# Пари с будущим-1. Глава 19

С Гомонов

Общий файл 1 части тут..........Общий файл 2 части тут............всё по главам - тут


По ту сторону стены


Я блуждал по лабиринтам коридоров Чертова сарая. Мне необходимо было что-то отыскать, но я лишь плыл в полутьме, потерявший самого себя.

"Что, если извлечь его сейчас?" - женский голос.

"Вспомни, что получилось со мной. Нет, это исключено. Связь ослаблена до минимума и грозит разрывом. Девяносто девять шансов против одного, что он еще и потеряется в переплетениях вероятностей, - мужской. - Следи за состоянием, работаю".

"Я тебе уже говорила, Шива, что вы с ним одинаковые безумцы?"

"Да. Много раз. Не отвлекайся".

Сквозь эти голоса в духоту склепа прорывался стеклянно-металлический лязг, раздражающий писк, переходящий из ровного свиста в отрывистые сигналы, короткие фразы незнакомых голосов.

Я брел по коридорам с черными обгорелыми стенами и грязными потеками на остатках оконных стекол, я брел по усыпанному штукатуркой полу... Я брел...

- Давление снова падает!

- Да, это потому что опять кровотечение. Ненавижу четвертую группу! Ненавижу! Еще ни разу не было без сюрпризов с четвертой!

- Сколько уже влили?

- Пятый контейнер пошел. И понадобится еще.

- Ставь сто сорок тыщ "контрикала".

- Трех часов не прошло с предыдущего.

- Выбирать не приходится. Давай, пока кровь везут. Скоро подъедет Александр Михалыч...

- Черт, все вены черные!

- Руки у вас кривые, вот и вены черные. Вводи через катетер.

Слова, которые я слышал, оформлялись у меня в облачка неведомых букв, собиравшихся в тучки слов и проливавшихся мне на голову болью, удушьем и дурнотой. Меня тошнило. Хотелось, чтобы они все заткнулись и перестали насылать на меня эти тучи.

Тихо похрустывала штукатурка, тикали часы, а бабушкин барометр, возникавший во всех углах усадьбы, упрямо предвещал бурю.

"Этого паскуду-ятту ищут, Савитри?"

"Уже почти нашли, но устранить его физически, как прошлого, увы, не удастся. Он поймал момент, когда Агни качнул весы"... - прошептал женский голос.

"Как же меня бесит эпоха, в которую добрые дела наказуемы! Как же она меня бесит, Савитри! Вот вычеркнуть бы ее из истории! В темпоральную петлю ее - и забыть! Они зовут ее эпохой Кали, представляешь?! Они зовут ее эпохой Кали! Они даже не представляют, что несут!"

"Шива"...

"Да?"

"А если нам просто вернуться к исходной? Там, где маркер"...

"Диско-болл?"

"Ну да"...

"Хм... Это было бы выходом, если бы конфликт не зародился раньше".

"Да, я не поймала их первое столкновение".

"Мы не можем вмешаться в уже начатый процесс. Если бы ты не затерла прошлый маркер, что на набережной"...

Женщина вздохнула:

"Да, ужасный промах. Я переориентировала его для повышения точности, но эта проклятая вариативность"...

"Теперь не о чем сожалеть, Савитри. Как там его состояние?"

"Критический пик. У тела-носителя тромбоцитопения или близко к тому".

"Работаем, Савитри, работаем!"

Я видел то, что видят эти двое. Странные, множащиеся микросхемы, молекулярные скопления - затем рывком выход в черный вакуум, мириады звезд, стремительное перемещение - затем черная дыра, переход... микросхемы, молекулярные цепи... Еще сильнее кружилась голова и мутило.

Пить! Господи, как же хочется пить! Воспаленные стены Чертова сарая напоминают мне пустыню Тар. Я увяз в штукатурке, и она, точно солончаковый нанос, затянула меня по пояс. Я не мог пошевелиться. Больно-то как, господи!

Кто-то стонет. Это я?

- Кровь привезли!

В окно влетает крылатая тень и, набрасываясь на меня, остервенело рвет крючковатым клювом правый бок. Мне бы закричать, но нет сил, и только воздух с шипением покидает грудь, опаляя сухую гортань.

- Александра Михалыча зовите. Давление снова падает.

- Кровотечения нет.

- А давление падает...

Кто-то там все время что-то кричит... кто-то стонет... Это мучительно! Замолчите уже, дайте мне спокойно уйти!

"Шива, началось расслоение!"

"Вижу. Надевай манипуляторы!"

"Ты пойдешь? А если..."

"Савитри, никаких "если". Поняла меня? Молодец. И держи виман в этой зоне, максимальное отклонение - десять градусов!"

Штукатурка сыплется и сыплется с потолка, погребая меня. Вдруг все сводит спазмом невыносимой боли.

- Это агония! Александр Михалыч! Скорее!

- Двадцать один тридцать три! Быстро запишите! - громкий и повелительный мужской голос. - Да хоть на нем пишите! Вика, "мезатон". Миллилитр, в мышцу, и быстро!

Что-то тяжелое сдавило грудь. Отпустило. Снова сдавило. Отпустило. Спазм. Ощущаю, как дергается мое тело. Да-да, мое тело под насыпью штукатурки в Чертовом сарае... Спазм. Бух-бух... Бух-бух... Чьи-то руки, давившие на грудную клетку, наконец отпускают меня. Бу-бух-бубубух... бу-бух-бубубух...

- Завелось?

- Вика, этот катетер введи под ключицу. Ну что я вас - учить тут всех должен?!

- Хорошо, Александр Михалыч!

- Двадцать один тридцать восемь. Отметь и это!

Голоса уплывают. Я парю среди ослепительно-белого сияния. Как хорошо! Наконец-то я там, где должен быть - наконец-то я дома...

Темнота.

Небытие без времени и содержания.

И снова свет - желтый, теплый, игривый. Он приходит в облике конопатого мальчика Игошки, с которым мы в детстве валяли дурака с кострами и шифером. Я понял: солнце - это Игошка.

- Ну и наплясались мы с тобой вчера! - слышится веселый и знакомый мужской голос. - Думал - Махмудом Эсамбаевым стану. Чародеем танца. Дал ты нам жару...

Мысли все еще перепутаны между собой, как лучи Игошки... то есть, тьфу, как волосы солнца... Пить, как же хочется пить!

Медленно приоткрываю один глаз и встречаюсь взглядом с солнцем, висящим в чистом высоком окне без штор. Савитри! Щурюсь, и рот сам собой расползается в улыбке, после чего я слышу женский смешок.

- Смотрите - улыбается!

- Да это наркоз еще не отпустил, - отвечает мужчина. - Ну что, везунчик, со вторым рождением тебя!

Кто-то наконец-то догадался встать между окном и мной, чтобы я смог открыть глаза.

Рядом сидел молодой мужчина, на вид - лет тридцати. Он был в бирюзовой блузе с короткими рукавами, того же цвета брюках, шапочке-пилотке на голове и приспущенной на подбородок маске-респираторе. Глаза зеленые, ресницы и брови довольно светлые, но густые, и оттого на теленка немного смахивает, но тело поджарое, без намеков на полноту - словом, не увалень-телок.

- Пить! - шепнул я.

Мужчина оборотился к тумбочке, взял с прямоугольного хромированного подноса щипцы, прихватил ими ватный тампон, смочил в стакане с водой и прикоснулся к моим губам. Я попытался схватить и выдернуть вату зубами, поскольку пить хотелось ужасно, я бы согласился, если бы у меня забрали полжизни, только бы напиться сейчас воды - любой: теплой, холодной, чистой, из лужи... Но доктор тут же отвел руку с щипцами и смоченным тампоном в сторону:

- Ну не бузи, не бузи! Зря мы над тобой сутки скакали, что ли? Не надо тебе пока много пить. Вика!

- Да, Александр Михайлович?

Только тут я понял, кто закрывал от меня солнце. Это была молодая женщина в светлой одежде и смешной полупрозрачной шапочке на голове. Вот кто потешался над моей непроизвольной улыбкой!

- Вика, попить ему дашь часа через три, не раньше.

- Хорошо, - уважительно кивнула Вика.

- Ты, Денис, в рубашке родился, да. На десять минут позже бы тебя привезли - и все.

- А что было? - я очень смутно вспоминал какие-то обрывки и никак не мог собрать их в единую картину.

Тогда Александр Михайлович рассказал мне ту часть истории, которую знал. Остальные пазлы восполнили мои родственники и знакомые уже гораздо позже.

Катерина Федоровна, соседка с первого этажа, была у нас старшей по подъезду. Как раз в минуту нашей встречи с австралопитеком она собиралась в магазин и, одеваясь, стояла в прихожей. Поскольку перед уходом из дома она имела привычку выключать все электроприборы, в квартире стояла полная тишина. Именно благодаря этому соседка услышала какую-то подозрительную возню в подъезде, странный вскрик и знаменитый "Венский вальс" Шуберта, который я однажды ради шутки настроил рингтоном на номер Лены Еремеевой, да так и оставил насовсем. Выждав с полминуты (музыка не прекращалась), Катерина Федоровна осторожно поглядела в дверной глазок и, само собой, ничего не увидела. Тогда она решилась и приоткрыла дверь. На площадке не было никого, а к тому моменту оборвалась и музыка. Соседка прищурилась и присмотрелась к чему-то темному, лежащему у выхода в полутемном же подъезде. Сначала сослепу подумала - кто-то поленился вынести мусор и бросил мешки у двери. Подошла поглядеть и с ужасом узнала меня. По ее словам, подо мной уже разлилась целая лужа крови, перекрывая пути к выходу.

- Денис! - дрожащим голосом окликнула она меня, но я не шевелился.

После этого Катерина Федоровна, переборов страх, попыталась меня перевернуть. Она забыла все свои детективные сериалы, где строго-настрого запрещалось затаптывать следы на месте преступления и трогать жертву. О том, что я, возможно, уже труп, соседка в ту минуту даже не подумала. "Решила, что сознание потерял, работа-то у него страсть какая опасная, чем только они на пожарах не дышут, бедолаги!" - признавалась она потом товаркам во дворе. И только когда до нее дошло, что эта лужа крови натекла у меня вовсе не из носа или рта, а откуда-то из правого бока, где на толстовке расплылось громадное багровое пятно, соседка запаниковала. Австралопитек перед уходом выдернул нож у меня из-под ребер, поэтому место, куда входило лезвие, Катерина Федоровна сходу не определила, прореха в ткани была невелика. Надо отдать должное, паника не помешала соседке броситься домой и вызвать скорую, а после этого позвонить моим родителям.

Боюсь даже представить, что пережили они, услышав это. Знаю, что выгнать их из больницы врачи не смогли даже на ночь. Мама с папой просидели в приемной до самого утра, пока Александр Михайлович не вышел к ним лично и не объявил, что я остался на этом свете. А тем временем все остальные, кто меня знал, во главе с Ленкой, Николаичем и Руськой уже мчались в пункт переливания крови, чтобы возместить истраченные на меня запасы. Там выяснилось, что у Аникина кровь брать нельзя из-за перенесенной в детстве желтухи, а Ленку и слушать не стали после того, как Николаич шепнул тамошним докторам о ее самочувствии и недавних срывах. Женька потом рассказывал, что она раскричалась, назвала всех лиц мужского пола, находившихся на тот момент в больнице, подлыми шовинистами и, кровно обиженная на Николаича, покинула заведение. Полагаю, для медиков это послужило лишним подтверждением ее психической неустойчивости, и, пожав плечами, они как ни в чем не бывало продолжили свою работу.

Аникин тоже впоследствии любил вспоминать, как он отреагировал на сообщение следака. Дело было так.

Пырнув меня складным ножом - вот что это был за щелчок! - австралопитек спокойненько вышел на улицу. Озадачивать себя уничтожением улик он тоже не стал, то ли по природной тупости, то ли от ощущения безнаказанности. Просто кинул окровавленный ножик с залапанной рукоятью в едва зазеленевшие кусты возле дома, напротив окон Катерины Федоровны. То есть выгляни она в ту секунду, то увидела бы это даже при своем плохом зрении.

Что бы там ни говорили о медлительности наших правоохранительных органов, все всегда зависит от человека. Моим делом занялся Иван Савин, энергичный парень, мой ровесник, и уже через час после доставки меня в больницу следователь вышел на Руську и других моих знакомых. Но первым в его списке значился Руська - может быть, в том ему помогла интуиция, а может, подруги шокированной Катерины Федоровны, которые гоняли нас, школьников, с вечерних посиделок во дворе: разве может толпа подростков сидеть тихо, без музыки и девчонок, которые, кокетничая, визжать могут так, что без микрофона перевизжат любого Витаса?!

Руська же, решив, что это я его так "прикалываю" в отместку за Вольдемара, и забыв, что до первого апреля еще добрых десять дней, поднял беднягу-следака на смех. Тот сначала даже впал в ступор при виде неадекватно ржущего Аникина, который, уточняя, куда именно меня пырнули, заливался только еще более громким хохотом. И только минут через десять - когда Иван Савин показал ему корочки следователя и пару фотографий из моего подъезда - до него дошло, что это не шутка. Тогда-то и пришла очередь впадать в ступор Руське.

- Есть у вас знакомые левши?

- Э-э-э... да не припоминаю... Вот только я... Но вы же не будете меня подозревать, надеюсь?

Следователь странно посмотрел на него, и по его лицу сразу стало видно, что такого, как Руська, - точно не будет. И даже выпишет ему индульгенцию от имени врача районной психиатрической клиники, что подозревать Руслана Аникина - не надо, отныне и присно и во веки веков. Он хоть и буйный больной, но для общества не опасен.

Через несколько вопросов Аникина наконец озарило, и он рассказал о происшедшей в "Неоновой барракуде" драке ночью с понедельника на вторник, особенно выделяя отметелившего его австралопитека.

Понимая, что след взят и что первым делом нужно отрабатывать именно эту версию, не распыляясь на других знакомых, следователь Савин ринулся в тот участок, куда нас, тепленьких, привезли тогда с танцпола. А там уже на блюдечке да с голубой каемочкой ему предоставили и "пальчики", снятые с австралопитека (вероятно, на всякий случай - там достаточно поглядеть на рожу, чтобы тут же принять решение сделать ему дактилоскопию), и его ФИО (да-да, у него было настоящее, человеческое ФИО!), и адресок.

Звали австралопитека Кульпатовым Георгием Кирилловичем, 1979 года рождения, судим не был, но дважды привлекался и удачно отмазывался. Продырявив меня, он не счел нужным не только спрятать нож, но и куда-нибудь уехать. Так с его родного адреса и вывели под белы рученьки. В машине он попробовал усладить слух оперативников в берцовых ботах и с дубинками матерщинной прозой собственного сочинения, что чрезвычайно их воодушевило и подарило возможность размяться.

- Может, пристрелить мудака? - философски размышлял один из бойцов, разглядывая плюющегося на полу машины австралопитека, которого не пробивали даже берцы и аргумент "дубинкой по пояснице".

- Не, Савин не оценит, - отговорили его остальные. И тем самым спасли Кульпатову жизнь.

- А стоило бы... - вздохнул оперативник, сдавая задержанного в предвариловку. - Дурака учить - только портить. А так - сколько жизней бы сберегли, на потом... Все равно ж гаду много не дадут, пацан вроде выжил...

- Еще неизвестно. Может, и не выжил, - зевнул один из напарников.

Это они обо мне.

Когда же я проснулся в палате интенсивной терапии, реаниматолог Александр Михайлович Красиков, он же зав. травматологией городской больницы, вкратце, не мучая мой полуспящий мозг, объяснил, что из-за внутренних повреждений им пришлось что-то удалить и что-то заштопать, что было обширное кровоизлиние в брюшную полость, но чудовищными усилиями его удалось остановить.

Я потрогал повязку на животе, наткнулся на выходящую из моего бока пластиковую трубку. Она была спущена за край кровати.

- Дренаж, не надо трогать! - мягко, но настойчиво отстраняя мою руку от бинтов, предупредила Вика. - Он пока нужен.

Однако я с интересом младенца принялся обследовать себя дальше, наткнулся на какую-то штуку, прилепленную пластырем под ключицу. Кажется, это была игла, но боли я не чувствовал. Я вообще не чувствовал никакой боли и решил, что все прекрасно и завтра меня уже выпишут домой.

- Если что, зови меня, - сказала медсестра.

- Да что может быть!

- Спи, пока можешь.

С этими загадочными словами она удалилась.

Что конкретно она имела в виду, мне пришлось осознать спустя пару часов, когда действие обезболивающих закончилось.

Сначала я твердо решил, что стерплю и не стану лажаться перед красоткой-медсестрой. Подумаешь - отрезали там что-то. Чем таким особенным отличается желчный пузырь от аппендикса? У нас в классе нескольким, помню, аппендицит вырезали. Неделька дома - и со справочкой в школу, на дальнейшие свершения.

Закусив наволочку, я топил стоны, а потом и вопли в подушке. Но когда перед глазами потемнело и поплыли желтые медузы, я понял, что надо сдаваться, пока не поздно. Боль меня переупрямила.

- Ну и зачем терпим? - рассердилась Вика, впрыскивая мне что-то в подключичный катетер, и боль тут же стала ослабевать. - А если болевой шок? - поглядев в мои честно распахнутые глаза, из которых желтые медузы уплывали в какое-то свое подпространство, постепенно позволяя мне видеть окружающий мир, Вика не выдержала и засмеялась: - Вот тоже еще - герой!

- Нашего времени?

- Ой, уж молчал бы, чем рисоваться! В следующий раз не смей терпеть и сразу зови!

- Вика, а тут у вас медбратья есть? - спросил я, очевидно, заливаясь краской стыда: щекам стало горячо.

- Ну, есть. А тебе зачем?

- Мне бы... как-нибудь... ну, это...

- Утку, что ли?! Осьпидя, да так и говори! Я тут для чего, по-твоему?

Блин. Вот всю жизнь мечтал, чтобы симпатичная девчонка, у которой при другом раскладе перед выпиской выклянчил бы телефончик, подсовывала мне под задницу судно для нетранспортабельных пациентов! Лежать прикованным к кровати мне было не в новинку. Но когда я в нежном возрасте валялся со сломанной ногой, возились с нами или пожилые тетеньки, или парни-санитары, чтобы не травмировать нашу пацанячью психику.

К моей великой радости, через неделю такого позорища - а у доктора Красикова губа была не дура и в свое отделение он набирал исключительно молоденьких медсестренок модельной внешности - мне разрешили передвигаться самостоятельно. Первые дни ощущение было, как будто кто-то таранил меня бревном в поддых. Есть такое выражение - "гол, как сокол". Это не про ощипанного сокола, а про отесанное бревно, служившее нашим предкам стенобитным орудием. Поэтому я мог образно считать себя крепостью, которую берут приступом и таким вот "голым соколом" таранят в живот. То есть, в ворота. И ко всему прочему, сильно тянули швы. Но постепенно я переборол и это неудобство, выучившись ходить, чуть кривясь на правую сторону.

Когда Александр Михайлович убедился, что температура по вечерам у меня больше не поднимается, а помирать я не собираюсь, он перевел меня в общую палату. В первый день я, конечно, обрадовался: человеческое общение, не надо сидеть сычом... Но это только в первый день.

А потом...


Продолжение тут