии всего населения села старались сделать усадьбу уютной и богатой в течение года. И вот, все труды ушли с дымом. Мне какой-то мерой было легче, я даже порога усадьбы не переступал, а Гаврила в каждый свой приезд в ней по пол дня проводил, проверяя выполненную работу и отдавая распоряжения на следующую.

История же вырисовалась такая.

Седмицу тому в ночь прискакали к усадьбе люди. Боле десятка. Кто, чьи - не понятно, но конны и оружны. Усадьбу разгромили и пожгли. Не грабили, просто палили и ломали. Мужиков, кинувшихся тушить, отогнали пальбой. Никого не убили, но троим дроби прилетело маленько. Поранили, хоть не сильно. Мужики и заопасались с вилами на ружья лезть.

Дале хотели могилы зорить, где Горские покоятся, но уж тут мужики стеною стали, не допустили кощунства. Пров да Лука, что браконьерничали потихоньку, и свои ружья добыли из подпола, да пальнули разок дробом по супостату, показав, что село не так и безобидно. На крик, что могилы зорят, поднялись и бабы, тут уж и мужикам никак нельзя было заднего давать. Наезд далее не пошел, все село встало всупротив. Те и завернули коней.

Грозились напоследок - не жить де вашему барину.

Как уехали и на перевозе паром дожидали, разговаривали промеж себя. А рядом свойственник одного из наших мужиков на перевозе случился. В сторонке сидел, его и не углядели. А как ружья мужик увидел, так еще больше запрятался, вот и выпало ему подслушать их разговор.

Слыхал, что спорили те, что наезд творили. Там и нанимателя своего поминали не единожды, думая, что не слышит никто. А именем тот - Степан Федорович, но чаще его просто 'хозяином' величали.

Степан Федорович?

Ну, вот и дождался привета от старшего Фролина. И действительно, все тайное рано или поздно становится явным. Все ли узнал о моей роли в судьбе его сыновей Фролин-старший или нет, но сжить меня со свету жаждет люто. И даже могилы родных с землей сровнять возжелал.

Это сильный враг. Ни перед чем не остановится.

Паршиво.


Все, я зол...

Но то что я зол, это ерунда. Вот Гаврила тот просто в тихой ярости. И на пару с ним Тимоха. Так-то по ним видно не было, сидели вечером вроде спокойно, да и после спать пошли как все...

А ночью меня по нужде погнало, да и душно в доме, вышел, накинув на плечи Гаврилину дорожную бурку, на улицу, вот и имел возможность глянуть на своего управляющего и старосту в гневе.

То еще зрелище.

Услыхав звук знакомых голосов, потихоньку заглянул в пустующую ригу, там их и углядел. Гаврила с Тимохой при свете двух масляных ламп и одной свечи и при бутыли чего-то крепкого устроили свои ночные посиделки. Справляли тризну по спаленному дому. Управляющий при этом выпускал пар своеобразным образом.

Стена риги была истыкана ножами, серпами, топорами и даже жутко дефицитными железными вилами. Гаврила вгонял все это железо в бревна сруба с каким-то сосредоточенным остервенением. Инвентарь лежал кучей на чем-то вроде плетня установленного на козлах для пилки дров. Как только боеприпас заканчивался управляющий садился на поставленый на попа пиленый кругляк, выпивал налитый шкалик и замирал. Тимоха же шел к своеобразной мишени вытаскивать все смертоносные железки и нес их обратно к козлам, скидывая там в кучу. Потом Гаврила опять метал заготовленные снаряды в стенку, а Тимоха восседал на кругляке предварительно налив себе и Гавриле по новой порции. Судя по состоянию бревен и количества жидкости в бутыли, этим они занимались уже давненько.

Рядом с ними присутствовала еще одна личность. На таком же чурбачке неподвижно замер угрюмого вида набычившийся мужик. Здоровенный лосяра, весь в бороде и заплатах. Неухоженный какой-то, что несколько необычно для крестьян, которые 'себя блюли'. Ручища-лопаты грязны, лапти стоптаны. Ему не наливали.

- Ты, Бирюк, не молчи. Ты говори... - Тимоха только что сменил Гаврилу на чурбачке, а тот ушел метать железки, перед этим очень выразительно и молча оглядев мужика. Крестьянин под взглядом управляющего ежился, ощущая себя не в своей тарелке. С Тимохой же чувствовал себя посвободнее, опять принимая упрямое выражение на бородатой физиономии.

- Дык, эта... Они и не спрашивали. - Бирюк видимо продолжил начатый раньше разговор. - Пришли... Мне в морду дали... Их старший посулил башку срубить, ежели не покормлю...

- Что ж они, тебе и за постой не заплатили? А? В разор ввели, стало быть. - Тимоха вроде как участливо глянул на крестьянина.

- Заплатили, маленько. Чего уж.Так курей поели, поросенка опять же...

- И сколько же они тебе дали, Бирюк?

- Сколь не дали - все мое... - еще больше набычился хуторянин.

- Башка твоя еловая. Ты бы из своего хутора хоть раз в седмицу вылезал. Чай знаешь, что постояльцы твои усадьбу барскую спалили? А мы в ту усадьбу всем миром труда вложили...Эх! Да и Гаврила Силантьич еще, сколь старались. Не знал, что ль? А ты их кормил да привечал. Стало быть, и ты - тать. Вот как выходит...

- Не... Я не тать. Кормил - это да. А про их дела ни сном, ни духом. Вот те крест, Тимофей Лукич.

- И молчать, небось, велели? - Так же сочувственно покачал головой Тимоха. Но вот глаза старосты смотрели зло.

- Дык эта... Велели... Так кто ж знал, что они усадьбу палить будут. - Детина понимал, что вляпался, но пытался как-то выкрутиться, кося под дурачка.

- Ну как знаешь. Я из тебя слова тянуть не стану. Я не вол, а ты не телега в грязи застрявшая. Мне говорить не желаешь, вот тебе, дорогой ты мой родич, наш господин управляющий. А уж Гаврила Силантьич спрашивать умеет не в пример мне. То, что ты еще не бит, так то моя перед ним заступа. Помню, что ты моей женке двоюродным брательником приходишься. Выходит, что я мог по-родственному, то сделал. Теперь не передо мною и миром ответ держать будешь, а перед своим законным барином в лице его управляющего, Гаврилы Селантьича. Так-то вот. - Тимоха встал, освобождая чурбачок для Гаврилы, и пошел вытаскивать из стены метательное железо.

Управляющий присел, вперив взгляд в хуторянина. Молча буровил того взглядом. Чарку не трогал. Бирюк сопел и молчал. Длилось это с полминуты.

Потом Гаврила ударил. Не сильно и как-то даже лениво. В горло.

Мужик чуть не вдвое крупнее моего управляющего рухнул на землю, хрипя и пытаясь втянуть в легкие хоть малую толику воздуха. Гаврила же, ухватив Бирюка за сальные патлы, потянул его к стене. Бедолага вынужден был на четвереньках двигаться за своим мучителем. Там управляющий, ловко накинув на шею мужика веревочную петлю, вздел его на ноги, второй же конец веревки перекинул через стропило и натянул. Хуторянин оказался в полу-повешенном состоянии прижатым к бревнам стены. Руками он попытался ослабить петлю на шее, но не тут-то было. Гаврила так же лениво ударил дважды в районе ключиц и руки мужика безвольно опустились вдоль туловища, а бородатое лицо перекосило гримасой боли.

Скомороший сын оставил страдальца у стены, а сам вернулся на свое место у козлов с наваленными на них железяками.

- Я тебя, Бирюк, увечить не буду.- Гаврила говорил тихим скучным голосом, покачивая в руке здоровенный нож-секатор, но хуторянина от этого голоса прошиб пот. - Ты сам себя изувечишь. А на мне греха не будет... Замри!

Вжик... Бум...

Между широко расставленных ног хуторянина в бревенчатую стену воткнулось полуметровое широкое лезвие. Как раз в непосредственной близости от... ну вы поняли. Железо конечно дрянное и заточка не ах, но дернуться теперь мужик просто не мог из опасения стать евнухом.

- Вот так и стой. А я тебя спрашивать буду... А ты мне отвечать... Будешь. - Гаврила говорил, разделяя слова, словно вколачивая их в голову допрашиваемого.

- Так скольким лошадям ты корму задавал? А? Быстро!

Вжик... Бум...

Нож вонзился в стену рядом с левой щекой Бирюка.

- Осьмнадцати...

- Во! А ты говорил, что их всего десяток народу было. Откуда тогда лишние кони? Врал, мил человек? А сие есть грех. Как тати своего атамана окликали!? Быстро!

Вжик... Бум...

Еще нож. У другой щеки.

- Щур, звали... Ой! Отпустите, все скажу как на духу!

- А ты не дергайся... Конечно скажешь, а как же... Раньше надо было думать. Пока тебя родич твой по добру спрашивал. - Голос у Гаврилы тягуч с неохотой так слова произносит.

Допрос с цирковым представлением. Легкая форма...

На месте Бирюка я бы не стал запираться. Когда Гаврила начинает вот так лениво тянуть слова - это опасно. Как-то пришлось поглядеть его методы допроса, до сих пор как вспомню - мурашки по коже.

Чего-то такое хуторянин уловил. Что значит, человек от земли, к природе близок, рос на биологически чистых продуктах... Звериную сущность, просыпающуюся в управляющем, разглядел на раз. И перепугался до мокрых порток. Впрочем, его можно понять.

От прямого физического воздействия Бирюка спасло только то, что он раскололся сразу, когда уяснил, что шутить тут с ним никто не будет и теперь буквально сыпал словами, описывая каждого визитера по отдельности их одежду, оружие и лошадей. Все что от них слышал случайно или подслушал тайком. Наблюдательный, однако, хуторянин. Да и железки, периодически вонзающиеся вокруг его тела, весьма стимулировали память.

Вот что выяснилось.

Наемники Фролина, числом пятнадцать человек, все верховые при двух вьючных лошадях, поселились на хуторе Бирюка дней десять тому. Не местные тати, все или из Вильно или его пригородов. Проговорились как-то про это при хозяине хутора. Все, кроме атамана, тот, судя по речи не из Вильно, сыпал московским акающим говорком. Мужик-хуторянин оказался жадным и за пару золотых монет укрыл у себя отряд, не доложив, как это положено, старосте. Жили три дня, видимо готовились к наезду. Разведка там, подготовка.

Хм. Что-то долговато. Ну - день, ну - два... А три - много. Ведь обнаружить могут.

Ну ладно, слушаем дальше.

Потом, на четвертый денечек, братва уехала палить усадьбу и назад на хутор не возвращалась. После пожара же Бирюк струхнул здорово и решил помалкивать о визитерах. Авось пронесет...

Не получилось. Вышли по следам лошадей на его хутор местные браконьеры, но не трогали до поры, а сегодня вечером взяли за шкирку и притащили на правеж к старосте. Все ж его родич. Тимоха дурака пожалел и не стал барину выдавать, но вот с управляющим проблемой поделился. Гаврила сперва настучал в бубен браконьерам и старосте за нерасторопность, коль уж браконьерствуете, то в лесу все видеть должны, а теперь вплотную занялся и хуторянином.

Ну, это надолго. А я замерз, да и нехорошо подглядывать за занятыми делом людьми. Пойду спать. Гаврила утром результат доложит.

Утром и доложил. Разбойнички свое дело сделали и смылись. Видели их люди уже далеченько от Горок. А те не особо и скрывались. Вот слух про них до нас и дошел. Но не всех видели, оказывается. От трех до пяти человек осталось где-то поблизости. Люди углядели, как уезжало то ли десяток, то ли дюжина, по-разному говорили. А было сколько? Верно, пятнадцать.

И уходили без вьючных лошадок. Куда пропали? И что делали тут три дня, кроме как разглядывали усадьбу? А еще, среди тех, что уходили, не было атамана. Уж больно у него личность колоритная, не заметить трудно. Громадный то ли лысый, то ли с бритой головой детина в черном кафтане и с пегой бородой в любой толпе бы выделялся.

Вопросики...

Да! Кто-то еще им помогает из местных женок, подкармливал кроме хуторянина, это Бирюк уже подслушал у своих постояльцев. Так что вполне могли где-то затаиться буквально под боком.

Тимоха с утра всем мужикам, бабам и особливо мальцам, эти самые глазастые, наказал выглядывать чужих. Что ж, дело хорошее, а то у меня на душе неспокойно как-то. Словно кто-то в меня сквозь прицел глядит. Неприятное чувство.

Поскольку мне в Горках пожить не выходит, то поедем мы в Смоленск. Тем более, при мне письмо от Кутузова для графа Васильева. Эту задачу никто не отменял.

Решено! Едем. Завтра с утра и в дорогу. Затрофеенное добро, по крайней мере, большую его часть и коляску оставляем здесь в Горках, а сами верхами быстро доберемся. Сегодня же следовало пообщаться с народом, отдать кое-какие распоряжения по хозяйству, решить вопрос с домом. Дел хватало.

А вот для души еще хочется проведать свою рыжую драгунскую кобылку Морету, что недавно, всего неделю как ожеребилась. Все ж казенная лошадь, хоть и взятая мною на полное содержание на год, но пока еще не выкупленная у казны. Выкуплю, конечно, надо только до части своей добраться. Жеребенок же принадлежал мне уже по закону.

Как я предполагал, Грач был у конюшни в небольшом огороженном загоне, обхаживая Морету и осматривая смешного длинноногого жеребеночка.

Я оперся на жерди огорожи. Грач подошел с другой стороны жердей и встал рядом.

- Ну, как он тебе? - Мой вопрос касался малыша. - Не попортили цыгане породу? Они к кобыле жеребца подводили. Конь тот чалой масти, добрых кровей, полковнику одному принадлежал, ныне уж покойному, Царство ему небесное.

- Не... - Покачал головой. - Ромэлы с лошадьми умеют. Добрый будет строевик. Сильный выйдет жеребчик, спокойный и храбрый. Самое дело для строя. Хоть под кирасира ставь, хоть в гвардию. Пока только это могу сказать. Вот гриву остригу, тогда больше скажу. - Грач блаженно улыбался, глядя на неуклюжие прыжки жеребеночка. Лицо его светилось полным счастьем. Редко я его таким видел.

Годовалых жеребят, которым в честь их первого юбилея по многовековой традиции остригают гривы, зовут стригунками. Тогда, как правило, и определяется дальнейшая судьба коня по уже видным признакам стати. Но этому крохе еще надо расти и расти.

Морета вдруг вскинула голову и тревожно затанцевала на месте, загораживая собой жеребеночка. Морда ее, повернутая в сторону близких кустов лещины и уши вставшие 'стрелочкой' выражали такую лошадиную тревогу, что даже я понял. Грач же понял много больше и чуть быстрее, уж он-то в лошадиных повадках знался лучше моего.

Я уже потом сообразил.

Коли боевая лошадь так волнуется, значит, где-то рядом щелкнул взведенный кремневый замок и сейчас грянет грохот ружья. Человек щелчок не услышит, а вот лошадь...

- Бойся! - Драгун пихнул меня, сбивая с ног, и в этот же момент громко щелкнул выстрел.

Звук штуцера специфичный, ни с чем не перепутаешь. Грач зашатался и рухнул навзничь, головою в сторону кустистых зарослей, над которыми вспухло пороховое облачко. Я откатился за лежащую в паре метров от меня выдолбленную колоду, которую, видимо, использовали когда-то как поилку, но сейчас она мне послужила защитой. И тот час грохнул еще выстрел, из колоды брызнули щепки. Рука уже рвала пуговицы на мундире, пытаясь пролезть в потайной карман, где хранился тотошка.

Третий выстрел.

Вжикнуло у уха. Промазали, гады.

Три штуцера. Как минимум - три человека, а у меня восемь патронов. Первый - в ствол.

- К стрельбе готов! - Ору, подбадривая себя голосом. Повоюем, я цель кусачая...

Броском к следующему укрытию. Вкопанному в землю толстенному столбу метра два с половиной в высоту. За ним пули не достанут.

И зачем тут этот столб врыли? Все-таки я в сельском хозяйстве ни ухом, ни рылом... Блин, оно тебе сейчас надо?

Еще выстрел. Не штуцер. Из ружья бахнуло. И тотчас следом, почти слившись, еще один, несколько потише. Вроде как пистолет.

Мазилы. Даже звука пули не услышал.

- Гойда!!! Бей!

Из кустов вывалились люди. Четверо. В руках сабли. У двоих еще и пистоли. Впереди всех лысый здоровяк с пегой бородой. Атаман Щур.

И действительно есть в близко посаженных глазах этого типа что-то крысиное. Здоровенный лысый крыс...

Им до меня метров тридцать пять.

- Упражнение - ростовая мишень! - Ствол вверх. Готов?

А-то!

Ближе, мальчики... Еще ближе...

Двадцать метров, и до кустов столько же. Теперь не уйдут. Годиться...

- Огонь!

Выскакиваю из-за столба. ТТ зажат в двух руках, как в кино про гангстеров и полицейских. Удобно...

Два выстрела в секунду.

Три секунды.

Шесть пуль.

На четверых татей вполне...

Я не Клинт Иствуд, но на такой дистанции бью без промаха. Детская же, как в тире... В голове - пусто, внутри - холодная ярость, руки и глаза сами делают работу. Словно автомат бездушный.

Первую пулю посылаю в лысый атаманский лоб. Не попал, пуля вошла в левый глаз. Девятка... Тоже неплохо...

Вторая в мужика с пистолем, и следом еще одна для верности.

Еще, в другого парня с пистолем. С дублем, на всякий случай.

И еще одна в затылок самого умного, что рванул к кустам. Вот тут вышло в точечку, куда и хотел.

Мишени кончились.

Ох-ти ж...!? Я же в суматохе целиться забыл, просто наводил и стрелял. И ни разу не смазал... Во как!

В кустах качнулась ветка, и я отпрыгиваю обратно за столб.

- Сергей Саныч, не стрельни! То я, Гаврила! Тут еще один был. Спеленаю сейчас. А боле нет... Только ружья. Я выхожу, не стрельни часом...!

Тяжело опускаюсь на землю, прижавшись спиною к столбу. Разряжаю пистолет, патрон из патронника обратно в магазин, магазин на место. Руки ходят ходуном после адреналинового шторма. И действительно могу стрельнуть. В обойме теперь только два патрона.

Не забыть бы гильзы собрать...

Выжил...

А вот Грач - нет.

Я видел, как падают мертвые. Когда пуля в сердце. Там, на Дунае, насмотрелся до одури. Все. Нет больше нашего Айболита. Потерял Иван Михалыч побратима, а я - подчиненного и, ...да чего там - друга. Первая моя настоящая потеря в этом мире. Грустно.

И кто говорил, что кони понимают меньше людей? Вот и у меня слезы и у Мореты. Плачет... И есть по ком, лошадка, есть. Хороший человек умер... Другой гриву твоему жеребеночку стричь будет. Другой...

Надо встать. Я тут старший, мне и распоряжаться.

Заррраза...

Что ж ноги-то не держат. Так...

Вдохнул... Выдохнул...

Пошли, Серега. Тебя и мертвые и живые ждут.

Всё...

Ивана Федоровича хоронили на другой день. Домовину ему сбили дубовую, бабы полотном отбеленным выложили. По чести все сделали. Сельский батюшка отпевал. Старенький, седенький, а голос звонкий как у юноши.

Всем селом и хоронили.

Несли гроб мы вчетвером, я, наплевав, что барин и офицер, Гаврила, Иван Михайлович и Тимоха.

В головах могильного холмика, рядом с крестом посадил Перебыйнис куст калиновый. Осенняя посадка вышла, думаю, по весне примется хорошо. Старый обычай. Казачий...

И в домовину саблю не забыл побратиму положить. Трубку да табак, да кресало. Тоже по обычаю. Лицо вышитым ручником прикрыл, на глаза по золотому положил, чтобы было чем с перевозчиком расплатиться.

В дальний путь снаряжал не драгуна, а своего земляка с Украинской Подолии и побратима гайдаматского, крестьянского сына и внука казачьего полу-сотника, убитого в одном из бунтов. Стало быть - казака, хоть и в мундире драгунском.

После поминали, как водится.

Фельдфебель, тяжело поднявшись из-за стола, взял в руки чарку. Голос у него был глухой, он словно выталкивал слова из себя.

- Люди у Бога просят легкой да спокойной жизни, а вот друг мой того не просил. Просил лишь смерти достойной. И услышал его Господь. Погиб как воин, от горячей пули. Не больно приветлив был Иван, но сердце имел золотое. Пусть Господь ему дарует Царство Небесное, да пусть во всеблагой милости своей примет его, как душу праведную. Теперь он нам всем заступа перед Господом станет, потому как через много крови и грязи прошел мой друг и побратим, да так они к нему и не пристали. Чистым он перед Всевышним предстал. И дай нам Боже смерть не менее достойную, чем у него... - Перебыйнос выпил свою чарку и опустился на лавку, подперев голову рукой.

Я сидел подавленный. Не думал, что так привяжусь к этому мрачноватому и немногословному человеку. По-моему, я больше всех переживал его смерть. Хотя...

Ведь мы солдаты. И фельдфебель-ветеран это понимал как никто. Сегодня погиб Грач, а завтра можем и мы. Работа такая...

Так мне и сказал. Не именно такими словами, но где-то примерно так. Уже здорово выпивший но так и не захмелевший Перебыйнис старался в меру сил утешить, видя мое состояние. А может он себя утешал? Кто знает?

- Не журысь (не грусти), Сергей Александрович, ему теперь лучше чем нам. Не журысь... Помнить - помни, а в тоску не впадай. Много еще схоронить придется, коли такой путь себе в жизни выбрал.

А сгоревший дом в усадьбе я велел разобрать. Только фундамент расчистить и оставить под новую постройку. Кирпич же использовать для перестройки нашей деревянной сельской церквушки. Денег добавил докупить и подвести еще. В уезде кирпичные заводики имелись. Пусть в Горках будет хоть небольшая, но каменная церковь. Так правильно, наверное. Пусть стоит в память об Иоанне Предтече, и немножко об Иване сыне Федоровом, что меня от пули спас, а себя не сберег. А дом..., а что дом? Построим. Новый. Вместе с Анной и построим. Вот отвоюемся только. А старшего нашего сына Иваном назовем, хорошее имя - достойное...

Вот и январь. Рождество. Не самое веселое Рождество, кстати.

Начало 1812 года отметилось многими значительными событиями. Во-первых, был снят со своей должности Сперанский, со скандалом и обыском в кабинете и доме, но арестован не был. Убыл в Нижний. Хотя и опалой это было сложно назвать. Александр просто удалил его в бессрочный отпуск 'по состоянию здоровья и до окончания разберательства'. На место Государственного секретаря был назначен, как и в моей истории, некто Шишков.

В двадцатом веке он известен как литератор и один из идеологов войны двенадцатого года. Я о нем почти ничего не знал, разве только фамилию, пришлось добирать знания об этом человека тем, что услышал о нем уже здесь. Портрет вышел такой.

Консерватор еще Екатерининской закалки. Моряк. Писатель. Не глуп, хотя и со своими мухами в голове. Парень возрастом уже под шестьдесят, но крепкий. Умеет быть преданным. Характер - психованный. Францию ненавидит люто, яростный англофил. Вечно всклоченный скандалист. Суждения всегда безапелляционные. Точку зрения же менял в свете желаний государя. Еще черточка, в полемике если увлекается, то - как глухарь на току. Только себя и слышит. Острый ум тщательно скрывает под маской недалекого человека. Опасен.

Александр его назначил, как компромисс, своего рода уступку консервативным силам которые стали брать вверх в политической борьбе. Увы, но в Санк-Петербурге все изменилось не к лучшему. Консерваторы, под знаменами патриотизма здорово потеснили сторонников прогрессивных преобразований уж слишком увлекшихся в своих теориях, объявив их едва ли не агентами французов. Многие из тех, кто начинал с Александром путь нового устройства России стремительно теряли свое влияние, уступая давлению наиболее богатых помещиков и старых царедворцев. Это в какой-то мере касалось и моего патрона князя Кочубея. Впрочем, в политике такие галсы - дело обычное.

Прибыв в Смоленск, я понял, что моя черная полоса еще не закончена.

С чего я это взял?

А с того, что в Смоленске Васильева и его группу я не застал, они отбыли всем составом в Вильно. Меня же персонально, приказом военного коменданта по оставленному для меня последнему распоряжению графа Васильева и его личной просьбе, сразу направили по месту основной службы. В запасной эскадрон моего полка при рекрутском депо в Ельне. Едва три дня в Смоленске выпросил, для оформления личных дел да для встреч с нужными людьми. С глаз долой, короче, убрали. Отчего и почему, я догадывался. Политические ветры переменчивы, и в данный момент они стали для многих неблагоприятными. Вот меня и прятали до поры.

Поскольку приказ касался только меня, а Перебыйнис все еще числился по команде я и отправил его к графу с отчетом обо всем, что было проделано за тот срок, пока я не был при группе, а также рапорт о смерти солдата из бывших при мне подчиненных. Бюрократия в армии - штука вечная. Лучше хвостов по бумагам не оставлять.

Чтобы фельдфебелю не было скучно в дороге, отправил с ним еще и Гаврилу. Для подстраховки.

Иван Михайлович имел при себе также письмо, которое передал мне Кутузов. Ему сподручнее, и главное незаметнее будет подойти к Васильеву и потихоньку передать конвертик, да еще и разузнать что и как. Мне же светиться рядом с графом, выходит нынче не с руки.

Так и получилось. Гаврила подкатил к дому где жили Васильев с Черкасовым на коляске как извозчик, мы экипаж решили все-таки не оставлять в Горках, хорошая вещь и мне и Гавриле в Смоленске сгодиться, так вот..., подкатил и вызвал Алеся. А тот уже Ивана Михалыча провел к начальству незаметненько.

Два унтера по делу идут - никто и не оглянется.

Так и прошел фельдфебель и письмецо передал.

После Гаврила привез мне устную сердечную благодарность от графа Васильева и письменный ответ от моего руководства объясняющее все что происходило. Барон Черкасов по поручению того же Васильева отписал самолично и рассказал о последних новостях. Письмо по прочтению следовало сжечь.

А новости не радовали.

Нас всех конечно наградили, похвалили и так далее, но группу Васильева решено было расформировать. Уж больно мы насолили многим сильным мира сего. И еще. Создавалось у меня впечатление, что мы, в смысле наша группа, работали как испытательный полигон. Знаете, как мотор, что гоняют до момента его разрушения. А задачу выполнил - на списание.

Впрочем, этого и следовало ожидать. Хотя и руководящими кадрами с опытом нашей работы решили не разбрасываться. Самого барона Черкасова оставляли в Вильно в распоряжение военного министра с повышением штаб-офицером, нашего командира графа Васильева забирали обратно в родной гвардейский кавалергардский полк, тоже с повышением в должности, чина же не повышали. Оба были награждены орденами Анны второй степени.

Какие-то политические пляски в связи с приближающейся войной. Скорее всего, Кочубей желал видеть графа поближе к себе, возможны были и другие причины. Перетасовка кадров в конце 1811 года шла по всей армии. Но эти двое, в отличие от меня имели значительный вес в Свете и их обиженные нами достать не смели, в отношении, же геройского но скромного поручика - дело иное. Могут и рассчитаться на мне за всех, оттого лучше пока на глаза особо не лезть.

Фельдфебеля Ивана Михайловича Перебыйниса граф Васильев забирает с собой в виде дядьки пестуна или денщика, поскольку успел оценить исполнительного и умного фельдфебеля, а лесовик Алесь соответственно остается с Черкасовым, тоже денщиком. Это неплохо. Все мои пристроены выходит.

Последняя инструкция от Васильева, переданная Черкасовым устно через Гаврилу. Дословно.

- Операции по типографии не было. Запомни. Вообще не было...

М-дя. Мне, похоже, наград не будет...

Потому как если узнают, кто к этому ручки приложил, нам всем просто оторвут головы. Там, оказывается, такие люди с нашей стороны завязаны были - мама не горюй. Мы знали, что те высоко сидели, но не предполагали, что настолько.

Александр им пальчиком сделал 'ню-ню-ню', они пообещали, что 'ни в жисть'. На этом все и кончилось. Но обиду на людей, что поломали им бизнес, эти ребята затаили. Потому - молчок.

Официальная версия. Поручик Горский с бароном Черкасовым работали в Герцогстве Варшавском по заданию графа Васильева исключительно по перехвату фельдъегерской почты французов. Вдвоем. И только! Потом барон с ранением и бумагами - в Россию, а поручик с копиями - на Дунай. Все. Больше ничего не было. Все документы по типографскому делу уничтожены. А саму типографию если кто и рванул, так то партизаны саксонские или там скажем баварские. Немцы, короче. Мы не в курсе вовсе. Ясно?

А чего тут не ясного? Жизнь - синусоида, вчера были в фаворе сегодня в опале. Все нормально. Да мы и не за награды, вообще-то...

Три месяца служу при эскадроне. Рутина.

Крохотная комнатенка для жилья. Стужа. Писем от Анны нет. Гаврилу отослал в Смоленск, он плотно занимается маслодавильней, карандашной фабрикой, конезаводством и торговлей с уклоном в армейские поставки. Завязался с какими-то купцами и мещанами-рабочими, что-то мудрит с полотняной мануфактурой. Бизнес крутит по технологиям конца перестройки, которые постоянно из меня выуживает в просьбах рассказать как ведуд дела в заморских странах. Рассказываю, не вдаваясь в подробности. Гаврила ругает 'сатанинскую землю' где такие методы применяются, но потихоньку применяет их сам. О той земле не расспрашивает, соблюдая данное когда-то слово.

Я, оказывается, все это время богател... Деньги к деньгам, не врет пословица. Поскольку Гаврила имеет со всех дел процент - он тоже при средствах. Читаю его еженедельные отчеты - душа радуется.

Во зубр! В девяностые бы раскрутился парень по полной. Природный талант администратора помноженные на мои подсказки, да еще с прибавкой скоморошьей способности к лицедейству и как довесок беспримерное нахальство, все это дает очень неплохой результат. Причем в звенящих кругляшах. Но при этом со мною исключительно честен. Ему просто интересен процесс, ну и результат процесса как составляющая. Трудоголик.

Что бы я делал, без такого управляющего, ума не приложу.

А у меня с утра и до вечера перед глазами бестолковые рекруты и невыученные кони, из которых я пытаюсь слепить что-то годное для боя. Хреновая еда, зато обилие не самой элитной выпивки. Карты по вечерам в кругу офицеров рекрутского депо.

Провинциальные красотки, пытающиеся закадрить выгодного жениха в моем лице, живо отбили у меня охоту посещать сборища Ельнинского полусвета. Исключение сделал только на обязательный Георгиевский бал 26 ноября, статус кавалера обязывает присутствовать всех кавалеров этого ордена, а их в Ельне оказалось трое, на городском бале, данном в честь ордена Святого Георгия, причем двое других кавалера были уже в весьма почтенном возрасте. Отдувался в танцах за всех троих. Несколько уроков танцев взятые мною в прошлом году были вовсе не лишними.

Был в России такой интересный обычай, если в населенном пункте проживает, или присутствует проездом, хоть один георгиевский кавалер - бал в его честь за счет местных властей должен быть в этот день в обязательном порядке.

Все свое время отдаю военной науке.

У меня во взводе неплохое положение относительно прочих, именно как у георгиевского кавалера. Белый крестик на мундире здесь уважают и весьма. Интенданты не воруют так уж безбожно, и командиры дают почти полную свободу действий, потому на мой учебный взвод, который по численности сильно напоминает роту, поступает сносное вещевое снабжение, терпимый конский состав и есть возможность вести более менее нормальную боевую учебу.

Я привык делать работу на совесть, если уж берусь. Да и самому полезно. На маневры выезжаем минимум раз в неделю, но чаще дважды, и теперь я без проблем смогу провести конную атаку эскадроном, перестроиться, отступить, завязать фланкерную схватку, использовать застрельщиков, провести марш...

Да много еще чего можно научится, пытаясь учить других.

Возвращаясь с очередных маневров, я встретил вестового с неофициальным сообщением от прапорщика, дежурившего сегодня по эскадрону. Скорее даже с предупреждением. Ко мне прибыли гости и сейчас сидят у командира эскадрона и пьют чай. Гости своеобразные, в полицейском звании, и они жаждут видеть меня как можно скорее.

Ха! Звоночек от паранойи. Давненько она мне не звонила.

И что у нас плохого?

Шлем разведку в расположение части. Есть у меня парочка расторопных унтеров, вот пусть все высмотрят и разузнают. Тайн для вестовых и денщиков нет. А вот мы сами слегка задержимся. А что? Решили вот офицер, в наказание за плохую работу на маневрах, что взвод вместо теплых казарм сегодня ввечеру будет отработать постановку бивуака зимой. Вот такой я самодур...

Прибудем в эскадрон завтра к обеду.

А вот если бы вас ждал полицейский чин, вы что бы подумали?

Интересно, кто это подсуетился, Фролин или Мирский? Или же кто-то из тех, кого я за решетку упек за фальшивые деньги весточку передает?

Надеюсь все же кто-то из моих недоброжелателей, а не большая политика. Там вообще нет шансов. А тут еще побрыкаться можно.

Мирский - вряд ли, еще, вроде, рано. По моим прикидкам, он займется мною не раньше весны, сейчас он в своем имении. Прихворнул. Все-таки возраст...

Фролин тоже не должен. Язык, которого мы захватили в Горках, перед смертью поведал, что его должны были направить в Ригу с каким-то очень важным для снабжения армии поручением. Фролин был крайне зол, но ехать был обязан, поскольку это было личное распоряжение Барклая. Раньше конца февраля вернуться не сможет. Кто же тогда...?

К полуночи вернулся мой первый разведчик.

Так. Что мы имеем?

Во-первых, спасибо паранойе, имеем еще целую ночь свободного времени на раздумья и подготовку к дальнейшим действиям - это плюс. А минус...

Это, во-вторых, меня завтра, сразу по возвращении заметут. По распоряжению Якова Иванович де Санглена, действительного статского советника, одного из главных полицейских чинов страны, главы Высшей воинской полиции и '... вообще хорошего человека из тайной канцелярии'.

Ха! Цитата из 'Гардемаринов' что-то вспомнилась, к чему бы?

Или он еще не глава...? Вообще, когда ее создали-то ту Высшую военную полицию? Армейскую контрразведку, чтобы было яснее.

Такого себе зубастенького конкурента контрразведке курируемой МИДом, отделу сыска полиции и Особенной канцелярии при Сенате. Организацию, заточенную на определенного врага в определенных условиях предвоенной и военной обстановки. А чтоб совсем стало ясно с аналогиями, это - СМЕРШ, в варианте начала девятнадцатого века. Зона ответственности армия, фронт и прифронтовая полоса, с полномочиями на расширение поля деятельности хоть до Парижа и Мадрида. Но основное поле - армия и все что с ней связанно.

Вроде сейчас как раз и создавали, в январе 1812 года, а на полную стали работать к весне. Впрочем, здесь возможен сдвиг по времени. Кто его знает, может уже и функционирует контора. Де Санглен как раз и возглавлял эту структуру при Первой армии.

Ага. Именно там, где приписан мой полк.

Начальство, однако, и для моего полкового командира. И даже для командира корпуса.

По происхождению - француз, по характеру - авантюрист, по уму - математик, при этом с отличным почерком и бойким канцелярским слогом. Молчун по делу и балагур в обществе. Литератор. Аналитик. Не чурается недозволенных методов, может быть подлым как сколопендра, но своих бережет и всегда мстит за убитых агентов. По-своему честен. Его боятся. Знает все и обо всех. Личный шпион Александра, специалист по его интимным делам.

Именно по ним, этим самым...

Поставлял баб их величеству, поскольку с супругой у Александра постоянно были терки. Или потому и были... Не суть. Короче, приближен к особе, дальше некуда.

До этого назначения он сформировал и возглавил Особую канцелярию при министерстве полиции (не путать с Особенной канцелярией при Сенате). И неплохо справился. Ту самую Особую канцелярию, которая занималась разбойниками и зачатками организованного преступного мира вообще, в смысле шайками и бандами. Имел на этой ниве успех, сумел это красиво преподнести, был замечен и приближен, чем вызвал ревнивую зависть своего начальника, министра полиции Балашова. Вплоть до 'побитых горшков' и испорченных вдрызг отношений. Все это произошло, когда Балашов еще был в силе.

В гостях у эскадронного в депо меня сейчас ждет полицейский майор Лешковский, полицмейстер Гродно, возвращающийся в Вильно из первопристольной, с бумаженцией от этого самого де Санглена, в которой командиру запасного эскадрона Иркутского драгунского полка предписывалось откомандировать поручика Горского в сопровождении вышеуказанного майора Лешковского в штаб армии в Вильно, для разбирательства...

Кого, чего, какого разбирательства? Не указанно. Вроде и не арест, но знаем мы такие приглашения в сопровождении. Но...

Если начальство приказывает - будь добр, поручик... М-да...

Приказ-то писарь уже приготовил, а комэск подписал.

А мне теперь чего, смываться, или сдаваться?

Ну, я и решил.

Пойду сдаваться, но подготовлюсь к варианту смыться в любой момент. Гаврила бы такой вариант одобрил и принял активное участие в его воплощении. А Виверра, если прижмет, тоже поможет вариант реализовать. Главное этих двоих поставить в известность о моих затруднениях.

К моей удаче этот казачий спецназовец все еще в Смоленске обретается.

Толик после возвращения с братьями Бубновыми и Шунгою из Герцогства Варшавского решил подзадержаться в городе. И по своим делам имел такое желание, и меня хотел дождаться. Но на глаза начальству не лез, до приезда Черкасского. Тогда и он явился и доложился, что ночью отбился от группы и добирался домой самостоятельно, а поскольку дело завершено, просил отпустить его на Дон. Начальство ничего против не имело, взяло клятву молчания и отпустило с миром. Но Толик имел свое мнение на тему когда и как ехать. Уж не знаю, как он там это дело утряс, но на Дон его ждут только к весне. Увидев его наглую рожу во время своего пребывания в Смоленске, я был искренне рад.

Вот в эту нашу последнюю встречу, узнав про перевод меня в запасной эскадрон, Виверра долго и жизнерадостно ржал. А че? Ничего не меняется в родных Палестинах. Как было, так и есть. Наказать отличившихся и наградить непричастных! Все как всегда...

Я на его ржание не обиделся, в чем-то он прав.

Так вот, ждет экслегионера на Дон не только служба, но и названная казачья родня для знакомства с его молодою женою, которая с недавних пор появилась у Виверры. Удивлены? А ничего удивительного.

Папе Бубнову он таки глянулся, прав был Гаврила. И не только папе, но и Глашке, бедовой младшей сестре Гавриловой тоже. Вот уж кто по характеру истинная казачка будет. И избу подожжет и коня пришибет, хоть росточку невеликого и фигурка как у Венеры. Сильно по сердцу ей пришелся чумовой казак с усталыми глазами. Ну, и все. Пропал хлопец...

Женили парня незадолго перед началом Рождественского поста. Причем в семейку эту скоморошью Толик вписался как в родную и сейчас вполне счастлив. Одиночества за свою жизнь он за двоих наелся. Теперь вот - женатик.

Завидую...

Такие вот дела.

А меня, наверное, арестовывать с утра будут... Печалька...

Непривычно без Дель Рея.

Я ведь практически, сколько здесь, столько и с ним. Но и шпага и тотошка с оставшимися патронами сейчас не со мной. Поскольку судьба моя в ближайший промежуток времени неизвестно как повернется я дорогими для себя вещами рисковать не стал. Баульчик еще с ночи в Смоленск отправился по еврейской почте. Дорого берут, конечно, но зато доставят быстрее императорских фельдъегерей, и груз будет в целости и не вскрыт. Как в банке.

Что за еврейская почта? А есть такая...

Помимо станций и постоялых дворов вдоль дорог стоят еще и трактирчики и шинки во всех мало-мальски населенных пунктах. Содержат их, как правило, евреи, а рядом с трактирчиком проживают три-четыре зажиточных семьи, у которых на подворье содержат наготове лихих лошадей и удобные легкие пролетки, а для зимника - сани. Целая система быстрой доставки небольших партий товара, одного-двух человек пассажиров, почты, причем неофициальной, проходящей мимо почтового ведомства, а также срочной информации.

Ага, той самой, что миром правит.

Кроме того в каждой пролетке был ящик, в котором перевозили почтовых голубей. Это еще одна услуга еврейской почты. Голубиная доставка новостей конечно не телеграф, но быстро. По этим временам - очень быстро. Для гешефта дело наинужнейшее, знаете ли.

Так вот, почта номер два функционирует лучше, чем станции на постоялых дворах, потому как кони не казенные, которые в нужный момент может не оказаться, а собственные, и возчики конкурируют промеж себя за право доставки. Триста верст в сутки - легко.

Четыреста?

Плати, будет и четыреста.

Очень часто эта еврейская почта совпадала с воровской тропой, или с маршрутом контрабанды. Живые деньги, а не пойман - не вор.

Все всё знали, но власти их не особо трогали, поскольку сами частенько пользовались этой параллельной транспортной услугой.

А порядок там был железный, человека или посылку доставят куда надо и в срок. А нет - неустойка. Большая. Хоть и цены за доставку конечно - заоблачные.

Чартер, одним словом.

Им и воспользовался для отсылки вещей и весточки Гавриле. Что-то мне подсказывает, что в Ельню я уже не вернусь.

Мы с майором Лешковским путешествуем верхами. Я на Вороне, он на казенной спокойной лошадке. Наездник из него так себе, оттого движение наше неторопливо. Меня это более чем устраивает.

Едем без сопровождения, но при оружии оба. Меня не арестовали, а, как бы поточнее, взяли под подписку. По прибытии в Вильно я буду препровожден в гарнизонную гауптвахту, там и сдам шпагу, а в моем случае палаш, и буду дожидаться своей дальнейшей судьбы. Оружие позволили взять в дорогу под слово чести и личное поручительство моего командира эскадрона. Майор попытался было наехать и потребовать разоружить меня, а в депо получить конвой для сопровождения задержанного.

Щас...

Не любят военные полицейских. Ни шагу навстречу полицмейстеру сделано не было.

В бумаге о конвое есть хоть слово? Нет? - Ничем помочь не можем.

Поручик Горский, кавалер ордена Святого Георгия и кавалер ордена Святой Анны оставлен при эполетах? Да? - Значит и при оружии.

Отчего? Так дороги опасны. Надобно господина полицейского майора поберечь кому-то, раз конвоя нет.

Все. Честь имеем.

Лешковский в первый день дороги играет недотепу. Вечные 'э-э-э' в речи отвратительный французский, на котором пытается говорить со мной, громкий смех над собственными шутками, сморкание из-под пальца. Этакий провинциальный недалекий служака.

Поверил бы, кабы не пистолет в рукаве мундира. Его углядел случайно, когда искал несоответствия в поведении майора, да еще благодаря тому, что его лошадка оскользнулась. Лешковский взмахнул руками пытаясь удержаться в седле, и мне пришлось подхватить его под локоть правой руки выпроставшейся из-под теплого плаща. Рукав мундира подтянулся, и на долю секунды открылся маленький убойный инструмент. Я такой же у Васильева видел. То-то майор в меховом плаще едет, а не в шинели. Это чтобы руки были свободны в любой момент.

Умно. Но холодно.

Были еще мелкие неточности, но уровень игры очень даже ничего. И с чего это мы взяли, что тогда свое дело лохи делали. Ни сети компьютерной не имели, ни лабораторий, ни ОМОНа. А справлялись, однако.

Да и вообще - полицейский очень отличается от образа городничего из 'Ревизора'. Дядька тренированный и жилистый. Умный. Взгляд цепкий и недоверчивый, это когда считает, что я его не вижу. На кого больше всего похож? Даже затрудняюсь сказать. Не было такого типажа в моей жизни. На киношного жандарма, разве что, только не из дворян, а калибром поменьше. Волчара.

Но мне - не противник. Коварство у него для этого времени вполне коварное, но для жителя двадцатого века, прошедшего перестройку и фазу дикого капитализма - не катит. Подлости в нем маловато. Наркоту клиенту в карман совать не стал бы.

Хм... Наверное.

Я отмалчиваюсь. Только 'да' и 'нет' на все попытки завязать со мною общение. Не иду на контакт, тоже играю, только оскорбленного офицера.

К концу первого дня пути сложилась абсолютно идиотская ситуация. Он явно понял, что я его игру раскрыл, но то, что от меня нет никой реакции, его озадачивает.

Располагаемся на ночлег в одной комнате постоялого двора. Поднадзорного с глаз майор отпускать не хочет ни на миг.

- Не боитесь, что сбегу, пока будете спать, майор? - Мой вопрос после целого дня молчания не сбил с толку полицейского. Он ответил тут же.

- Знаете, Сергей Александрович, у меня такое впечатление, что если бы вы пожелали сбежать, то уже бы давно сделали попытку. Не скажу, что вам она удалось бы но попытаться при соответствующем решении должны. Точно. Но не стали...Так что опасаюсь, но умеренно. Такая уж служба.

- Господин Лешковский, давайте останемся на том же уровне наших отношений, что и прежде, то есть казенных. По имени отчеству у нас нет повода величать друг друга. - Сближаться с полицией в мои планы пока не входило. Выгодней держать дистанцию. - А насчет удалось или нет... Пять секунд требуется мне, чтобы вас нейтрализовать без вреда для вашего здоровья и три секунды, со значительным повреждением вашего организма. Уж простите. Не вижу препятствий.

- Так уж и три секунды? - ишь ты, обиделся. - Мы в полиции тоже не лыком шиты. Можем кое-что. Армейского рубаку мне не впервой скрутить. Уж поверьте - приходилось.

- Верю. - Я ответил абсолютно спокойно, может чуть-чуть насмешливо, и задул свечу.

Несколько фамильярное обращение, несмотря на разность в классе табеля о рангах мне позволялось в связи со статусом кавалера двух орденов и мое происхождение. Лешковские, шляхтичи-единодворцы некогда были в службе у одного из моих прямых предков, епископа Горского, и именно ему род Лешковских и обязан своим нынешним возвышением. Я ненавязчиво напомнил майору об этом. Чисто из вредности.

Путь до Вильно не близкий. Шестьсот пятьдесят верст зимней дороги. Почти две недели добирались. На предложения майора продолжить путь в санях, мол, и быстрее выйдет и комфортней, я ответил отказом. Дескать, в Вильно, где сейчас квартирует мой полк, я должен быть при положенном строевике. Формально я был прав и майор смирился.

Мне нужно было время.

Лешковский не терял надежды наладить со мной что-то вроде приятельских отношений, ведь дорога сближает людей. Но я постоянно вежливо обламывал его. Мне была пока еще не понятна моя роль в какой-то игре, которая уже шла. А в таких обстоятельствах лучшая политика не делать ничего, не говорить лишнего, не сближаться ни с кем. Так и ехали, по большей части молча. В конце пути мое присутствие рядом уже откровенно тяготило майора, но как говорится, это его трудности. Мне не привыкать путешествовать, мысленно отгородившись от незнакомых людей, с которыми делю дорогу в поездах, или в метро, а вот поручику это было трудновато. Не принято тут так.

Чем ближе мы подьезжали к Вильно, тем больше я убеждался. Меня 'играют'. Нет, вариант, что моей кровушки станут требовать кто-то из родственников мною обиженных, существовал, и я его пока держал как основной. Тот же Фролин например. Штер-кригскомиссар - должность не маленькая. Практически - генерал от снабжения. Не вышло грохнуть меня наемниками - решил по-другому. Могло быть? Вполне...

Но все больше просматривался вариант альтернативный.

Что-то кому-то от скромного драгунского поручика Горского требуется. В узилище меня если и сунут так только для того чтобы обломать предварительно.

У нас так любят. Мокнуть с головой в гуано, после за шкирку вытянуть и всю жизнь попрекать - что де запах от тебя не розами. А что сами и засунули, так это - за кадром.

Времени подумать за дорогу хватало.

Де Санглен ведь с полицейским министром Балашовым разругался полностью и ушел без людей и без поддержки. Новый же министр полиции Вязмитинов Сергей Кузьмич к Якову Ивановичу тоже особого расположения не испытывает, поскольку тот в свое время еще будучи у Балашова в фаворе, весьма поспособствовал к снятию того с должности военного министра в 1808 году. А теперь, когда по слухам Вязьметинову прочат место Петербуржского коменданта и командующего всеми войсками в Петербуржском округе, а также он имеет место в Государственном совете, шансов забрать воспитанные в столице кадры у де Санглена нет. За исключением двух, может трех человек.

Не отдаст ему людей новый министр и из вредности, и из собственных интересов, народ-то Яков Иванович натаскал грамотный. А значит что? А значит то, что ему люди нужны.

А где взять? И каких?

А таких, что себя уже проявили, но сейчас не у дел. Как, например, поручик Горский.

Ему-то надо. А вот мне? А мне-то оно на кой?

В батраки не пойду. Одно дело пригласить по человечески, дело-то нужное для России. Думаю, согласился бы, да еще и с охотой. Но тут явно планируют ломать через колено. Не люблю такого. Это - раз.

Моим патроном пока числится князь Кочубей. Он мне до теперь гадости не сделал, ну и я к нему соответственно лояльность сохраняю. Кочубей сейчас на спуске, а де Санглен, напротив, на подъеме. Какие между ними отношения? А Аллах его ведает, но не думаю, что хорошие. По-любому менять покровителя - дурной тон. Это - два.

Вывод - не пойду в Высшую военную полицию. Если будут ломать шантажом - не пойду. Свалю за кордон. С Бонопартием можно не только в России воевать.

А заставить могут в приказном порядке? Как военного?

Хм... Могут.

А если так?

- Рад стараться! Готов служить, но - зело глуп. Весь ум в стихи ушел. Могу предложить себя только в роли силовика-боевика-рубаки. Берите какой есть, но не обессудьте за мою солдафонскую тупость...

Где-то так примерно. Ну как черновой вариант - годится.

Чем сходны гауптвахты в мое время и теперь? А тем, что зимой в них холод собачий. Тот печник, который клал печку в этом здании, был безруким. И с угаром, дымит зараза, тяги никакой, да еще и остывает через час после того как протопят. А топят дважды в сутки. В общем - не Канары.

Я уже пережил четыре топки. Двое суток кукую. Меня никто не тривожит, кормят неплохо, питаюсь из солдатского котла совместно с конвойцами. Все мои вещи находятся со мною вместе в крохотной коморке с голыми деревянными нарами. Кроме оружия, естественно. Его я оставил в оружейной пирамиде гауптвахты вместе с кожаной амуницией и каской. Вещи осмотрели больше для порядку, так что моя китайская раскладушка со мною. Ножом такой инструмент здесь не считается. Кстати, нож из столового походного набора тоже не отобрали.

Офицер конвоя, узнав мою фамилию, подкинул матрац набитый сеном и здоровенную, хоть уже и малость потертую медвежью шкуру, для тепла. По моей просьбе принес и бумагу с чернилами, гусиные перья и яркую лампу, которую раз в день заправляли маслом. Льняное масло дает хороший ровный свет, вот я и занимаюсь творчеством, а вернее плагиатю потихоньку, коли уж выпала такая возможность.

Ворона я не рискнул ставить в конюшню вахты, а пристроил в городской платной конюшне, оплатив неделю. Знал, что лошадка не пропадет, а по истечении этого срока будет забрана Гаврилой. Хотя, думаю, моя судьба должна решиться раньше.

Сегодня мне передали весточку от него и большую продовольственную передачу в корзинке, и я с начальником караула и помощником коменданта в тесном офицерском кругу ее с аппетитом потребляем. Гаврила расстарался насчет вкусностей, да и три бутылки отличного вина из Испании пришлись более чем к месту. Сообщил, что он с Виверрой и Шунгой уже давно в Вильно и жаждут развлечений. Ждут только команды.

В общем, на губе мне понравилось.

Но не дали покейфовать. На третье утро меня повели на допрос.

Вот ты какой, северный олень... Вернее, Яков Иванович де Санглен.

А хорош, бродяга.

Средиземноморский тип лица, выразительные темные глаза. Смугл, горбонос. Длинные блестящие черные волосы. Д`Артаньн, да и только. Одет - безукоризненно. Статский мундир шит великолепно из дорогого сукна и сидит как влитой. Но на ногах сапоги. Любим верховые прогулки, стало быть.

Возраст между тридцатью и сорока.

Такие мужики бабам нравятся - жуть. Теперь понятно, почему Александр доверял де Санглену отбор красавиц для себя. Этот может...

- Поручик, Горский! - клацаю каблуками и бодаюсь головой в военном поклоне. Любуюсь собой со стороны. Актер Яковлев бы оценил. Как только не добавил сакраментальное ' Три тысячи чертей!' из 'Гусарской баллады', сам себе удивляюсь. В глазах у меня пустота и преданность партии.

Чей-то меня понесло дурачиться? Кураж на полную включился. Ведь не планировал же! Не с этим человеком...

Действительный статский советник, глава Высшей военной полиции, личный шпион Императора заинтересовано уставился на меня.

- Я знаю, кто вы. Не надо так кричать и греметь каблуками. Я навел о вас справки, Горский. Вы не глупы, как пытаетесь показаться. Более того. У меня есть основания считать вас шпионом... - выжидающий взгляд натыкается на незамутненный взор барана, который я старательно транслирую в пространство.

Их превосходительство хмыкнули.

- Как думаете, поручик, что это? - его рука легла на средних размеров папку с какими-то бумагами.

- Не могу знать, ваше превосходительство! - Ах, какой у меня строевой голос выработался. Пожалуй, на поле боя меня теперь и без горна эскадрон услышит.

- А если пофантазировать? Что может быть в такой вот папочке? - Длинные тонкие пальцы де Санглена постукивают по картону обложки.

- Не хватает фантазии, ваше превосходительство! Кроме как списки с рецептами редких блюд ничего в голову не приходит, ваше превосходительство!

- Отлично. Ерничаем... - Де Санглен вдруг широко улыбнулся. - А не боитесь, что я вас в Сибирь закатаю? Я ведь могу.

- Так не за что. Ваше превосходительство, уверяю вас, перед вами человек с душою чистой как слезинка младенца. А вы такой человек, что безвинного человека не накажете. Никак невозможно. - Взгляд солдафона мне удается. Ведь приглашали в ТЮЗе в свое время играть. Закопал я свой талант в землю, ой закопал.

А де Санглен веселился от души.

- Догадались, наверное, поручик, что это доносы на вас? Вот по ним и могу закатать... Даже обязан. В тех бумагах, в чем вас только не обвиняют...

- А в чем не обвиняют, ваше превосходительство? - Мой интерес неподделен.

- Да пожалуй, только в людоедстве и не обвиняют, а все остальное есть. Вы и шпион, и казнокрад, и растлитель младенцев. Тайный католик и садомит. Господи! Какую только дичь не пишут. Многих же вы обидели, Горский. Разве так можно с людьми?

- Так точно! С людьми нельзя. С теми, кого обидел - можно. Даже нужно...

- Даже так? Как Кирилла Фролина, например, топором? Не жестоко ли? Старший Фролин не испытывает к вам теплых чувств. Не опасаетесь?

- В меру... Меня уже как-то спрашивали об этом, ваше превосходительство.

- Прелестно... Но капитан Ланг все же балда. Надавить на вас - его идея. Правда и отыскал вас, тоже он. Кажется, я из-за его чрезмерного рвения лишился отличного сотрудника? Нет?

А он мне нравится. Нет, серьезно. Просчитывает все - на раз-два. И стрелки на подчиненного ловко перевел. Как же... Ваша недоработочка, господин хороший.

Так что в полицию даже Высшую и военную я не пойду.

Три дня своего ареста еще мог бы простить. Хотя уже тогда, меня бы не поняли мои нынешние сослуживцы. Мол, как так? В бою не заробел, а от полицейского давления спекся? Невместно...

И еще. Я - эгоист. Мне нужна карьера и положение, если я хочу жить в России. Его добиться можно только в армии и на войне. Полицейский чин, ниже действительного статского советника не имеет шансов достойно войти в семью Мирских вообще. Гонор не позволит, а я еще не потерял надежду все закончить по мирному с престарелым олигархом. Хм... Относительно, конечно, по мирному.

- Похоже на то, ваше превосходительство. - Встал несколько вольнее и перестал изображать из себя Ржевского с похмелья. - Я - драгун. Полицейский из меня выйдет неважный. Простите.

- А давайте без чинов, Сергей Александрович. Присядьте. - Де Санглен указал на стул напротив.

- Признаю, неверно оценил вас. Увы, но мой источник из квартирьерской службы охарактеризовал вас как не очень решительного человека, хотя со способностью разрешать многие сложные ситуации. Вы в Вене, когда были в посольстве, тоже так играли как сейчас? Впрочем, что я спрашиваю? Мда... Чертовски досадно. -Де Санглен свободно сидел на своем стуле и имел вид весьма огорченного человека который рассуждает не столько с собеседником, сколько сам с собой. - Что вы меня не боялись, - продолжил он, - это для меня не стало неожиданным. Храбрецов хватает, даже если совесть не чиста. Но нет. Вы не боялись потому, что не считали себя в моей власти и, судя по всему, у вас были к этому свои резоны. Так ведь? И что? Ушли бы, если бы я самодуром оказался?

- Непременно. Что мне делать в Сибири? - я улыбнулся. Де Санглен понимающе хмыкнул.

- Подготовились? - В голосе Якова Ивановича чувствовалось сожаление, и даже раздражение, причем не на меня.

- Не сердитесь, Яков Иванович. А как вы сами думаете...?

- Не скажете?

- Нет... - я решил осторожно перевести тему.

А собственно, почему не пойти навстречу умному человеку. Вам вольные наемники нужны, сэр? Мне лично эта роль по нраву, я в ней неплохо себя чувствую, а вот как вы отнесетесь к такому предложению?

- Полицейские вам конечно сейчас нужны будут, но и драгун может вам пригодится, причем именно как драгун. - Сказал я.

- Что вы имеете ввиду, Сергей Александрович? - Заинтересованно вскинул голову их превосходительство.

- Я думаю, к весне и особо ближе к лету активизируются ватаги польских и литвинских бандитов в полосе расположения армии. Будут сеять хаос, убивать курьеров, жечь продовольствие и фураж. Травить колодцы, возможно. Будут добывать сведения для французов, и переправлять их за кордон. Ватаги будут не маленькие, человек до двадцати и даже много более. Исправник с полицмейстером да с ротой внутренней стражи против них не сильно повоюют. Стражники гарнизонные хороши в охране и против обычных татей, а вот искать, гнать и бить ватажников которые в основном из военного сословия будут, тут уже опыта полицейских маловато. Сил у них нет против таких ватаг, вот и нужно придать им для подобных задач усиленные кавалерийские патрули из охотников. Для преследования и скоротечного правильного боя. А такие бои будут. Причем может и до пушек дойти. - Потом добавил. - Армия должна помочь полиции выполнить задачу по обеспечении порядка. Но только помочь. У нас своя присяга...

- Считаете, прикомандированные армейские отряды урона чести не понесут, по сути, выполняя работу полиции?

- Именно так. Предрассудки, увы, сильны... Кому как не вам знать это.

- Это ладно. А с чего вы взяли, что к лету?

- Так война на пороге, Яков Иванович. Не зря же вы тут службу высшей военной полиции налаживаете? По всему выходит, летом быть большой войне. А перед нею противник хаос попытается посеять среди наших ближних тылов.

И... - как он внимательно слушает. У Карнеги уроки брал? Или у Жеглова? В принципе и тот и другой учили одному и тому же. Проявлять искреннюю заинтересованность к объекту разработки. - ...еще мне кажется, что вы именно в таком качестве и желали видеть простого поручика Горского. А гауптвахта - своеобразная проверка. Моя догадка верна, Яков Иванович?

- Нет. Я действительно в отношении вас ошибся. Но..., - де Санглен легкомысленно щелкнул пальцем, вставая и направляясь к выходу. Француз... Мне такое изящество в признании собственных промахов недоступно. Если это не очередная игра, конечно. - ...что не делается - к лучшему. Давайте встретимся с вами завтра после обеда и продолжим разговор, а пока, Горский, вы совершенно свободны. - Уже выходя в двери, бросил.

- В полк не отбывать. Остановитесь в пансионате пани Златы. Он расположен рядом с ратушей. Скажете, по моему распоряжению. Предписание возьмете у дежурного офицера гауптвахты. Я распоряжусь.

- Будет исполнено, ваше превосходительство.


В комнатке пансиона я устроился со всем возможным комфортом. Да и то, ведь пансион всего третий день как открылся, и пансионом назвать можно было с большой натяжкой. Два десятка комнат. Небольшой ресторанчик. Три отдельных входа. Гостиница скорее. Я оказался, практически, первым постояльцем очаровательной хозяйки. Какая же она красавица! Истинно польская красота сильной, умной и чувственной женщины с толстенной русой косой и серыми призывными глазами. Улыбка чуть полноватых губ разила наповал.

Но прости, солнце, суровое сердце солдата уже занято, это - раз, и уж больно ты на подсадную уточку похожа, это - два. А я совсем не пацан, хоть и выгляжу молодо, это - три. Гормоны мозги не отбивают. Так что - извини.

Де Санглен оборудовал тут что-то вроде явки для своих людей, это ясно. И место где нужные ему личности будут под присмотром. Пани Злата суетилась насчет позднего обеда, или раннего ужина, но мне его съесть было не суждено.

Бог его знает, какие планы насчет меня строил Яков Иванович де Санглен, но все они разбились о случай. Я как раз возвращался из конюшни, где проверял, как устроен мой Ворон и тут меня окликнули.

- Горский! Побей меня гром! Легок на помине! - Барон Корф только в одном своем кавалергардском мундире, несмотря на мороз, орал на всю улицу приветливо размахивая руками. Даже треуголку уронил с головы. Искренняя радость от встречи так и сияла на его посеченном шрамами лице.

- Господа! Рекомендую моего друга, всем вам небезызвестного Сергея Горского, о котором я не далее как пол часа тому речь вел. Есть повод, господа...! Он уже на воле, оказывается! Освобождать уже не надобно. Эх! Экая досада! А мы только собирались гауптвахту разнести по бревнышку... Нет, ну досадно же, господа! Какое развлечение пропало. Так! Компенсация, за потерянное удовольствие - встреча с другом. Мы вас Горский похищаем. И не возражать! Как кавалер кавалеру вы мне отказать не в праве.

Повозражаешь тут, как же. За спиной Корфа накапливалась толпа в основном кавалерийских офицеров, как исключение гвардейские мундиры старых полков, также без шинелей и со слегка раскрасневшимися лицами людей вышедших освежиться на улицу во время дружеской попойки. Ну да, а вот и кабачок, из дверей которого вся эта толпа вывалилась, буквально через улицу от пансиона. У доброй трети офицеров штаб-офицерские эполеты. Ничего себе компашка старших офицеров гуляет. А вон и генеральский шарф, чтоб мне пропасть. И при шарфе генерал под шафе... Но на ногах стоит крепко.

Явление не частое, хоть и не невозможное. Мне подфартило попасть именно на такую почти кадетскую пьянку высших офицеров. Редко, но позволяли они себе подобные шалости при армии. Правда, только те, кто среди подчиненных был в абсолютном фаворе и в уважении у начальства. Иным не спускалось...

Меня представляли кому-то, жали руки, начиная от генерала, который оказался тоже Корфом, это именно к нему уехал из столицы мой литературный агент и кавалергард Корф. Федор Кириллович Корф, его близкий родственник, в чине генерал-майора с золотыми аксельбантами генерал-адъютанта командовал сейчас вторым резервным кавалерийским корпусом Первой армии.

Уж что отмечали офицеры я так и не понял, похоже, какое-то событие у генерала Корфа, то ли награду, то ли рождение или день ангела. Не суть. Пьянка уже достигла стадии, когда причина уже не важна. Народ требовал новых песен, которые после изрядной штрафной я и предоставил в полном ассортименте. В тесном коллективе кавалерийских рубак чувствовал себя великолепно. Все-таки столбовое дворянство - это много. Род Горских не богат, но вельми древен, а потому и не зазорно поручика за одним столом с полковниками сажать, коль у него такая фамилия. Последние издержки местничества, но мне они вышли на пользу.

Интересный факт, средний возраст полковников и подполковников едва достигал тридцати. Молодые обветренные лица и руки с ороговевшими мозолями от палаша и поводьев. Глянешь на эти руки, и сразу становится понятным, отчего офицеры носили тонкие перчатки, которые и скрывали это безобразие.

Существует и не беспочвенное, кстати, мнение среди военных, что в картах кавалергарды, кирасиры и драгуны не передергивали, играли честно, а причина-то банальна - слишком огрубевшие пальцы после тяжелого оружия. Зато гусары и уланы, имеющие более легкие клинки, могли некоторые фокусы себе позволить, у них не было такого мозольного копыта на ладони как у представителей тяжелой кавалерии. Одна из многих причин, отчего представители легкой и тяжелой кавалерии недолюбливали друг друга. Но это так, к слову.

Генерал Корф как раз и был одним из самых выдающихся специалистов по ведению кавалерийского боя именно в составе тяжелой кавалерии. При Прейсиш-Эйлау лично водил драгунскую бригаду в арьергардных боях.

Туго им тогда пришлось.

Ну, да уж такая доля у кавалериста. В арьергарде быть последним при отходе, контратаками тормозить наступающего врага и давать возможность пехоте и артиллерии уйти. Драгун - значит 'дракон'! Сами себе избирали судьбу...

Лихие драгуны треножте коней, постой же трубач не зови

Мы в этом бою получили вполне, со смертью свое vis-à-vis

Покуда помещик и князь, и барон в едином драгунском строю

Послушай же турок, француз и пруссак застольную песню мою

Веселья царского стола нам не дождаться

Веселья нам не занимать и не займем

Покуда живы мы - напьемся братцы

А неживых на поле брани помянем


Хор более чем в тридцать кавалерийских глоток чуть не обрушил потолок кабачка, аж побелка осыпалась.

А песенка-то прижилась. Хоть мелодию господа офицеры и слегка перевирали-с. Но это мелочи. Вон Корфы оба двое совсем неплохо поют. Да и другие неплохо, если не придираться.

По лицам офицеров было видно, что их командир для них авторитет непререкаемый и наивысший. За таким генералом хоть в пекло, хоть на француза. И прикроют его собою и вынесут раненного с поля боя, как уже было в 1807 году в чужой австрийской земле.

В общем, погудели мы знатно, едва ли не до утра, а я неожиданно приобрел еще одного влиятельного покровителя. Даже двух. Вернее покровителя и начальство.

В числе полковников особо выделялся один, в мундире Преображенского полка и с адъютантскими аксельбантами. Закревский Арсений Андреевич. Как я позже узнал, это был начальник Особенной канцелярии при военном министре Барклае де Толли и его личный адъютант. Соперник де Санглена на поприще разведки и контрразведки. Жутко язвительный товарищ. Но и умница большая. Но в тот вечер я этого еще не знал. Полковник и полковник... Хамил он спьяну довольно утонченно, налево и направо, хоть определенную границу не переступал.

С ним мы и сошлись на теме поэтической пикировки. Не люблю, когда меня безнаказанно поддевают. Вот и ответил.

Импровизировал полковник просто блестяще, меня же спасал огромный багаж стихов в памяти. Особо Филатовский 'Стрелец' пригодился и эпиграммы Гафта. Ну и Владимир Семенович, как без него...

На слово полковника у меня всегда находился рифмованный ответ. Короче вышла ничья, что полковнику весьма понравилось. Так что дальше мы с ним пили мы уже на пару. Ему я, под пунш и блиц партию в шахматы (как вам сочетание развлечений на не совсем трезвую голову?), рассказал, каким путем из запасного эскадрона угодил в ставку, о будущих предвоенных безобразиях вооруженной шляхты в наших войсковых порядках и моих планах, как с этой бедой бороться.

На де Санглена я, в общем-то, обиды не держал. Зато его за что-то очень не любил барон Корф младший. На полицию и на ее произвол барон, подключившийся к нашему разговору, метал громы и молнии. Как!? Офицера!? Поэта!? Друга!? В кутузку? И кто? Полиция? Пошли бить... А де Санглен ему, мол, еще в Санкт-Петербурге не нравился. Галлов надо бить, где поймаешь, а гасконцев - в обязательном порядке.

Не знаю, чем уж так зацепил русский француз Яков Иванович русского германца- кавалергарда Корфа, но морду ему набить тот рвался вполне искренне. Я так понял, что Сережа Горский был только повод.

Еле уняли барона.

Узнав о моих приключениях, полковник Закревский долго и ехидно подхихикивал, а после спросил, не желаю ли я устроить де Санглену пакость. Я вспомнил три дня губы и пожелал. А то - че он...?

М-да...Надо было меньше пить все-таки. Пунш порой неожиданные фортели вытворяет. Правда и образовалось все как нельзя лучше.

Так для меня разгульная пьянка в свите генерала Корфа окончилась приказом по армии за подписью Барклая, который к полудню следующего дня мне и доставили. Подсуетился-таки адъютант командующего полковник Закревский. И попал поручик Горский в распоряжение этого самого полковника в роли командира пробной 'партии' при Особенной канцелярии, которую сам и должен был сформировать из охотников офицеров и добровольцев-солдат. Инициатива, она, знаете ли, наказуема. С солдатами было легче - добровольцев по-простому назначали их командиры, а вот офицеров надо было еще подбирать.

А с Яковом Ивановичем де Сангленом мы все-таки побеседовали. Так как припахать меня к себе агентом Высшей воинской полиции уже не светило, поскольку адъютант командующего Закревский перехватил буквально перед носом перспективного кадра, его превосходительство решил меня задействовать как посланца доброй воли.

Аргументируя, что одно дело делаем, де Санглен любезно попросил не съезжать с пансионата и быть своеобразным мостиком между ним и полковником Закревским с коим у него пока не слишком хорошо складываются отношения. Взамен - все доносы на поручика Горского отправлялись в архив, и делопроизводство в отношении вышеуказанного поручика в полиции прекращалось.

Говорил он об этом легко и непринужденно, видимо создавшаяся в связи со мной ситуация его чем-то устраивала. Хотя мог и притворяться, затаив на меня злость. Де Санглен дядька хитрющий, умеющий любую ситуацию выкрутить к своей пользе. Да и Закревский ему под стать. Очень ехидный и умный дядечка, Барклай не зря называл его своим лучшим адъютантом и гениальным начальником собственной канцелярии. Трудоспособности полковника можно было только позавидовать, когда и спал только - непонятно. Вот под началом этого иронично-хамоватого трудоголика мне и предстояло служить. Что ж. Я и сам не подарок...

§

§

- Ну, наконец-то! Горский, вы, пожалуй, единственный офицер моего полка который уже больше года проходит по спискам личного состава и с которым я до сих пор не знаком. Нет, ну был бы какой растеряха от службы бегающий, так ведь нет! За год - два чина и два ордена. И все за дело. Ранения боевые, и тоже два. Пол армии его песни поет, а вторая половина его стихами развлекается. А командир в глаза своего героя не видел! Куда годится? Вздуть бы вас, Горский, да уж больно у вас заступников много. - Мой непосредственный командир, шеф Иркутского драгунского полка, генерал-майор Скалон Антон Антонович вполне справедливо вычитывал мне.

Ну, вышло так! Не виноватый я...

Как-то так все закрутилось, что кроме трех месяцев в запасном эскадроне я при полку и не служил. Вечно куда-то прикомандированный. Случай не такой и редкий, бывало и десяток лет люди служили прикомандированными, причем порой не по одному человеку, а целыми небольшими подразделениями, но все равно неловко как-то. Я с некоторой опаской представлялся по начальству, но именно здесь я рассчитывал на поддержку.

Мне было поручено сформировать команду или правильнее партию из охотников в количестве до усиленной роты и за основу я хотел бы взять именно Иркутских драгун. Это не оттого, что я к этому полку был приписан. Тут люд был особенный. Сибиряки. Кремень, а не люди. Я же в основу критерия отбора людей ставил основным требованием именно надежность.

Генерал Скалон, наш полковой шеф, получил в 1809 году приказ привести из Сибири пять линейных полков на Волынь, из них два кавалерийских и три пехотных. Он совершил этот беспримерный шести с половиной тысячеверстный пеший марш, не потеряв ни единого человека. Не было ни единого случая дезертирства, ни один не помер от болезни, ни одного не искалечило. Во где люди. Крепче стали, надежней скалы. Обстоятельны, как..., да как сибиряки, иной аналогии просто в голову не приходит. Именно таких солдат я и хотел в свою команду. Два взвода из старослужащих драгун прошедших марш от Иркутска до Луцка.

- Ваше превосходительство! Поверьте, где бы ни пришлось мне служить за это время, чести мундира Иркутцев не уронил ни разу. Порукой тому мое слово. - Я стоял перед генералом Скалоном смирно, но не особенно тянулся, знал от офицеров, с которыми служил в Ельне, что особо шагистику Антон Антонович не жаловал.

- Знаю, поручик, знаю. Все ваши наградные через мою канцелярию проходили, пусть уже и де факто. За своими офицерами я стараюсь следить. Ведь вы опять в охотники подались? Не служится вам в линии. Думаете еще один орден заслужить, гоняя шляхту по лесам? Писал мне полковник Закревский о вашей идее. Так это работа для казачков да для внутренней стражи. Ну и де Санглен пусть Высшую воинскую полицию к делу приставит. Разбойников гонять, не велика заслуга. К лицу ли линейным солдатам...? - Генерал, до того вышагивающий по ковру заложив руки за спину резко повернулся всем корпусом ко мне. Светлые волосы чуть шевелил сквозняк каминной тяги, а пронзительно синие глаза требовательно смотрели на меня.

- Не разбойники это будут. - Возразил я. - Хотя и они тоже, как проводники и вообще на подхвате. В основном же воевать придется с партиями таких же охотников из польских улан, как та, которую я хочу создать из драгун. С офицерами, подготовленными и снаряженные для похода людьми, со всяким нужным оружием, базами для отдыха и пополнения, сменным конным составом. Не удивит, если и пушки будут. Единственно, что без мундиров по форме. Поляки мастера таких войн, всю жизнь наездами на соседей промышляли, по нашим тылам хорошо гуляли при Костюшко, а недобрую память о полковнике Лисовском до сих пор хранят. (В первой четверти семнадцатого века отряды шляхты под командованием Александра Юзефа Лисовского казацко-татарского типа активно воевали в Речи Посполитой в многочисленных рокошах. Позже лисовчики отметились в Московии при Лжедимитрии II, а также на полях Европы в первой фазе тридцатилетней войны. Славились высочайшей мобильностью, искусством скрытного перемещения и отменными боевыми качествами. При этом вполне заслуженно слыли непревзойденными мародерами. Отличались жестокостью, причем, как к чужим - так и своим.).

- Какова численность таких ээээ..., скажем отрядов, предполагается, поручик? - Скалон смотрел уже с явным интересом.

- Исходя из тех задач, которые предположительно могут поставить им их руководители - до эскадрона. Таким числом можно захватывать и сжигать продовольственные и фуражные магазины, громить обозы, перехватывать высших офицеров с небольшим конвоем сопровождения. От полусотни до полуторосотенного состава. Крупнее будет уже сложно скрываться, да и прокормить такое количество народа труднее. Против отрядов профессиональных рубак внутренняя стража не устоит. А и устоит, то ни преследовать, ни разбить врага не сможет. Сил мало, да и не та у них задача. То же и полиция. Выследить могут, а нанести вред такому отряду уже нет.

- Я дам вам людей, поручик. Выделю взвод сибиряков, но только один, и добавлю взвод из вашего же запасного эскадрона. Только сегодня прибыла маршевая команда из рекрутского депо. По повелению государя во всех драгунских полках армии прибавляется шестой линейный эскадрон, составленный из рекрутов запасного эскадрона, а к лету в запасном эскадроне обязаны подготовить в резерв еще один полный состав, люди, стало быть, есть в достатке. Даже в избытке. Мы одни из первых, если не первые, сможем исполнить монаршую волю, благо славно вы все в Ельне потрудились. Командира эскадрона к награде за старательность предоставлю. Сами вы людей учили, и как мне докладывали, учили совсем неплохо, выходит, и возьмете из своих. И еще... - генерал приблизился почти вплотную и протянул руку, - удачи вам, Горский. Есть у вас способность оказываться в самом горячем месте в самое нужное время. Дар! Дар истинного воина. Вам многие завидуют за это, не понимая тяжести такой ноши. Видят ваши награды, предпочитая не замечать ран. Но уж коль он вам дан свыше, пусть и драгуны моего полка будут иметь возможность себя проявить лишний раз. Надеюсь на вас!

Мне оставалось только поблагодарить генерала. Но на этом благодеяния его не ограничились. Мало того, что теперь я в соответствие со своим чином являлся командиром полуэскадрона в составе двух взводов, мне были приданы из полкового тележного парка еще и три повозки. А пищевое и вещевое довольствие, выделенное из складов полка, забили эти фургоны под крышу. Когда я увидел короткий караван крепких военных фургонов запряженных четверней отличных тягловых лошадей, моему удивлению не было предела. И как дополнение к фургонам моим подчиненным добавились еще шесть солдат из пешего состава Иркутского полка. Итого - шесть десятков драгун. Половина состава партии есть. За остальными пошел на поклон к полковнику Закревскому. Без его помощи - никак. Мне требовалось не менее сотни человек, причем конников, для повышенной мобильности. Полковник поспособствовал, рассчитывая на сознательность генералов.

Ага, щас...

Таких генералов как Скалон больше не делают, остальным было глубоко по барабану фантазии какого-то там поручика, делились солдатами со скрипом и только под давлением адъютанта командующего. Сперва мне пообещали полсотни казаков, потом полуэскадрон улан, но, в конце концов, выделили лишь полуроту егерей. Правда, еще три фургона дополнительно мне удалось вырвать у тыловиков. Не верхом, так на фургонах, но мой отряд мог преодолеть за день довольно значительное расстояние. Будет мотопехота или как там правильно в отношении телег... Партизаны Ковпака таким способом свои стремительные рейды устраивал, а мы чем хуже?

Кстати, случайно узнал значение слово 'партизан'. Произошло оно как раз от таких отрядов-партий охотников-добровольцев как у меня, именно от слова 'партия'. Вот ведь...

А я-то думал, что это понятие подревнее и относится к народным вооруженным ватагам. Нет, вполне армейский термин оказался.

Все дни такой долгой недели, пока формировался мой отряд, или 'партия' был в сплошной запарке. Кто участвовал в формировании команд или частей знает эту суету. Пять дней. А в шестой день на меня напали...

Нет, но это наглость!

Напасть на офицера на территории армейской ставки, словно на каком-то отдаленном хуторе. Не пуганные здесь террористы. И нахальные. Почти как я...

После памятного первого посещения Толика я зарекся сидеть спиной к двери, даже если эта дверь закрыта. Вот и сейчас, сидел у стола, скрепя пером и зарывшись в ворох бумаг. Формирование, чтоб его. Сколько крови оно у меня выпило, и сколько я при этом чернил извел! Литры! И перепоручить некому. Чином еще не вышел все на подчиненных перекладывать.

Так вот, сижу за столом в одной сорочке, мундир давно на плечиках развесил, чтобы не стеснял, пишу очередную писульку казенного образца. Спать охота - сил нет, свет от двух огарков тусклый, глаза болят, пальцы ноют. Очередную кляксу посадил и понял, что на сегодня с писаниной - все. Пора спать. Застыл на несколько секунд в сладком предвкушении подушки. Потянулся, уже ощущая блаженную мягкость походной койки. И кто сказал, что жесткая? Усталость делает мягким любое ложе. А кроме того роль походной койки у меня пока исполняет роскошная кровать, в пансионе пани Златы.

И тут как-то неправильно заскреблась мышь.

Мыши в избах шуршат частенько, привыкаешь, но тут звук был несколько иным. А может, сработала моя паранойя на тихий скрип? Не важно. Вдруг все в середине заорало - Алярм! Ахтунг! Атансьон! Тревога! Шухер! Атанда робя...!

Тело моментально переходит в боевой режим. Ладони и лоб стали влажными. Время словно замедлилось. А чувство опасности уже буквально ревет паровозным гудком.

Где скрипит?! Где?!

Засов, тетеря! Разве не понятно?

И верно. Засов в пазах медленно двигается вбок, открывая запор моей двери. Скажите, откуда у меня такое острое зрение вдруг стало, в полутьме все разглядеть? Чудеса творит впрыснутый в кровь адреналин с человеком, права наука!

Пани Злата, и что у вас за гости ночью бродят? Это такие товарищи, что нам, товарищи, совсем не товарищи. Замашки у них, как у моего Гаврилы. Тот тоже все крючечками двери запертые открыть норовит. Но это - не он. Нехорошим из-за дверных досок веет. Смертушкой.

Рука сама ныряет под столешницу, где у меня закреплена полочка, на которой мирно дремлют близнецы, пара двуствольных пистолетов подаренных мне Анной. Испытанный и надежный фокус со скрытым оружием. А если испытан, зачем еще что-то мудрить?

У каждого - пара стволов расположенных вертикально, замки давно переделаны под капсюль. В стволах добрая порция пороха и полновесная пуля. Заряд тщательно запыжен, капсюли под курками. Взводи и пали! Ох, и надымлю сейчас!

Дую на огарки, убирая свет. Я ведь давно уже должен был спать.

Встали...

Щелкнул взводимый один на правом близнеце. Пока хватит и одного.

Блин! Клацнуло-то как громко.

Замерли.

Ждем.

Скрип...

Шкрррряб...

Скрип...

До чего же звук мерзкий.

Вадя, гадский товарищ, брат по шпаге и попаданству, еще в прошлом письме пообещал мне бездымный порох прислать, гильзы есть и старые и новые, бронзовые с позолотой заказанные у ювелира вместе с серебряными пулями. Ну, не работает этот чудик с неблагородными металлами! Но делает хорошо, микрон в микрон, и вопросов не задает. Капсюлей под гильзу нашлепал. Надежных. Возни, правда, было...

Дорого обошлось мне все это удовольствие, но переснарядить все три магазина уже мог бы по два раза каждую обойму. А так приходится последние заряды к ТТ беречь. Пороху-то нет... Обещалкин ты, Вадим.

Впрочем, что я разворчался? Наверняка в Ельне застряла твоя передачка, по моему старому адресу. Пока еще перешлют. Вот по закону подлости завтра и прибудет от тебя посылочка. Но мне бы сегодня... Эх! Не с моим счастьем!

Скрип... Скрип...

Кррррррак...

А вот это уже не засов. Дверь пошла. Тихий скрип петель как рашпилем по нервам.

Ну, гости... Милости просим!

Слабый огонек потайного фонаря осветил замотанную шарфом харю и в его свете всблестнуло железо. Нож! Здоровенный же ты тесак себе парень выбрал. Тоже мне... Рембо. Хотя двигаешься неплохо. Скользнул в комнату неслышно как тень.

Курок уже взведен. Плавненько на спусковой крючечек. Дааавим...

Тададах! - выстрел!

Правый близнец - верхний ствол.

Пистолет выметнул факел огня и клуб дыма вместе с оглушительным, в небольшом-то помещении, звуком.

Я оглох слегка. Шевелю челюстью стараясь пробить вату в ушах.

А фонарик-то у тебя хорошим маслом был заправлен, дружок. Не, ты не профи, в такие фонари лучше особая свеча, этому меня тоже Гаврила обучил, а уж он-то как раз профессионал. Безопаснее это.

Иш, как весело вспыхнуло. Жаль мало. Но ярко. Даже сквозь дым..., (а душит неслабо, однако), видно дверной проем. И морда еще одного визитера. Нет. Две морды. Тоже в шарфах. В Зорро играют ребятки. Застыли от неожиданности. Явно оглушенные и ослепленные выстрелом.

Эт вы зря хлопчики.

Движение - жизнь. Недвижение - соответственно...,

- курок большим пальцем

- щелк...

второй

- щелк...

спуски - нежно разом дааавим. С двух рук, поковбоим слегонца.

Рот открыл!

Гагагах!!!

- ...смерть.

Одновременно два близнеца изображают из себя вулканы. Огонь, дым и серой тянет.

Но два ствола в два раза громче, чем один. Точно оглохну.

Правый близнец на столешницу - пустой. В левом в нижнем стволе еще заряд есть. А правая рука уже ищет эфес Дель Рея, висящего на спинке стула. На ощупь, потому как глаза держат дверь и занавешенное окно.

Время вдруг скачком пошло нормально. Все действо заняло от силы десяток ударов сердца.

Дым забил всю комнатушку, не продохуть, но все равно света от пролитого масла достаточно, чтобы заметить любое шевеление. Еще и шашлыком тянет. Видно масло на руке у покойничка горит. Или морде... Ничего. Ему уже не больно.

Пожар грозит? Да вроде пока - нет. Дерево в постройке в основном дуб. На совесть строили. Так легко не загорится. И ладно.

Если кто еще и был, то в комнату не рвется. Понимаю его, или их. Нашумели мы неслабо, сейчас патруль будет. Им бы сейчас ноги унести. Если есть кому. Пуля в шестнадцать с половиной миллиметра - это сильно. Особенно с такой дистанции. Всех кого глазом зацепил, угостил свинцом от души. Но кого-то мог и не видеть.

Если террорист или террористы и сбегали в эти секунды по лестнице вниз, то я после такой звуковой атаки на собственные уши все равно ничего не услышал.

Сажусь обратно на стул и начинаю ждать кавалерию из-за холмов. Как в вестерне. Они всегда прибывают, когда все закончилось. С трубой и звездно-полосатым флажком.

Бабах! - ушки выходит слегка отложило. Выстрел слышу.

Вот это на первом этаже. Ружьишко. Кто-то воюет. Пойти глянуть?

Неа...

Ищите дураков. Я и так тут навалил покойничков. Пусть уже другие.

А мы пока правый близнец перезарядим. На ощупь, естественно, чтобы и на долю секунды не терять дверь из поля зрения. Вот так, шпагу под правую руку на подхват, пистолет с одним зарядом и взведенным курком - под левую. И займемся нужным делом.

Бах!

А это с улицы. И что-то не серьезное. Пистолет. А вот звона стали не слыхать. А что слыхать? Патруль топочет, гремит амуницией. Но в дом их не пускают. Кто-то орет начальственно.

Ура! Слышу нормально. Наконец-то. И дымок в комнате вроде тоже стал рассеиваться. Вот теперь и левый близнец дозарядить можно.

А то кто его знает, что день грядущий нам готовит?

- Горский! Вы живы? - Голос с первого этажа. - Это майор Лешковский! - Ага. Старый знакомый. Как же, как же...

- Поднимайтесь, майор! Прикажите там захватить мокрый мешок, что ли. Или ушат с водой. Тут огонь разгорается. В дверях у меня три покойничка, не споткнитесь. Сейчас свечи запалю.

Майор топочет по ступеням. Не сам, с ним вроде как двое. У двоих шаг тяжелый, это сам майор и кто-то из полицейских или вояк, и еще каблучки. Женские. Хорошо, что я еще в сапогах. Встречать даму в сорочке еще туда-сюда, но босым - перебор.

Пока заливают огонь и оттаскивают покойников, зажигаю свечи в канделябре. Свет заливает комнату, высветив моего знакомца-конвоира майора Лешковского, какого-то усатого дядьку в мундире унтера внутренней стражи и милое личико пани Златы. Пани слегка растрепанна, а под глазом наливается хороший фонарь. В руке полька нервно сжимает младшего брата моих близнецов. Потайной пистолет. Малыш-то малыш, но калибр солидный, не меньше четырнадцати миллиметров. Эксклюзивная вещица. Это видно та хлопушка, что бамкнула на улице последней. Так мы, пани, еще и воевать умеем? И кто, скажите, порвал ваше платье, слегка, хм..., ну, не совсем слегка открыв нашим взорам ваши прелести, что вас саму нимало не смущает. И что это вы девушка так на меня глядите виновато...?

Да понял я, понял. В таком месте и таким составом за поручиками не ходят. А вот за генералами - могут. Опять Сережа башку за кого-то подставлял? За де Сангленом небось пришли? Тебе рот зажали и велели указать - '...а где тут ночует генерал от полиции'? Ты и указала мою комнатенку. Подстава, конечно. Но и единственный шанс, если вдуматься.

Ты ведь, солнце, знала, что я до полночи пишу? А иначе, какая ты агентша? А пока тебя спрашивали и лапали, де Санглен как-то улизнул и прислал подмогу. Или его и не было? Или...? Тогда - кто?

- Он успел уйти? - Я резко повернулся к хозяйке пансиона, загородив спиной майора. Требовательно гляжу ей в глаза.

Пани Злата непроизвольно кивнула головой. И мелко, по католически перекрестилась.

- Слава Иисусу Наисладчайшему... Их высочество...

Вышло интересно. Только сейчас женщина заметила, что крепко сжимает в руке разряженный пистолетик и крестится оружием.

Чего??!! Высочество?! Константин? Был здесь? Ах, тудыть его в качель... Говорила мне мама, 'много знаешь - скоро состаришься'. Тут с такими знаниями можно не состариться вовсе.

Пани, поняв, что проговорилась, прикрыла рот ладошкой, наконец, бросив железку на пол. А я на всякий случай отступил за стол, на поверхности которого лежали уже готовая к бою моя пара пистолетов и обнаженный клинок.

Если бы взглядом можно было убить, то я бы от взгляда майора помер на месте. Надо разряжать обстановку, а то усач уже на свое ружьецо косится. Он по выправке и ухваткам такой же унтер, как я балерина. Гвардеец или телохранитель. Но майор - опаснее.

- Ваш руководитель, который только по недоразумению не стал и моим начальником, действительный статский советник де Санглен, в этой самой комнате сказал очень правильные слова, майор. 'Одно дело делаем...'.

Я того, что говорила пани - не слышал. Слово Горского! А оно много для меня значит. - Я старался говорить убедительно и твердо. Подействует?

Не похоже.

Вон, как напрягся. Сейчас что-то будет. Только я вам не барашек на алтаре. Придется вас валить, ребята. Всех. Простите пани, не женская у вас профессия...

- Прекратить! - Голос да Санглена мог заморозить Терек летом.

Майор моментально расслабился, пренебрежительно глянув в мою сторону, усач остался неподвижен, но лоб его вдруг покрылся крупными каплями пота. Чего-то видно этот волчара разглядел во мне больше майора. Разглядел. Но не отступил бы. Хоть ружье в стороне, да и разряжено оно, скорее всего, а к ножу за голенищем или тесаку у бока я бы ему прикоснуться не дал. Уважаю...

Яков Иванович явился как нельзя вовремя. Как всегда элегантный, словно на улице не два часа ночи, а ясный полдень.

- Итак, Горский, чего вы не слышали? И не коситесь на свои пистолеты, они вам не понадобятся. - Де Санглен чуть усмехнулся.

- Не знаю о чем вы, ваше превосходительство. Могу только рапортовать о налете на пансион, в коем вы мне порекомендовали остановиться каких-то воровских людей. Троих поверг я, одного, видимо, подоспевший унтер-офицер из внутренней стражи. Я тело видел из дверей и слышал, как выпалило ружье. Были ли еще - не знаю, поскольку из комнаты еще не выходил.

- А как же! - де Санглен расплылся в улыбке. - Обязательно были. Вернее был. И сбежал бы, кабы не наша очаровательная пани Злата. Она этого человека мало того, что подстрелила, так еще и умудрилась сделать это так, что тот остался жив, - пани облегченно вздохнула, - и сейчас просто жаждет встретиться с вами, майор. Чтобы облегчить душу исповедью, по всей вероятности. Пани Злата, вам тоже следует привести себя в порядок. На ваш пансион напали обычные грабители. Не правда ли, поручик?

- Точно так, ваше превосходительство. Совсем распоясался криминальный элемент. - От этого определения де Санглен слегка приподнял удивленно брови, но я браво тараторю дальше. - Но на свою беду сей народец наткнулся не на мирного обывателя, а не русского офицера и не менее отважную, прекрасную хозяйку пансиона. Именно так и было.

- Вот и отлично. Майор, займитесь задержанным! А мы с вами, поручик, еще чуток побеседуем. Не против?

- Не смею противоречить.

- Вином угостите? А то от всех этих переживаний, голова уже кругом идет.

- Извольте, ваше превосходительство, могу предложить отличный Кагор. И монаси приемлют...

- Наливайте, Горский.

Вот так мы сидели, выпивали и мило беседовали где-то час. Наш душевный разговор прерывали порой только придушенные крики с первого этажа. Там шла исповедь последнего оставшегося в живых из налетчиков. Как же он сейчас завидовал своим погибшим товарищам! Хоть и стойкий был парень, но заговорил после сорока минут мук, которые ему самому наверняка казались часами. Майор оказался спец, хоть до Гаврилы ему еще расти и расти, как юнкеру до полковника. Похоже, ему просто нравился процесс. Бывают такое...

Темой нашей с де Сангленом беседы было разъяснение мне, насколько я как поручик, герой, поэт и хороший человек, мало значу по сравнению с тайнами империи. Потом меня спросили, уразумел ли я сие? Я заверил, что уразумел, но присяги агента все равно не дам, а вот как для сохранения таких тайн Высшей воинской полиции пригодятся немногословные военные, привлекаемые изредка, но на лояльность, каковых их превосходительство может вполне рассчитывать. По крайней мере, один поручик может всегда... если армейское начальство будет не против, естественно. С коим начальством он при возможности и переговорит, но их превосходительство должны понимать, что возможности вышеуказанного поручика весьма скромны.

Превосходительство застыло в задумчивости.

В это время в комнату влетел майор.

- Яков Иванович! Беда! Опасность не только не ликвидирована, но еще и возросла. В окружении... - взгляд в мою сторону, но де Санглен лишь нетерпеливо дернул щекой заставив продолжать, - Великого Князя есть предатель. Он выдал не только это место и время встречи, но и возможный путь отхода Их Высочества со свитой и конвоем. Нельзя выпускать сани. Их перехватят! Там сорок сабель, да местная шайка сабель с десять. Все одвуконь.

- Поздно! Князь уже в пути! - Советник был в нешуточной тревоге. - Немедля в погоню, коней не жалеть. Останови их майор. Сам. Никому не доверять! Спрячь до ночи. Хутор какой, заимка... Да хоть в лесу. Ах, как все некстати. Нет! Стой. Так... На застянок отца пани Златы никто и не подумает. А это ведь по пути? Он ведь гордец? А что если будет письмо от дочери, где она поручиться своим словом за род...

- Я понял, Яков Иванович! Но лучше пусть Злата едет сама, прямо к отцу. Этот синяк на ее лице старик не простит. А я пока догоню, пока заверну..., так что она первой прибудет. А уж мы следом. Вот и все проблемы разрешим. А уж с предателем я...

- Нет! Только задержать. Я тоже подъеду. Дай вам Бог успеть! Торопитесь, остальное я сделаю сам.

Майор ломанулся в дверь, а де Санглен поднялся, намериваясь последовать за ним.

- Прошу минуту вашего внимания, ваше превосходительство. - На мои слова советник резко повернулся, пригвоздив меня взгядом к стенке.

- Только минуту... Пятьдесят сабель! Они опасны! А вдруг каким-то образом что-то разузнают? Такие фигуры нужно вовсе убрать с доски. Укажите место засады, и я их сотру в пыль. Я вот подумал, отчего бы и не провести маневры? У меня как раз сегодня ночью назначены первые маневры команды. Вот и потренируемся... Ваше превосходительство! Лучшее решение проблемы, ее искоренение. Дозвольте. Ведь сами говорили - одно дело делаем.

Де Санглен думал недолго. Потом кивнув своим мыслям, извлек из-за голенища сапога аккуратно сложенный лист карты. Во! Так карту в сапоге, оказывается, не только летчики поющей эскадрильи таскали. Традиция старинная, однако.

- Смотрите, Горский, - карта легла на стол, углы очень удачно придавили близнецы, - но учтите, эти данные вы узнали от меня. Для всех донесений. Это если победите... Но только данные! Остального - не было.

- Я понял, ваше превосходительство.


'Погоня! Какой детективный сюжет обходится без нее?

Один бежит.

Другой догоняет.

Таков непреложный закон жанра. Детектив без погони, это - как жизнь без любви...'

Тьфу ты, прицепилось же цитатка из старого, еще черно-белого фильма!

Я же фильм 'Берегись автомобиля' в последний раз смотрел еще в детстве. Или в юности? Но, до диплома - точно. А как в память врезалось. Наверное, уж больно правильно слова подобранны и по ранжиру расставлены. К нам сейчас подходит. Хотя у нас вроде и не погоня.

Нет, вру.

Погоня самая настоящая, мы удираем от настигающего нас времени рассвета. Ночная скачка пятидесяти пяти всадников, это - нечто. Мы несемся по утоптанному зимнику по три в ряд в темноте ночи, шире не встать - утонешь в сугробе. А света факелов так мало. Как никто не гробанулся? Загадка природы, а может просто воинское везение и выучка.

Сейчас нам надо успеть занять свою позицию до того, как свою займут поляки. Они еще ждут группу из города, и не выдвигаются на перехват. Но скоро поймут, что попытка провалилась, и с рассветом поспешат на место, где планируют внезапно напасть на санный обоз. Надо успеть раньше и затаиться так, чтобы садящиеся в засаду люди не почуяли, что сами лезут в капкан. И еще, умудриться и не наследить при этом на снежной целине.

Нет ничего страшней внезапной засады. И нет никого беспомощней засадников, когда их самих внезапно атакуют. Вот сейчас мы такой фокус и попытаемся провернуть.

Господи! Убереги в этой реальности генерала Скалона от пули. Сейчас мне его сибиряки - как воздух. Без них ничего не вышло бы, но эти, из таежной публики мужики, им зимнюю засаду сладить, что высморкаться.

Оказывается основной состав драгун выведенных из Сибири в 1809 году не из подневольных рекрут срочников набирался. Он формировался из добровольцев-контрактников, если перевести на сегодняшние понятия. Таежные хлопцы пожелали посмотреть мир и показать себя, вот и подались в солдаты на десять лет. Сколько их выживет в будущей войне?

Я помню, что очень мало от состава осталось, оттого и соединили остатки полка, по-моему, даже эскадрона не наскребли, всего сотня или даже еще меньше, с московскими гусарами-ополченцами, и стал полк гусарским, лишь имя сохранил от старого своего состава. Имя и славу. Да еще ополченческий крест на киверах, как память. В единственном гусарском полку дозволенно было. Ладно, не отвлекаемся, скоро на месте будем.

А вот и светает. Успели...

Организацией засады занимался фельдфебель первого взвода, со смешным прозвищем - Ивушка. Детина хоть и не выдающегося роста, но кряжистый и крепкий по сложению. И к тому же умный, опытный да сметливый унтер.

Мы заехали к месту, сделав изрядный крюк и не стронув целину перед дорогой. Мне хватило мозгов не мешать специалисту распоряжаться, и вот уже все драгуны первого взвода подвое растворились в лесу, буквально исчезнув из глаз среди елок. Все ружья с обоих взводов они взяли с собой для обеспечения большей плотности огня. Охотники таежные из них наверняка были не все, но живя у тайги и Байкала, кто из них не промышлял ружьишком? Вот и сейчас они попрятались в зимнем лесу, разбившись на пары, стрелок и заряжающий. У каждого дуэта четыре ствола. Пули будут лететь густо и метко. Вот такая тактика...

Второй же взвод, вместе с лошадьми первого взвода отошел в сторонку и укрылся в балке. Лошади существа шумные, знаете ли. А мы ждем гостей верхами. Не надо, чтобы случайное ржание кого-то из строевиков нас выдало.

Я был со вторым взводом, отдав первую часть действа на откуп сибирякам. Народ явно знал, что и как делать. Они начнут, мы довершим.

Ждали долго. Не меньше трех часов. Успели поводить и подкормить коней, даже понемногу давали им попить из полотняных ведер, взяв воду из родника на дне балки, но не слишком много за один раз. Зима все же, а они после скачки.

Наше ожидание оправдалось. Вскоре мы заметили отряд, который, подобно нам, делал крюк, хотя и гораздо меньший, чтобы зайти к дороге не потревожив чистый снег. Действительно, ровно полсотни, все одвуконь, готовые после нападения моментально уйти на сменяемых лошадях от любой погони.

Поскольку наши располагались глубже в лесу, то поляки не могли увидеть ни единого следа присутствия поблизости других людей. Нетронутый снежный покров успокоил. Стрелки стали устраиваться с одной лесистой стороны дороги, на другую, где лежала ровная местность шириной метров триста, то ли поле, то ли луг, а может и вовсе заснеженное болото не перебрался ни один человек. Они полагали, что будут расстреливать санный поезд из за деревьев спокойно и уверенно, тем более, что и по позиции и по численности имели фору. Верхами напасть не рискнули. Хоть и не велик конвой у санного поезда, но отбиться мог. Из укрытия пострелять и спокойней и надежней. В общем, по грамотному все делали. Но не учли нас.

Мы тоже не все учли. Коноводы поляков в количестве восьми человек повели коней в направлении той самой балки, где мы сами хоронились. Знали об этом укрытии наверняка, шли целенаправленно, видно кто-то из местных вел. Ну что ж, значит, нам придется начинать чуть раньше.

Кони если чуют приближение других лошадей, сигнал обязательно подадут ржанием.

'Кто здесь, отзовись'?

Наверное, именно так на лошадином языке звучит это звонкое ржание. Как только оно прозвучит от дороги, наши кони ответят. Были бы солдаты не молодое пополнение из запасного эскадрона, могли бы своих четвероногих напарников от ответа удержать, а так - даже надеяться не стоит.

Но пока еще дойдут, до нас ведь больше полуверсты будет. Минут десять. Значит готовимся...

Я пока один вижу приближение табуна с коноводами, поднявшись на склон балки, драгуны все в низине и настороженно смотрят на меня.

- Шинели снять! Катать скатки! - Командую.

Все-таки выучились драгуны неплохо. Споро, в минуту, сладили 'солдатский щит'. А вы как думали? Шинельная скатка через левое плечо не одну тысячу жизней спасла в рукопашной, задержав, а то и остановив клинок или штык в миллиметрах от сердца. Да и пулю на излете может сдержать. Весьма нужная вещь. Этому я на Дунае у ветеранов научился. А холод? Перетерпим. В бою согреемся. И при рубке шинель мешать не будет.

- Проверить подпруги!

- В седло! Садись! - отдаю команды пока негромко, но четко, одновременно подавая шпагой направление строя.

- В две шеренги! Стройсь! Дистанция - семь шагов. Унтера, на правый фланг. Подровняйсь! - строй качнулся выравниваясь. Короткий строй, но для атаки - хватит.

Чего ж лошади молчат, как сговорились? Уже должны учуять друг друга. Метров триста всего...

И тут захлопали ружья от дороги. Все-таки сибиряки начали раньше. Пора и нам.

- Шагом! Строй держать, драконьи дети! Марш! За сигналами командира глядеть! Унтера! - Дель Рей отсемафорил кавалерийский сигнал. 'Вперед. Марш'. Горна нет, значит, сигналы передает командирский клинок.

- Шагом!

- Шагом! - дублируют с обеих шеренг правофланговые.

Выехали из балки, споро, не нарушая строя, развернувшись в поперек дороги. Коноводы противника - все внимание на стрельбу, нас не сразу и заметили, а дистанция уже смешная. Табун забил дорогу, не давая им вернуться. Ну, уже и не получится, панове.

- Взвод! Палаши! Вон!

- Рысью! Марш! - Полуоборот клинка над головой. Пошел разгон...

- Рысью!

- Рысью! - унтера работают. Молодца!

- Бей! - Шпага рванула к небу и рухнула острием в сторону врага, и синхронно за спиной горизонтально вытянулись жала палашей взвода. Первый удар драгуна - укол. Тут вам не кино с картинно вздетыми клинками, тут вам - война. А палаш, хоть и в рубке неплох тоже, именно под этот удар и создавался. Драгун сейчас укрылся, пригнувшись к лошадиной шее, лишь рука с тяжелым оружием вытянута вперед, только слегка согнут локоть для свободного маневра острой сталью. А этого удара стараются избежать все. Поскольку, почти всегда - смертелен. Может сразу и не убьет, но рана от колющего удара палаша, не особо страшная на вид, в отличие от сабельной раны, при уровне сегодняшней медицины в подавляющем большинстве случаев дает летальный итог.

Поляки остановили табун в замешательстве, услышав стрельбу, а увидев моих драгун, попытались уйти. Но куда? Только сквозь табун. А как? Плотно сбитые тела сотни голов лошадей держали не хуже стены. Не успели...

Даже за оружие взяться не все успели. Их перекололи ровно мишени соломенные на учениях. Только тут еще и вскрики и мольбы умирающих, да восклицания и мат подбадривающих себя драгун, ведь впервые лишают человека жизни, нелегко это даже в горячке боя.

Закрученный табун, наконец, развернулся и рванул от лязга стали и запаха пролитой крови вдоль дороги. Умные твари, им воевать охоты нет совсем. И правильно...

- Второе отделение! Гони табун в галоп! Через версту встать! Коль будут беглецы с той стороны - ловить. Будут сопротивляться - рубить к лешему! К коням не пускать! Унтер!

- Понял! Вашблагородие! Не сумлевайсь!

Эх, как погнали. Со свистом и топотом, все увеличивая разгон галопа. Все, ребята из леса. Не светит вам на проходящий транспорт сесть. Кто будет такой смелый или дурной, что выскочит на дорогу, того стопчут в коврик. А мы следом...

- Взвод! В одну шеренгу! Рысью! За мной держать! Правофланговым равнять строй в движении! Марш! Держать строй, не вываливаться!

- Рысью! Держать строй! Осаживай по центру! Подравняйсь! - унтер и кто-то из драгун с левой стороны строя дублируют команды грамотно и громко. Толковых я все-таки людей собрал.

Пошли. Не как на плацу, но ровно. И даже снег не стал помехой, а по нему атаковать не просто. Молодцы салаги. Науку крепко в вас вколотили. Для первого боя - вполне! Ну, сейчас поглядим, как вы с пешим врагом столкнетесь. Там может быть и посерьезней люди будут.

Нет. Не были те, что выскочили из леса, спасаясь от пуль в спину, уже серьезным противником. Да и немного их было. Только трое попытались сопротивляться, все и полегли, а дюжина сразу сдалась. Куда от конных-то по сугробам бежать?

Итог боя выглядел совсем неплохо.

Восьмерых мы перекололи, троих сопротивляющихся кого зарубили, кого пристрелили из седельных пистолетов. Еще троих стоптал несущийся табун. Двадцать один полег под пулями сибиряков, и одиннадцать покидали ружья еще в лесу, сдавшись первому взводу. Сколько выходит? Сорок шесть. Четверо ушли, значит. Нет, оказалось - трое. Еще одного у табуна застрелили. Но остальные, захватив лошадей, сдернули все-таки. Не уследил унтер...

Наши потери невелики.

Один убитый слепой пулей во втором взводе и один раненый саблей, довольно серьезно. У Ивушки во взводе трое легкораненых и один тоже довольно крепко. Тяжелые на недели три из строя выбывают, это если все с раной будет хорошо. Надеюсь на мороз. Сейчас заразы в воздухе - минимум.

Могло быть хуже, даже гораздо хуже, если бы не данные выданные мне де Сангленом. Силы-то были равны. Но неожиданность и хорошая разведка принесли нам полную и почти бескровную победу. Даже не верится.

А в придачу еще и табун в сто голов отличных лошадей, да сорок пять ружей и с два десятка пистолей, полсотни сабель. Седла. Порох. Свинец. Полушубки. Сапоги. Амуницию... Все добротное и почти новое.

Ведь отберут! Армейские тыловики к халяве относятся трепетно. Как есть - отберут.

Жаба, не души меня так жестоко, ты жаба, а не удав. Мне не меньше чем тебе жалко. А что делать?

Значит так, пленных и победный рапорт - вперед, а трофеи тормознем с транспортировкой, мол, устали кони. Может чего и вырву с помощью Закревского. Попробовать, по крайней мере, стоит.

Пока отдавал распоряжения по формированию колонну пленных для движения домой, на дороге опять появились люди. Группа из девяти всадников. Одного я знаю. Майор Лешковский держится скромненько в третьем, замыкающем, ряду. Впереди явно высшие офицеры. На двоих треуголки с генеральскими перьями одетые на пехотный манер (генералы пехоты и кавалерии одевали форменный головной убор по-разному, чем и отличались издали), да шинели с алыми обшлагами намекают на немалый чин.

Выезжаю вперед, навстречу кавалькаде. Ко мне, отделившись от группы, следует штаб-офицер из первого ряда, что ехал рядом с генералами.

- Поручик Горский! - Представляюсь как младший по чину. Да и вообще, чувствовал, этому офицеру надо докладывать четко и по существу, потому продолжаю. - Партия охотников при Особенной канцелярии военного министра! - Прикладываю в уставном приветствии пальцы к черной кожаной каске. - По данным полученным от Высшей воинской полиции вышел на подозрительных людей, вступил в бой с вооруженным на карабинерский манер противником. Пытались устроить засаду на дороге. Отряд, числом в полсотни сабель уничтожен! Потерял одного убитым, двоих ранеными, у некоторых еще царапины.

- Полковник Кологривов! Сопровождаю генерала Бенигсена и иных лиц! - ответное приветствие по-гвардейски четкое, но на лице улыбка. - Горский? Помню. Так это вам в партию из моего полка егерей адъютант командующего вытребовал? Я был не в восторге, но гляжу, нужное дело делаешь, поручик. Добро! Умеешь воевать. Что будет надо - обращайся.

- Благодарю, ваше высокоблагородие! Дозвольте следовать с пленными в Вильно?

- Следуйте.

Полковник вернулся к всадникам. Обменялся парой слов, но не с генералами, а с другим человеком в этой группе, центральным второго ряда, которого со всех сторон прикрывали сопровождающие. Он внешне удивительно напоминал Великого князя Константина, хоть и скрывал нижнюю часть лица под шарфом , а на лицо низко надвигал треуголку. После этого всадники развернулись и двинулись в ту же сторону, откуда и прибыли. Лишь майор Лешковский махнул мне на прощанье рукой ободряюще.

Ясненько.

ОТК приезжало. Причем с членом императорской фамилии в своем составе. Работу приняли. Пленные их не заинтересовали. Можно спокойно ехать домой.

Так и произошло боевое крещение моей партии.

На следующий день, в штабе у Барклая за одним столом впервые встретились полковник Закревский и действительный статский советник де Санглен. Им обоим было вынесено полное удовльствие военного министра за отличные совместные действия, а также высказано мнение лично Барклаем, '...что и впредь...'. Государю был отправлен соответствующий доклад, и это примерило давних соперников. Не знаю, какая уж кошка раньше между ними пробегала, но с этой встречи отношения между начальником Высшей воинской полиции и начальником Особенной канцелярии при военном министре пошли на лад. Не сразу, конечно, но потихоньку стали даже проводить кое-какие совместные действия. Во-первых - делу на пользу, а во-вторых - прибытие в скором времени в ставку Первой армии Императора с целой толпой новых людей заставил людей состоящих при армии уже некоторое время сплотиться против давления столичной публики жаждущих чинов и наград.

Но меня, слава Богу, эта придворная заметь пока не касалась. Я был в своей стихии и занимался тем, что у меня неплохо получалось. Борьбой с вооруженными группами, которые перли к нам из-за кордона все большим потоком. Тактическая разведка, а соответственно и контрразведка, с обеих сторон возросла до невиданных размеров. Уже в марте-апреле это стало сильно заметно, а с наступлением первых майских дней, так и вовсе...

Еще и мужики местные подключились. Нападали в основном на обозы и склады. Эти редко когда действовали скоординировано - народная стихия. Грабеж армейцев становился промыслом, хоть и опасным, но прибыльным. Их ловили и наказывали, но разбой только увеличивался, как и озлобленность местной публики. Даже приговоренные к петле тати грозились скорым приходом Наполеона. Но в основном, все же, донимали мелкие конные партии из-за Немана. Эти нападали на патрули, перехватывали посыльных, убивали офицеров. Они лезли к нам, ну и мы соответственно отвечали визитами вежливости, не надо нас считать белыми и пушистыми. На удар - отвечали адекватно. Война еще не началась, но кровь уже проливалась с обеих сторон.

Тактическую разведку на нашем участке вели непосредственно французы, правда используя для этого в основном польско-литвинских охотников и русских ренегатов, хоть мало, но такие случались, а также сами поляки герцогства. Последние - особо нахальны и воинственны. Отваги им не занимать, да и умения в таких вылазках, тоже. Были даже представители прусской разведки, но те не хулиганили с сабелькой на дорогах, а вполне себе цивилизованно шпионили.

Им всем противостояли отряды внутренней стражи, силы Высшей воинской полиции, а к апрелю де Санглену подчинили вообще всю полицию в полосе действия всех армий и особые команды вроде моей. Первый опыт был признан удачным и по образцу нашей партии стали формироваться 'отряды быстрого реагирования', которые курировал Закревский, либо непосредственно командиры корпусов. Казачки, разумеется, но пока только как вспомогательные отряды. Наша деятельность не афишировалась, хоть шила в мешке не утаишь, но с каждой неделей нагрузка становилась все ощутимей.

Теперь несколько вернусь назад и расскажу о том, как проводили это время мои друзья.

Гаврила и Толик прибыли в Вильно еще раньше меня, с намерением, если придется туго выдернуть меня из узилища. К счастью - не пришлось. Но это не повод возвращаться домой, тем более, что тут намечались интересные события. Этим двоим гаврикам мирная жизнь, конечно, нравилась, но и повоевать уже хотелось. Наркоманы адреналиновые...

Пара слов о них.

Пока я сидел на периферии в запасном эскадроне они жили полнокровной жизнью.

Поскольку Гаврила - мой глава хозяйства, то он и развернулся по полной.

Он вообще натура увлекающаяся, как управляющий развил бурную деятельность и уже много успел провернуть, хотя понимал, что сильно влезать в хозяйствование до прихода французов - смысла нет. Война многое могла порушить. Это понимали и многие иные. Наверное, по этой самой причине два соседних с Горками села, взятые в опеку после смерти владельца, не оставившего наследников, мне предложили приобрести по совсем уж смешной цене. Одно село, вернее деревня, поскольку церкви там не было, на пятьдесят ревизионных душ (т.е. пятьдесят мужчин в возрасте от семнадцати до шестидесяти лет), и второе сельцо с более чем с семью десятками мужиков с чадами и домочадцами. Все оброчные, от худой земли, промышляющие в основном артельными заработками в Москве, на тамошних заводиках. Мастеровой люд, в общем-то, причем уже не в первом поколении.

Вот так я перешел в разряд совсем не бедных (имеющих более ста ревизионных душ) помещиков-крепостников. Правда новое приобретение было скорее обузой, поскольку во время опеки и без того разоренные села поразорили в конец, даже кур почти вывели, оттого так дешево и продавали, желали поскорее сбагрить с рук. Но Гаврила уболтал, и для престижа надо и для дела. Ну, надо так надо. По хозяйству он более головастый.

И за три месяца заработал в моем новом имении капсюльный заводик. Кадры были, технологию наладить, пусть не сразу, но удалось. Нематериалоемкое производство, но перед войной востребованное как никогда, а оттого весьма прибыльное. Была проблема с сырьем, но ее решили. Потихоньку артельные мужики и за переделку замков ружей под капсюль взялись, чтобы увеличить сбыт своего товару. Под капсюль ведь стрелялка соответствующая требуется, а их пока нетути. Правда в основном оружие было для охоты, но и вояки стали порою делать для себя заказы. Гаврила, (невиданное дело!), платил крепостным, и платил по нынешним меркам очень неплохо. Вот так у меня добавился и еще один заводик. Вместе с карандашной фабрикой и маслодавильней. Правда это был далеко не первый и не самый большой заводик, Вадим по своим каналам уже раскрутил рекламную компанию 'ура капсюлю' и заводы по их производству стали открывать при пороховых производствах по всей России. Переделывать замки под новое изобретение взялись в Туле и в Москве и в Питере, в начале на штуцера. Но с ростом моды на усовершенствованное оружие, заказы укрупнялись с каждой седмицей.

Ха! И на это, оказывается, бывает мода? Узнаю рекламные технологии моего времени. Явно, работа еще одного попаданца. Вадиму - зачет! Особенно за введение единого стандарта капсюлей, уж не знаю как он этого смог добиться, но смог. По императорским стандартам сейчас и работает и мой заводик, а что порой делает что-то сверх и не так, так - для себя родного.

Торговля, которой занялся управляющий, а вернее перекупка в глубинке, вывоз и перепродажа по военным заказам продуктов, шерсти, леса и еще Бог знает чего, шла само собой тоже бойко. Так что людей все равно не хватало и приходилось нанимать.

Кто порукастее и посмышленей из моих крепостных, те были заняты на заводиках, кто покрепче да непоседливей - в возчиках, перевозили по договорам закупленные товары, этакие дальнобойщики девятнадцатого века, и только малая часть занималась на земле и на конеферме. Меня же роль крепостника корежила. Не так воспитан...

Я объявил о том, что люди могут себя выкупать по половинной и даже четвертной цене, поскольку с такими заработками, что мы даем, в состоянии за пару-тройку лет собрать нужную для выкупа сумму. Думаете, кинулись собирать копеечку? Щас...

Первый вопрос - 'Барин, не гони! Пошто не угодили?'. Вот так вот. Надо будет с другой стороны к такому вопросу подойти, но рабов в моем имении не будет. Это - твердо.

Гаврила же всю зиму откровенно ловил кайф от решения всяких хозяйственных головоломок. Нравилось ему. Но как только заиграли боевые трубы, не думая ни секунды, все бросил и кинулся на подмогу Сереже Горскому.

С Толиком вообще засада. У меня такое впечатление, что папаша Бубнов в его лице отыскал где-то давно затерявшегося родного сына, да и вся остальная родня приняла, словно он и рос в этой просторной избе с пеленок. Бывает такое. Полное единение душ. По-моему Толик уже и на какие-то дела клановые, совместно с братами Бубновыми, сходил пару раз. Да и его молодая жена, непоседливая и порой резкая Глафира, в присутствии мужа становилась самым любящим и заботливым существом в мире. Толик отогревался в семейном тепле клана Бубновых за все свои годы одиночества. Но как только стал вопрос о помощи одному поручику, жена сама собрала ему котомку и деловито проверила заточку метательных ножей, взятых Виверрой в дорогу. В этой семье мужчины часто уходили по своим мужским делам, а женщины оставались их ждать. Они умели это делать.

Вот так этот дуэт и оказался в Вильно.

На глаза не лезли, но встречались мы с ними периодически.

Толик про де Сангленена и о полковнике Закревском знал много больше моего, ну ему и положено с его-то специальностью. Из реальной нашей истории было известно, что они тоже вначале собачились, но после вполне себе неплохо работали в паре. Правда, подсидеть друг друга пытались постоянно, но это у них уже выражалось не во враждебном соперничестве, а скорей как спортивное состязание. Они даже в какой-то мере стали приятелями, насколько это возможно при их работе.

Уяснив, в каком положении я, в конце концов, оказался, Виверра только хлопнул меня по плечу и сказал, что такого везунчика как я - поискать. Из всех возможных вариантов выпал самый удачный, и барона Корфа за протекцию мне следует поить месяц. Иметь контакт и там и там - редкая удача. Но и надо понимать, что пахать придется как Труфальдино из Бергамо. А вот тут уже поручику Горскому поможет парочка друзей. Чтоб не надорвался...

И помогали.

Толик и Гаврила навели мосты с местным криминалом и нищей братией и из их числа организовали что-то вроде службы информации. Нашей. Личной. Как задел на будущее. Этим направлением занимался персонально Толик, а Гаврила взял направление несколько иное - слуги и мелкие торговцы, а также некоторые купцы и приказчики. Вся эта публика работала за деньги, но работала не хуже идейной еврейской службы информации де Санглена, он курировал какого-то их рабе, которому было откровение и по его слову многочисленные ученики оказывали посильную помощь русским. Я особо не вникал, да меня и не допускали к таким секретам, но эффективность такой информационной, и не только информационной службы была высока чрезвычайно. Закревский, сделавший в свое время ставку на мелкопоместную служилую местную шляхту, проигрывал де Санглену в информационном плане безнадежно. Поляки, литвины и литовцы были не надежны и требовали гораздо больших средств в оплате своих услуг. Хасиды придерживались иной тактики и просили в оплату за услуги - услуги ответные, на сегодня либо в будущем. Деньги тоже брали, но строго под отчет. Более того, они сами давали довольно значительные средства.

Мои соратники не стали влезать в чужое поле. Воришки, нищие, слуги и торговцы, вот тот источник информации, которым пренебрегли другие, а вот нам они пришлись в самый раз.

Добавил и я в эту копилку агентурной сети свою невеликую лепту. Я уже почти позабыл за каждодневной суетой, что есть названным родичем цыганского барона. А вот он - не позабыл. Привет от него привез ко мне неугомонный Мурш. Паренек повзрослел за то время, что мы с ним не виделись.

Цыгане вовсе не собирались оставаться в стороне от той беды, что надвигалась на Россию. Часть молодых мужчин из таборов шли в солдаты. Вот уж удивили, честно говоря. Мало того, цыгане собирали довольно значительные средства для передачи на армейские нужды. Второй раз удивили. Какие-то неправильные цыгане. Или, наоборот, именно сейчас - правильные?

Так вот Мурш предложил услуги соплеменников в виде информационной службы лично для меня. Цыганская почта работала не хуже еврейской. Полковник Закревский тоже в тот же день получил предложение о привлечении цыган в помощь работы Особенной канцелярии при военном министре. Там естественно с предложением были люди посолидней чем молодой парень, бароны, но ссылались они на некоего Горского, как человека в чьей голове впервые возникла такая идея. Закревский от такого подарка естественно не отказался, это ж какая возможность гасконский нос де Санглену утереть! Но все, что ему позже докладывалось смуглолицей публикой, мне становилось известно тоже, причем едва ли не раньше. Естественно от моего напарника по зимней скачке. Он все время крутился где-то в Вильно и окрестностях и почти ежедневно имел возможность встретиться с поручиком Горским.

Ой, не простой цыганченок, этот парнишка Мурш.

Полковник Закревский также зачислил в мой отряд волонтером рядового казака Войска Донского Беспамятного, т.е. Толика, освободив его от обязательной весенней поездки на Дон, а также двух первых офицеров-охотников из четырех, минимально положенных в такой партии как моя. Двух молодых прапорщиков, причем один из них был прапорщиком гвардейского Семеновского полка. Захотелось парню романтики, понимаешь.

Я взял, правда, с опаской, как-то с гвардейцем в подчиненных уживусь? Впоследствии не пожалел. Авантюристом оказался - почище меня. Звали этого двадцати двух летнего парня как и меня Сергей, а по фамилии он был Трубецкой. Вот именно! Будущий декабрист...

Я даже не понял сперва, кого мне полковник сватает. Князь и князь. Что мы князей, что ль не видали? Тонкий в кости, сдержанный в движениях, ироничный, чуток нахальный и отчаянно смелый. До дерзости. Но при этом никогда не теряющий головы. Фехтовальщик от Бога, не хуже второго кандидата о котором скажу позже, правда, свое искусство мог показать пока только в манеже. Боевым приемам не обучен вовсе.

За нахальство и самомнение был бит в первой же учебной схватке с Толиком. Бит крепко и не единожды. До крови. Но не обиделся, а напросился к спецу в ученики. И что удивительно, был в эти ученики принят. Толик, честно говоря, терпеть не мог аристократов, вернее дворян вообще, а тут неожиданно сделал исключение. Наверное, потому, что Сережа совсем на князя был не похож. Не наблюдалось в нем той наполеоновской заносчивости, которую отмечали перед восстанием на Сенатской площади. Учился жадно у всех, не гнушаясь и нижних чинов, и все это без всякого панибратства, желая во всем быть лучшим. За образец для подражания почитал Суворова. Единственно, всем своим учителям весьма самоуверенно обещал превзойти их в кратчайший срок. Борзый... Но в хорошем смысле.

Еще не коснулась молодой души масонская зараза, и мне жутко захотелось, чтобы и минула его эта забугорная дрянь. Что в России больше ничем заняться, чем в вольных каменщиков играть? Ведь сколько доброго может для Отчизны сделать этот незаурядный парень. Значит, что? Значит - будем перековывать.

Место еще одного кандидата у меня было зарезервировано с самого начала. Прапорщик Глеб Горяинов, мой названный младший братишка.

Хм... Еще один. Сколько у меня уже названной родни за почти два года образовалось? А главное, до чего же пестренькая компания!

Глеба я, конечно, забыть не мог, да и под моим присмотром целее будет. Он все еще находился в офицерском резерве, и по моей слезной просьбе сего щегла отыскали в списках, зачислили в штат Иркутского драгунского полка и отдали под мое начало. Ура протекции личного адъютанта военного министра!

Так Глеб у меня стал исполнять роль моего зама по кавалерии и командира второго взвода, а Сережа Трубецкой возглавил егерей. При каждом из молодых офицеров был пестун-фельдфебель, что в эти времена было распространенной практикой. Когда возле Глеба находился унтер Ивушка, я был спокоен. Трубецкой же был и постарше, и поопытней, но не гнушался выслушать добрый совет от седоусого егерского унтера, хотя последнее решение оба прапора всегда оставлял за собой. Военная косточка, что тут скажешь.

Гаврила в это время крутился в городе как купец и управляющий, и вовсю рубил копеечку, но это так, попутно и больше для маскировки. В основном же занимался сбором информации и спасением хоть части наших трофеев от загребущих ручек армейских тыловиков. В будущем я намеривался пустить в ход это добро, а для того пришлось Гавриле срочно взять ремонтерский патент, а также договор по выкупу трофейного оружия для переделки в наших мастерских. Подряды на отечественные стволы были на казенных заводах, там не протолкнуться, а с трофейным железом пока не определились. Условия неплохие. Половину стволов - в казну, половину - нам. Бизнесмен, однако...

Так обстояли дела у нашей слаженной боевой тройки.

Вот теперь можно вернуться и к событиям конца апреля 1812 года. А они были весьма интересны, хоть временами и опасны, а порою и довольно грязны и неприятны.


Мы уже почти неделю преследовали неуловимый отряд. Небольшой, в общем-то отрядик, но истинная невидимка. Человек в сорок, но они как сквозь землю проваливались после каждого налета.

А налеты по своей жестокости были невиданны, да и материальной потере были весьма велики. Четыре военных магазина до крыши заполненных продуктами, амуницией и фуражом ушли с дымом. Снабжение целого корпуса сорвано. Четыре охранных взвода вырезаны в ноль. И это не такими уж большими силами.

Как?

Ведь их возле каждого склада по человек тридцать с лишним было. Не слепые, не глухие.

А все оказалось просто, хоть об этом мы узнали и чуть позже, да и то случайно. Заполнены-то эти громадные срубы были только по бумагам, и так, еще кое-что по мелочи. И палили их люди в военной форме русской армии. Оттого и подпускали охранники своих будущих убийц буквально на удар ножа, вот и не было в их руках оружия. А как иначе, если человек, которого знали все в армии как одного из главных снабженцев, лично возглавлял отряд ряженых в мундиры бандитов.

Крышу у штер-кригскомиссара Степана Федоровича Фролина сорвало напрочь, если он лично на такое душегубство подался.

Видимо, смерть сыновей сильно повлияла на душевное состояние старшего Фролина. У него элементарно потекли мозги. Тронулся дядя. Он и до того был человеком жестоким, а в последние полгода стал просто-напросто кровожадным маньяком, что только в убийствах находит успокоение. Случай не такой уж и редкий в истории. Бывает... И как многие из людей с порушенной психикой Степан Федорович стал вельми хитер. Уж как этот факт объясняют врачи - я не знаю, но с самим фактом столкнулся вплотную.

О том, что мой враг вернулся из Риги, мне ненавязчиво напомнил подсыпанный в вино яд, который я чудом не выпил. Зато потерял вороватого, хоть и шустрого денщика. Он и прежде подворовывал у меня продукты, за что был бит и назначен обратно в солдаты, но видно не судьба. Не успел хлопец хлебнуть солдатчины по новой. Но хлебнул отравы полной мерой. Помер на прежнем боевом посту. Хоть и воришка был, но жаль его, бестолкового...

Яд Гаврила, как раз наведавшийся ко мне в гости, распознал в момент. Что-то из растительных и очень сильных зелий, на основе болиголова. Им частенько прежде пользовались волхвы и ведуньи, а ныне секрет его приготовления хранят только наследственные ведьмы, да еще вот скоморохи помнят. Аптекари такого не сладят.

Неприятно. И, главное, ничего не докажешь. Все ведь, наверняка, чужими руками творил Фролин старший.

Вторым напоминанием стала горящая баня, где мое благородие изволило париться. Заодно, едва не зажарилось. Двери кто-то заботливо подпер полешком со стороны улицы, а снаружи саму баньку и подпалил. Так бы и сгорел Сережа Горский. Спасли подоспевшие на огонь солдаты и обыватели, да еще то, что дышал лежа на полу, под лавкой через мокрое полотно нательной рубахи. Благо бадейка с водой было и свежая смена. Благодаря мокрой ткани и в сознании был еще, как дверь вышибли, хоть голова уже шла кругом. Так нагишом и выкатился из огня и дыма на весеннюю грязь, прижимая к лицу мокрый полотняный ком, а лавка прикрыла меня от падающего с потолка огненного хлама. Почти и не обжегся. В огонь меня вытаскивать вряд ли кто-то бы сунулся, там за секунды, как приток воздуха в двери пошел, все строение стало огромным костром. Впечатлений было...!

Третьего привета я реально опасался, мог и не пережить, а потому рванул туда где безопасней - под пули. Сам напросился искать неуловимых налетчиков на войсковые магазины и склады.

Гонялся за ними, разумеется, не только мой отряд, там весь корпус на уши был поднят. Руководство армией было крайне недовольно. Шутка ли, одного добра пропало на великие тысячи, да еще и людей режут как курят. Не приведи Господи, дознаются в Петербурге, и сраму и наказаний ожидай в тот же час! Выход один - найти виноватых. Или назначить...

К последнему варианту все и шло, неуловимых поджигателей отыскать, никак не удавалось.

Вместе со мной напросился в поиск и Гаврила. Я был только рад его присутствию, да и денщика у меня нынче нет. И хоть управляющему поместья и начинающему промышленнику вроде как не по чину, но Гаврила чиниться не стал и с охотой влез в свой зеленый дунайский мундир с отложным денщицким воротником. Так наша тройка опять оказалась на тропе войны в полном составе.

Да! Гаврила с Толиком, пока я еще служил в запасном эскадроне, замутили и себе усовершенствованные стрелялки. Думаете, склепали на коленке револьверы? Ага, как же. Быстро в сказке, а вот в жизни так не выходит. Хотели, да не вышло ничего. Технология - есть, материалы - есть, чертежи - есть. Даже деньги - есть. Людей - нет...

Не, конечно, есть мастера, что и блоху подкуют, но где их искать? И сколько их? Я не Вадик, который и с Академией и с заводскими тузами на 'ты'. Вот он мог бы.

А те люди, что есть у меня, переделку замка едва осилили. А уж идея механизма с поворотом барабана для них оказалась пока неподъемной, как для первокурсника технаря чертеж турбовинтового двигателя в разрезе. Но Виверра и Гаврила отступать не привыкли и таки добились промежуточного варианта. Вышел четырехзарядный многоствольный пистолет, похожий на те, что видел в старом румынском фильме о благородном авантюристе 'Желтая роза'. Вот там герой бегал именно с подобной 'перечницей'. Пеппербокс (перечница) с капсюльным замком стал уже не английским изобретением, поскольку Толик запатентовал новинку на свое имя. Первые шесть экземпляров такого четырехствольного дива с калибром в 12,7 мм. как раз и проходили сейчас практические испытания. Заряжалось это чудо военной мысли по старине, со ствола, круглой пулей или пулей минье, в зависимости с нарезами стволы или нет. Как вариант с крупной дробью в заряде, или картечью. Била эта машинерия доволно точно на короткой дистанции. А, главное - убойно. До десяти метров - страшная штука. Дальше уже нет точности, хотя убойность сохраняла метров до тридцати - пятидесяти. Если лупить по строю, мало не покажется.

Вернее сказать испытывались только четыре экземпляра из шести в первой партии. Один был отправлен Вадьке в Петербург, как образец для демонстрации, второй из преподнесенной мне пары хранился в дорожном сундуке. Я с перевооруженным, наконец, самодельными патронами пистолетом ТТ, им не пользовался. У меня для открытого ношения Близнецы есть.

А вот по паре новых пистолетов, один у седла, со стволами чуть подлинней и имеющими нарезы, второй при себе на перевязи, гладкоствольные, носили мои друзья. Почему при себе только один? Так тяжелые же, заразы. Меньше двух с половиной фунтов, чуть больше килограмма в снаряженном виде, никак не выходило. Все в стволы упиралось, работали с тем, что было в наличии. Самим пока такое производство не под силу. Только если слегка уменьшить калибр, да облегчить стволы, можно сделать истинную конфетку.

Но как первая рабочая модель - вполне.

Надежен, как однозарядная винтовка Гра, любимица французских легионеров конца девятнадцатого века, что была чуть сложнее табуретки и палила даже в песках Сахары безотказно. Ни одного случая осечки в перечнице пока не было, а ронять можно на камни с высоты всадника, правда, только в не взведенном положении. Да там и ломаться практически нечему, если честно. А уж коли рукоятью кого приголубить придется, то и дух вполне реально вышибить. Короче - мужики довольны. Пока...

Обещают по паре револьверов себе все же склепать к лету. Ну, поглядим, как у них получится.

Наш отряд, разбитый на две части, пешую и конную, месил в лесах остатки зимнего снега и весеннее болото. Драгуны делали рывок вперед к очередному хутору, броду, мосту или просто удобному для стоянки месту, проводя предварительную разведку конными патрулями, а уж егеря подтягивались вслед на своих двоих. О фургонах пока пришлось позабыть из-за распутицы. Если все спокойно, егеря двигались колонной. Если случалось что-то подозрительное разворачивались в цепь, отрезая возможным беглецам, которых спугнули драгуны, путь отхода. Систему сигнализации предварительно отработали четко, и дымом и свистками и очередностью выстрелов вверх. Ее и дальше продолжали совершенствовать.

Связь - всему голова!

Серж Трубецкой с каждой неделей становился все более опытным командиром, поднаторевшим в лесной войне, и егеря при его командовании тоже заметно подтянулись. Прапорщик гвардии равен армейскому поручику, оттого солдаты сорок девятого Егерского охотно подчинялись толковому молодому офицеру, а уж насмотревшись на занятия 'их князя' с Виверрой, а после, наслушавшись от Толика у костра пересказов книг Фенимора Купера, и сами прониклись духом воинов леса. Да еще и мои сибиряки-драгуны своими таежными байками подогрели интерес.

Между ними и егерями шло негласное соревнование, кто ловчей. Службе только на пользу.

Таким макаром отловили несколько мелких шаек мародерствующих крестьян, парочку клейменных татей-убийц, которых уже пол года без толку ловила полиция, и даже ватагу дезертиров захватили. Но тех, кого мы искали, так и не встретили. И кто знает, как бы все повернулось, когда бы, не мужество простого рязанского парня, солдата стоящего у последнего сожженного магазина в охране.

Когда мы спешили в сторону дыма очередного сожженного склада, егерская цепь в лесу наткнулась на умирающего солдата.

У парня была страшная резаная рана в животе, вся требуха у него вывалилась, но он каким-то чудом собрал этот кровавый комок в подол рубахи и зажав его левой рукой упрямо шел к своим.

Шел...! Почти километр одолел.

Чтобы сказать заветное слово, кто ученил резню. Ненависть и долг тащили вперед человека, который должен был уже давно умереть, превозмогая дикую боль и слабость. Это было невероятно, но это было...

Сил у него хватило только на несколько предложений, которые он твердил всю дорогу, чтоб не сбиться, да еще на то, чтобы сказать, что он из Рязани, а вот на свое имя уже не хватило. Когда я подоспел к егерской цепи, то застал героя уже мертвым, а над ним на коленях стоял плачущий Трубецкой.

Я положил ему руку на плечо.

- Встаньте Серж. Солдаты смотрят...

Трубецкой поднялся с колен. Слезы у молодого офицера сменились захлебывающимся шепотом-криком.

- Вы не понимаете...! Фролин! Сука. Суккка!!!. Я знал что он сволочь. Но до такой степени...!!!? Ах, ты же мерзость! Нет, скот! Нет, хуже...! Что же он делает, тварь? Он же русский?! Да что магазины...Там же люди были... Скот. Скот!!! Они охраняли пустые склады..., понимаете Сергей Александрович? Даже не в том дело. Он их убил, скотина! Лично резал. Этого солдата - лично. В глаза смотрел и смеялся, кишки выпуская! Зверь... Сто восемь человек у четырех складов вышло. Я сложил... Они свой долг выполнили до конца. Никто из них не знал, что все уже украдено...Он, оказывается - обычный вор. Просто вор, что заметает следы своего воровства. Я убью его за это сто восемь раз! Клянусь! Тварь!!! Что такое золото рядом с этим умирающим солдатом, который выхаркивая кровь мне на руки, рассказал, как палили почти пустое... Пустое!!!... помещение складов Фролин и его подручные. А сам он... Не прощу... Такого не прощу! Сука!!!

Это уже истерика. Не зачерствел еще к крови князь.

Будем лечить.

Тут оплеуха бы помогла здорово или ведро холодной воды на голову, но не при солдатах же. Потому применим третье средство. Не менее радикальное.

Фляжка Гаврилиного 'лекарства' прижатая к губам заставила Трубецкого умолкнуть и сделать глоток, не разбирая что пьет... Второй... Третий...

Пробило!

Дыхание от первака вышибло напрочь, и судорожный кашель с попытками втянуть в себя воздух перегнул офицера в поясе, и только оттого что рядом дерево он не упал, ухватившись мертвой хваткой правой руки за мокрую шершавую кору.

Ничего... Сейчас отпустит. Отдышишься, князь, отплюешься, а я тебя пока поддержу. Вот так... Держись, оно всегда нелегко со смертью поручкаться. У тебя вот так вышло. И так бывает. Ну? Ты как? В порядке? Вот и хорошо. А теперь...

- Прапорщик Трубецкой! Слушай приказ! Немедленный рапорт обо всем, что вам рассказал солдат. Дословно. На мое имя. Копия, на имя действительного статского советника де Санглена. Копия - полковнику Закревскому. Двое посыльных с сопровождением будут готовы через полчаса. Высшая воинская полиция и Особая канцелярия военного министра должны иметь эти сведение еще сегодня. Успеете Серж? - Я говорю сухим командным голосом. Совсем негромко.

Князь выпрямляется передо мной. Бледен, как выбеленная стенка. И складки у губ появились, которых прежде не было. Жесткие. Так и взрослеют мужчины.

- Справлюсь, Сергей Александрович. И... простите за...

- Пустое, князь. Через ЭТО все проходят. У кого есть совесть и честь - все. Без исключений. Кто больше, кто меньше. Не берите в голову. Никто не видел. Сейчас главное - рапорт. Я тоже приготовлю от себя. Может де Санглен сумеет схватить мерзавца раньше, чем тот успеет скрыться. Надеюсь...

Зря надеялся. Фролин ушел в бега. Даже выяснили куда. Видели люди Степана Федоровича уже по ту сторону кордона следующим в сторону Кенигсберга в роскошной карете и в сопровождении почетной охраны из гвардейских конных егерей. Вот так-то. Упорхнул ночной птиц филин. И при этом далеко не налегке. О том, какие данные по армии он принесет Бонапарту - оставим. Тут - одно сплошное расстройство. Но он еще и поднялся на этом бегстве весьма неслабо. Перед исчезновением умудрился набрать огромные кредиты под заклад своих имений, а кроме того, почти все средства, выделенные ему от военного министерства на закупку зимой армейского имущества и продовольствия в Риге и Петербурге, пропали. Продовольственные и вещевые поступления которые якобы шли в армию через него в последние месяцы оказались в большей части фикцией, более того исчезло многое из реального имущество со складов. Таких размеров аферы не ожидал никто, оттого и постарались не придавать огласке конфуз. Гаврила же, узнав о размерах воровства штер-кригскомиссара, только восхищенно присвиснул, дивясь дерзости Степана Федоровича. Сумма вышла шестизначная с семеркой в начале. Это только по армейским закупкам. А если сложить, что украдено со складов, да кредиты. Ой, мама! Лимона полтора, не меньше.

Итог. Мы, граждане, на момент 'сейчас', значит, имеем психа с огромадными бабками и пламенной ненавистью в сердце ко мне любимому. И без тормозов. Серега, это - плохо. Это - сверх плохо! Надо что-то делать...

Все. Уже никто никуда не бежит.

Ничего делать не надо. Сделали и без тебя. Мне остается только материться, не зная толком как относиться к выходке подчиненного.

Мой Серж уже сбегал... Используя свое княжеское положение в личных целях, между прочим. Прям к Барклаю, стервец. Минуя непосредственное начальство, и даже не поставив его в известность. Вызвался, праведным гневом пылая, лично Фролина наказать. Мститель, блин.

И ему разрешили. Хм...

Только с жестким условием. Одним, но твердым. Только под моим началом. И еще перед этим, жестко вправили мозги насчет субординации, армии, долга и прочего. Вот ему - разрешили. А мне - приказали.

Братцы... Ура! Да здравствуют недисциплинированные подчиненные. Благодаря такому горячему вьюноше судьба сама подтолкнула меня к тому, к чему я искренне стремился.

- Седлать, прапорщик! Нас ждут великие дела! В дорогу, князь!

Фортуна все-таки за нас. Или она нынче в сговоре с богиней справедливости? Нам везет. Вся напряженная история с аферой, убийствами и бегством для Фролина даром не прошли. Занемог Степан Федорович, как только его карета проехала Кенигсберг. Видать расслабился, почувствовав себя в безопасности, а измученный ненавистью и весенним авитаминозом организм и сдал. Еще некоторое время крепился, но в Мальборке слег окончательно. Не молод уже, да и горячка нервная его трепала жестоко. Но надеяться, что предатель загнется сам, не стоило. Напротив, надо вознести молитву Всевышнему, что позволяет выправить ошибку и, наконец, пришибить главную гадину этого семейного змеюшника.

Нам одолеть четыреста и еще полсотни верст верхами - не проблема. Но нельзя. Погоню французы должны предполагать, потому и догонять вражину надо с умом.

Вот тут и пригодились наши бумаги с прошлой операции. Толик и Гаврила опять превратились в слуг богатого саксонского бездельника Алекса фон Вольфа, которого в путешествии на этот раз сопровождал его русский приятель, молодой князь Сергей Трубецкой. Князь следовал в отпуск на лечение во Францию на воды в Форж. Как Атос, в 'Трех мушкетерах'. Моя идея, кстати. Ляпнул просто так, к слову, даже не подумав, а де Санглен услыхал и одобрил сразу. Эту операцию Васильев и де Санглен готовили совместно, на время отложив соперничество. Еще бы. Барклай стоял над ихними головами чернее тучи.

Этак-то командующему обмишулится - не шутка, лично пригрел змею на собственной груди! Непростительно! А потому виновный должен быть наказан. А иначе будут наказаны другие!

Вот другие и старались как можно скорее выполнить приказ военного министра, посылая по следу виновника всего этого тарарама людей с задачей - найти и покарать. И еще... Кому-то в квартирьерской службе, к коей принадлежал штер-кригскомиссар Фролин, придется не сладко. Теперь придется принести жертву, назначив кого-нибудь стрелочником. Но таков уж закон чиновничьих войн. Были, есть и будут. Как в джунглях...

Серж Трубецкой следовал под своими документами. Скажите борзость? А я скажу - расчет. Во-первых, нет времени что-то мудрить, но есть и, во-вторых. Едва ли, кто-то будет ждать, что возмездие будет преследовать Иуду с открытым забралом? Дико, мосье!

Дерзко? А что? Нельзя, что ли? Войны-то еще нет, и официально каждая из сторон старалась делать реверансы в сторону будущего противника. Вот и воспользуемся.

Дико не дико, но к нашей карете действительно внимание проявили не более чем к иным. Мы вместе с офицером пограничной стражи выпили по бокалу вина из походного погребца, весело поболтали и отправились далее. Восточная Пруссия имела даже тогда хорошие мощеные дороги. Не везде, конечно, но по нашему маршруту почти все время. Так что для шестерика в запряжке кареты семьдесят верст в день - не дистанция. Могли и больше, но тогда бы привлекали к себе лишнее внимание. Зачем?

Конечно, возникает вопрос, а откуда нам все это стало известно, если телефонной связи нет? Ну, связи нет, а сеть агентов - есть. И данные передаются как голубиной почтой, так и с помощью еврейской эстафеты. Подключили всех возможных агентов, и от де Санглена, и Закревского, и внешней разведки Сената, МИДа, и прочих служб, включая торговые и научные круги. Контрабандисты - само собой, в первых рядах, за мзду малую готовы служить любому кто платит. Они первыми и обнаружили беглеца, а дальше его просто вели, от агента к агенту.

Фролин больно щелкнул по носу армию, а армию в России в обиду давать не привыкли. Ему гаплык выходил по любому, вопрос только в том, что желательно этот гаплык сотворить до того как мразь начнет давать данные по армии. А то, что он хочет их дать лично Бонапарту, мы уже знали. Честолюбив зело, Степан Федорович. Стало быть, пока молчит. И французы его берегут пуще фарфоровой вазы династии Мин.

Но мы эту вазу кокнем - отвечаю.

Только глянуть в темнеющие от сдерживаемого гнева глаза молодого князя, если речь заходит о перебежчике, и все станет ясно. Тот еще ходит, но уже мертвец. Однозначно. Только бы дров раньше молодой не наломал. Хотя, не должен. Слово дал. Толику лично. А Виверру он уважал крепко.

Как-то во время одной из персональных тренировок, еще в самом начале, Толик с Сержем сцепились не в шутку. У молодого Трубецкого что-то перемкнуло, и он наехал на казака со всем своим дворянским превосходством и пренебрежением, на чисто французском наречии обзывая своего партнера по тренировке быдлом. В ответ получил на том же языке ответ, от которого легендарный парижский босяк Гаврош только бы восхищенно произнес 'О-ля-ля!'.

Петровский загиб на языке Вольтера, а в легионе и не такому можно было научиться, высказанный со всею пролетарской ненавистью Толиком контре Трубецкому, юного князя не остановил, а только раззадорил. Схватив саблю, полез на Виверру всерьез, но был обезоружен и отхлестан клинком плашмя ниже спины. И тогда князь полез в кулаки...

Почему Толик его не убил, осталось для меня загадкой. Наверное, потому, что тот уже избитый до полусмерти и совсем потерявший координацию, все равно, с упорством бультерьера, лез на своего противника, вернее уже полз, поскольку на ногах не держался.

Толик вылил на горячего парня ушат талой воды и сказал ему на том же французском в затуманенные болью глаза, что за такой базар в следующий раз князя грохнет на месте, а быдло стоит в стойле. А если тот офицер, а не сопля, пусть тренируется раза в три интенсивнее, тогда у него появится шанс расквитаться с обидчиком самому, а не вызывать солдат на помощь. Или слабо?

К счастью, эту сцену не видел никто, ее мне потом Толик рассказал, когда я пристал к нему - отчего он нянчится с князем? Кстати, бил он их сиятельство как Лелик из 'Бриллиантовой руки' - больно, но аккуратно, оттого, на видимых народу частях тела следов побоев потом не наблюдалось. Хм... Почти.

Так вот, экс-легионеру понравилось, что перед тем как лезть с кулаками, князь за плеть было ухватился. А потом, секунду подумав, бросил и пошел с голыми руками. А самое главное, как только смог подняться на ноги подошел к Виверре и, хоть и сквозь зубы, попросил прощения за несдержанность. А еще попросил научить его так драться, чтобы в один день он мог Толику с процентами вернуть долг.

Спецназу такой характер упертый пришелся по нраву. Он выставил ряд условий, на которые князь согласился, и свое согласие подтвердил дворянским словом. Вот с тех пор и постигает науку боевого мордобоя, а также прочие премудрости у бывшего спеца. Но, что интересно, если вначале князем двигала злость, то очень скоро она сменилась практическим интересом, а там и искренним уважением к своему наставнику.

Толик свое мнение князю не навязывал никогда, но всегда, когда тот спрашивал, растолковывал для чего то, да для чего это и почему, на его взгляд, надо делать так, а не иначе. При этом ссылался на таких авторитетов в философии, военной науке и науке управления, что в итоге молодой человек чего-то там в своей голове нафантазировал. По крайней мере, к Толику он обращался с тех пор подчеркнуто уважительно, а главное, как к человеку равному ему по статусу.

- Он меня за какого-то знатного отпрыска считает, - откровенно ржал Виверра, - который скрывается инкогнито от злой родни. Прям - мексиканский сериал. Ха!

Вот она, Серега, молодость. Все их на романтику тянет! Но из лоботряса я офицера сделаю, как он сам хочет, есть в нем основа. Не, Серый, в натуре ведь через пару лет мне фэйс начистить еще раз попытается. Он долгов не забывает, ети его сиятельство... И правильно, пускай попробует - еще отгребет, но я придурку путь на Сенатскую площадь отрежу, мозги, как умею, но вправлю. Если к тому времени парня обойдут пули, сабли, сума да тюрьма, он сам тех бобиков-декабристов давить будет.

Да, Толик хоть и сапог, но образованием и жизненным опытом его судьба не обделила. Весьма нужное дело, если вдуматься, делает. Молодежь - наше все.

Интересно, как из таких смелых и честных мальчишек выросли позже конченые циники? Массоны-каменщики, блин, общечеловеки фашиствующие. Я читывал программы этих державных строителей, с пирамидой и циркулем в голове и прочими масонскими атрибутами в мозгах. Не приведи Господи их претворения в жизнь тогда, да еще и в русском исполнении. Во бы, где кровушки пролилось...

А наш Серж в душе все же карбонарий. Бомбист и народоволец потенциальный - факт. Он буквально вытребовал себе право лично казнить старшего Фролина. Вот неугомонная душа. Мне эта кровожадность пришлась не по нраву, а Толик только посмеивался на мою тревогу.

- Пускай... Это ведь не так легко, как в бою. Пусть попробует. Охоту к казням у него на всю жизнь отобьет, у ентого декабристского диктатора. Вот! - После добавил, посерьезнев лицом. - Пойми, Серега, из князя ликвидатор никогда не выйдет. Не тот психотип. Это сейчас он копытом бьет, а как дойдет до дела... Да что я тебе говорю. Сам в его шкуре не был, что ли? - Вздохнул сочувственно.

- Ты думаешь, Гаврила с братами пошли тогда в фольварке резать спящих, а тебя вроде как ненароком потеснили на бодрствующих? На самый опасный участок? Не... Все они поняли и меж собой сговорились. Никто и не сомневался, что и ты бы справился, но вот после... Ты и башкой мог двинуться на таком, пусть и на короткий срок, а им командир был нужен в добром здравии. Спящих резать - не всякому ноша по силам. Вот и взяли ту ношу на себя. Тоже их переломало, по ночам, бывает, кричат до сих пор от кошмаров, но у них, не в обиду тебе, порог прочности на это дело выше. Их жизнь больше била, да и старый Силантий воспитал жестко. Но мой тебе совет - не парься. Каждому свое, а им-то чуток легче, чем было бы тебе. Они это знали. Скажи спасибо и при случае их ношу подхвати. За такое отблагодарить только таким макаром и можно.

- А князь?

- А что - князь? Он ведь решил весь мир облагодетельствовать. Сопляк еще... Вот пусть и попробует один из инструментов установки мировой благодати на своей шкуре. Лично. Заднего не даст, но и повторять когда - заречется. Я таких людей видел, Серый. В бою - чистые черти, но на грязь не пойдут и под автоматом. Потому как пробовали уже... Все хорошо будет, Серега. Он поклялся. Понимать надо...

Вот так. Толик меня и утешил, и озадачил слегка. Я-то прежде считал советских, а позже российских офицеров несколько недалекими людьми, а совершенно напрасно. Вон как он меня лихо. И не обидно, вроде, а гордыню пообломал в момент. Да еще и настроил, для достижения дальнейших... В боевой и политической... М-да...

Интересный нюанс. Только сейчас приметил. Толик с отцом Андреем, моим суровым смоленским священником, принимавшим мою исповедь, чем-то сходен. Хотя чего это я? Служат ведь. Без фанфар и громких слов, сами себя обязав на служение. И тот и тот. Только на разных фронтах. В разных, так сказать, войсках. Но командование у них одно. Земля наша, да люди что на ней живут. А остальное - вторично.

Не, но это просто здорово, что Виверра с Гаврилой сейчас со мной. Да и Сержу общение с ними выходит совсем не лишним.

Саму операцию по ликвидации Фролина описывать нет желания. Если бы не одно событие. Поскольку стоила нам вылазка нервов немерено, и выкрутились мы лишь чудом, да помощью, которая явилась нежданно...

Но обо всем по порядку.

Вначале-то все хорошо было. Мы его выкрали на манер 'кавказской пленницы', предварительно пристукнув и заткнув рот, после чего в виде тела унесли. Через окно утащили, а в это время перед входной дверью его комнаты бдел караул. Но сработали чисто, без шума. До утра могли и не хватиться, если никто не вздумает проверить сооруженную нами на кровати 'куклу' которая заменила под одеялом вроде как спящего человека. А там садиком до пролома в заборе, потом в карету и ходу.

Хуже пришлось потом...

Легкость, вернее видимая легкость этой части операции обусловлена была отличными действиями помощников, которых нам подкинула разведка полковника Закревского. Именно его люди оказались на подхвате. В нужный момент и в нужном месте.

В условленной точке нас ждал проводник, он и провел к отдельно стоящему домику в пригороде Мальборка, где находился в то время прихворнувший Фролин.

- ...Вот там он и спит. Вон в тех окнах... - Закончил свой рассказ внешне безликий человек, который и служил нам проводником. С его данными быть лазутчиком сам Бог велел. Средний какой-то. И рост, и вес, и внешность, и одежка. Зато голова светлая и крепкие руки человека, скорее военного, чем мещанина. Вон как все организовал. Говорил на немецком, но с легким польским акцентом.

- Ясно. Тогда ждать не будем, посты только сменили. Если все по тихому сделаем, то времени на бегство останется поболе. Вариант - 'два-два'. Все помнят что делать? Тогда пошли. - Командую я.

Сам план нападения мы разработали в нескольких вариантах, в зависимости от того где будет находиться объект захвата. Вариант 'два-два' как раз подходил к нашим условиям практически идеально.

Первыми шли Гаврила с Толиком. Мы, 'двое СерОжей', как подколол Виверра, страховали с тылу. Основная трудность была в том, чтобы попасть в комнату к объекту бесшумно.

Гаврила показал класс паркура, в абсолютной тишине, словно огромный кот, забравшись сперва на балкон, а после, чуть поскрипев своими крючками-отмычками, и в балконную дверь второго этажа аккуратного домика. Риск был, и сильный, но был и шанс. Мы от нашего местного помощника знали, что доктор прописал Степану Федоровичу Фролину, кроме прочих, еще и сонные капли. Так что наш клиент должен спать и не заметить внезапно возникший в его комнате сквозняк. Тут пятьдесят на пятьдесят.

Или как шутил наш второй 'ночная тень' Толик, 'пятьдесят один на сорок девять и контрольный пакет у нас'. На вопрос - а чего так? - ответил неожиданно Гаврила.

- А ты, Сергей Саныч, фартовый. Удача тебе ворожит, ровно ты в сорочке родился. Раз ты везуч, и нам твой фарт перепадает. Будет спать - точно говорю!

Вот так. У меня талисман - шпага, а у моих людей - я сам. Суеверие, конечно, но что-то в этом есть. Военные люди вообще суеверны и верят в судьбу. А как иначе? Рядом со смертушкой ходят. Тут станешь...

Два темных силуэта исчезли в проеме балконной двери. Вот сейчас и решиться...

Десять секунд - полет нормальный...

Фух...!

Значит, смогли спеленать втихую. В ином случае был бы уже 'Атансьон!'. Вот теперь и наша очередь не оплошать. Мы с Сержем притаились под балконом.

Как транспортировать со второго этажа беспомощную тушку вырубленного человека, не самого легкого, кстати? И чтобы тихо и чтобы кости не поломать пленнику. Не знаете? А вот эти два барбоса, что сейчас шуровали в комнате - знают. Это занимает некоторое время, требует определенной сноровки, но вполне реально. Людей из домов воруют с тех пор, как эти самые дома начали строить. Оттого и технологии уже наработаны. Гаврила с Толиком работают синхронным дуэтом и не скажешь, что между этими головорезами двести лет разницы.

Над периллами балкона поднимается нечто длинное, напоминающее скатанный ковер из которого торчат босые ноги. Оно в какой-то мере так и есть, только это не ковер, который подошел бы для наших целей идеально, а закатанное в связанные углами портьеры, простыни или еще чего-то там, что подвернулось под руку похитителям, тело.

- Готовы? - Шепот с балкона.

- Давай. - Шепчу в ответ. - Принимаем.

- Лови...

Сверток, закрепленный краем на балконе, переваливается через перила и разматываясь устремился к нашим рукам. Материал своеобразного кокона замедлил полет очень значительно, так что почти выпавшее из него тело мужчины в ночной сорочке, мы поймали без труда. Был бы в сознании Степан Федорович, голова бы закрутилась как после карусели.

Тяжеленький... Полегче, чем его сынуля, которого пришлось переть по снегу в прошлую зиму, но и далеко не одуванчик. Но мы с Сержем и, пришедшем к нам на помощь, хоть и так и не представившимся лазутчиком, свою часть работы выполнили на отлично.

Садик. Пролом в заборе. Дорожка через двор. Карета.

Доперли...

Никто не видел?

Шума нет. Значит - никто.

Через короткий промежуток времени в карету влез Толик, а Гаврила вскочил на козлы и щелкнул кнутом.

- Пошли, родимы! Давай Бог ноги...

Вначале рысью, а после галопом карета резала ночную прибалтийскую темноту, держа путь в сторону моря. Каретные фонари и ровная дорога, чего еще надо добрым коням управляемым искусным кучером. Пойдут и в ночь, только шляпу придерживай, чтобы не сбило встречным ветром или низкой веткой.

Фролин пришел в себя как-то резко, рывком. Карету швыряло на ухабах, и вот во время одного из таких толчков Степан Федорович очнулся. Открыл глаза и сразу внимательно осмотрелся вокруг. Не удивился, что находится в несущейся куда-то карете, а не в своей постели. Не удивился нашим лицам и своим связанным рукам и ногам. Человек в ночной сорочке, завернутый лишь в громадный плед должен испытывать неловкость от своего внезапно изменившегося положения. Фролин неловкости не испытывал. Плевал он на свое положение и на нас. Страха и растерянности не было и грамма. Лишь улыбнулся криво. А после заговорил.

- Думаете, взяли? Думаете, буду молить о пощаде? Мне на вас, ничтожества, даже глядеть не хочется. Ха! Я вас всех обманул... Всех! Никто не найдет моих средств, я их у вас взял и забрал. Все свое забрал... Но мне было мало. Я потешил кровь напоследок, отвел душеньку, когда резал вас как баранов! Что? Кто на меня мог подумать? Я умнее всех вас, глупцы. - Фролин расхохотался, дергаясь в веревках. Жилы вздулись на висках, глаза выпучились, а на краях губ забелела пена.

- Одержимый... - прошептал Серж.

- Псих. Полный и окончательный. - Спокойно констатировал Толик.

- Что? Как смеете вы, вши лобковые, мне говорить о моем разуме! Я выиграл Наполеону войну. Уже выиграл! Жаль, что не успел передать все, но теперь коротышка и без меня справится. Столистную карту России я передал, она уже на пути в Париж. Не перехватить! Я придумал! Выкрал, прямо из сундука, а сейчас солдаты охраняют просто пустой опечатанный деревянный ящик. Как мне доверял этот надутый шотландский индюк Барклай, как надо мной потешался грузинец Багратион, а я их всех победил! Они грязь! А вы - грязь от грязи! - Фролин уже плевался словами пополам со слюной. Лицо побагровело.

Он хохотал и кричал, как он велик и как обманул всех. Что...

Да много еще чего может крикнуть сумасшедший в приступе своего безумия. Веревки трещали под напором этого уже пожилого человека, силы у сумасшедшего столько, что не будь он связан, мы втроем едва ли смогли бы удержать его.

Зрелище было страшное и омерзительное.

- Серж, действуй! - Крикнул Толик пытаясь угомонить расходившегося человека. Вернее, уже бывшего человека, а сейчас просто сгусток звериной злобы и человеческого безумия.

Не так представлял это себе Трубецкой...

Ага, так тебе и будет барабанный бой, развевающийся на фоне заката черный плащ, обвинительная речь и удар кинжала благородного мстителя в сердце предателя. Смотри Серж, смотри... Это выглядит чаще так, чем иначе. Но помочь как-то надо, а то не выйдет ничего у князя. А если...?

- Фролин! Глянь на меня! - Я пытался поймать блуждающий взгляд безумца. - Глянь сюда! Я - причина смерти твоих сыновей! Я - Горский! Гляди на меня, старый хрыч, гляди!!!

Мой крик остановил метания связанной фигуры. Взгляд на миг стал осмысленным.

- Гоорссский! - Мою фамилию Фролин прошипел змеей. Сколько же ненависти в этом слове... Океан! Глаза, и так с кровавыми жилками налились кровью, словно у разъяренного быка. Замер. Потом выдохнул:-Умри! -рванулся в путах с такой силой, что веревка затрещала уж совсем угрожающе рвущимися волоконцами.

Именно в этот момент Серж нанес свой удар. Куда, я не смотрел, не отрывая глаз от взгляда предателя.

- За измену! - Вскрик Трубецкого.

Голос сорвался, дав петуха, но сейчас это не важно.

Хорошо учил спецназовец. Фролин вздрогнул всем телом. Он умер мгновенно.

- Князь! В сторону! - Толик отодвинул рукой застывшего перед трупом Трубецкого. И резким толчком вонзил стилет под челюсть бывшего штер-кригскомиссара, и отшатнулся, оставляя клинок в ране. - За солдат! И - контроль! Готово... Серый?

Нет жалости... Сдохни! И гори в аду!

- Да! Мне тоже должен... - Кинжал в моей руке совершает короткую дугу и вонзается в уже мертвое тело. - За Горки и Анну...

- Аминь!

Только сейчас мы заметили, что карета остановилась. У раскрытой двери стояли Гаврила и наш безымянный проводник. Именно он и поставил точку в акте казни своим словом.

Все. Финиш... Мертвым - мертвое, а живым - живое.

Нам надо теперь сохранить свои жизни. По простому, грамотно свалить.

А время жмет...


Вот же ж..., словно опять вернулся в прошлое на полтора года. В пехоту-матушку. Одна разница, тогда догонял, теперь - убегаю. А наука марш-бросков суворовских вот как пригодились. Опять знакомый ритм...

Раз - два - три - четыре - пять... - бегом

Раз, два, три, раз

- раз, два три, раз

- раз, два три, раз - быстрым шагом.

И по-новой - бегом... шагом... бегом...

Бодрит, однако, ощущение дичи, на которую охотятся... Ага! Хорошо хоть не с вертолета.

Эт, да... Во всем находим позитив. Но тут вот с положительными эмоциями как-то напряжно. Под ложечкой холодно, спине зябко, словно от ненавидящего целящегося взгляда. Брр... Неприятно. А посему - беги, Серега, беги...


- Идет охота на волков, идет охота...

На серых хищников! Матерых и щенков.

Шаг - бег, шаг - бег. Уходим волчьим скоком. И загоняют нас по-волчьи. Охотники. Гвардейские конные егеря.

Ну, с матерыми - понятно. Толик, тот еще 'лобо', поди его возьми... Гаврила не на много отстал, сероманец неслабый. Со щенками, тоже, полный порядок. Наш Серж - самое то.

А я где-то посередке. Из щенят уже вырос, а в матерые, так пока опыта маловато, несмотря на все мои ордена. Еще дожить надо. И шкуру сберечь. Но я на правильном пути... вот, шаг - бег, шаг - бег.

Наша хитрость с умчавшейся в сторону моря каретой не прошла. Безымянный лазутчик, сев на козлы кареты, сумел увести основную погоню за собой, но загоном тут занимаются, явно, не дети.

Нас почти накрыли.

Вернее сказать, обнаружили заготовленных для того чтобы смыться лошадей. И всего-то нам пройти надо было с пару верст, до лесочка в стороне от дороги... Не успели. Тревога была поднята раньше, чем мы рассчитывали, и погоня организованна мгновенно. Конные егеря... Я их зауважал, честное слово. Вместо флажков алые ментики загонщиков. Тоже красиво...

И смертельно.

- Кровь на снегу...

И пятна красные флажков...

Едва ли наш проводник сможет уйти...

Хотя, как знать? Он 'Штирлиц' тертый. В водах полоскан, огнем прожарен - может и выскочит. Он тут - местный.

Погоня проскакала буквально через пятнадцать, может двадцать минут, как мы направились в сторону леска. Проскакало по дороге около взвода, может чуть побольше, с факелами и фонарями, а отделение в девять человек свернуло в сторону возможного места укрытия похитителей. Лесок как раз подходил...

Ха! Мы сами так ловили татей по виленским лесам. Тактика, как у нас. То есть - хорошая.

- Ложись! - это Толик.

Твоя стихия спецназ! Тебя учили уходить от погони, а ты нас поднатаскал неслабо. Во! И это пригодилось, не меньше марш-бросков...

Хана сюртуку! А какой был...

- Хлюп...

- Чвак...

... модный!

На пузо в лужу и по весенней грязи...

Толик - ящеркой, Гаврила - ловко, я - так сяк, Серж - ...?

Ну,... Серж пока неважно. Но ползем в близкий распадок. Похоже на ручеек, заросший по берегам вербовым кустарником. Защита - никакая, укрытие - так себе... А другого нету. Пластаем по земле, защитнице нашей. Укрой матушка от взгляда злого, ищущего, укрой от погони кровавой... Не доползти нам, не успеть... Далеко...

Наверное, очень уж горячо молились мы, земля нам и подарила небольшую ямку-промоину, вроде воронки от снаряда, куда мы и забились вчетвером. Эта ямка и укрыла от глаз проехавшего в сторону леска отделения. А ведь меньше, чем в полусотне шагов от нас были. Ночь-то ночь, но на голом выпасе мы - мишени. Если б не ямка...

Тогда, Серый, была б хана не только сюртуку, но и тому, кто в нем.

Патруль проехал. Всё, ползем к кустам. Там хоть какой-то шанс... Двигаться к лошадкам уже нет смысла, через десяток-другой минут егеря их обнаружат. Слава Богу, никого из людей там быть не должно, только приготовленный для нас транспорт.

Капнуло мокрым. И еще... Дождь.

Ура! Дождь! Для нас спасение... Только бы подольше... Собаки след не возьмут... Да и откуда брать? Мы до лошадей не добрались. Ах, как я рад, весеннему, мокрому и противному, но такому желанному дождю!

- Я из повиновения вышел.

За флажки - жажда жизни сильней...

Ох, как же прав ты был Владимир Семенович..., как прав! На себе прочувствовал ...бег...шаг...бег... Ходу, Серый, ходу!

В ту ночь мы оторвались от погони. Хорошая карта и ноги - отличная помощь тому, кто эти самые ноги уносит, особенно если и непогода играет в тему. Как только по прибалтийски надолго раздождилось мы рванули в противоположную от леска сторону.

Сколько может пробежать человек ночью?

Помню фильм, про десантников, где лихие парни в голубых беретах бегали по полстраны за забег. Так не бывает... Но если очень надо, будешь бежать имея весьма близкие к этим ребятам результаты. Главное - не стереть ноги и носить толковую обувь. И еще... Много-много здоровья, и очень весомый стимул.

Мы пробежали до утра около двадцати верст, и ушли за первое кольцо.

Тогда ушли...

Гаврила выдал нам терпко сладкие с привкусом трав лепешечки. Величиной как монетка в три копейки, только толстенькая. Допинг, который использовали скоморохи. Семейный секрет. Помогает видеть ночью, придает силы. Держим под языком, пока не растает полностью.

Ночное зрение действительно стало много лучше. Дорогу видим, даже если передвигаемся какими-то лесными тропками. В темноте никто не оступился, не поломал ноги. Невероятно...!

По логике, для беглецов - две дороги. К границе - на восток, и к морю - на север. Их наверняка перекрыли надежно, потому, как мы обидели не кого-нибудь, а лично императора. Такой подарочек ему грохнули...

Значит - 'мы пойдем другим путем'. Ночью - марш-бросок. Днем - спать и восстанавливать силы. В густонаселенном Поморье (или правильнее Померании?) задача архисложная. И еще в дополнение, за нас объявлена награда. Портреты висят на дверях ратуши в каждом городке. Описания знает каждый крестьянин. Вычислили, кто исполнил Фролина стало быть, и уже неважно как они это сделали.

Теперь неважно...

Но о награде мы узнали чуть позже.

Как уходить - понятно. А теперь вопрос - куда?

Мы дали крюка и рванули на юго-запад, в сторону городка с поэтичным названием Штум. Невдалеке от городка и задневали в старом глиняном, изрядно заросшем кустарником, но еще действующем, карьере. Хотели добраться до более толкового укрытия, но наставший рассвет не позволил. Пришлось довольствоваться тем, что имели... Карьером.

Нормально... Весь город берет здесь глину испокон веков. Но не в дождь же? Мокрая глина не хуже льда скользит. Это совсем ненормальным надо быть, а немцы, проживающие в этой местности, народ прагматичный. Вот! А пещерки, выдолбленные в стенке карьера какими-то трудягами для нас самое оно. От дождя укроют, и от взгляда людского. Таких пещерок вона сколько... Какие еще не обвалились, какие уже и позарастали. Искать тут беглецов никому в голову не придет. Уж больно грязно... Не полезут солдаты, и селяне в дождь поберегутся.

Дневка вышла холодная. Сюртуки да дорожные плащи промокли насквозь, и были измазаны глиной до полного неузнавания. М-дя... Не комок, конечно. Французская мода на такое обращение обиделась и полезла по швам. Особо дико смотрелись цилиндры покрытые грязью и глиной на мне и на Серже. Но без них в голову холодно. У слуг шапки практичнее господских, так что Гавриле с Толиком повезло больше.

Огня не разведешь...

Одна отрада, от глаз скрыты каким-то терновником мы надежно.

За гущей кустов, в одной из старых ям и затихарились. От дождя нас укрывал глиняный свод, а грелись прижавшись друг к другу. А поскольку со сном в таких условиях напряженка, решали как поступить дальше.

В общем, дальнейшие действия зависели от того сколько войск и полиции в городке.

И чем он так хорош, этот городок, что мы к нему рвались? А просто... Он у самой кромки большого леса расположен, на запад от него громадный лесной массив. Тянется до Вислы, это верст пятьдесят, и шириной от севера к югу верст, примерно, сто семьдесят. Ведет нас Толик, и по карте и своим чутьем руководствуясь.

А еще знаниями...

В этом массиве и через полторы сотни лет от сейчас партизанили. Значительные силы польских АК-овцев скрывались. Значит и нам заныкаться будет где. Сейчас-то он и побольше, и погуще. Главное добраться до самого леса.

Но перед этим мы решили заглянуть в городок.

Вот такой нестандартный ход.

Психи на прогулке. Маршрут вычислению не поддается...

В следующую ночь мы как раз и планировали посетили сей населенный пункт.

Спросите, чего нас понесет в городок?

Так мы же без припаса...

Кроме оружия, которого не много, и денег, которых много не бывает - ничего. Весь груз - саквояж, захваченный Гаврилой из комнаты Фролина, несомненно, ценная вещь, но там съестного ничего нет. А в лесу, чем силы поддерживать? Даже котелок отсутствует. Но не это главное.

Мы хотим засветиться, вполне намеренно. Пусть нас увидят, пересчитают и опишут. Нашу рваную и грязную одежду, в основном, поскольку лица мы тогда намеревались скрывать. Позже, обнаружив свои описания на дверях ратуши, поняли - правильно делали.

Ну да, зашли в городок. Отоварились. И даже расплатились... Ну, пошумели слегка... А че не зайти, если в городишке не осталось никого, кто мог бы оказать нам сопротивление? Пока мы прятались в глиняной пещерке, на манер неандертальцев, из городка всех солдат забрали. Наверное, нас ловить.

Про солдат мы узнали от языка, которого захватили уже перед сумерками. Сам в руки шел. Не упускать же такой случай. Информация была необходима, как воздух, а тут вот он - источник, вышагивает под дождиком.

Какая нужда погнала городского бедняка на ночь глядя из города, да еще и рядом с карьером, определить было не трудно. Причина была в гусе со свернутой шеей, которого этот достойный оборванец прятал под своим рваньем.

Воришка рвал когти с места преступления, рассчитывая заныкаться на своей загородной малине и попировать вволю. Ан не вышло... Нарвался предшественник Паниковского на еще таких же голодных любителей гусятины, как сам.

Бедолага тотчас выявил самое искреннее желание поделиться своею добычей, кровом, в виде землянки, но с приличным очагом и топчаном, и всеми сведениями которые только были в его немытой башке. Эта искренность была прямо пропорциональна количеству стволов в одном пакете, направленных ему в лоб. Четырехствольная перечница которую предъявил Гаврила оказала весьма сильное впечатление. Против такого железного аргумента не попрешь. Тем более, что во второй руке у моего управляющего была золотая монетка. И радушный хозяин землянки принялся выкладывать все, что мы хотели услышать. С тем большей охотой, что мы пообещали ему оставить жизнь, на что он в первый миг не рассчитывал вовсе.

Оказывается слава о нас бежит впереди...

Стало быть - так.

Сегодня с утра в городок прискакал фельдъегерь, а следом за ним французский капитан с прусским майором на пару. Подняли всю ландмиллицию, полицмейстера со всеми полицейскими, даже городских чиновников вооружили мушкетами, построили в колонну и во главе с этими двумя офицерами с обеда погнали куда-то. Ловить, как было сказано, кровавых маньяков, которые режут людей почем зря. На робкие возражения бургомистра, что городок остается без охраны пришлые офицеры наорали в два голоса и на двух языках и поставили самого бургомистра в строй.

- Портреты и описания маньяков, в смысле вас, майне геррен, повесили на двери ратуши и кирхи. Лица сходны... Только, там вас именуют опасными убийцами. - Угодливо разливался воришка.

Поскольку полиции в городке не осталось, он решил воспользоваться моментом и спер гуся выдающихся размеров. Он был кровно обижен на птицу, которая почему-то всегда норовила ущипнуть клювом несчастного оборванца. Но вот настал сладкий миг мщения. На весь город один дежурный полицейский в участке и один охранник в банке, а больше никого. Как не воспользоваться...?

Но вообще-то Пауль не вор, а честный поденщик. А что порой просит у добрых людей, так это только от суровой жизненной необходимости.

Если господам угодно план города, так отчего нет? Разумеется нарисую... Вот улица, вот ратуша, вот кирха, а вот тут костел. Лавка? Конечно есть! Здесь... Да, ассортимент наилучший. Хозяин? Спит на втором этаже... Нет, семьи нет... Скуп больно...

А полицейский участок - вот он. И там же, ныне пустой, арсенал ландмилиции. Вход? Да, есть конечно... Вот парадный, а вот - черный. Кони? У лавочника две пароконные телеги. Хорошие кони... Нет, что вы, майне геррен,.. Я как лучше...

Ну,... если честно...? Не за что мне лавочника любить... Есть и другая лавка... Все-все, больше хитрить не буду... Просто привычка... Проходной двор? Есть... Здесь, здесь и еще здесь... Конечно, майне геррен, пойду с вами, как прикажете... А банк господ не заинтересует...?

Ночь давно уже вступила в свои права, гусь зажарен и съеден. Воришка-Пауль психологически обработан, хоть за результат обработки Толик в сомнении. Больно борзый... Ему настойчиво втолковали, что ловят не маньяков, а политических преступников. Он, конечно, может сдать нас за награду, но при поимке мы все дружно укажем на Пауля, как на сообщника. Ему это надо? А вот три золотых... Что? Пять? Тогда два золотых... Согласен на три...? Умница. Так вот три золотых останутся у него... Вот, одна... А две, когда будем уходить... Уразумел? Ну и отлично.

Хотя бегающие глазки этого 'Паниковского' мне лично тоже не нравятся...

- Мы выходим на рассвете, над Сахарой дует ветер,

Поднимая наши песни до небес.

Только пыль под сапогами, с нами Бог и с нами знамя

И тяжелый карабин наперевес...

Старик Киплинг, ты писал мировые стихи!

Насчет карабина и рассвета не метафора. При первых отблесках утренней зари мы покидаем гостеприимный городок Штум, который сегодня ночью познакомился с методикой налетов бандитов дикого Запада на беззащитные городки фронтира.

И-и-е-ху!!!

Мы не ковбои, но нам это по фиг...

Налетели, повязали, пограбили, постреляли, ушли...

Пограбили - тоже не метафора.

Пауль подал отличную идею. А ведь можно сбить со следа...

Ну, кому придет в голову, что террористы, среди которых один называется русским князем, а второй саксонским бароном, подломят мелкий банк в каком-то там городке? Им убегать сейчас надо... Конечно, это не они, а какие-то местные грабители, воспользовавшиеся тем, что все полицейские силы были забраны из городка. Тем более, что не понятно сколько их было... Лица разглядеть никто не мог, поскольку обмотаны каким-то тряпьем, но оборванцы с виду конченные.

Во! И так оставим ложный след, пусть нами занимается полиция. Да сколько в том банке может быть денег? Слезы... Городишко-то маленький, ограбление, хоть и не рядовое, но армию привлекать не станут. Так думали..., и засветились, ярче электросварки. И скажите, что наш квартет - адекватные люди ...?

Мы нанесли, начиная с двух часов ночи, три визита. Один в полицейское управление. Там повеселились я и Гаврила. Бедный дежурный был связан и закрыт в камере, три арестанта выпущены с напутственным пинком под зад, оба имеющихся в наличии карабина с зарядами изъяты на нужды трудящихся нас. Параллельно Толик с Сержем и Паулем навестили лавку и крепко ее попотрошили.

Весьма кошерно они все провели. Разбудили хозяина, спустились с ним в торговый зал, сделали заказ, упаковали товары во вьюки, расплатились с продавцом...Это заняло время, но того стоило. Все честь по чести. С жадным человеком говорить надо языком золота. Оплачено было все, включая лошадей и седла, после чего получена расписка. А как же... Порядок быть должон. Да и гарантия... Связать-то связали, но чтобы меньше трепыхался и после лишнего не трепался накинули еще и пять процентов чаевых. Пригрозили, само собой, что лучше быть живым и богатым хоть и связанным.

Проникся...

После группа Виверры выдвинулась к банку, куда уже двигалась группа Горского, навестившая, предварительно еще один дом. Особняк главы городского банка. Он тоже жил одиноко. И считал что у него надежные запоры в доме. Зря...

Доставили и банкира, и его и ключи от хранилища и сейфа прямо из кроватки к месту работы, в родимый офис. Сторожа-охранника обезвредили 'без шуму и пыли'.

Пауль получил расчет и был отпущен с миром, а мы приступили к заключительной партии Марлезонского балета. В самом здании наши наилучшие бойцы заняли оборону у окон, а мы пошли..., в смысле я с Сержем и банкиром пошли, в святая святых, в подвал, в само хранилище, бомбить сейф...

Ох, мама...! А че их тут так много? Мы столько не унесем... Эт чего у вас всегда столько серебра в банке? Чье жалованье? Какой бригады? Гвардейской? Задолженность за три месяца? Так, какого...!!! Почему, здесь и без охраны?

Ах, придержать... Кто решил? Герр Шраймер... А это кто? Впрочем, теперь неважно. Кандальник, по любому... Но нам то че с этим делать?

Абзац. Мы ведь заказывали скромненькое ограбление...

Считайте. В бригаде семь тысяч солдат и примерно полторы сотни офицеров. Солдат получает талер в месяц. Три месяца. Это двадцать одна тысяча талеров. А талер весит двадцать два с копейками грамма. Быстренько перемножили. Сколько? Вот именно... Почти полтонны серебра. Это только солдаты...

Вот их жалованье. Три ящика. Ага! С ручками. У каждого по четыре, поскольку вдвоем такой сундук не попрешь.

А офицера?

Им прусским серебром получать западло. Тока французским золотом.

'Вива Император'! Пруссия-Франция - братья навек...

Вон та шкатулочка... Что там? Ага! Аурум... Французский. Хорошая шкатулочка, тяжеленькая... До пудика не дотянет но чуток, содержимого где-то килограмм четырнадцать. Двадцати и десяти франковые монетки. Выходит сорок пять - пятьдесят тысяч франков. Ну точно, офицерское жалование за три месяца. Сотня франков в месяц в среднем, может чуть больше, и выходит триста с хвостиком. Пятнадцать монет, если двадцатифранковиками. Почти сто грамм в золоте. Десять офицеров - килограмм. Сотня - десять, ну и остаток... всего до пятнадцати кг и выйдет. Уф... Хорошо, что Пауль этого не видит...

Эй!!? Да он ведь знал...!

Дьявольшина...

- Гаврила! Атас! Это ловушка! - мое предостережение слилось с выстрелом наверху. А потом - загрохотала канонада выстрелов.

Банкир рванул вперед, ухватив увесистый подсвечник как оружие...

Куда ты с голой пяткой на шашку. Смело. Но - глупо... Это не к тебе подмога, это к нам конкуренты... Жаль. Я не хотел, но так вышло... Мог бы жить...

- Серж - держи мне спину! - Выхватываю левый близнец, в правой руке Дель Рей.

- Вперед! За тобой задний сектор и правая сторона. Пошли...! Не бежать, поднимаемся спокойно. Господи благослови...

А наверху все грохотали выстрелы...

Непроизвольно считаю. Восьмой... Девятый... Десятый... Одиннадцатый...

Все... Тихо... И кто победил?

Дверь...

Не видно ничего. Дым...

Двенадцатый...

Свякнула сталь... Вскрик...

- Гаврила!? Живы?- Пытаюсь хоть что-то разглядеть в дыму.

- Живы... Паулю каюк! И дружкам его... На чужом горбу в рай захотели... Ишь ты!

Вы там закончили с сейфом? У нас порядок! Не переживайте... Мы с Вивером паслись от этого оборвыша сразу. Знали, что не так прост... Это кого он обмануть хотел...? Щеня еще, супротив нас. Вивер подчищает, а я гляжу да стволы перезаряжаю...А вы поспешайте! Давайте быстрее. Рассвет скоро...

Блин! Вестерн - полным ходом...

- Серж! Берите шкатулку, и наверх! Я следом... Только бумаги соберу, сколь смогу захватить и - за вами.

Так... Листы и конверты расписок и закладных, еще что-то неясное, ассигнации перетянутые лентой - полка забита. Сгребаем. Это что? Векселя? - В мешок все, до кучи.

Чего вышло?

Объемно, но не тяжело. Годиться...

Теперь фон... Серебро рассыпаем по полу, типа здесь была драка... Банкир пал защищая доверенные ему средства... Вот. Картина маслом...

И маленько на расходы отсыплем в мешочек. Талер - монетка ходовая. Пусть будет, чтобы золото не светить. Все? Вроде все...

Погнали. Светает уже.

Запомнит нас городок Штум, ох запомнит...

Хороши лошадки фризы. 'Черные жемчужины', как их еще называют. Голландская холоднокровная порода тяжеловозов, которую скрестили с испанской лошадью, дала вот таких красавцев. Вообще-то лошадь упряжная, но у хорошего хозяина, а наш лавочник слыл хоть и скупым, но дельным хозяином, лошадь транспорт универсальный. И в упряжку и под седло. Для леса, конечно, порода не наилучшая, больно крупная, да роскошные хвосты с гривами отличный сборник для сухих репейников, как и бабки на ногах, но зато лошадка сильная и спокойная. И нас и груз прут легко, словно пушинку. Кони не для скоростного рывка, а для дистанции. Так вот рысью могут бежать целый день. Правда, намотанная на подковы овчина, не способствует слишком большой скорости, зато и следов за собою мы не оставляем.

Забираемся вглубь леса, где можно двигаемся по ручьям хоть пару десятков метров. Постоянно меняем направления и присыпаем след табаком с перцем, благо в лавке набрали этого добра, а также устраивая перцовые ловушки для собак-ищеек, которые идут 'верхним чутьем'. Такие собачьи умницы, как правило, небольшого роста и совсем не обязательно породистые, не утыкают нос в землю, а идут как бы по следу следа в воздухе. Самые опасные для нас существа... Вот для них хитромудрый скомороший сын и ладил небольшие кулечки с вкусным запахом колбасы, кусочек которой привязывал к сверточку, и перцовым содержимым. Если цапнет зубами, нюх гарантированно отбивает надолго. Такие кулечки помещались там, где сырость не могла бы его размочить. Ближе к обеду сделали привал, но не так просто. Не для отдыха. Во-первых, расковали лошадей, теперь приметные подковы, которые ставил лавочник на свои две пары фризов, не будут оставлять следов.

Во-вторых, немного привели себя в порядок и в первый раз переоделись. Мы в лавке взяли два комплекта одежды, причем самой распространенной. Один для леса, погрубей и попрочней, и один для выхода к людям, покачественней. Второй комплект тщательно упакован и ждет своего часа.

В-третьих, собрали большой совет и стали решать, как быть дальше.

Но вначале решили поздравить Сержа с боевым диверсантским крещением. Честно говоря, не ожидал, что Серж так все выдержит и нигде не напортачит. Все-таки аристократ сверхголубых кровей, воспитан и взращен в соответствии с теми принципами, которые сейчас царят. А тут за период чуть больше суток успел порешить связанного человека, которого сам же и похитил из комнаты под носом стражи. Потом вываляться в грязи подобно лесным кабанам дабы смыться от погони, далее напасть на полицейский участок, выкрасть из собственного дома еще одного человека, на сладкое - ограбить банк и еще раз сбежать, перед этим поучаствовав в разгроме банды местного ворья.

Впечатления настолько быстро сменялись, что бедный Серж не успевал их пережить и проанализировать. Он просто доверился своему наставнику Виверре и старался честно выполнить свою часть работы. На остальное просто не хватало времени.

Что интересно, вся эта беганина ему шла в кайф и он сам испугался этого. И сейчас Толик приводил своего подопечного к общему знаменателю, убирая как ненужную эйфорию, так и разъясняя наши действия. У молодого парня только что одни ориентиры дали заметную трещину, вот и надо было дать ему ориентиры другие. Момент уж больно подходящий...

- Благодарю вас Серж. Вы оказались достойным воином. - Виверра пожал руку измученному князю. Все-таки его подготовка много уступала нашей, оттого и устал он больше всех.

- Примите и мою благодарность. - Я присоединяюсь к рукопожатью, положив руку на сцепленные кисти. И проплагиатил по привычке. - Коль решать, так уж решать..., а коль решил - за дело!

- Спасибо, князь. Не подвел... - Гаврила положил свою руку на наши. В этот момент не было сословных различий.

Бывает...

- Я... - голос у Трубецкого сорвался, - благодарю вас, господа, что приняли меня в свой круг. - А глазки-то влажно блестят.

Что ж, это - молодость! Все-то тебе романтика, все-то тебе тайны...

Но тут заговорил Виверра, и речитатив, который выговаривал сейчас Толик, не показался мне, ни пафосным, ни наигранным. Пробирает до мороза за шкурой тихий голос, нараспев произносивший слова, которым, наверное, бездна лет...


- 'Ты, твоя плоть, твоя кровь, душа - принадлежат Отечеству. Оно - твой дом, отец, мать. Ты должен умереть за него, если потребуется'. - Толик смотрит прямо в глаза Сержу. Никакой торжественности. Слова одного усталого человека, другому усталому человеку. Констатация факта...

Но почему тогда по телу идет холод?

В ответ на слова - безмолвный кивок князя.

- 'Стань призраком в стане врагов. Призрак внушает врагу ужас'. - Взгляд перешел на Гаврилу - 'Среди врагов будь хитрым и осторожным яко змея. Несущий смерть должен так же внезапно исчезать, как и появляться. Помни: погибель для врага тихо и внезапно пришла и так же ушла'.

Сын скомороха Селантия почтительно склонил голову.

- 'Чтобы прожить среди волков, нужно стать волком, чтобы прожить среди лисиц, нужно стать лисицей'.- Теперь мой черед встретить темные глаза свои взглядом. В них усталость и мудрая воля прошедшего сотни смертей и боев человека. - 'Никогда не ставь себя выше других в боевом деле, тогда удача не изменит тебе, не отвернётся Господь'.

Отдаю поклон, словно в фехтовальном манеже метру.

- 'Сделай так, чтобы всё работало на тебя. Гармония с окружающим миром поможет ... Используй все подручные средства... Вступая в бой с врагом, будь беспощаден... Следуй дорогой воина и прими судьбу свою с честью и стойкостью, ибо если Господь с тобою, то кто против тебя?'. - Глаза Толика еще раз обежали по кругу, на долю секунды задерживаясь на лице каждого.

- Аминь! - Три голоса прозвучали хоть и негромко, но слитно. Четыре крестных знамения легло на четырех людей, подтверждая истинность слов, которые еще прадеды говаривали, наставляя молодых казаков-пластунов перед первым походом в Дикое Поле в Великий Луг.

И это чего сейчас было...?

Толик, офицерюга, сапог..., ты чего с нами сделал? Мы бы и так... Ничего, что двое суток без сна и почти все время в состоянии боя. Мы крепкие... Зачем так-то по душе? Думаешь, пришпорил?

Так не обижайся... Теперь будем переть пока лошади не начнут спотыкаться.

Сволочь ты, золотопогонная, психолог в армейском исполнении. Загонишь ведь Сержа... Нашел же правильные слова. Подобрал момент. Блин...