Голубев Владимир Владимирович: другие произведения.

Бедный Павел глава 4

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
Оценка: 7.30*11  Ваша оценка:

Unknown


     4.
     Я категорически воспротивился желанию маминого окружения во главе с Орловыми отправить меня с моим двором в Петергоф. Ещё чего не хватало! Я, значит, перееду подальше, а они давай маму обрабатывать. Нет, ну странные люди, я им не мешаю, Алешеньку, получившего фамилию Акулинин – орел по латыни, холю и лелею. Панин встал на мою защиту как лев и все эти поползновения отбил.
     Нет, хотят Орловы на трон и всё тут! Орлов Алексей Григорьевич у них там мозг, но движущая сила, видимо, Орлов Григорий.
     Папа своим указом распустил Тайную канцелярию, но, по восшествии на престол, маменька явочным порядком восстановила эту организацию как Тайную экспедицию при Сенате во главе со Степаном Шешковским. А вот мне необходимо, оказалось, начать защищать и свою собственную безопасность. Потихонечку, с помощью моего спасителя Захара, оказавшегося редким пройдохой, я начал заводить свою спецслужбу, или скорее её предтечу. Тот быстро притерся среди дворцовых слуг и начал таскать мне информацию.
     Захар оказался прирожденным разведчиком и весьма способным организатором агентурной сети. Я же начал аккуратно наставлять его в аналитической работе, хотя вначале пришлось заняться общим его образованием.
     Солдаты в это время не получали никакого общего образования – ни Емельян, ни Захар не умели читать и писать. Да Белошапка хоть и владел грамотой, но далеко не свободно. Так что, пришлось озаботиться ещё и их образованием.
     Ребята они оказались способные. Начальное образование они проскочили быстро, а дальше понеслось. Я их начал брать с собой на общение с Ломоносовым, сначала без какого-либо замысла, пару раз даже просто случайно, а потом уже и к всеобщему интересу. Например, после того, как Ломоносов рассказал Карпову о математических идеях своего друга, швейцарца Эйлера, тот уже не мог думать ни о чем, кроме чисел. Музыка математики пела в его голове, не оставляя свободного места. Он заставлял себя учить языки, ибо по-другому невозможно было изучать математику – немецкий, латынь, а вот грамота родного языка ему давалась с трудом.
     Видя такое горение своего студента, Ломоносов познакомил его с профессором Котельниковым, который допустил его к своим лекциям. И вот теперь Карпов просто наслаждался, хотя Котельников читал свои лекции на немецком и латыни, а познания бывшего солдата в них пока были недостаточными. В связи с этим, у Емели открылось какое-то новое, доселе неизведанное им чувство: он понимал то, о чем говорил профессор, не понимая языка. Это был полет.
     У Захара обнаружились недюжинные способности к языкам. Он за пару лет освоил латынь, немецкий, французский, шведский, изучал турецкий, персидский и греческий, причем ему это нравилось и, похоже, вскоре он собирался превратиться в настоящего полиглота. А мне он говорил, что языки ему думать помогают – мысль, дескать, легче идет.
     Я начал обзаводиться собственным двором, уже не только учителями, няньками и слугами, но и приятелями-ровесниками. Мне не очень-то хотелось отвлекаться ещё и на них – я достаточно получал и физических и учебных нагрузок, но моё новое реальное положение в обществе требовало.
     Александр Куракин, Николай Шереметьев и Андрей Разумовский должны были стать моими товарищами по детским играм. А вот именно играть-то я не шибко любил, так что пришлось им вместе со мной учиться, тренироваться, беседовать с умными людьми. Наглость их аристократическую пришлось, конечно, сбивать, но, в общем, ребята они оказались неплохие и дельные.

     Как-то солнечным апрельским утром 1763 года, я выехал верхом из Царского села в Петербург. Когда я с сопровождающими охранниками проезжал ворота, откуда сбоку нас окликнули, мои телохранители вздрогнули, но Белошапка прервал их волнение в самом начале:
     - Диду?
     - Я, Гриць, я! – перед нами стоял кряжистый старик с белой бородой. Он, похоже, лежал в придорожных кустах и довольно долго, поджидая нас.
     - Что ты тут делаешь, дедушка?
     - Тебя жду, внучок! К тебе приехал. Нашел тебя, а внутрь-то не пускают, вот – дождался! – я кивнул забеспокоившемуся Григорию – мол, говори. И тот продолжил:
     - Случилось чего? Ты же с мамкой должен был быть?
     - Нету больше, Аксиньи! Как узнала доченька моя про Степку, так слегла и больше не вставала. А через две седмицы – преставилась! Царствие ей небесное! А я как похоронил её, так к тебе и направился. Один жить не хочу, а ты единый мой родственник остался. Может, найдешь старику место у печки! – старик говорил так горько, что даже у меня стало муторно на душе, а Гришка соскочил с седла, подошел к деду и обнял его. Дед гладил его по голове и бормотал:
     - Теперь ты, Гришенька – круглый сирота. Последний Белошапка остался, сначала батюшка твой, потом брат, потом мамка… – Гришка плакал, тихо-тихо ронял слезы на плечо деда, которого был сильно выше. Я ждал, не вмешивался, пусть Гриша попереживает – остаться сиротой, по себе знаю, трудно.
     Наконец, Гришка оторвался от деда, повернулся ко мне и сказал:
     - Ваше Императорское Высочество! Это вот дед мой, Евстахий Степанович Кошка! Старый казак-характерник1.
     - Когда меня так называли-то, внучок! С молодости всё дядька Остап, да дядька Остап!
     - Славно говоришь, дядька Остап! Как по писанному! Откуда ты такой взялся? – это уже я вступил. Жалко мне было своего верного хранителя. Хоть так поддержу, вниманием.
     - Мы, Кошки, из однодворцев2! Царем Петром переселены под Чернигов. Отец мой служил священником в церкви. Исторгнут из сана за ссору с местной старшиной – правдоруб был, прости его господи! Я сам учился в Славяно-Греко-Латинской академии! Но в священники не пошел, был полусотником в Козелецкой сотне. Стар стал, сын мой погиб, дочка единственная замуж вот за батьку его, Петра, вышла. Двух сынов родила. – четко отрапортовал старик, внимательно и как-то ласково глядя на меня.
     - Правда – колдун ты?
     - Люди бают, но я сам не верю! Да, думаю быстрее, вижу многое, но чтобы колдовать – никогда такого не было!
     - Ваше Высочество, непоседа он редкий! А все люди знают, что он умен дюже и людей никогда не терял, хоть и от драки никогда не бегал! Вот и переругался со всей старшиной у нас. А на завалинке стареть не желал, только вот маме моей помогать уговорили, а то бы сразу с нами с братом увязался. Вишь как, добрел до Питера-то!
     - Гриша, давай вернемся, ты деда своего пока у себя приюти. А как дядька Остап отдохнет, я с ним поговорю, интересно мне.
     Так мы с тот день никуда и не поехали. Дядька Остап оказался действительно редким непоседой. Умылся, переоделся и ко мне. Выпускник московской академии, и в Польше, и в Венгрии, и в Крыму бывал. Перессорился со всеми у себя по делу – не слушали его и людей теряли, а его зло брало. Яростный дедок, но почти один остался – только один внучок и есть.
     Тоска у него – дело себе искал, а найти не мог. Хозяйство – скучно ему, в бой не берут – старый, в монастырь только… А старик, хотя какой старик – я его через день во дворе без рубахи увидел – весь мышцами перетянут, ни капли жира и следа дряблости! Так вот, он в монастырь пока не хотел – дело всё найти хотел.
     Хорошо как, что он мне попался. Дядька Остап оказался прирожденный аналитик, и психолог, понятно почему его колдуном считали – на ход вперед всё видит, а то и на несколько ходов, хоть и характер ну очень неуживчивый!
     Я же таких едких, но умных дедов хорошо воспринимаю. У меня главным бухгалтером в той жизни такой же старикашка был, который двухпудовыми гирями жонглировал… Так что глава моей личной спецслужбы, похоже, нашелся. Поглядим ещё! А пока я его просил уму-разуму Захара поучить, а то парень хоть и хват, но опыта-то с гулькин нос.
     Через пару недель я спросил Захара, как ему старый казак в качестве учителя? И тот ответил, что нравится – больно уже на его деда похож. Тот тоже, до последнего часа своего, сельского попика палкой гонял, за то, что тот его, по крещению, исключительно Пахомом именовал, а дед твердил, что как его родители Перваком назвали, так и будет он зваться. И мытника, что драл подати с крестьян, костерил и поучал, что с кого брать – тот тоже его не переносил. Зато все жители и их, и соседних деревенек бегали к нему за советом, что и когда сеять – он как чувствовал это, и был самым верным советчиком.
     Человек очень нужный нашелся. Жалко только, что нечасто такие подарки мне судьба делает. Попадались бы мне нужные люди хоть раз в месяц, я бы уже мир перевернул. А так. Нет, грешно мне жаловаться – у меня такие люди в окружении собрались, но всё-таки всегда большего хочется. Вот Белошапка тот же – ухарь, телохранитель замечательный, а вот дальше грамоты так и не пошел. А так бы к его талантам бойца ещё бы аналитический ум – строй вокруг него диверсионную службу, например.
     Между тем, моё обучение продолжалось, я занялся уже и восточными языками – читать надо бы и их бумаги. Моя переписка в Дидро, Вальтером, а потом и Д`Аламбером3, начатая по инициативе Ломоносова становилась всё более активной, мне удалось заинтересовать их своими нестандартными методами восприятия и систематизации событий. Хотя, честно говоря, Вольтер мне казался напыщенным снобом. Дидро и Д`Аламбер в этом сравнении выигрывали.
     Авторитет в обществе у меня рос, но вот с Орловыми всё не складывалось. Я чувствовал, что это отражается даже на моих отношениях с мамой. Она всё-таки была женщиной хорошей и верной. Григория своего она любила и хотела быть женой ему, но статус не позволял. Однако меня она всё-таки тоже любила и не хотела, особенно в свете наших с ней отношений, менять меня, мою любовь и верность, на любовь мужа. К тому же, сердцем она понимала, что Григорий по-настоящему её не любит. Он был слишком тщеславен и воспринимал её как инструмент в достижении своих целей. А женщины это не любят, особенно если у них есть куда отступить. Вот на этих струнах-то я и играл.
     Алексею Орлову я доверять не мог. Пока не мог. Он, словно дикий зверь, прирученный умелым дрессировщиком, казался ласковым и ел с руки, но иногда, казалось, даже без явного раздражителя, мог сорваться и загрызть глупого человека, что возомнил себя его хозяином. Он учил меня фехтованию, стрельбе, верховой езде, мы часто с ним общались, я болтал с ним. Но не покидало меня ощущения, что из-за ласковых глаз на меня глядит такой вот зверь…
     Но, всё-таки я его сломал. Совпало несколько обстоятельств. Григорий очень хотел стать императором и терпеть до бесконечности не мог – не тот характер. Алексей в свою очередь видел, что оппозиция к Орловым в обществе усиливается, многим не нравилась их большая власть и влияние, к тому же мои позиции усиливались, и дальше ждать было уже рискованно.

     Иван Орлов снова собрал братьев. Надо было решать, как и что делать.
     - Алексей, какое твое мнение? – Иван сразу спросил брата, с разумом и хитростью которого уже никто из семьи не спорил.
     - Надо ломать! Ломать всё! Если так дальше пойдет, то нас уже через несколько месяцев уберут. Ты, Гриша, уж извини, но Катька твоя уже на тебя не так ласково смотрит. Глуп ты, братец, а она что-то видит.
     - А что я? Я же при ней, как собачка, прыгаю! Ни с кем другим даже не мыслю….
     - Тебе, Гришка, слова не давали! – рыкнул на брата старший. – Алешка всё правильно говорит. Только слепой не увидит, что Катька тобой не довольна! Может ты в постели слаб? Молчи! Важно ли это сейчас? – и сам ответил на свой вопрос, - Нет, не важно! Мы позиции теряем, а значит надо что-то делать. Алексей, продолжай!
     - Так вот, если так пойдет дальше, то скоро и Гришка из постели вылетит и мы… Уже у Панина больше сил, чем у нас! А Воронцовы! Надо было их сразу сковыривать, а теперь они снова в фаворе. Где мы в такой комбинации? Мы должны были первыми при престоле встать, а сейчас мы дай бог первые среди прочих равных. – Гришка умоляюще посмотрел на Ивана и тот кивнул, давая ему слово.
     - Вот если бы тогда мы Павла…
     - Молчать! – закричал на брата Иван! – Не смей даже вспоминать об этом! Мы ничего об этом не знаем!
     - Молчу-молчу!
     - Алеша, ничего не вскроется?
     - Ничего, братец! Шешковского я уже двумя руками за шкирку держу, ничего он не откроет, мне в рот смотреть будет.
     - Так, а что ты предлагаешь-то?
     - Надо Гришку царем сделать! Пока ещё это возможно. А для этого….

     Вот и вырвалось. В мае 1763 братья убили моего несчастного папашу. Сидел он у себя в Ораниенбауме, пил без остановки, и помер бы спокойно от цирроза через годик-другой. Нет, приспичило им вчетвером прискакать в Ораниенбаум и прибить его. Скандал и непонимание в обществе мы получили огромный. Более того, их действия показали нашу неуверенность, что вызвало ещё один скандал. Подпоручик Смоленского полка Мирович в Шлиссельбурге попытался освободить Иоанна Антоновича4.
     Несчастный бывший царь был заключен в крепость и, не представляя непосредственной угрозы. Более того под воздействием Левшина я начал тяготиться сложившимся положением и хотел простить мать о переводе узника в Соловецкий монастырь. А тут его убили. Нет, правильно убили, как приказано поступили, но...
     Практически одновременно убили двух бывших императоров. На меня и маму это легло темным пятном, несмотря на то, что к этому мы реально не имели отношения. Орловы решили давить дальше и фактически потребовали у мамы признания своего положения и официальной свадьбы её с Григорием. Они чувствовали себя героями и хозяевами ситуации.
     Екатерина была обижена и напугана, к тому же Орловы решили не допускать её общения со всеми окружающими, даже со мной. Поэтому моя умная мама вынесла этот вопрос на обсуждение Сената и Синода. Орловы же решили зайти с козырей и прилюдно выбить на этом заседании из Алексея Григорьевича Разумовского признание в том, что он был супругом Елизаветы Петровны, и, на основании этого прецедента, получить желаемое. Им казалось, что подтверждение этого факта будет выгодно и самому Разумовскому – это даст ему статус члена императорской фамилии.
     Но пришедшее на заседание высшее руководство империи их не поддержало. Категорически! Разумовский просто рассмеялся им в лицо, Воронцовы ревели о несогласии, Панин возмущенно орал о недопустимости, остальные грозно роптали, всё завершил опять-таки Разумовский своими словами: «Нами правит императрица Екатерина, а не госпожа Орлова!»
     Оскорбленные братья попробовали обратиться к гвардии, но получили жесточайший отпор от своих же товарищей, которые совсем недавно поддержали их в мятеже. Группа гвардейцев во главе с Хитрово 5чуть не убила их за непотребные речи.
     А довершил их катастрофу я. Люди Захара, с подачи дядьки Остапа, нашли Черткова. Алексей Орлов оказался не таким негодяем, как я опасался, он не убил верного ему товарища, а попытался спрятать его. Почему его не нашли люди Шешковского мне было не понятно, тут либо неумение, либо нежелание ссориться с фаворитом. Эту его ошибку я запомню. Но вот мои люди нашли. Он проживал под чужой фамилией в усадьбе Винниково одного из союзников Орловых.
     Гайдуки, во главе с Белошапко, аккуратно выкрали Черткова, изобразив несчастный случай во время купания, и спрятали его уже у себя.
     Так что, на уроке фехтования, состоявшемся на следующий день после инцидента с Хитрово, когда Орловых отбили от преображенцев только конные гвардейцы, я невзначай спросил, бывал ли Алексей в Винниково. Тот понял всё и принял правильное решение – рухнул на колени и умолял о пощаде, которая, после демонстрации раздумий, была ему дана в обмен на обязательства поддерживать меня. Ведь, если бы до мамы дошла эта информация – ему бы просто не жить. Да и мой верный Белошапка убил бы его без раздумий за смерть своего брата.
     Теперь я мог быть спокоен, самый опасный на данный момент противник был повержен. Я мог вернуться к обучению, наукам и мыслям об устроении России.

     По просьбе Алексея, Иван опять собрал братьев на семейный совет.
     - Что ты хотел нам сообщить, Алеша? – уверенно и спокойно произнес Иван.
     - Наследник всё знает о ночи переворота! – глухо произнес Алексей, обнимая руками голову, на бледном лице его черными дырами выделялись ввалившиеся глаза.
     - Что? – все братья его вскочили, и крик их слился в один голос.
     - У него Чертков, кто возглавлял покушение.
     - Как, он жив? – вскричал Григорий, и на сей раз Иван даже не попытался остановить его, как нарушившего правила семейного совета. Четыре пары пытливый глаз уставились на Алексея.
     - Жив! Он был верен нам, а такое не может наказываться смертью.
     - Ты должен был его убить! – продолжал Григорий.
     - Моя честь, это всё, что принадлежит мне! – так же глухо, но твердо продолжал Алексей. – Всё остальное принадлежит моей семье, но это – моё! И я не поступлюсь ею, не убью друга!
     - Значит, как императоров убивать, тут честь твоя не причём…
     - Остановись, Гриша! – так же устало, как и Алексей, остановил его Иван. – Чтобы найти твоего Черткова, Павел должен был что-то знать о самом заговоре.
     - Похоже, он знал. Я думаю, что он всегда знал.
     - Но как?
     - Не знаю. Может, вычислил, а может Шешковский не так верен нам, как говорит.
     - И не выдал нас Императрице? Думаю, что за сына она бы и Гришку не помиловала, а нас-то и подавно.
     - Мы ему нужны.
     - Как?
     - Он сам мне сказал.
     - Что?
     - Он мне сам рассказал о нашем заговоре. И о том, что готов нас простить.
     - А в обмен?
     - В обмен мы будем служить ему и России. Не будем предпринимать каких-либо действий без его согласия.
     - И что?
     - И я согласился. И за вас тоже согласился. Он действительно очень умен и хитер. И мог бы давно стереть нас в порошок, рассказав о нашем деле матери или даже тому же Панину. Но он никому об этом не рассказал. И даже сейчас он мог бы столкнуть нас вниз, дав даже небольшой толчок. Но он не сделал и этого. Мы ему нужны!
     - В качестве кого? – с горечью спросил Григорий.
     - В качестве верных людей. Не только ему, но и России верных. Он сказал, что глупостей мы много сделали, но Родину не предали. Поэтому он готов дать нам шанс. Но он будет последним. Даже, если императрица Гришку отвергнет, он нас будет помнить и в обиду не даст. И против чести идти не заставит. Мне показалось, что он откровенен со мной. Да и не нужны мы ему прямо сейчас. Мы уже почти все проиграли.
     - Да… - протянул разочаровано Иван. – Не ожидал я такого. Но никто не ожидал. Наследник…
     Долго сидели братья, выпили много вина, много говорили, но всё-таки решили, что Алексей прав – деваться некуда, да и незачем уже. Григорию императором не быть, а в Берёзово, или даже на плаху, смысла рваться нет. Надо соглашаться.

     Мама продолжала поддерживать отношения с Григорием Орловым, но страсть, да и любовь уже ушли – осталась привычка. Он не лишался чинов и званий, но влияние фамилии резко пошло на спад. Она начала много советоваться со мной. Что тут было первично, то, что я начал уже демонстрировать свои таланты, или то, что Дидро назвал меня «Самым талантливым юношей в Европе, царству которого позавидуют примеры Древней Греции» - не знаю, но факт налицо.
     Я же пережил новое потрясение. Моя старая нянюшка Марфа умерла. Я сидел с Ломоносовым, когда в дверь тихонько постучали – я всегда настаивал, чтобы без стука не входили. Заглянул молодой слуга и замялся. Я просил:
     - Чего хотел-то? – тот что-то мнется и теряется.
     - Ты говори, что хотел – зашел же уже.
     - Там это… Старушка помирает, просит Вас позвать…
     - Подожди, какая старушка? – я даже не понял сразу о ком он. Столько интересного было, а тут какая-то старушка. Не догадался про Марфу – как-то сложно было мне её старушкой называть – нянюшка, Марфуша…
     - Ну, дык! Марфа вроде…
     - Марфа?! - так получилось, что именно этот молодой парень дежурил. Он даже не догадывался, что Марфа – это моя нянюшка. Хорошо, что он уважил старушку и всё-таки решился заглянуть ко мне.
     Я бросился к ней. Она уже отходила, никого не узнавала – во всех видела своего братца Петеньку. Я сел рядом, заплакал и гладил её по седым волосам, пока она не затихла. Уходило моё детство, уходил первый сильно любимый человек в этом мире. Как она умерла, я поцеловал её в лоб. «Боже! Прошу тебя, пусть эта несчастная, но очень добрая женщина, хоть после смерти обретет счастья в лучшем мире!» И на секунду, как наяву увидел: молодого высокого мужчину в форме, очень красивую светловолосую женщину в шубке и двух детишек – мальчика и девочку. Все смотрят друг на друга с нежностью и любовью, все раскраснелись от мороза, хохоча, спускаются с ледяной горки на санках. Все крепко-крепко держат друг друга за руки. И чуть в стороне – медведь, рыча, борется с дюжим мужиком…

     Летом 1764, к концу второго года обучения у него Карпова, Котельников подошел к Ломоносову.
     - Михаил Васильевич! Я хотел бы обсудить студента Карпова.
     - Что с ним, Семен Кириллович? Манеры? Уж, извините его – пока крестьянство не выветрилось!
     - Михаил Васильевич! Манеры его вполне приятные, этому он учится быстро. Я и сам из простого люда...
     - Так что Вас смущает?
     - Кхм… Михаил Васильевич, мне больно об этом говорить. Но… Я не могу его учить.
     - Не понимаю?
     - Он уже знает всё, что знаю я. Ему надо идти дальше, а я уже, к сожалению, не могу его научить ничему новому. Мне очень неприятно об этом говорить, но он талантливее меня. Математика – его призвание в большей мере, чем для меня…
     - Семён Кириллович! Вы меня порадовали! Причем, два раза! Я восхищен, причем в первую очередь Вашим талантом учителя и вашей честностью, а потом и талантом Вашего ученика. Я очень рад, что у науки русской, Вашим тщанием, появляется новый служитель.
     - Ну, Вы льстите мне Михаил Васильевич!
     - Нисколько! Примите мои поздравления, ибо, что может быть радостнее для учителя, чем тот факт, что его ученик превзошел его!
     - Спасибо, Михаил Васильевич!
     - Что вы посоветуете для него дальше?
     - Я бы рекомендовал отправить его за границу. Я думаю, что сейчас только Эйлер 6способен огранить этот алмаз.
     - Леонард? Ну, что же, Семен Кириллович, я буду ходатайствовать…
     Ломоносов пришел ко мне просить отправить Емельяна в Берлин, в ученичество к Эйлеру, ибо в России нет для него достойных учителей.
     - Что же так, Михаил Васильевич? Почему до сих пор у нас нет достойных учителей, а у Фридриха есть?
     - Достойный математиков в мире не много, да и немчура проклятая не даёт нашей науке развиваться! – он опять вскарабкался на своего конька германофобии7. Ну, что ж придется его с него ссаживать – надоело уже.
     - Немчура? Это Вы опять своих Миллера 8с Шумахером 9вспоминаете?
     - Ну, а кого же Ваше Высочество?!
     - Признаться, думал, меня! – вот тут академика чуть удар не хватил. У меня просто в привычку вошло выбивать из него дурь шоком, как бы ни загубить! Конечно, он человек здоровый, но как инфаркт его хватит, где такого умницу ещё найду? – Ну, как же, у меня маменька с папенькой, всё-таки немцы… Получается, что и я, с Вашей точки зрения, Михаил Васильевич, немчура поганая…
     - Ваше Высочество!
     - Извольте, всё-таки в приватных беседах называть меня, как мы условились Павлом Петровичем!
     - Я нисколько…
     - Вы уж определитесь, Михаил Васильевич, что для Вас важнее, человек или его происхождение! Науки на Руси без немцев и не было бы! Ну, что поделаешь, отставали, извольте догонять. А уже если, первый князь 10у нас немцем был, так и я по крови немец. Однако пусть Господь покарает меня, если моя Родина – не Россия! – разозлился я, да…
     - Павел Петрович, я никогда…
     - Михаил Васильевич, как в Вас может уживаться такое? Вы женаты на немке! Ваша дочь, наполовину немка! А Вы нас немцев не терпите, а?
     - Я… - ученый просто не мог вымолвить ни слова от переполнявших его чувств.
     - Я прошу Вас, Михаил Васильевич, оставьте Вы Ваше пустое неприятие. Поймите, когда Вы отвергаете немцев просто за то, что они немцы, Вы можете потерять важное в науке! Простите, Бога ради, если я Вас обидел. Я не сомневаюсь в Вашей лояльности, но ваша нелюбовь к немцам противоречит вашей разумности и вредит делу науки…
     Тот же Шумахер, да, он человек небезгрешный, но ведь лучше библиотекаря у нас просто нет! У него учиться надо именно этому! А Миллер? Да, он везде рассказывает о том, что так многому нас научили немцы, но ведь он историк! Причем он у нас один из немногих! Он находит такое, что даже никто раньше и не видел. И он делает выводы вполне обоснованные, путь зачастую и нелицеприятные. Но он не врет и часто бывает прав.
     В конце концов, кто был этот Рюрик – швед, датчанин, немец или славянин – важно только для политики! Чтобы шведы с пруссаками не заносились! А для науки, его потомки были русскими, даже, если предки у них были немцы или венгры, или татары! Кто может сказать, что Владимир Святой был немец, будь даже его прадед Рюрик немцем? Или Владимир Мономах грек, ибо его мать гречанка? Или Александр Невский чех, так как бабка его чешка? Да, пока кричать о нашей учебе у иностранцев не стоит, да и вообще не стоит – если будем верить в свою неполноценность, ничего у нас и не получится.
     А так, отстаем мы пока от европейцев! Нам надо догонять, рваться и опережать! А вот когда опередим, там посмотрим… - мне было чуть грустно, но тут Ломоносов показал, что я не зря верил в его могучий разум, который может побороть его чувства.
     - Павел Петрович! Я постараюсь исправить этот недостаток! Оправдать доверие, которое Вы ко мне проявляете. Я не думал об этом так. Я буду думать.
     - Идите, Михаил Васильевич, думайте. Если решите обсудить что-то, то я – к Вашим услугам. Да и насчет Карпова я с Кириллом Григорьевичем поговорю! – так закончил я на мажорной ноте.
     Мой учитель и в правду после этого разговора изменился. Подошел к Миллеру, тот, бедняга, весь сжался, решил, что Ломоносов по своей вечной привычке бить его будет… А тот возьми, да прилюдно подал ему руку и просил прощения за свои слова и действия. Академия наук на уши встала от удивления.
     К Шумахеру он так подойти не смог, но мне и этого достаточно, личная неприязнь, куда её денешь, бывает…

     Я взрослел и в конце 1765 году по исполнению мне одиннадцати лет, в качестве новых учителей у меня появились Эйлер, Миних и Теплов11.
     Первого привез Ломоносов. Уговорить старого ученого, хорошо в прошлом зарекомендовавшего себя в России, он смог благодаря Карпову, который очень быстро стал любимым учеником швейцарца. А вот для того, чтобы разрешение на переезд дал его покровитель – Фридрих II, в уговорах пришлось активно поучаствовать маме, да и мне, после обсуждения с Екатериной, пришлось начать переписку с королем Пруссии, которая имела длительное продолжение.
     И вообще дядюшка Фридрих, как я его называл в переписке, во мне души не чаял, видя во мне своего почитателя и верного преемника Петра III. Как мама смеялась, читая наши письма, которые я ей обязательно показывал, а, зачастую и, сочиняя вместе со мной текст этих самых посланий, чтобы подольститься к старому лису.
     Миниха я сам попросил назначить мне в преподаватели, ибо все мои учителя с уважением относились как к его полководческим талантам, так и инженерному искусству. Мне хотелось понять мысли этого одного из самых великих наших военачальников. Я много слышал рассуждения, что Миних-то в Семилетней войне добился бы значительно больших успехов. Да и его инженерные проекты, которыми он бомбардировал и меня и маму внушали уважение и желание разобраться в деталях.
     С Тепловым же вышла особая история. Он, безусловно, был одним из лучших администраторов в стране, причем происхождения самого подлого 12– из истопников13, хотя слухи называли его сыном самого Феофана Прокоповича14. Карьеру он точно сделал на протекции Прокоповича и верной службе Кириллу Разумовскому
     Теплов активно участвовал в заговоре моей мамы, написал манифест об отречении Петра III и нашем с мамой вступлении на престол. Умнейший дядька действительно: потрясающе разносторонний человек, и ученый, и художник, и композитор, но при этом он был невероятным интриганом, за которым требовался глаз да глаз. Он без контроля мог учудить всё, что угодно – хоть тайное общество, хоть клуб самоубийц.
     Так вот, принес он моей маме проект нового указа о ликвидации гетманства на Украине. Интереснейший проект, да и полезный для государства – слов нет. Существование фактически отдельного княжества на Украине закладывало мину замедленного действия под сами устои России.
     Мне эта идея нравилась, но вот поддержать такой проект в открытую, означало обидеть Разумовских, ибо Кирилл Григорьевич собственно этим гетманом и был. А так поступить с людьми, которые были моей опорой и спасителями я не мог, да и маме такое в голову не приходило. Пришлось мне убедить маму разыграть интригу. Теплов и Панин, которые так об этом мечтали, а тут я его ещё и немножечко подтолкнул, выступили в роли тех, кто формально принудил маму принять этот указ. А потом Теплов был удален от дел государственных и отправлен ко мне.
     Алексею Григорьевичу я врать не стал – заранее рассказал всё как есть, попросил не сердиться и брату не рассказывать. Тот всё выслушал и, на удивление, полностью со мной согласился, признав существующее положение не подходящим для государственного управления. Гетманство упразднили, организовав генерал-губернаторство Малороссийское, Кирилла же Григорьевича формально пока оставили там генерал-губернатором.

     Братья Панины сидели за столом в доме Никиты Ивановича. Стол был обставлен так богато, что казалось, упади сейчас на него даже жемчужина, у неё не было бы шансов не оказаться в блюде с едой или графине с вином. По всему было видно, что братья, особенно старший, чей дом и послужил местом встречи, были истинными сибаритами – большими ценителями вкусной еды и напитков.
     Петр, обкусывая жареную перепелку, не совсем внятно спросил:
     - Братец, а насколько ты уверен, что наследник под твоим контролем?
     - Полностью, Петенька! Полностью! Я ему словно отец родной! – со смехом ответил ему Никита, в свою очередь, отхлебывая из бокала. – Неплохо! Отведай вот этого вина! Третьего дня привезли мне из Неаполя – очень неплохое белое!
     - Всенепременнейше, Никитушка! – Петр потянулся к графину, налил себе, отхлебнул и довольно кивнул брату. – Но всё-таки, очень опасно быть так уверенным…
     -Петенька! – прервал брата Никита и положил себе на тарелку кусочек сложного рыбного тельного. – Что ты так переживаешь! Я тебе говорю ,что он верит мне безоговорочно! Он признает мой гений и советуется со мной по любому поводу! Именно он всегда отстаивает именно моё мнение! Ммм! Повар сегодня сотворил просто чудо! Отведай, братец! Он приготовил тельное из щуки и судака в тесте – нежнейшее блюдо, а соуса! Это что-то! – Петр тоже положил себе на тарелку кусочек и братья некоторое время наслаждались пищей и вином. Потом Никита продолжил:
     - Он сейчас уговорил императрицу принять мой проект о ликвидации Гетманства, в противовес мнению Разумовских, которые опекают его с раннего детства! Причем виновным в этом выставили Теплова, а не меня. Всё сделано именно так, как я указал!
     Если бы не Екатерина, именно я был бы фактическим главой Империи! Но она слишком недоверчива, да ещё вокруг неё вьются эти Воронцовы, Орловы, Разумовские. Она прислушивается к ним и моё мнение зачастую теряется. Эх! Вот бы Павел поскорее стал императором! – и опасливо перекрестился на икону, стоявшую на секретере.
     - Мда… Тогда да, поскорее бы!

     Теплов был обижен на Екатерину, ибо считал, да и справедливо, себя в этом вопросе абсолютно правым. К тому же, он этим документом фактически предавал своего покровителя – Разумовского. Но мы с мамой оценили его верность государству – он инициировал изменение порядка, который устраивал его лично, но вредил общему делу. Так что, обстоятельства его отставки ему разъяснила лично мама, и Теплов к обучению моему приступил со всей энергией.
     Но тут выявились его крайне сложные отношения с Ломоносовым, которому он много крови попил, курируя финансы Академии наук, да и с Левшиным, который негативно относился к нему, как к ярому стороннику Феофана Прокоповича – врага староверов, и крайне безнравственной персоне, такой образ жизни пропагандирующей.
     Пришлось успокаивать страсти и убеждать не ссориться. Однако притирка его заняла время и, наверное, вообще не состоялась бы без Миниха и Эйлера. Они дополнили коллектив моих учителей и стряхнули его. Миних оказался громогласным, очень образованным и прямым, как палка, человеком, притом настолько обаятельным и харизматичным, что скоро его громкий голос стал привычным во дворце. Эйлер же был гением, который своими умениями учить просто поражал.
     Кстати, после переезда Эйлера, удалось уговорить вернуться в Россию и Даниила Бернулли15. В результате именно Санкт-Петербург вскоре стал признанным центром математики в мире, из авторитетов у нас не находился только Д`Аламбер, но тот был истинным патриотом Франции и ни в какую не хотел соглашаться на переезд. Но всё-таки он переписывался с Россией больше, чем со всем остальным миром.
     Между тем, у меня начало хватать времени, а самое главное – влияния, на решение и сложных вопросов, которые давно требовали вмешательства. У меня с самого моего появления в этом мире образовалась навязчивая идея относительно продовольственной безопасности державы. Голод в стране был регулярным гостем, неурожайные года в различных губерниях случались постоянно, и только неимоверными усилиями правительства удавалось не допустить массовой гибели населения.
     Однако до сей поры все инициативы центральных и местных властей были направлены на формирование системы складов – магазейнов, в которых собирались хранить стратегические запасы продовольствия на случай неурожаев и военных действий. Причем достаточных ресурсов для этого никогда не выделалось – всегда были другие трудности, требующие приоритетного финансирования и внимания, и сейчас средств на эти цели явно не было. Но вот я мыслил, что был и другой метод борьбы с неурожаями.
     Для меня большим огорчением было отсутствие даже в царском меню таких любимых мною в будущем продуктов как картофель, помидоры и рис. В начале, я боялся показать свое знание об этих продуктах. Ну как мне объяснить, что хочу помидоров, если их даже в Европе в пищу не употребляли.
     И только постепенно я добился того, что в моем, а потом и в мамином меню появились картошка и рис. По старой памяти, я требовал от поваров готовить из этих продуктов различные блюда, значительно разнообразя питание двора. Однако стало понятно, что эти продукты у нас не выращивают. Если в случае с рисом Россия пока не обладала территориями, где он мог бы произрастать – я помнил, что рис у нас в будущем рос в Краснодарском крае и Приморье, но эти регионы пока были заграницей. Но картошка-то точно – второй хлеб.
     Отсутствие картофеля в рационе крестьян было явной проблемой. Причины этого, конечно, в основном крайний консерватизм человеческий. Но проведя небольшое исследование, я обнаружил, что об агрономии вообще, здесь тоже крайне мало информации. Так что, даже императоры российские, начиная с Петра Великого, пытавшиеся сломать эту нездоровый консерватизм, не имели четкого понимания, как культивировать эту необычную культуру.
     А помидоры, а перец, а кукуруза, а подсолнечник? Да ещё сотни растений, которые были бы безусловно полезны, и составили в дальнейшем большую часть рациона жителей России? Используй мы их в хозяйстве – меньше было бы голод, и был бы прирост населения, а значит и налоговых поступлений.
     Более того, при таком традиционном подходе к сельскому хозяйству, и отсутствии научного взгляда на технологию земледелия и животноводства, мы недополучаем огромную часть урожая даже в привычных культурах. У нас в стране ещё почти повсеместно двуполье, то есть год поле используем, а наследующий год оно под пар идет – отдыхает. Так этот порядок земледелия ещё же с античности используют. Только в самых развитых регионах – трехполье, то есть это поле на третий год под озимые идет. В Европе-то даже трехполье уже считают архаичным, а мы тут и его внедрить не можем. Непорядок!
     Толком я в этом не разбирался. Начал трясти всех подряд, кто у нас лучшие агрономы? Кто изучает данный вопрос? Мне приводили людей, но они были не агрономы – среди них нашелся неплохой повар-неаполитанец, придумывавший новые блюда из новых продуктов. Я его, конечно, взял ко двору и вскоре, не прошло и трех лет – помидор культура капризная, местами даже ядовитая, фирменным русским салатом стал салат из огурцов и помидоров.
     Но это были не агрономы! И вот, наконец, Ломоносов привел ко мне своего знакомого по переписке, некого Андрея Болотова16. Он был офицером и вышел в отставку, чтобы посвятить себя именно сельскому хозяйству. Человек крайне интересный и слегка не в своем уме. Но его повернутость была именно на сельском и домашнем хозяйстве.
     Так что я, поговорив с ним несколько часов, предложил ему стать мои личным агрономом и выращивать в императорских поместьях овощи и фрукты для моего стола. А он попробовал отказаться – дескать, цель свою он видит во внедрении картофеля и передовых технологий в сельском хозяйстве всей России, а тут только для моего стола…
     - Видите ли, Андрей Тимофеевич, наше общество нисколько не готово к внедрению новых технологий в земледелии и животноводстве…
     - Ну, как же Ваше Высочество! Императрица может издать Указ и приказать крестьянам делать так, как правильно, а не как они привыкли!
     - Эх, Андрей Тимофеевич! Что Вы говорите? Указ, чтобы его выполнило всё общество, необходимо издавать только такой, который общество уже готово исполнить! Те указы, которые исполнять не хотят все, принудить выполнить почти нельзя. Вернее сказать, что те затраты, которые будут потрачены на его исполнения, превысят доход от его внедрения.
     - Силою можно принудить…
     - Можно! Только это будет война с народом своим, причем, в этой битве мы можем и проиграть. Но в любом случае государство понесет неисчислимые потери! Люди будут гибнуть от штыков солдат, и от голода – от собственного упрямства и неумения, и упрямства солдат, которые не будут понимать, что и как они делают! Только медленно понуждая и уговорами и, если угодно, немного силой!
     - Что Вы от меня хотите, Ваше Высочество? – смирившись, произнес Болотов.
     - Андрей Тимофеевич! Я хочу, чтобы Вы разрабатывали способы и методы земледелия, а потом и животноводства, которые будут приносить нам хороший результат. И Ваша задача не только придумать эти методы, но и описать их так, чтобы любой малограмотный и упрямый крестьянин или даже не очень умный и заносчивый помещик мог понять, что от него требуется.
     Этот разговор пришлось вести не один раз – больно упрям был Болотов, но талантлив чертовски.
     Я начал работать над внедрением гигиены, причем начал его с Ломоносова, который совсем не заботился о своем здоровье, особенно во время химических опытов. Так что пришлось мне заставить его изготовить маски и завести канареек, как детектор ядовитых газов. С Ломоносовым мне было хорошо – он был прост, умен, прекрасный учитель, хорошо знаком с ученым миром Европы и воистину универсален.
     Именно он подготовил первый учебник гигиены для обучения лекарей. Однако нормального медицинского образования в России, как выяснилось, и не было. Бытовало мнение, что русские вообще не могут быть врачами, особенно это мнение пропагандировалось иностранцами.
     Для меня это звучало откровенным бредом – иностранные врачи просто держали монополию и определяли чрезвычайно высокую стоимость своей работы. Причем, как я понял, квалификация врачей была невысокой. Высшее медицинское образование получали только за границей. Благодаря покойному моему лечащему врачу Кондоиди, с этим начали бороться, но, тем не менее, для огромной России всего три небольших медицинских школы было катастрофически мало. К тому же системы обучения не было, учебников не было. Преподаватели в основном немцы, которые предпочитали читать лекции по-немецки и немцам. Тут германофобия Ломоносова была бы справедлива.
     Надо было организовывать и это. Ломоносов был наиболее близок к этой теме, и я его попросил подыскать человека, которому это можно было бы поручить. И он нашел мне такого. Его звали Константин Щепин. Он был практически двойником Ломоносова, нет не внешне, а по своей биографии. Тоже из крестьян, тоже пробился и получил образование за рубежом. Тоже игнорировался ученым сообществом. Тоже пил, заливая алкоголем свою невостребованность.
     Он реально погибал в Петербурге на должности преподавателя в медицинской школе. Сказать, что он был потрясен тем фактом, что его пригласил к себе на беседу наследник престола – ничего не сказать. Он прибыл ко мне белый как полотно, но трезвый. Ломоносов до встречи опасался, что этот талантливый человек не сможет найти в себе силы и перебороть свою постыдную слабость, но он всё-таки смог.
     Он горел внутри, горел идеями. Я был удивлен, насколько он отличается от тех врачей, что я видел в жизни в этом мире, даже Кондоиди по сравнению с ним был слабым лекарем, а Щепин был врачом с большой буквы. Понятно, почему его преследовали коллеги, видя в нем разрушителя привычного мира. Но для меня-то привычный мир, в котором даже императора нормально лечить было невозможно, в котором люди мёрли, как мухи, а лучшим лекарством следовало считать кровопускание, не устраивал.
     Я попросил его начать работу над системой медицинского образования, обязав отчитываться только предо мной лично. Он взялся за эту задачу с жаром и умением. Чувствовалось, что именно это смысл его жизни. Я четко понял, что именно такие люди мне нужны. Используя Ломоносова как универсальную отмычку, я далеко ухожу от идеального решения проблемы, забиваю гвозди микроскопом, но вариантов у меня пока нет. И какое же удовольствие я испытываю, подобрав нужный инструмент для решения задачи, такой, как Щепин. И он меня не подвел.
     Именно образование я посчитал краеугольным камнем нового мира, что нам предстоит строить. Именно на образование нужно обращать максимальное внимание. Нет пока у нас кадров, чтобы создать хоть какую-нибудь отрасль экономики, так что их надо вырастить.
     Щепин дал мне великолепный, даже идеальный, с моей точки зрения, проект создания медицинской школы. Который я с удовольствием представил матери. А она… Она его зарубила.
     -Ну, почему, мама?! Он же прекрасен, рационален и выверен! Из-за того, что от него шарахаются иностранные доктора?
     - Именно, Павел! На него будет море жалоб от иностранных докторов. А именно они обслуживают всех наших сенаторов, церковных иерархов, крупных и средних чиновников. Ты же им прямо говоришь, что они скоро будут не нужны.
     - Но невозможно идти вперед, если бояться их! У нас миллионы подданных, которым нужна забота докторов. Кондоиди подвергался проклятьям, на него писали сотни доносов только из-за того, что он просто пытался навести порядок в лекарских правилах и создавал «бабичевы17» школы.
     - Не гори ты так, сын! Я принимаю твои аргументы, только я указываю тебе на то, что это вызовет, и, безусловно, вызовет, такой поток гнева от иностранных докторов, что может случиться и бунт наших сановников. И неизвестно какие последствия мы получим от обиженных иностранных докторов. Не страшно ли тебе Павел, что эти доктора могут и отравить кого от злости?
     - Страшно, мама! – вот об этом я действительно не подумал, ну просто не подумал! Я сам-то мало общаюсь со здешними докторами и даже не подумал о том, что сановники – они люди, в основном, пожилые, а доктора – это именно те люди, что стоят между ними и смертью. Действительно взбунтуются. Мама у меня мудрая женщина…
     Пришлось пригласить Щепина, объяснить ему проблему и предложить поделиться всеми мыслями с другими моими учителями-помощниками. Благо, Ломоносов, наконец, перестал ругаться с Тепловым, и они начали работать над образовательными проектами. К ним присоединился и Миних, и, добавив к ним Щепина, я получил проекты организации целой группы учебных заведений для подлого18 люда и дворян.
     Требовалось простой люд учить счету и грамоте, чтобы в будущем они могли стать купеческими приказчиками или низшими чиновниками, а самые лучшие попасть потом в университет, а дворян ещё и прочим наукам, чтобы выпускники могли служить в армии и государственном управлении.
     Авторы проектов подметили, что среди дворян очень много малоимущих, которые не в состоянии дать образованием детям, а между прочим именно из таких детей и выходят самые верные слуги отечеству. Да и уровень военных надо повышать, ибо пока школой для офицеров служили гвардейские полки, где учить только ничему и не учили, люди там просто получали опыт.
     А уж ситуация с низшим сословием вообще катастрофическая, никто и ничему никого не учит. Причем пример того же Ломоносова, того же Теплова, да и Карпова с Пономаревым говорит о высочайшем потенциале «подлых людишек». Но пока радикально менять ситуацию было нельзя – момент не созрел.
     Необходимость изменения всей сословной структуры империи мне-то была очевидна с первого взгляда. Про судьбу Павла в той жизни я помнил хорошо, да и декабристы, и убийство Александра II, и судьба семьи Николая II мне тоже известна. Так вот – я этого не хотел. А всё это продукт отставания России от Европы в XIX веке и замораживании социально-экономических отношений в империи дольше всех разумных сроков.
     Иначе говоря, крестьяне не выдержали столько длительного угнетения, дворяне не смогли сохраниться как служилое сословие, а купечество вообще не сложилось в разумные сроки. Тут такая каша заварилась, а пар не спустить – вот и взорвалась кастрюлька. Всё это надо было менять, но вот дворяне бы этого не дали – свергли бы меня, да и маму раньше даже тех старых сроков.
     С Екатериной я своими мыслями делился. Не в полном объеме, конечно, но делился. Причем, что странно, с большинством моих мыслей она была согласна, но тоже и справедливо боялась. Начни мы так издавать даже самые разумные законы против дворянского гнета, так те же дворяне нас и прирежут ночью. Не надо!
     В общем, пришли к выводу, что провести реальные реформы можно только при поддержке кого-то. Крестьяне не подойдут – забиты, а коли начать их расталкивать – получим русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Дворяне – даже просвещенные, на такое не пойдут, а уж наши дремучие – тем более. Купечества ещё нет. Воспитывать всех очень долго, у нас времени нет. Так что есть один вариант – армия, но она должна быть под очень жестким контролем верховной власти.
     Но вот сейчас трогать армию – себе дороже, они с невероятной легкостью поддержали мятеж против папы только потому, что он начал радикально ломать их привычки. Так что саму армию дергать не стоит, а вот с офицерским корпусом, а точнее с его обучением поэкспериментировать стоит. И именно в этой сфере возможно скрыть наши попытки создать новую систему образования.
     Тут мне пришлось опереться на Миниха. Христофор Антонович был мало того, что очень популярен в армии, так ещё и был помешан на качестве обучения военных специалистов. Так что, мы с мамой прикрылись его авторитетом. В 1766 году вышел указ о преобразовании Артиллерийской и инженерной шляхетской школы в Петербурге в Инженерный и Артиллерийский корпуса и создании Медицинского корпуса. Причем во всех этих училищах уже предусмотрены были как офицерские, так и унтер-офицерские классы.
     Теперь подготовка специалистов в армии стала значительно более упорядоченной и системной. Сроки приема и выпуска наконец упорядочили. Обучение в корпусах было предусмотрено только за казенный счет, что, одновременно с исключением из названия учебных заведений слова шляхетский (дворянский), делало обучение в них не престижным для аристократии. Мы получали группу военных и гражданских специалистов не только крайне профессиональных, но исключительно лояльных центральной власти. Первым директором всех трех корпусов стал Миних. Щепин же получил пост вице-директора Медицинского корпуса и должен был руководить из-за широкой спины Миниха.
     На выходе, мы должны были через несколько лет получить значительное количество как артиллеристов, которые повысят качество и управляемость нашей армии, так и инженеров и медиков, которые, конечно, будут считаться военными, но будут работать и в мирной жизни, не вызывая острой ревности имеющихся специалистов.
     Миних, естественно, проработал и создание новых пехотного и кавалерийского корпусов, а следом, напрашивалось и военно-морское училище, но тут и денег для подобных целей было явно не достаточно, да и пытаться снять статус элитарности с общего военного образования пока было очень рискованно.
     Создание Лицея для дворян, учрежденного отдельным Указом, тоже не должно было вызвать сложностей в обществе. А нам требовалось обкатать систему образования молодых бедных дворян для дальнейшего использования их в качестве чиновников, коих требовалось для государства нашего огромное множество. Необходимо было, мало того, что хорошо обучить молодых людей, так ещё и сформировать из них сплоченную группу, ориентированную не на стяжательство, а на обеспечения общественного блага.
     Понятно, что важнейшими дисциплинами для формирования государственной идеологии, которую мне хотелось привить выпускникам, были общественные. Вот тут мы столкнулись со сложностями. Если с географией проблем не было изначально – картография уже была, написать нормальный учебник было просто, то вот с историей и обществознанием…
     Нет, проект учебника истории был, Ломоносов с коллегами постарался, он вышел вполне логичным и правдивым, но вот без обществознания это было очень слабо. Без духовной составляющей такие вещи не работают! Ломоносов, конечно, пытался, но вот не выхолило у него. Мысли были правильные, но не зажигали.
     Помог, Левшин – он подключился к работе сам, а главное, он нашел иеромонаха Макария Сиднева. Сиднев был из донских казаков, причем старой веры. Он сознательно перешел в Никонианскую церковь19 для сближения позиций церквей, и оказался очень хорошим богословом и оратором, наполненным мыслями, близкими нестяжателям20. Левшин вытащил его из Псково-Печерского монастыря, куда его сослали за противоречащие официальной линии церкви труды.
     Оказалось, что Макарий – один из тех людей, которые просто горели во славу Божию и благо России, и вот именно он, опираясь на труды заволжских старцев, исправил и дополнил эти труды Ломоносова и компании, сделав из них краеугольный камень нового воспитания. Вышли потрясающие учебники, которые просто заставляли почувствовать величие России и необходимость ей служить, не щадя живота своего. Они пропагандировали необходимость человеческой личности стремиться к совершенству, идти твердым шагом в Царствие Божие, защищая отчизну свою.
     Я, конечно, не надеялся, что даже такие потрясающие по таланту и силе, труды способны изменить человека, но подвинуть его к правде он все-таки должны были.
     Я никогда не был идеалистом и прекрасно понимал, что сложившееся на настоящее время мнение о том, что достаточно дать людям хорошее образование, и они сразу начнут заботиться о достатке государства – откровенно утопично. Но внедрение нового обучения должно было установить некую базовую программу большинству выпускников новых школ.
     Единственное, я опасался (и мои страхи в значительной мере разделял Миних) того, что молодые дворяне, не прошедшие армейскую школу и ставшие чиновниками, не будут достаточно лояльными государственной власти и достаточно сплоченными для противостояния традиции воровства чиновников.
     Так что я убедил авторов проекта и маму в необходимости предусмотреть для лицеистов по окончании учебы трехгодичную службу в качестве младших офицеров в армии. Для чего программа была отягощена военными дисциплинами. Это давало нам возможность дополнительно протестировать программу для будущих общевойсковых училищ, от создания которых в будущем я никак не собирался отказываться.
     Только по окончанию этой службы курс считался законченным, и дворяне могли определять своё будущее. Как-то отменять или даже ограничивать выпущенный Петром III манифест о вольности дворянской мы пока не могли. Но тот факт, что на государственный кошт 21готовы были идти только малоимущие дворяне, давало надежду на то, что через несколько десятков лет именно эта группа сформирует костяк чиновничества и резко усилит управляемость государства.
     Значительно более резкое неприятие в обществе, по нашему мнению, должно было вызвать реформирование в Петербурге академической гимназии. В ней мы собирались значительно увеличить количество учеников, причем там должны будут учиться дети любых свободных людей. Обучение там должно было быть разделено на два уровня. Причем, если на низшем – преподавать будут только начала математики и грамоты, то, для наиболее талантливых, уже на следующем уровне, предусматривался значительно более значительный набор предметов. Предполагалось, что выпускники гимназии будут обладать достаточным набором знаний для работы чиновниками или приказчиками у купцов и промышленников. Для выпускников гимназий также предполагалась обязательная служба в армии.
     По сути, выпускники гимназии из простых людей и выпускники лицея – дворяне, выходили в мир на одинаковом образовательном и социальном уровне.
     Однако реформирование гимназии в обществе прошло практически незамеченным – во-первых, это было какое-то малозначительное изменение порядков в уже существующем заведении, а во-вторых, Лицей и новые военные корпуса отвлекли внимание от столь незначительного факта. К тому же в Лицей были приняты мои янычары22, как начали называть в обществе моих приятелей, ибо они за время, проведенное в моем обществе, нахватались идей просвещенного правления и сдружились до такой степени, что практически не появлялись на людях порознь. Я же постоянно посещал занятия то в Лицее, то в корпусах, поднимая значение учебных учреждений, набираясь новой информации, ну и формируя авторитет уже свой собственный.

     «Quid proxima, quid superiore nocte egeris, ubi fueris, quos convocaveris, quid consilii ceperis, quem nostrum ignorare arbitraris? O tempora! O mores!» 23- Алексей Лобов всегда повторял речь Цицерона против Катилины, когда волновался, она его успокаивала и заставляла мысли двигаться более упорядочено. А сейчас он волновался и очень. Но решающий момент приближался – Ломоносов уже подходил к нему.
     - Здравствуй, Алеша!
     - Здравствуйте, Михаил Васильевич!
     - О чем ты хотел поговорить, Алеша?
     - Я хочу получить Ваше благословение на поступление в артиллерийский корпус, Михаил Васильевич! – он смог все-таки сказать!
     -В артиллерийский корпус? Но, почему, Алеша?
     - Я считаю, что каждый дворянин должен защищать отечество своё!
     - С этим я не спорю, Алеша! Я о другом, почему в артиллерийский корпус? Мне кажется, что тебе более бы подошел Лицей! Тебе же надо заниматься наукой, а никак не муштрой! Тем более что все выпускники Лицея должны будут отслужить в армии.
     - Михаил Васильевич, я очень хочу стать офицером. Вы же знаете, что отец мой служил, но недолго, и я…
     - Понятно, значит это рассказы Артемия Ивановича тебе в душу легли… Хорошо, там обучение тоже вполне приличное. Ладно, значит, придется мне и в Артиллерийском корпусе начать лекции читать! – Ломоносов раскатисто рассеялся.
     Алексей боялся, что Ломоносов не одобрит его желание поступить в Артиллерийский корпус, будет настаивать на гражданском обучении или, вообще, на обучении за границей, но Ломоносов как-то принял его решение, оценил его решимость, пусть и вызванное романтическими чувствами.
     Но академик испытывал к своему юному ученику почти отцовские чувства и не стал принуждать его. Теперь предстояло уговорить отца…

     Не меньшее внимание в области образования пришлось обратить и на церковные школы. Сложившаяся система духовного образования была совершенно не рабочей. Она была сформирована ещё Петром I и не учитывала реальную ситуацию с образованием в духовной среде, а точнее с его фактическим отсутствием. Такие школы должны были быть в каждой епархии, на что совершенно не было ни учителей, ни материальной части, ни средств вообще. При этом эти учреждения были ещё и сословными.
     В результате мы получали чрезвычайно низкий уровень образования в таких учреждениях, за исключением киевской, московской, петербургской. Требовалась глобальная реформа духовного образования, которой занялся Платон Левшин.
     На первом этапе мама приняла его решение и через Синод провели соответствующий указ. Он предложил вообще ликвидировать, пусть и временно, среднее церковное образование в епархиях. То есть церковные такие школы должны были быть закрыты – слишком низкий уровень образования они давали, уж лучше вообще без него. Должны были быть расширены школы в Москве и Петербурге, дававшие существенно более качественное образование, они и заполнят дефицит священников и младшего персонала. Вопрос киевской школы оставался пока открытым, решено было пока в ней ничего не менять.
     По духовной части в стране образовалась еще одна очень большая проблема – вскоре после вступления на престол мама провела изъятие церковных земель. Нет, мама действовала тогда под влиянием Панина и Теплова, который имел к церкви некоторое отношение, ибо учился в церковной школе, но, по моему мнению, так действовать не стоило. Но что было, то было. Так вот, оказалось, что кошелек – это чуть ли не самое больное место нашего церковного руководства. Митрополиты Павел и Арсений выступили против этого настолько резко, насколько можно было представить. Их, конечно, осадили, но наличие фронды в церкви было налицо.
     Так вот, тут, в результате бесед с отцом Платоном я понял, что большинство наших иерархов и основа этой бунташной группы – выпускники Киево-Могилянской академии. По всему выходило, что академия – их гнездо. Они представляли собой пусть и наиболее образованное, но очень самостоятельное сообщество, которое преследовало свои узкокорпоративные интересы и не блюло интересы государства и церкви. Платон был, в принципе со мной согласен, но подчинялся церковной иерархии и открыто против них не вступал.
     Более того, выходило, что вся идея раскола была инициирована именно этой группой иерархов, которые получали наиболее близкое к европейскому образование очень высокого уровня и почитались руководителями государства ещё с Алексея Михайловича24.
     Романовы искали опору в церкви, ибо не были Рюриковичами и захватили власть в результате переворота. Фактически основой власти первого Романова стал его отец – патриарх Филарет. Постриженный в монахи Борисом Годуновым 25за попытку переворота, митрополитом он стал волей Лжедмитрия I, а патриархом он был наречен уже Лжедмитрием II26, что, конечно же, было абсолютно незаконно. Но в условиях Смуты, он проявил невероятную изворотливость и смог выйти победителем.
     А дальше – круг замкнулся. Романовым и дальше нужна была опора. Алексей Михайлович нашел такого отца в Патриархе Никоне, который жаждал власти и не имел разума достаточного, чтобы противостоять столь сладкоречивым Киево-Могилянцам. Петр I, он, вообще, нашел в церкви источник ресурсов, а думать, обсуждать, уговаривать было не в его характере, ему нужны были опытные и образованные исполнители, и здесь опять выиграла та же группа. А теперь стяжатели твердо встали во главе церкви. Её надо очистить, спасти. Иначе она окончательно пропадет, а вместе с нею и Россия…
     Требовалось вносить изменения в принципы работы и персоналии руководства церкви, и они должны были быть решительны, но риск кардинальных решений был велик, и мне предстояло, во-первых, убедить в этом маму.

     - Ты так серьезно относишься к религии, сынок? В эпоху просвещения для столь образованного юноши это так нелепо…
     - Ох, мама! При чем же тут образование и просвещение? Мы говорим о материях высших, которые с повседневной жизнью связаны только в части моральных ценностей и принципов! Неужели просвещение несет в себе только отказ от христианской морали в пользу вседозволенности и разврата?
     - Как же понимать то, что церковь всячески препятствует просвещению и является гирей на ногах прогресса?
     - Мамочка, так и тебя и меня можно также назвать веригами 27на ногах прогресса! Просто из-за того, что наши чиновники искажают смысл наших указов, причем они думают, что во благо. Будто это церковь придумала всю эту ерунду о плоском мире и небесной тверди! Люди всегда хотят прикрыть свою глупость и лень высшими силами, укрепить свое положение с их помощью, и для этого ищут, подбирают себе клириков, готовых пойти на это. Для которых собственное благополучие выше истинной веры.
     - Но православная вера – это свора невежественных бородачей, которая не видела и не видит государственных задач и всячески мешает нам в их решении!
     - Мама! Тебя просто плохо учили православной вере, и ты слишком близко принимаешь те гадости, что принято говорить о церкви в высшем обществе. Но эти слова чаще всего относятся не к православию, а к протестантизму или даже к католичеству, а у нас эти слова просто переводят на русский и относят на православие. – я улыбнулся, – Мы сами избирали себе служителей церкви, которые ставили свой кошелек значительно выше Бога, а теперь бьем по их кошельку, а они угрожают нам Именем Его. И где же тут православие?
     - Интересно ты говоришь, Павел. Признаться, я об этом так не думала.
     - Вот, мама, а представь себе, что именно эту религию принимает почти всё наше население. И Православие – единственный метод управления и более того, это – одно из того немногого, что делает их нашим народом – русскими. Отказаться от этого мы не можем! Да и я не хочу, мама! Для меня моя вера – это очень важно, именно она и делает меня мной… Да и ты обращалась к Богу, в те моменты, когда тебе требовалась его помощь, ведь так?
     Разговор был для нас тяжелый. Мама формально приняла православие, когда приехала в Россию, но реально не верила. Причем яд неверия был заложен в её сердце ещё на родине, собственно само протестантство изначально и есть продукт продажи бога за деньги. Нет, Лютер, Кальвин – они, скорее всего, верили. Но вот те правители, что поддержали их,- уже, наверняка, нет. Вот этот яд и бродит в сердцах протестантов и его надо выжигать.
     Католики – по мне, они ничуть не лучше. Они обменяли единство церкви на власть, то есть на те же деньги. Это было значительно раньше, чем реформация, ещё во время Великого Раскола. Они скрывают этот факт даже от себя. По сути, они даже более лицемерны. М-да…
     Мне с трудом, но всё-таки удалось убедить маму поговорить с Платоном. Он начал и её приобщать к Вере и вскоре она согласилась, что с церковью надо что-то делать, что так нельзя жить дальше. Но тут нужен был целый ряд шагов. Самые радикальные персонажи типа митрополита Арсения Мацеевича, который предал маму анафеме 28за изъятие части имущества у церкви, уже были нейтрализованы, но требовалось сформировать управляемое, преданное идеям очищения церкви, большинство в Синоде, которое и сможет двигать реформы, возвращающие церковь Богу.
     В связи с ростом маминой религиозности мне удалось начать продвигать давно владевшую мною идею о снижении расходов двора. Меня не столько раздражало жить в золоте и роскоши, когда вокруг нищета, сколько злили суммы, уходившие на содержание всего этого. Денег в государстве всегда не хватало, и хоть близко к бюджетам меня пока не подпускали, но было очевидно, что на нас уходили очень значительные финансы.
     Боже, дай мне сил! Сейчас в России нет почти ничего хорошего. Нет ничего из того, на что можно опереться! Всё было зыбко, ибо никто никогда не хотел смотреть в будущее, все думали только о дне сегодняшнем, все хотели только выжить. Осталась только вера в Тебя! Только на тебя уповаю! Дай мне сил, Господи! Надо пройти этот путь шаг за шагом…

     Notes
     [
     ←1
     ]
      Колдун у Запорожских казаков.
     [
     ←2
     ]
      Сословие в Российской империи, совмещавшее функции и привилегии казаков, дворян и крестьян. Военизированные землевладельцы, жившие по границам империи.
     [
     ←3
     ]
      Жан Лерон Д’Аламбер – (1717 – 1783) французский учёный-энциклопедист, философ, математик и механик.
     [
     ←4
     ]
      Иван VI (Иоанн Антонович) – (1740-1764) российский император из Брауншвейгской ветви династии Романовых. Правнук Ивана V. Формально царствовал первый год своей жизни при регентстве сначала Бирона, а затем собственной матери Анны Леопольдовны. Император-младенец был свергнут Елизаветой Петровной, провёл почти всю жизнь в одиночном заключении.
     [
     ←5
     ]
      Фёдор Алексеевич Хитрово – (1740 – 1774) русский офицер и придворный из рода Хитрово, один из сподвижников Екатерины II во время дворцового переворота 1762 года.
     [
     ←6
     ]
      Леонард Эйлер – (17071783) швейцарский, немецкий и российский математик и механик, внёсший фундаментальный вклад в развитие этих наук, а также физикиастрономии и ряда прикладных наук. Один из крупнейших математиков XVIII века и всей истории науки.
     [
     ←7
     ]
      Предубеждение, ненависть или боязнь всего германского (немецкого), а также негативное отношение к людям немецкого происхождения.
     [
     ←8
     ]
      Фёдор Иванович Миллер – (1705-1783) русско-немецкий историограф, естествоиспытатель и путешественник. Действительный член Императорской Академии наук и художеств. Один из руководителей Второй Камчатской экспедиции, основатель Московского главного архива. Один из отцов-основателей российской истории как науки. Основоположник т.н. Норманской теории – скандинавского происхождение Рюрика и Рюриковичей. Ломоносов был горячим противником данной теории и вообще исторических исследований Миллера.
     [
     ←9
     ]
      Иван Данилович Шумахер – (1690-1761) деятель русской науки немецкого происхождения, секретарь Академии наук. Один из устроителей российской науки, первый русский профессиональный библиотекарь. Жесткий администратор, находившийся в постоянном конфликте с большинством ученых России.
     [
     ←10
     ]
      Рюрик (ум. ~ 879) легендарный первый новгородский князь и родоначальник русской княжеской, ставшей впоследствии царской, династии Рюриковичей.
     [
     ←11
     ]
      Григорий Николаевич Теплов – (1717 – 1779) русский философ-энциклопедист, писатель, поэт, переводчик, композитор, живописец и государственный деятель. Противник Петра III, ближайший сподвижник Екатерины Великой, близкий друг и наставник графа Кирилла Разумовского, глава гетманской канцелярии в Малороссии с 1741 года, фактический руководитель Императорской Академии наук и художеств с 1746 по 1762 год. Создатель устава Московского университета.
     [
     ←12
     ]
      Простого (уст.)
     [
     ←13
     ]
      Человек, который занимается топкой печей.
     [
     ←14
     ]
      Архиепископ Феофан (Прокопович) – (1681 – 1736) русский политический и духовный деятель, богослов, писатель, поэт, математик, философ, переводчик, публицист, универсальный ученый. Один из основателей и руководителей Синода Православной Российской церкви; проповедник, сподвижник Петра I.
     [
     ←15
     ]
      Даниил Бернулли – (1700 – 1782) швейцарский физик, механик и математик, один из создателей кинетической теории газов, гидродинамики и математической физики.
     [
     ←16
     ]
      Андрей Тимофеевич Болотов – (1738 – 1833) — русский писатель, мемуарист, философ-моралист, учёный, ботаник и лесовод, один из основателей агрономии и помологии в России. Внёс большой вклад в признание в России помидоров и картофеля сельскохозяйственными культурами
     [
     ←17
     ]
      Акушерские (уст.)
     [
     ←18
     ]
      Простого люда
     [
     ←19
     ]
      Русская православная церковь, после реформ Патриарха Никона
     [
     ←20
     ]
      Нестяжатели, или заволжские старцы – монашеское движение в Русской православной церкви конца XV – первой половины XVI веков, выступали против монастырского землевладения. В этом вопросе им противостояли иосифляне. Данный спор, окончившийся победой иосифлян, имел важное значение для Русской церкви.
     [
     ←21
     ]
      Расходы на содержание
     [
     ←22
     ]
      Солдат турецкой регулярной пехоты, сформированной из христианских детей и юношей, изымаемых из своих семей и воспитанных в строгих мусульманских традициях.
     [
     ←23
     ]
      Кто из нас, по твоему мнению, не знает, что делал ты последней, что предыдущей ночью, где ты был, кого сзывал, какое решение принял? О, времена! О, нравы! (лат.) – Цицерон. Первая речь против Луция Сергия Катилины.
     [
     ←24
     ]
      Алексей Михайлович Тишайший – (1629 – 1676) — второй русский царь из династии Романовых, сын Михаила Фёдоровича, отец Петра Великого.
     [
     ←25
     ]
      Борис Фёдорович Годунов (1552 – 1605) с 1598 года первый русский царь из династии Годуновых.
     [
     ←26
     ]
      Лжедмитрий II, известен также как Тушинский вор, самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося царя Лжедмитрия I.
     [
     ←27
     ]
      Вериги (ст.‑слав. верига — «цепь») — изделие, разного вида железные цепи, полосы, кольца, носившиеся христианскими аскетами на голом теле для смирения плоти; железная шляпа, железные подошвы, медная икона на груди, с цепями от неё, иногда пронятыми сквозь тело или кожу и прочее.
     [
     ←28
     ]
      Высшее церковное наказание за тяжкие прегрешения – отрешение от таинств и церковного общения.

Оценка: 7.30*11  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Ефремов "История Бессмертного-4. Конец эпохи"(ЛитРПГ) В.Лесневская "Жена Командира. Непокорная"(Постапокалипсис) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Найт "Наперегонки со смертью"(Боевик) Т.Май "Светлая для тёмного 2"(Любовное фэнтези) В.Кретов "Легенда 4, Вторжение"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "99 мир — 2. Север"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Альянс Неудачников-2. На службе Фараона"(ЛитРПГ) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"