# Псих: обновление2

Ольга Аркадьевна Хожевец

обновление отдельным файлом. 17/02/2019

9.


Произошло всё совершенно буднично. Похожие повреждения моя леталка получала уже не раз, так что я даже не слишком и обеспокоился поначалу. "Отстегнул" ведомых и лёг на новый курс, уходя из опасной зоны. Плавно убавил тягу, снимая нагрузку с захлебнувшегося ускорителя; подумал ещё - вот и работка не задержалась новому-то механику...


...И пустотой в груди ощутил падение компрессии в движке.


Сразу стало как-то холодно и звонко; включившийся внутри неумолимый счётчик начал отщёлкивать последние секунды моего пребывания в воздухе.


Оговорюсь для тех, кто не знает. У бифлая планирующие свойства похуже, пожалуй, будут, чем у топора. То, что мы привыкли по традиции называть "крыльями", на самом деле - не более чем плоскостные рули, облегчающие маневрирование в атмосфере; машину удерживает в воздухе только двигатель, а форма корпуса подчинена единственной цели - снижению сопротивления среды.


Управлять бифлаем без работающего движка нельзя. Можно переложить рули так, чтобы атмосферное сопротивление максимально повысить. Но и только. Разница в скорости падения будет где-то в сотых долях после запятой.


Но поскольку горизонтальная скорость в момент отказа ещё велика, длится падение довольно долго.


Я падал, казалось, целую вечность, и это было по-настоящему страшно. Целая вечность бесплодных, отчаянных попыток запустить двигатель - кроме этого я ничего сделать не мог.


Я остался жив. Но это не было моей заслугой.


Меня спасло то, что под траекторию падения подвернулся длинный, относительно ровный склон, в котором я пропахал траншею сверху донизу. То, что склон этот был густо заплетён плотным и упругим кустарником, таким прочным, что мог бы, наверное, поспорить в устойчивости с витой колючей проволокой. То, что тем же непробиваемым вьюном доверху зарос узкий щелевидный каньон, в который я кувыркнулся на излёте. То, что благодаря всему этому успела частично отработать торможение гравикомпенсирующая капсула.


И ещё - то, что разнонаправленные перегрузки, навалившиеся на моё бренное тело на финише, помимо превращения упомянутого тела в отбивную произвели и одно полезное действие: разорвали слияние, отделив меня от искорёженной, умирающей, уже ослепшей и оглохшей леталки.


***


У нас в части бывали случаи, когда сбитый штрафник оставался жив. Таких вычисляли по маячку. Решали по обстоятельствам: была возможность - вытаскивали, если нет - просто отключали. Грубый деловой подход. Вот несколько фактов для размышления. Засечь наличие сигнала маячка и найти по нему человека в горах - очень разные вещи. Одно делается автоматически, второе, если только сразу не подвезёт, может занять совершенно непредсказуемое количество времени и ресурсов. Что происходит с вояками, попавшими к ирзаям живьём, нам объяснять не надо было. И самый циничный аргумент: сбитый нейродрайвер - это с высокой вероятностью всё равно пожизненный клиент для госпиталя.


Баланс не в нашу пользу.


Однако я упал в районе активных действий, так что шанс выбраться у меня был. По крайней мере, я хотел на это надеяться. Наклёвывался неплохой актив: я жив, пришёл в себя, могу передвигаться (тело хоть и ощущается всё одним большим синяком, но кости, вроде, целы); я сумел выбраться из леталки; и самое главное - вокруг пока не видно и не слышно ирзаев.


В пассиве на первом месте было то, что я не знал, сколько времени провалялся без сознания в мёртвом бифлае.


На втором - не знал, куда идти.


Тем не менее, от леталки следовало убираться, и поскорей.


***


Каньон, в котором завершилось моё падение, представлял собой узкую щель, за века промытую в породе немноговодным, но стремительным ручьём. Передвигаться здесь можно было только по центру русла - когда по щиколотку, когда по колено в ледяной воде. По краям вплоть до отвесных стен каньона плотной порослью сплетались колючие кусты, поднимались вверх, смыкаясь над головой тугим непроницаемым кружевом.


И в этом кружеве пели птицы. Рассыпались разноголосым бесшабашным звоном, перекликались с ворчливым рокотом ручья, не обращая ни малейшего внимания на человека, упрямо бредущего против течения, то и дело оскальзываясь на перемежающейся валунами щебёнке.


Не знаю, почему я пошёл по ручью вверх. Наверное, именно потому, что путь вниз казался более лёгким, логичным, и от того почти наверняка ведущим в ирзайскую пасть. Возможно, я сам себя загнал в ловушку. В любом случае менять направление было теперь поздно.


Я брёл второй час, и уже минут сорок слышал позади голоса своих преследователей. Вода хорошо разносит звук.


Те, снизу, приближались уверенно и спокойно, не таясь, по-хозяйски. Впрочем, они и есть тут хозяева, как ни крути. И торопиться им было совершенно незачем: никуда я не денусь.


Звучные, музыкальные голоса. Протяжная незнакомая речь. Смех - просто-таки взрывами веселья.


Весело, и впрямь.


Поначалу меня ещё согревала мысль, что, раз "поводок" до сих пор не включили, может, кто-то из своих неподалёку, кто-то спешит на выручку. А потом я подумал, что этакий каньончик способен и вовсе экранировать сигнал. Подумал - и совсем не испытал от такой догадки облегчения. Скорей наоборот. Сволочная ситуация - никогда бы не поверил, что стану ожидать спасения от ненавистного "маячка".


А вот интересно, что знают о наших "маячках" ирзаи?


У этих ребят крепкие пленники живут примерно неделю. Иногда чуть дольше - если пленник успел им прежде хорошенько досадить.


Ну... "живут" - это я опрометчиво сказал...


Уф.


Из оружия у меня была Брыкова заточка, привычно спрятанная на ремешке подмышкой. Негусто. Прорубиться в заросли я уже пробовал - без толку, долго и неэффективно. Всё равно что стальную проволоку резать. Из русла не уйти. Может, хоть подраться успею? Те, что сзади, сразу стрелять не станут. Слишком уверены в себе.


Стены каньона сближались, все чаще стали попадаться пороги, и на преодоление каждого уходило больше и больше сил. Рано или поздно я просто не смогу вскарабкаться на очередную ступеньку. Несмотря на душную, банную жару тело закоченело от ледяной воды. Ног я давно уже почти не чувствовал - шёл механически, как на ходулях. Некоторое время назад попал левой между двумя валунами, выдернул, но после этого нога стала подгибаться в щиколотке. Боли не было, просто левая ходуля стала ненадёжной. И мыслей не было - не осталось никаких. Только тупое, автоматическое, бесконечное движение.


Потом я провалился в наполненную водой яму. Выплыл, выкарабкался на скользкий уступ. И упёрся в отвесную стену, покрытую слоем стекающей воды. Наверное, в дождливый сезон здесь шумит небольшой живописный водопад. Да что мне за дело до местных красот? Не взобраться - вот что важно.


Вот и некуда больше идти.


Я вернулся немного назад, опять переплыв яму с водой - чтобы не торчать на этом уступе, как на ладони. Зажал заточку в руке. Скорчился за невысоким бугристым валуном. По крайней мере, первый, кто подойдёт...


Они не подошли.


Они были местные, эти ребята. Поэтому остановились поодаль, певуче, звонко переговариваясь, радостно смеясь какой-то непонятной мне шутке. Несколько человек, может, пять или шесть. Они совершенно не береглись выстрела: видимо, не догадывались - а знали абсолютно точно, что нет у меня ничего огнестрельного.


Один из них позвал на общем:


- Эй, летун! Ты уже устал от нас бегать?


Говорил он почти без акцента.


- Выходи, летун, - сказал другой. - Выходи по-хорошему, не тяни. Зачем прячешься, зачем зря людей злишь?


Не понравилось мне, как он это произнёс. Равнодушно - не играя, а по-настоящему равнодушно, будто по обязанности сказал.


Нет, видеть они меня не должны. Просто догадались, где я мог засесть - выбор невелик, вот и осторожничают. И рано или поздно подойти им придётся, потому что сам я не дамся. Нашли дурака.


А вот то, что зубы начали выбивать мелкую, частую дробь, не годилось никуда.


Я заставил себя подвигаться, немного расслабить напряжённые до судорог мышцы. Вот, уже лучше. А то чуть не окаменел здесь совсем.


Подходите же.


Чего ждёте?


- Некрасиво ты себя ведёшь, летун! - крикнули мне. - Некрасиво. Раз попался - держи ответ. Зачем в щель забился? Не мужчина ты, летун.


И добавили что-то по-своему, захохотали, заржали дружно.


Я перехватил поудобней заточку.


Подходите.


Подходите же!


- Если мужества нет, его не высидишь, сколько не сиди - сказал один ирзай - как бы своему товарищу, но на общем. - Если мужества нет, то уже нет.


- Не каждый, кто родился с членом, может быть мужчиной, - согласился второй.


- Неправильно это.


- Ошибся Творящий. Поправить надо.


И снова смех.


То, что "развлечения" с пленными ирзаи начинают, отрезая парням яйца, я ещё на базе слыхал.


Ну, подойдите, сволочи. Только подойдите.


- Ножик брось, - раздалось вдруг сверху.


Словно разряд тока шибанул.


Медленно-медленно, нехотя я повернул голову на занемевшей шее.


Их было трое. Ирзаев. Стояли наверху, над водопадом. Рожи довольные, ухмыляющиеся. И спокойно выцеливали меня из лучемётов.


Как в тире. С десяти шагов.


Не знаю, как они меня обошли.


Местные.


- Ножик брось, - повторил ирзай. - И вставай. Ручки держи, чтоб я видел.


Я поднялся на ноги, не выпуская заточки.


- Ты что, плохо слышишь? - удивился ирзай и чуть-чуть сместил дуло.


Луч вонзился в камень чуть правее моего локтя, резко и сухо запахло жжёным. Я, наверное, дёрнулся - наверху засмеялись.


- Я велел тебе бросить ножик, помнишь? Ну-у, если хочешь поиграть - давай поиграем. На счёт "три" стреляю в локоть. Раз, два...


- Стреляй, - выговорил я непослушными губами.


И рванул из-за валуна - прыжками выталкивая враз ставшее невесомым тело - вниз по течению, прямо на ту, первую, группу ирзаев...


Я не добежал, конечно. Было бы странно, если бы они промазали с такого расстояния. Плохо, что стреляли ирзаи очень хладнокровно: дикой болью взорвался локоть, подломилась нога. Я уже падал, когда чей-то выстрел разнёс мне колено; тьма застила глаза; наверное, я кричал. Потом подступил чёрный, тошнотный морок и уволок меня в желанную пучину, где не было сознания.


***


В бессознательном состоянии люди не видят снов. Но я почему-то видел, очень реальный и яркий.


Мне снилось, что мне очень больно, что кто-то хочет сделать со мной что-то очень страшное и плохое. Вроде бы я ребёнок; я был дома один, и мама почему-то всё не приходила. Я всё время прислушивался, ожидая, когда же привычно скрипнет дверь, когда мама наконец войдёт и, легко-недовольно нахмурив брови, деловито выгонит все страхи, всю ту мерзость, что набежала в дом в её отсутствие. Я очень боялся, что она не успеет. Я ждал еЁ, а она не шла.


И вдруг вошла. Только не стала хмурить брови, потому что ничего плохого в доме уже не было. Некого было выгонять, и даже стало непонятно, чего я так боялся, и от этого мне сделалось стыдно, будто я опять испугался темноты в чулане. Мама улыбнулась мне - нежно-нежно, и отдёрнула шторы...


Я улыбнулся ей в ответ...


И вдруг начал проваливаться сквозь пол, потому что то, страшное, все-таки достало меня, ухватило намертво железной лапой, я падал, проваливался все быстрей, разевал рот в беззвучном отчего-то крике... Мама не видела этого, она улыбалась... Потом оказалось, что я падаю с высоты...


***


- Ничо. Злее будет, - сказал кто-то.


- Живой?


- И даже почти целенький. Всё главное на месте.


Я вдруг понял, что чья-то рука бесцеремонно щупает меня промеж ног. Не знаю, что я сделал, нервы хлестануло болью, а вокруг дружно заржали.


- Прыгает - значит, живой!


- Не боись, парень, мы не извращенцы, - весело произнёс знакомый голос. - Мы свои. Можешь сегодня второй день рождения праздновать, чертяка везучий.


Наконец-то мне удалось сфокусировать взгляд.


Оказалось, что темно не у меня в глазах, а просто наступила ночь. Из темноты выплывали жуткие разрисованные рожи, выглядевшие продолжением недавнего кошмара. Но я уже уяснил, что это никакие не чудовища, а парни в камуфляжной раскраске.


Свои. Спецназовцы.


Не знаю, откуда они тут взялись, но я готов был их расцеловать.


- Напужался? - спросил тот, со знакомым голосом. - Это ничего, это нормально. Главное, что мы поспели вовремя. Не узнаешь меня? Фирнайское ущелье помнишь? Ты нас на штурмовике вытаскивал.


Ну конечно.


Я сказал:


- Ты на крыло прыгал. Капитан.


- Для своих - Змей, - кивнул он.


- Псих.


Капитан хмыкнул.


- Я знаю.


- Имечко известное, - прогудел кто-то сбоку. - Хотя и дурацкое. Не поймёшь: то ли человек тебе представился - то ли обругал.


- А ты бы помолчал, Коста, - недовольно отреагировал Змей. - Ты ведь там был. - И - мне: - Ведь тебе её тогда и прилепили, кликуху эту? Я ж слышал.


- Угу.


- Точно. А то мне парни не верят. Кстати, хлопцы у этих заточечку симпатичную нашли - твоя? Ага, то-то я гляжу, работа незнакомая. Слушай, Псих, тут такое дело. Отбили мы тебя вовремя, так что зря не дёргайся, всё твоё при тебе. Ноги-руки - это хрень, в госпитале вылечат. Но есть нюанс. Нам до ближайшего блокпоста суток пять добираться. Антибиотик мы тебе вкололи, а вот обезболивающее... В общем, нет у нас обезболивающего. Кончилось. Территория тут ирзайская, идти надо быстро. И тихо. Так что ты уж терпи. Терпи, понял? Радуйся, что живой.


- Понял, - ответил я, ещё на самом деле не представляя, что означает для меня это предупреждение. Я лежал неподвижно, и боль в простреленных суставах чуть притихла, как бы отошла на задний план, и жить с этим, в общем-то, было можно.


- Все чисто, Змей, - вынырнул из темноты ещё один боец.


- Пора.


- Ну, взяли.


И меня взяли.


Уф!


Вот теперь я действительно понял, что имел в виду битый жизнью, опытный капитан спецназовцев. И хоть я парням благодарен искренне и до самого донышка души, эту пробежечку рысцой по горам я тоже вряд ли забуду.


Самым обидным казалось то, что я почему-то никак не мог отключиться. В глазах темнело и мир плавал в розовом тумане, но сознание упорно не уходило. Наверное, временами из меня все же прорывались какие-то звуки, потому что Змей шептал - "тихо, тихо" - и в какой-то момент, приостановив цепочку, сунул мне в зубы жёсткий кожаный темляк. Ещё до рассвета я успел прогрызть его насквозь.


- Терпи, летун, терпи, - поравнявшись со мной, бормотал иногда Змей. - Терпи, парень. Болит - значит, живой, понимаешь? Ты у смерти из пасти выскочил. Считай, второй раз родился. Теперь терпи.


От этих слов становилось легче.


На привалах мы разговаривали. Я узнал, что когда спецназовцы получили сообщение о сбитом летуне, они находились часах в восьми стандартного марш-броска от предполагаемого места падения. Командование опрашивало группы - на предмет дислокации в нужном районе. Не было приказа - только опрос. Группа Змея оказалась ближайшей, и капитан наврал по связи, вольным образом переместив свои координаты. Расстояние до каньона парни, вторую неделю пребывающие в рейде, преодолели вместо десяти за пять часов...


Ещё я узнал, почему у ребят не оказалось обезболивающего. Несколько дней назад группа отбила у ирзаев двоих пленников. Только тем повезло меньше, чем мне. Обрубки, что оставались к тому моменту от молодых парней, жить уже не могли. И всё же жили. Спецназовцы тащили их ещё почти сутки, а дольше тащить не пришлось. Лекарства хватило в обрез.


День, кажется, на третий пути - точно не скажу, время путалось для меня, то растягиваясь, то скручиваясь в спираль - мы нарвались на огневой контакт. Плазмобои стреляли с мерзким чавкающим звуком, выгрызая куски земли из хилого холмика, служившего нам прикрытием. Горячие спёкшиеся комья дробно шлёпали по спинам. В неглубоком, заросшем зелёнкой распадке сразу стало дымно и чадно; я лежал, уткнувшись лицом в некое подобие травы, щедро усыпанной меленькими, но жутко цеплючими колючками, и слушал, как ругается Рыжий. У него не выщёлкивалась батарея из парящего, шипящего плазмобоя - заклинило от перегрева - и сам он шипел сквозь зубы, хватаясь за горячий металл.


- Тараканы, мать их ..., из щелей, мать ..., сколько раз тут ходили, мать ..., и ни разу дырку не засекли!


Отработанная батарея наконец шлёпнулась на траву.


Потом мне надоело ждать, когда прилетит на мою голову плазменный плевок, и я потребовал у командира огнестрел.


Помню, как долго и оценивающе смотрел на меня Змей, прежде чем сунул в здоровую руку трофейный лучемёт.


Как-то оказалось, что стреляем мы втроём - Рыжий, я и Коста, а остальные во главе со Змеем растворились в жирном чаду, одинаково гибкими движениями скользнув вглубь парящей, дымящей зелёнки...


Кипела земля...


Движение слева я засек краем глаза - не знаю, почему не отработал его Рыжий, он лежал левее меня - не движение даже, тень движения в разрыве дымовухи, близко, слишком близко; я заорал, кажется, что-то непотребное, разворачиваясь вместе с лучемётом - всем корпусом, забыв про искалеченную руку, разбросав ноги под каким-то немыслимым углом - навстречу проявляющимся, выплывающим из поседевшей зелёнки чужим силуэтам. Я не чувствовал боли, только дикий, звериный азарт; я что-то орал и садил, садил из лучемёта, прикипев глазами к медленно-медленно доворачивающемуся закопчённому раструбу плазмобоя...


И тут всё кончилось. Потому что не осталось живых ирзаев.


Вокруг были свои - тяжело, с присвистом дышащие, отплевывающиеся от сажи и копоти. Я с опозданием сообразил - на выручку прилетели. Значит, там тоже всё.


Потом Коста сказал: "Эх", я повернул голову и увидел Рыжего.


Тот лежал на спине, неловко подломив ноги и раскинув руки так широко, словно хотел обхватить весь этот чудовищно несправедливый мир. Выстрелом из плазмобоя ему снесло половину головы; мозги испарились, а ошмётки костей со слипшимися рыжими волосами были расплёсканы по камням в радиусе метров пяти.


- Вот так это выглядит снизу, летун, - неожиданно зло сказал Змей.


Я промолчал.