# «хорошее повешение» и другие рассказы (Рассказы об инспекторе Ребусе)

Йен Рэнкин

«Хорошее повешение» и другие рассказы (Рассказы об инспекторе Ребусе)

Оглавление

Воспроизведение

Проклятие Дина

Быть откровенным

Конкретные доказательства

Видеть вещи

Хорошее повешение

я

II

III

IV

В

Око за око

Не Прован

Воскресенье

Доброе старое время

Клуб джентльменов

Чудовищная труба

Примечание автора


Оглавление

Титульный лист

Страница авторских прав


Воспроизведение

Проклятие Дина

Быть откровенным

Конкретные доказательства

Видеть вещи

Хорошее повешение

Око за око

Не Прован

Воскресенье

Доброе старое время

Клуб джентльменов

Чудовищная труба


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА


Похвала Яну Рэнкину

«Рэнкин сплетает свои сюжеты с угрожающей легкостью... Его проза сдержанна, однако его полотно шотландского криминального низшего класса имеет панорамную широту. Его слух в диалоге остер, как складной нож. Это, просто-напросто, детективное письмо высочайшего уровня» Daily Express


«Сериал, не показывающий никаких признаков упадка... Уверенный, сочувствующий современным слабостям, гуманистический, это больше, чем просто полицейский детектив, поскольку персонаж Ребуса растет в моральном плане... Рэнкин — главный капо MacMafia» Time Out

«Рэнкин следовал за одним успехом за другим. Сардонический и уверенный, роман имеет мощное и хорошо развитое повествование. Поразительно то, как Рэнкин использует свою лаконичную прозу как литературный смыватель краски, смывая претензии, чтобы раскрыть нездоровую реальность под ней» Independent


«Рэнкин лишает Эдинбург его вежливого фасада, оставляя лишь грубый скелет» The Times


«Богатое воплощение жизни в стиле Эллроя на грани краха в современной Шотландии... Рэнкин — лучший шотландский писатель-криминалист со времен Уильяма Маклванни» GQ


«Ребус возрождается... Блестяще закрученный сюжет, который оправдывает все ожидания на пути к развязке, столь же неожиданной, сколь и неизбежной. Одиннадцатый в серии. Все еще волнует» Литературный обзор

«Его проза полна энергии... По сути, он романтический рассказчик в традициях Роберта Льюиса Стивенсона... Его проза столь же ярка и лаконична, как и у любого другого человека, однако ее гибкость и ритм дают ей потенциал для лирического выражения, что отчетливо свойственно Рэнкину». Scotland on Sunday


«Высший класс... мрачность неумолима, но это вполне подходит мистеру Рэнкину, который лучше всего работает в темноте» New York Times


«Внутренняя политика полиции и коррупция в высших эшелонах власти изображены с леденящей душу точностью. Этот роман должен сопровождаться предупреждением о факторе холода от ветра». Daily Telegraph


«Детектив-инспектор Ребус заставляет детективов старой закалки с их кротким или начитанным прошлым, Аллейна, Морса, Далглиша, выглядеть слабаками... Рэнкин блестяще передает подлинный смрад грязных мест на темной стороне Шотландии» Sunday Telegraph


«Это шутки и энергия, огромный карнавал сцен и персонажей, голосов и настроений, которые отличают Ранкина. Его истории — как трансмиссия, вечно находящаяся в красной зоне, на грани выгорания. Это детективная литература в лучшем виде» Washington Post


Родившийся в королевстве Файф в 1960 году, Ян Ранкин окончил Эдинбургский университет в 1982 году, а затем три года писал романы, когда должен был работать над докторской диссертацией по шотландской литературе. Его первый роман-ребус, Knots & Crosses, был опубликован в 1987 году, а книги серии Rebus теперь переведены на более чем тридцать языков и являются бестселлерами по всему миру.

Ян Ранкин был избран стипендиатом Hawthornden, а также в прошлом обладателем премии Ghandler-Eulbright Award. Он является обладателем четырех премий Crime Writers' Association Dagger Awards, включая престижную премию Diamond Dagger в 2005 году. В 2004 году Ян получил знаменитую американскую премию Edgar Award за книгу Resurrection Men. Он также был номинирован на премию Anthony Awards в США и получил датскую премию Palle Rosenkrantz Prize, французскую Grand Prix du Roman Noir и Deutscher Krimipreis. Ян Ранкин также является обладателем почетных степеней университетов Abertay St Andrews, Edinburgh, Hull и Open University

Newsnight Review на канале BBC2 , а также представлял свой собственный телесериал «Иэн». Злые мысли Ранкина . Он получил орден Британской империи за заслуги в литературе, решив получить награду в своем родном городе Эдинбурге. Недавно он также был назначен на должность заместителя лейтенанта Эдинбурга, где он живет со своим партнером и двумя сыновьями. Посетите его веб-сайт www.ianrankin.net .


Автор: лан ранкин

Серия «Инспектор Ребус»

Узлы и кресты Прятки Зуб

и

гвоздь

Джек

Черная книга

Смертельные причины

Пусть истекает кровью

Черно-синий

Висячий сад

Смерть — это не конец (новелла)

Мертвые души

Во тьме Водопады

Воскресающие

люди

Вопрос крови

Мясорынок Закрыть

Наименование мертвых

Выход Музыка


Другие романы

Сторож

потопа

Вествинд

Пишет как Джек Харви

Охота на ведьм

Кровоточащие сердца

Кровавая охота


Короткие рассказы

«Хорошее повешение» и другие

рассказы

«Банкет нищих»

Сборники

Rebus: Ранние годы

(Кресты и нолики, Прятки

, Зубы и гвозди)

Rebus: Годы Святого Леонарда

(Стрип Джек, Черная книга,

Смертельные причины)

Rebus: Потерянные годы

(Пусть истёк кровь, Чёрное и синее,

Висячий сад)

Rebus: Тяжёлые преступления

(Мертвые души, Действие происходит во тьме,

Падение)


Нехудожественная литература

Шотландия Ребуса


Все произведения Яна Рэнкина доступны в аудиоформате. Также доступно: Jackie Leven Said by Ian Rankin and Jackie Leven.


Хорошее повешение


ЯН РАНКИН


Орион

www.orionbooks.co.uk


Книга Орион в мягкой обложке


Впервые опубликовано в Великобритании в 1992 году издательством Century.


Это издание в мягкой обложке, опубликованное в 1998 году

издательством Orion Books Ltd.


Orion House, Аппер Сент-Мартинс Лейн, 5,

Лондон WC2H 9EA


Компания Hachette Livre UK


1 3 5 7 9 10 8 6 4 2


Переиздано в 2008 г.


Авторские права (C) Джон Ребус Лимитед 1992


Право Яна Рэнкина быть указанным в качестве автора

данной работы было заявлено им в соответствии с

Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.


Автор и издатель подтверждают первую

публикацию «Playback» в Writer's Crimes 22 (Macmillan).


Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть

воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана

в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими,

фотокопированием, записью или иными, без предварительного

разрешения владельца авторских прав.


Все персонажи этой книги вымышлены, и любое сходство

с реальными людьми, живыми или мертвыми, является чисто случайным.


Запись в каталоге CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.


ISBN 978 1 4091 0773 6


Отпечатано и переплетено в Великобритании компанией Clays Ltd, St Ives plc.


Политика Orion Publishing Group заключается в использовании бумаги, которая

является натуральным, возобновляемым и перерабатываемым продуктом и производится из древесины, выращенной в устойчивых лесах.

Ожидается, что процессы

лесозаготовки и производства будут соответствовать

экологическим нормам страны происхождения.


www.orionbooks.co.uk


Воспроизведение

Это было идеальное убийство.

Идеально, насколько это касается полиции Лотиана и Бордерса. Убийца позвонил, чтобы признаться, затем запаниковал и попытался скрыться, но был пойман, когда уходил с места преступления. Конец истории.

За исключением того, что теперь он заявлял о своей невиновности. Заявлял, кричал и кричал об этом. И это беспокоило инспектора-детектива Джона Ребуса, беспокоило его всю дорогу от его офиса до четырехэтажного многоквартирного дома в модном районе Лейта у доков. Многоквартирные дома здесь были такими же, как и в любом рабочем районе Эдинбурга, за исключением того, что они могли похвастаться цветными рулонными шторами или бамбуковыми конструкциями в китайском стиле на окнах, а их грязные каменные фасады были вымыты с помощью электропривода, а на дверях теперь красовались защищенные от взлома домофоны. Это было совсем не похоже на засаленные венецианские жалюзи и выбитые проходы многоквартирных домов на Истер-роуд или Горджи, или даже в близлежащих частях самого Лейта, которые застройщики пока игнорировали.

Жертва работала юридическим секретарем, насколько знал Ребус. Ей было двадцать четыре года. Ее звали Мойра Биттер. Ребус улыбнулся. Это была виноватая улыбка, но в этот час утра любая улыбка, которую он мог вызвать, была чем-то вроде чуда.

Он припарковался перед многоквартирным домом, направляемый офицером в форме, который узнал сильно помятый передний бампер машины Ребуса. Ходили слухи, что вмятина появилась из-за того, что он сбил слишком много старушек, и кто такой Ребус, чтобы отрицать это? Это было легендой, и это придавало ему известность в испуганных глазах молодых рекрутов.

Занавеска дернулась в одном из окон первого этажа, и Ребус мельком увидел пожилую леди. Казалось, что каждый многоквартирный дом, приукрашенный или нет, мог похвастаться своей пожилой леди. Живя одна, с одной собакой или четырьмя кошками в компании, она была глазами и ушами своего дома. Когда Ребус вошел в коридор, дверь открылась, и старая леди высунула голову.

«Он собирался убежать», — прошептала она. «Но бобби поймал его. Я видела. Молодая девушка мертва? Это все?» Ее губы были поджаты в остром ужасе. Ребус улыбнулся ей, но ничего не сказал. Она скоро узнает. Казалось, она уже знала столько же, сколько и он сам. Вот в чем проблема жизни в городе размером с городок, городе с деревенским менталитетом.

Он медленно поднялся по четырем пролетам лестницы, все время слушая отчет констебля, который неумолимо вел его к телу Мойры Биттер. Они говорили вполголоса: стены лестничных клеток имели уши.

«Звонок поступил около 5 утра, сэр», — объяснил констебль Макманус. «Звонивший представился как Джон Макфарлейн и сказал, что только что убил свою девушку. По всем признакам он казался расстроенным, и мне по рации передали, чтобы я провел расследование. Когда я прибыл, мужчина бежал вниз по лестнице. Он, казалось, был в состоянии шока».

«Шок?»

«Я немного дезориентирован, сэр».

«Он что-нибудь сказал?» — спросил Ребус.

«Да, сэр, он сказал мне: «Слава богу, вы здесь. Мойра мертва». Затем я попросил его проводить меня наверх в квартиру, о которой идет речь, позвал на помощь, и джентльмена арестовали».

Ребус кивнул. Макманус был образцом эффективности, ни слова не лишнего, тон в самый раз. Все по зубам и без вмешательства слишком большого количества мыслей. Он бы пошел далеко как офицер в форме, но Ребус сомневался, что молодой человек когда-либо попадет в CID. Когда они достигли четвертого этажа, Ребус остановился, чтобы перевести дух, а затем вошел в квартиру.

Пастельная цветовая гамма зала распространилась на гостиную и спальню. Приглушенные цвета, нежные и согревающие. Но в крови не было ничего нежных. Крови было много. Мойра Биттер лежала, раскинувшись на кровати, ее грудь была буйством красок. На ней была яблочно-зеленая пижама, а волосы были шелковистыми и светлыми. Патологоанатом осматривал ее голову.

«Она мертва уже около трех часов», — сообщил он Ребусу. «Ее три или четыре раза ударили небольшим острым предметом, который для удобства я буду называть ножом. Позже я ее как следует осмотрю».

Ребус кивнул и повернулся к Макманусу, лицо которого имело болезненно-серый оттенок.

«Твой первый раз?» — спросил Ребус. Констебль медленно кивнул. «Неважно», — продолжил Ребус. «Ты все равно никогда к этому не привыкнешь. Давай».

Он вывел констебля из комнаты обратно в небольшой коридор. «Этот человек, которого мы арестовали, как вы сказали, его зовут?»

«Джон Макфарлейн, сэр», — сказал констебль, глубоко вздохнув. «Похоже, он парень покойной».

«Вы сказали, что он был в состоянии шока. Вы заметили что-нибудь еще?»

Констебль нахмурился, размышляя. «Например, сэр?» — наконец сказал он.

«Кровь», — холодно сказал Ребус. «Нельзя ударить кого-то ножом в пылу момента, не запачкавшись кровью».

Макманус ничего не сказал. Определенно не материал CID, и, возможно, он осознал это впервые. Ребус отвернулся от него и вошел в гостиную. Она была почти невротически опрятной. Журналы и газеты на полке возле дивана. Хромированный и стеклянный журнальный столик, на котором не было ничего, кроме чистой пепельницы и романа в мягкой обложке. Он мог бы прийти прямо с выставки «Идеальный дом». Никаких семейных фотографий, никакого беспорядка. Это было логово индивидуалиста. Никаких связей с прошлым, настоящее, полностью разграбленное в «Хабитате» и «Нексте». Не было никаких следов борьбы. Никаких следов столкновения любого рода: никаких стаканов или кофейных чашек. Убийца не слонялся без дела или же был очень аккуратен в своих делах.

Ребус вошел на кухню. Там тоже было чисто. Чашки и тарелки были сложены для просушки рядом с пустой раковиной. На сушилке лежали ножи, вилки, чайные ложки. Орудия убийства не было. В раковине и на самой сушилке были пятна воды, но столовые приборы и посуда были сухими. Ребус нашел кухонное полотенце, висевшее за дверью, и потрогал его. Оно было влажным. Он осмотрел его более внимательно. На нем было небольшое пятно. Возможно, подливка или шоколад. Или кровь. Кто-то недавно что-то высушил, но что?

Он подошел к ящику со столовыми приборами и открыл его. Внутри, среди различных инструментов, лежал короткий нож для рубки с тяжелой черной ручкой. Качественный нож, острый и блестящий. Другие предметы в ящике были абсолютно сухими, но деревянная ручка этого ножа для рубки была влажной на ощупь. Ребус не сомневался: он нашел свое орудие убийства.

Но Макфарлейн поступил умно, очистив и убрав нож. Спокойный и хладнокровный поступок. Мойра Биттер была мертва три часа. Звонок в полицию поступил час назад. Что делала Макфарлейн в течение двух оставшихся часов? Убиралась в квартире? Мыла и сушила посуду? Ребус заглянул в кухонный мусорный бак, но не нашел никаких других улик, никаких сломанных украшений, ничего, что могло бы намекнуть на борьбу. А если бы борьбы не было, если бы убийца проник в многоквартирный дом и в квартиру Мойры Биттер, не взламывая... если все это правда, Мойра знала своего убийцу.

Ребус обошел всю квартиру, но не нашел никаких других зацепок. Рядом с телефоном в холле стоял автоответчик. Он прокрутил пленку и услышал голос Мойры Биттер.

«Привет, это Мойра. Я в отъезде, я в ванной или занята чем-то другим». (Хихикает.) «Оставьте сообщение, и я вам перезвоню, если только вы не покажетесь мне скучным».

Было только одно сообщение. Ребус прослушал его, затем перемотал пленку и прослушал снова.

«Привет, Мойра, это Джон. Я получил твое сообщение. Я приеду. Надеюсь, ты не «занята чем-то другим». Люблю тебя».

Джон Макфарлейн: Ребус не сомневался в личности звонившего. Мойра звучала свежо и безыскусно в своем сообщении. Но намекал ли ответ Макфарлейна на ревность? Возможно, она была занята чем-то другим, когда он пришел. Он вышел из себя, слепая ярость, нож лежал под рукой. Ребус видел это раньше. Большинство жертв знали своих нападавших. Если бы это было не так, полиция не раскрывала бы так много преступлений. Это был суровый факт. Вы заперли дверь на два засова от психопата с бензопилой, только чтобы получить удар в спину от своего любовника, мужа, сына или соседа.

Джон Макфарлейн был чертовски виновен. На его одежде нашли бы кровь, даже если бы он попытался ее отмыть. Он ударил ножом свою девушку, потом успокоился и позвонил, чтобы сообщить о преступлении, но в конце концов испугался и попытался сбежать.

Единственный вопрос, который остался в голове у Ребуса, был: «Почему?» Почему и эти пропавшие два часа.


Эдинбург в ночи. Редкие такси, проносящиеся по каменистым мостовым, и одинокие темные фигуры, сгорбившись, возвращающиеся домой с руками в карманах и сгорбленными плечами. В ночные часы больные и старые мирно умирали, либо дома, либо в какой-нибудь больничной палате. С двух часов ночи до четырех: мертвые часы. А затем некоторые умирали ужасной смертью, с ужасом в глазах. Такси все еще грохотали мимо, ночные люди продолжали двигаться. Ребус оставил свою машину работать на холостом ходу на светофоре, пропустив смену на зеленый, и пришел в себя только тогда, когда желтый снова стал красным. В субботу в город приезжали «Глазго Рейнджерс». Будет повседневное насилие. Ребус чувствовал себя комфортно с этой мыслью. Худший футбольный хулиган, вероятно, не смог бы нанести удар с такой же яростью, как убийца Мойры Биттер. Ребус опустил брови. Он возбуждался в ярости, жаждая конфронтации. Конфронтации с самим убийцей.


Джон Макфарлейн плакал, когда его вели в комнату для допросов, где Ребус устроился поудобнее, с сигаретой в одной руке и кофе в другой. Ребус ожидал многого, но не слез.

«Хотите чего-нибудь выпить?» — спросил он. Макфарлейн покачал головой. Он рухнул в кресло по другую сторону стола, его плечи поникли, голова опущена, а рыдания все еще вырывались из его горла. Он что-то пробормотал.

«Я этого не расслышал», — сказал Ребус.

«Я сказал, что не делал этого», — тихо ответил Макфарлейн. «Как я мог это сделать? Я люблю Мойру».

Ребус отметил настоящее время. Он указал на магнитофон на столе. «У вас есть какие-либо возражения против того, чтобы я записал это интервью?» Макфарлейн снова покачал головой. Ребус включил магнитофон. Он стряхнул пепел с сигареты на пол, отпил кофе и подождал. В конце концов Макфарлейн поднял глаза. Его глаза жгло красным. Ребус пристально посмотрел в эти глаза, но так и не сказал ничего. Макфарлейн, казалось, успокаивался. Казалось, он также знал, чего от него ждут. Он попросил сигарету, получил ее и начал говорить.

«Я был в машине. Просто ехал и думал».

Ребус прервал его. «Во сколько это было времени?»

«Ну», сказал Макфарлейн, «с тех пор, как я ушел с работы, я полагаю. Я архитектор. Сейчас проходит конкурс на проект новой художественной галереи и музейного комплекса в Стерлинге. Наше партнерство участвует в нем. Мы обсуждали идеи большую часть дня, знаете, устраивали мозговой штурм». Он снова посмотрел на Ребуса, и Ребус кивнул. Мозговой штурм: вот это было интересное слово.

«А после работы», — продолжил Макфарлейн, — «я был так взволнован, что просто хотел сесть за руль. Прокручивал в голове разные варианты и планы. Выяснял, какой из них сильнее...»

Он замолчал, возможно, поняв, что говорит в спешке, не думая и не осторожничая. Он сглотнул и вдохнул дым. Ребус изучал одежду Макфарлейна. Дорогие кожаные броги, коричневые вельветовые брюки, плотная белая хлопковая рубашка, которую носят игроки в крикет, с открытым воротом, сшитый на заказ твидовый пиджак. BMW 3-й серии Макфарлейна был припаркован в полицейском гараже и обыскивался. Его карманы были опустошены, галстук с принтом Liberty конфискован на случай, если у него возникнут мысли о том, чтобы повеситься. Его броги тоже были без шнурков, их конфисковали вместе с галстуком. Ребус перебрал вещи. Кошелек, не то чтобы набитый деньгами, но с изрядным количеством кредитных карточек. В личном органайзере Макфарлейна тоже было больше карточек. Ребус пролистал страницы дневника, затем открыл разделы для заметок и адресов. Макфарлейн, казалось, вел активную, но вполне нормальную светскую жизнь.

Ребус изучал его теперь, через простор старого стола. Макфарлейн был хорошо сложен, красив, если вам нравятся такие вещи. Он выглядел сильным, но не грубым. Вероятно, он попал бы в заголовки местных новостей как «Убийца яппи секретаря». Ребус погасил сигарету.

«Мы знаем, что ты это сделал, Джон. Это не подлежит сомнению. Мы просто хотим знать, почему».

Голос Макфарлейна был ломким от эмоций. «Клянусь, я этого не делал, клянусь».

«Тебе придется сделать что-то получше». Ребус снова замолчал. Слезы капали на вельветовые брюки Макфарлейна. «Продолжай свою историю», — сказал он.

Макфарлейн пожал плечами. «Вот и все», — сказал он, вытирая нос рукавом рубашки.

Ребус подсказал ему. «Ты нигде не останавливался, чтобы заправиться, поесть или что-то в этом роде?» Он был настроен скептически. Макфарлейн покачал головой.

«Нет, я просто ехал, пока голова не прояснилась. Я доехал до моста Форт-Роуд. Свернул и поехал в Квинсферри. Вышел из машины, чтобы посмотреть на воду. Бросил несколько камней на удачу». Он улыбнулся иронии. «Затем проехал по прибрежной дороге и вернулся в Эдинбург».

«Тебя никто не видел? Ты ни с кем не разговаривал?»

«Насколько я помню, нет».

«И ты не проголодался?» — Ребус звучал совершенно неубежденно.

«У нас был деловой обед с клиентом. Мы отвезли его в The Eyrie. После обеда там мне редко нужно есть до следующего утра».

«Eyrie» был самым дорогим рестораном Эдинбурга. Туда ходили не есть, а тратить деньги. Ребус и сам был голоден. В столовой приготовили отличный бекон-батти.

«Когда вы в последний раз видели мисс Биттер живой?»

При слове «живая» Макфарлейн вздрогнул. Ему потребовалось много времени, чтобы ответить. Ребус наблюдал за вращающейся лентой. «Вчера утром», — наконец сказал Макфарлейн. «Она осталась на ночь у меня в квартире».

«Как давно вы ее знаете?»

«Примерно год. Но встречаться с ней я начал только пару месяцев назад».

«О? А как вы знали ее до этого?»

Макфарлейн помолчал. «Она была девушкой Кеннета», — наконец сказал он.

«Кеннет, существующий»

Щеки Макфарлейна покраснели, прежде чем он заговорил. «Мой лучший друг», — сказал он. «Кеннет был моим лучшим другом. Можно сказать, что я украл ее у него. Такие вещи случаются, не так ли?»

Ребус поднял бровь. «Да?» — спросил он. Макфарлейн снова склонил голову.

«Могу ли я выпить кофе?» — тихо спросил он. Ребус кивнул, затем закурил еще одну сигарету.


Макфарлейн отхлебнул кофе, держа его обеими руками, словно выживший после кораблекрушения. Ребус потер нос и потянулся, чувствуя усталость. Он посмотрел на часы. Восемь утра. Вот это жизнь. Он съел два рулета с беконом, и полоска корки закрутилась на тарелке перед ним. Макфарлейн отказался от еды, но допил первую чашку кофе двумя глотками и с благодарностью принял вторую.

«Итак, — сказал Ребус, — вы поехали обратно в город».

«Вот именно». Макфарлейн отхлебнул еще кофе. «Не знаю почему, но я решил проверить свой автоответчик на наличие звонков».

«Ты имеешь в виду, когда ты вернулся домой?»

Макфарлейн покачал головой. «Нет, из машины. Я позвонил домой с автомобильного телефона и включил автоответчик, чтобы прослушать все сообщения».

Ребус был впечатлен. «Это умно», — сказал он.

Макфарлейн снова улыбнулся, но улыбка вскоре исчезла. «Одно из сообщений было от Мойры», — сказал он. «Она хотела меня видеть».

«В такой час?» Макфарлейн пожал плечами. «Она сказала, почему хотела тебя видеть?»

«Нет. Она звучала... странно».

'Странный?'

«Немного... не знаю, может быть, отстраненно».

«У вас было ощущение, что она была одна, когда звонила?»

«Понятия не имею».

«Ты ей перезвонил?»

«Да. У нее был включен автоответчик. Я оставил сообщение».

«Мистер Макфарлейн, вы ревнивый человек?»

«Что?» — Макфарлейн, казалось, был удивлен вопросом. Казалось, он серьезно задумался. «Не больше, чем любой другой человек», — наконец сказал он.

«Зачем кому-то понадобилось ее убивать?»

Макфарлейн уставился на стол, медленно качая головой.

«Продолжай», — сказал Ребус, вздыхая и теряя терпение. «Ты рассказывал, как ты получил ее послание».

«Ну, я пошел прямо к ней в квартиру. Было поздно, но я знал, что если она спит, я всегда смогу войти».

«О?» — заинтересовался Ребус. «Как?»

«У меня был запасной ключ», — объяснил Макфарлейн.

Ребус встал со стула и, глубоко задумавшись, отошел к дальней стене и обратно.

«Я не думаю, — сказал он, — что вы знаете, когда Мойра сделала этот звонок?»

Макфарлейн покачал головой. «Но машина зарегистрировала бы это», — сказал он. Ребус был впечатлен больше, чем когда-либо. Технология — замечательная вещь. Более того, он был впечатлен Макфарлейном. Если этот человек был убийцей, то он был очень хорошим убийцей, потому что он обманул Ребуса, заставив его думать, что он невиновен. Это было безумие. Не было ничего, что указывало бы на его невиновность. Но все равно, чувство есть чувство, и у Ребуса определенно было чувство.

«Я хочу увидеть эту машину», — сказал он. «И я хочу услышать послание на ней. Я хочу услышать последние слова Мойры».


Интересно, как самые простые случаи могли стать такими сложными. В умах тех, кто был рядом с Ребусом — его начальников и подчиненных — все еще не было сомнений, что Джон Макфарлейн виновен в убийстве. У них были все необходимые доказательства, все до последней капли косвенные.

Машина Макфарлейна была чистой: в багажнике не было запачканной кровью одежды. На ноже для разделки не было отпечатков, хотя отпечатки Макфарлейна были найдены в других местах квартиры, что неудивительно, учитывая, что он был там в ту ночь, как и во многие предыдущие. Никаких отпечатков на кухонной раковине и кранах, хотя убийца вымыл окровавленный нож. Ребусу это показалось любопытным. А что касается мотива: ревность, ссора, обнаруженная прошлая неосмотрительность. CID видела их все.

Убийство ножом было подтверждено, а время смерти сузилось до четверти часа в любую сторону от трех часов утра. Макфарлейн утверждал, что в то время он ехал в Эдинбург, но не было свидетелей, которые могли бы подтвердить это заявление. На одежде Макфарлейна не было обнаружено крови, но, как знал сам Ребус, это не означало, что этот человек не был убийцей.

Но еще интереснее то, что Макфарлейн отрицал, что звонил в полицию. Но кто-то — на самом деле, тот, кто убил Мойру Биттер — сделал это. И еще интереснее был автоответчик.

Ребус отправился в квартиру Макфарлейна в Либертоне, чтобы провести расследование. Движение было оживленным на въезде в город, но тихим на выезде. Либертон был одним из многих анонимных районов Эдинбурга для среднего класса, солидные дома, маленькие магазинчики, оживленная магистраль. Он выглядел безобидным в полночь, а днем был еще безопаснее.

То, что Макфарлейн назвал «квартирой», на самом деле включало два верхних этажа огромного отдельно стоящего дома. Ребус бродил по зданию, не уверенный, искал ли он что-то конкретное. Он мало что нашел. Макфарлейн вел строгую и регламентированную жизнь и имел дом, чтобы вместить такой образ жизни. Одна комната была превращена в импровизированный спортзал с оборудованием для тяжелой атлетики и тому подобным. Там был офис для деловых целей, кабинет для личного пользования. Главная спальня была определенно мужского вкуса, хотя картина в рамке с изображением обнаженной женщины была снята с одной стены и спрятана за стулом. Ребусу показалось, что он уловил влияние Мойры Биттер на работе.

В шкафу было несколько предметов ее одежды и пара ее обуви. Ее снимок был в рамке и помещен на тумбочку Макфарлейна. Ребус долго изучал фотографию, затем вздохнул и вышел из спальни, закрыв за собой дверь. Кто знал, когда Джон Макфарлейн снова увидит свой дом?


Автоответчик был в гостиной. Ребус прокрутил запись звонков прошлой ночи. Голос Мойры Биттер был резким и уверенным, ее сообщение было по существу: «Привет». Затем пауза. «Мне нужно тебя увидеть. Приходи, как только получишь это сообщение. Люблю тебя».

Макфарлейн сказал Ребусу, что дисплей на машине показывает время звонка. Звонок Мойры был зарегистрирован в 3.50 утра, примерно через сорок пять минут после ее смерти. Было место для некоторого расхождения, но не на три четверти часа. Ребус почесал подбородок и задумался. Он снова прокрутил пленку. «Привет». Затем пауза. «Мне нужно тебя видеть». Он остановил пленку и прокрутил ее снова, на этот раз с увеличенной громкостью и близко к уху аппарата. Эта пауза была странной, а качество звука на пленке было плохим. Он перемотал и прослушал другой звонок с того же вечера. Качество было лучше, голос намного четче. Затем он снова прослушал Мойру. Были ли эти записывающие устройства непогрешимыми? Конечно, нет. Отображаемое время могло быть подделано. Сама запись могла быть поддельной. В конце концов, чьи слова он получил, что это был голос Мойры Биттер? Только Джона Макфарлейна. Но Джона Макфарлейна поймали, когда он уходил с места убийства. И теперь Ребусу предоставили своего рода алиби для этого человека. Да, запись вполне могла быть подделкой, которую Макфарлейн использовал для подтверждения своей истории, но по глупости не использовал ее до момента смерти. Тем не менее, из того, что Ребус услышал с автоответчика Мойры, голос был определенно похож на ее собственный. Лаборанты могли разобраться с этим с помощью своих умных машин. Один техник в частности был ему обязан довольно большой услугой.

Ребус покачал головой. Это все еще не имело особого смысла. Он проигрывал запись снова и снова.

«Привет». Пауза. «Мне нужно тебя увидеть».

«Привет». Пауза. «Мне нужно тебя увидеть».

«Привет». Пауза. «Мне нужно...»

И вдруг в его голове стало немного яснее. Он вытащил кассету и сунул ее в карман пиджака, затем поднял телефонную трубку и позвонил в участок. Он попросил позвать детектива-констебля Брайана Холмса. Голос, когда он раздался в трубке, был усталым, но веселым.

«Не рассказывай мне», — сказал Холмс, — «дай мне угадать. Ты хочешь, чтобы я бросил все и выполнил твое поручение».

«Ты, должно быть, экстрасенс, Брайан. На самом деле, у тебя два поручения. Во-первых, вчерашние звонки. Достань их запись и найди один от Джона Макфарлейна, утверждающего, что он только что убил свою девушку. Сделай копию и жди меня там. У меня есть еще одна запись для тебя, и я хочу, чтобы их обе отнесли в лабораторию. Предупреди их, что ты идешь...»

«И скажите им, что это приоритет, я знаю. Это всегда приоритет. Они скажут то же, что и всегда: дайте нам четыре дня».

«Не в этот раз», — сказал Ребус. «Спроси Билла Костейна и скажи ему, что Ребус собирается получить по его милости. Он должен отложить свои дела. Мне нужен результат сегодня, а не на следующей неделе».

«Какую услугу вы получаете?»

«В прошлом месяце я застал его за курением травки в туалете лаборатории».

Холмс рассмеялся. «Мир катится в тартарары», — сказал он. Ребус застонал от шутки и положил трубку. Ему нужно было снова поговорить с Джоном Макфарлейном. На этот раз не о любовниках, а о друзьях.


Ребус позвонил в дверь в третий раз и наконец услышал голос изнутри.

«Господи, держись! Я иду».

Мужчина, открывший дверь, был высоким, худым, с очками в проволочной оправе на носу. Он пристально посмотрел на Ребуса и провел пальцами по волосам.

«Мистер Томсон?» — спросил Ребус. «Кеннет Томсон?»

«Да», — сказал мужчина, — «совершенно верно».

Ребус открыл свое удостоверение личности. «Детектив-инспектор Джон Ребус», — представился он. «Могу ли я войти?»

Кеннет Томсон держал дверь открытой. «Пожалуйста, сделайте это», — сказал он. «Чек подойдет?»

«Чек?»

«Я так понимаю, вы здесь из-за штрафов за парковку», — сказал Томсон. «В конце концов я бы до них добрался, поверьте мне. Просто я был чертовски занят, и то одно, то другое...»

«Нет, сэр», — сказал Ребус, его улыбка была холодной, как церковная скамья, «это не имеет никакого отношения к штрафам за парковку».

«О?» Томсон поправил очки на носу и посмотрел на Ребуса. «Тогда в чем проблема?»

«Речь идет о мисс Мойре Биттер», — сказал Ребус.

«Мойра? А что с ней?»

«Она мертва, сэр».

Ребус последовал за Томсоном в загроможденную комнату, переполненную пачками журналов и газет. В углу стоял hi-fi, а рядом с ним на стене были полки, заполненные кассетами. Они выглядели упорядоченно, как будто их индексировали, на корешке каждой кассеты был идентификационный номер.

Томсон, который освобождал стул, чтобы Ребус мог сесть, застыл, услышав слова детектива.

«Умер?» — выдохнул он. «Как?»

«Ее убили, сэр. Мы думаем, что это сделал Джон Макфарлейн».

«Джон?» Лицо Томсона было насмешливым, затем скептическим, затем смиренным. «Но почему?»

«Мы пока этого не знаем, сэр. Я подумал, что вы сможете помочь».

«Конечно, я помогу, если смогу. Садитесь, пожалуйста».

Ребус устроился на стуле, а Томсон отодвинул несколько газет и устроился на диване.

«Я полагаю, вы писатель», — сказал Ребус.

Томсон рассеянно кивнул. «Да», — сказал он. «Внештатная журналистика, еда и напитки, путешествия и тому подобное. Плюс случайные заказы на написание книги. Вот чем я сейчас занимаюсь, на самом деле. Пишу книгу».

«О? Я тоже люблю книги. О чем они?»

«Не смейтесь, — сказал Томсон, — но это история хаггиса».

«Хаггис?» Ребус не смог скрыть улыбку в голосе, на этот раз более теплом: церковной скамье дали подушку. Он шумно прочистил горло, оглядел комнату, отметив стопки книг, шатко прислоненные к стенам, файлы, папки и газетные вырезки. «Вы, должно быть, провели много исследований», — одобрительно сказал он.

«Иногда», — сказал Томсон. Затем он покачал головой. «Я все еще не могу в это поверить. О Мойре, я имею в виду. О Джоне».

Ребус достал свой блокнот, скорее для эффекта, чем для чего-либо еще. «Ты был любовником мисс Биттер какое-то время», — заявил он.

«Совершенно верно, инспектор».

«Но потом она ушла с мистером Макфарлейном».

«И снова верно». В голосе Томсона проскользнул оттенок горечи. «Я тогда был очень зол, но я справился».

«Вы все еще виделись с мисс Биттер?»

'Нет.'

«А как насчет мистера Макфарлейна?»

«Нет, опять нет. Мы говорили по телефону пару раз. Казалось, это всегда заканчивалось криками. Мы были такими, ну, это клише, я полагаю, но мы были как братья».

«Да», — сказал Ребус, — «так мне сказал мистер Макфарлейн».

«О?» — Томсон казался заинтересованным. «Что еще он сказал?»

«Да ничего особенного». Ребус поднялся со своего места и подошел к окну, отодвигая в сторону занавеску, чтобы посмотреть на улицу внизу. «Он сказал, что вы знаете друг друга много лет».

«Еще со школы», — добавил Томсон.

Ребус кивнул. «И он сказал, что ты водил черный Ford Escort. Это он там, припаркованный через дорогу?»

Томсон подошел к окну. «Да», — неуверенно согласился он, — «это оно. Но я не вижу, что...»

«Я заметил это, когда парковал свою машину», — продолжил Ребус, проскочив мимо Томсона. Он отпустил занавеску и вернулся в комнату. «Я заметил, что у вас есть сигнализация. Полагаю, у вас тут часто случаются кражи со взломом».

«Это не самая здоровая часть города», — сказал Томсон. «Не все писатели такие, как Джеффри Арчер».

«Деньги как-то связаны с этим?» — спросил Ребус. Томсон помолчал.

«Чем, инспектор?»

«С тех пор, как мисс Биттер бросила тебя ради мистера Макфарлейна. У него ведь не так уж мало шиллингов, не так ли?»

Голос Томсона заметно повысился. «Послушайте, я действительно не понимаю, какое отношение это имеет к...»

«Вашу машину взломали несколько месяцев назад, не так ли?» Ребус сейчас изучал стопку журналов на полу. «Я видел отчет. Они украли ваше радио и телефон в машине».

'Да.'

«Я заметил, что вы заменили автомобильный телефон». Он взглянул на Томсона, улыбнулся и продолжил просмотр.

«Конечно», — сказал Томсон. Теперь он казался сбитым с толку, неспособным понять, куда ведет разговор.

«Журналисту нужен автомобильный телефон, не так ли? — заметил Ребус. — Чтобы люди могли оставаться на связи, связываться с ним в любое время. Так ведь?»

«Совершенно верно, инспектор».

Ребус бросил журнал обратно в стопку и медленно кивнул. «Отличная вещь, автомобильные телефоны». Он подошел к столу Томсона. Это была маленькая квартира. Эта комната, очевидно, служила двойной целью: как кабинет и гостиная. Не то чтобы Томсон принимал много посетителей. Он был слишком агрессивен для многих людей, слишком скрытен для других. Так сказал Джон Макфарлейн.

На столе было больше беспорядка, хотя и с некоторой видимостью организации. Там также стоял аккуратный текстовый процессор, а рядом с ним телефон. А рядом с телефоном стоял автоответчик.

«Да», — повторил Ребус. «Вам нужно быть на связи». Ребус улыбнулся Томсону. «Коммуникация — вот в чем секрет. И я расскажу вам еще кое-что о журналистах».

«Что?» Не в силах понять направление Ребуса, тон Томсона стал таким, как будто ему скучно вести беседу. Он засунул руки глубоко в карманы.

«Журналисты — накопители». Ребус произнес это так, словно это была великая мудрость. Его глаза снова обвели комнату взглядом. «Я имею в виду, почти патологические накопители. Они не могут выбросить вещи, потому что никогда не знают, когда что-то может пригодиться. Я прав?»

Томсон пожал плечами.

«Да», — сказал Ребус, «я уверен, что это так. Посмотрите на эти кассеты, например». Он подошел к аккуратно разложенным рядам кассет. «Что это? Интервью или что-то в этом роде?»

«В основном да», — согласился Томсон.

«И вы все еще храните их, хотя им уже много лет?»

Томсон снова пожал плечами. «Значит, я — накопитель».

Но Ребус заметил что-то на верхней полке, какие-то коричневые картонные коробки. Он потянулся и снял одну. Внутри было еще больше лент, помеченных месяцами и годами. Но эти ленты были меньше. Ребус указал коробкой на Томсона, его глаза искали объяснений.

Томсон неловко улыбнулся. «Сообщения автоответчика», — сказал он.

«Ты тоже их хранишь?» — Ребус был поражен.

«Ну», — сказал Томсон, — «кто-то может согласиться на что-то по телефону, во время интервью или еще чего-то, а потом отказаться. Мне они нужны как записи данных обещаний».

Ребус кивнул, теперь понимая. Он поставил коричневую коробку на полку. Он все еще стоял спиной к Томсону, когда зазвонил телефон, резкий электронный звук.

«Извините», — извинился Томсон, собираясь ответить.

'Нисколько.'

Томсон снял трубку. «Алло?» Он послушал, потом нахмурился. «Конечно», — сказал он наконец, протягивая трубку Ребусу. «Это вам, инспектор».

Ребус удивленно поднял бровь и взял трубку. Это был, как он и предполагал, детектив-констебль Холмс.

«Хорошо», — сказал Холмс. «Костейн больше не должен вам этой услуги. Он прослушал обе записи. Он еще не провел все необходимые тесты, но он вполне убежден».

«Продолжай», — Ребус посмотрел на Томсона, который сидел, обхватив колени руками, на подлокотнике кресла.

«Звонок, который мы получили вчера вечером, — сказал Холмс, — от Джона Макфарлейна, признавшегося в убийстве Мойры Биттер, поступил с портативного телефона».

«Интересно», — сказал Ребус, глядя на Томсона. «А что насчет другого?»

«Ну, похоже, что запись, которую вы мне дали, была дважды удалена».

'Что это значит?'

«Это значит», — сказал Холмс, — «что, по мнению Костейна, это не просто запись, а запись записи». Ребус удовлетворенно кивнул.

«Хорошо, спасибо, Брайан», — он положил трубку.

«Хорошие новости или плохие?» — спросил Томсон.

«И то, и другое», — задумчиво ответил Ребус. Томсон поднялся на ноги.

«Мне хочется выпить, инспектор. Могу я предложить вам выпить?»

«Боюсь, для меня еще рановато», — сказал Ребус, взглянув на часы. Было одиннадцать часов: время открытия. «Ладно», — сказал он, — «только небольшой».

«Виски на кухне», — объяснил Томсон. «Я на минутку».

«Хорошо, сэр, хорошо».

Ребус слушал, как Томсон вышел из комнаты и направился на кухню. Он стоял у стола, обдумывая то, что теперь знал. Затем, услышав, как Томсон возвращается из кухни, половицы прогибаются под его тяжестью, он поднял корзину для бумаг из-под стола и, когда Томсон вошел в комнату, начал вываливать ее содержимое в кучу на диван.

Томсон стоял в дверях, держа в каждой руке по стакану виски, онемевший. «Что, черт возьми, ты делаешь?» — пробормотал он наконец. Но Ребус проигнорировал его и начал рыться в теперь уже разбросанном содержимом мусорного бака, разговаривая во время поиска.

«Это было почти что надежно, мистер Томсон. Позвольте мне объяснить. Убийца отправился в квартиру Мойры Биттер и уговорил ее впустить его, несмотря на поздний час. Он убил ее довольно бессердечно, давайте не будем заблуждаться на этот счет. Я никогда раньше не видел столько преднамеренности в деле. Он почистил нож и вернул его в ящик. Конечно, он был в перчатках, зная, что отпечатки пальцев Джона Макфарлейна будут по всей квартире, и он почистил нож именно для того, чтобы скрыть тот факт, что он был в перчатках. Макфарлейн, видите ли, не носил».

Томсон отпил из одного стакана, но в остальном, казалось, застыл на месте. Его глаза стали пустыми, как будто он представлял себе историю Ребуса в своем воображении.

«Макфарлейн», — продолжал Ребус, все еще роясь, — «был вызван в квартиру Мойры. Сообщение действительно пришло от нее. Он достаточно хорошо знал ее голос, чтобы не обмануться чужим голосом. Убийца сидел у квартиры Мойры, ждал, когда придет Макфарлейн. Затем убийца сделал последний звонок, на этот раз в полицию, под видом истеричного Макфарлейна. Мы знаем, что этот последний звонок был сделан по автомобильному телефону. Лаборанты очень умны в этом отношении. Полицейские тоже накопительны, видите ли, мистер Томсон. Мы делаем записи экстренных вызовов, поступивших к нам. Не составит труда распечатать этот звонок и попытаться сопоставить его с Джоном Макфарлейном. Но это будет не Джон Макфарлейн, не так ли?» Ребус сделал паузу для эффекта. «Это будешь ты».

Томсон тонко улыбнулся, но его хватка на обоих стаканах стала слабее, и виски капало с изогнутого края одного из них.

«Ага». Ребус нашел то, что искал в содержимом мусорного бака. С довольной ухмылкой на небритом, бессонном лице он сжал указательный и большой пальцы и поднял их для своего и Томсона осмотра. Он держал крошечный кусочек коричневой звукозаписывающей ленты.

«Видите ли, — продолжил он, — убийце пришлось заманить Макфарлейна на место убийства. Убив Мойру, он пошел к своей машине, как я уже говорил. Там у него был его портативный телефон и кассетный магнитофон. Он был накопитель. Он сохранил все свои записи автоответчика, включая сообщения, оставленные Мойрой в разгар их романа. Он нашел нужное ему сообщение и склеил его. Он воспроизвел это сообщение на автоответчике Джона Макфарлейна. Все, что ему оставалось сделать после этого, — это подождать. Сообщение, которое получил Макфарлейн, было: «Привет. Мне нужно тебя увидеть». После «привет» была пауза. И эта пауза была там, где была сделана склейка на ленте, вырезавшая это». Ребус посмотрел на полоску ленты. «Одно слово «Кеннет». «Привет, Кеннет, мне нужно тебя увидеть». «Это была Мойра Биттер, которая разговаривала с вами, мистер Томсон, разговаривала с вами давным-давно».

Томсон швырнул оба стакана одновременно, так что они устремились в Ребуса, который пригнулся. Стаканы столкнулись над его головой, осколки посыпались на него. Томсон добрался до входной двери, распахнул ее еще до того, как Ребус набросился на него, бросившись вперед, выталкивая молодого человека вперед через дверной проем на площадку многоквартирного дома. Голова Томсона ударилась о металлические перила с приглушенным звоном, и он издал один стон, прежде чем рухнуть. Ребус стряхнул с себя стекло, почувствовав, как один или два крошечных осколка поцарапали его, когда он провел рукой по лицу. Он поднес руку к носу и глубоко вдохнул. Его отец всегда говорил, что от виски у него на груди растут волосы. Ребус задался вопросом, может ли такое же чудо произойти с его висками и макушкой...


Это было идеальное убийство.

Ну, почти. Но Кеннет Томсон не учел способности Ребуса поверить в невиновность кого-то, несмотря на улики против него. Дело против Джона Макфарлейна было подавляющим. И все же Ребус, чувствуя, что это неправильно, был вынужден придумывать другие сценарии, другие мотивы и другие средства для довольно леденящего душу конца. Мало того, что Мойра умерла — умерла от рук кого-то, кого она знала. Макфарлейн должен был быть замешан в ее убийстве. Убийца хотел повесить на них обоих. Но именно Мойру убийца ненавидел, ненавидел, потому что она разбила не только сердце, но и дружбу.

Ребус стоял на ступеньках полицейского участка. Томсон был в камере где-то под его ногами, где-то под землей. Признавался во всем. Он сядет в тюрьму, в то время как Джон Макфарлейн, возможно, не осознавая своего счастья, уже был освобожден.

Улицы теперь были оживленными. Движение в обеденное время, надежные шумы повседневной жизни. Солнце даже умудрялось вырваться из своего сна. Все это напомнило Ребусу, что его день закончился. В общем, он чувствовал, что пора ненадолго зайти домой, принять душ и сменить одежду, и, если Бог и Дьявол дадут, немного поспать.


Проклятие Дина

Местные жители Барнтона знали его либо как «бригадира», либо как «того армейского типа, который купил West Lodge». West Lodge был огромным, но до недавнего времени заброшенным отдельно стоящим домом, расположенным на огороженной территории в полтора акра и рощи. Большинство местных жителей были рады, что высокие стены скрывают его от посторонних глаз, сам дом слишком угловат, слишком готичен для современных вкусов. Конечно, он был очень большим для нужд вдовца и его неулыбчивой дочери. Миссис Макленнан, которая убиралась у бригадира, была выкачана любопытными соседями, чтобы узнать информацию, но она могла сказать только, что бригадный генерал Дин сделал некоторые ремонтные работы, что большая часть дома пригодна для жилья, что одна комната стала библиотекой, другая — бильярдной, третья — кабинетом, четвертая — импровизированным спортзалом и так далее. Слушатели впитывали это глубоко, но этого никогда не было достаточно. А как насчет дочери? А как насчет прошлого бригадира? Что случилось с его женой?

Владельцы магазинов также были опрошены. Бригадир ездил на спортивной машине с открытым верхом, которая шумно подъезжала к обочине дороги, чтобы позволить ему заскочить в тот или иной магазин за несколькими вещами, включая, каждый день в одно и то же время, бутылку чего-нибудь из более удачного из двух оффлайн-магазинов.

Бакалейщик Боб Слэдден считал, что бригадный генерал Дин родился неподалеку, даже что он прожил несколько детских лет в Вест-Лодже и поэтому вышел на пенсию там из-за его беззаботных связей. Но мисс Далримпл, которая в свои девяносто три года была такой же старой, как и любой другой в этой части Барнтона, не могла вспомнить ни одной семьи по имени Дин, живущей в Вест-Лодже. Действительно, не могла вспомнить ни одного Дина, когда-либо жившего в этом «перешейке» Барнтона, за исключением Сэма Дина. Но когда ее стали расспрашивать о Сэме Дине, она просто покачала головой и сказала: «Он был плохим, этот, и получил по заслугам. Великая война позаботилась о нем». Затем она медленно, задумчиво кивала, и никто больше не продвигался вперед.

Домыслы становились все более дикими, поскольку никаких новых фактов не появлялось, и однажды днем в общественном баре «Клеймор», который никогда не посещал бригадный генерал (и кто когда-либо слышал о военном, которому не нравится его выпивка?), молодой безработный штукатур по имени Вилли Барр выступил с новым предложением.

«Возможно, Дин — не настоящее его имя».

Но все за бильярдным столом рассмеялись, а Вилли просто пожал плечами, готовясь сделать следующий удар. «Ну», — сказал он, — «настоящее имя или нет, я бы не стал перелезать через свою дочь, чтобы добраться до кого-то из вас».

Затем он сделал дабл с борта, но промахнулся. Промахнулся не потому, что удар был сложным или он выпил слишком много пинт Snakebite, а потому, что его рука с кием дернулась от звука взрыва.


Это была шикарная машина, да, кабриолет Jaguar XJS, кузов которого был ярко-красного цвета. Никто в Барнтоне не мог спутать ее с чьей-либо другой машиной. Кроме того, все привыкли к тому, как она громко тормозит на обочине, привыкли к ее довольному тиканью, пока бригадир ходил по магазинам. Некоторые жаловались — хотя никогда не в лицо — на шум, на пары выхлопных газов. Они не могли сказать, почему он никогда не выключал зажигание. Казалось, он всегда хотел быть готовым к быстрому отъезду. В этот конкретный день отъезд был даже быстрее обычного, визг шин, когда машина рванула на дорогу и промчалась мимо магазинов. Ее водитель, казалось, был готов на самом деле проигнорировать красный сигнал светофора на оживленном перекрестке. У него так и не получилось. На месте машины был огненный шар, и раздался душераздирающий звук взрыва. Искореженный металл взлетел в воздух, затем снова упал, раня прохожих, обжигая кожу. Витрины магазинов вылетели, осколки тонкого стекла нашли легкие цели. Светофоры загорелись зеленым, но на улице ничего не двигалось.

На мгновение наступила тишина, прерываемая только прибытием на terra firma кусков спидометра, фары, даже рулевого колеса. Затем раздались крики, когда люди поняли, что их ранили. Но еще более леденящей была тишина, немые, полные ужаса лица людей, которые никогда не забудут этот момент, чей шок будет беспокоить каждую бессонную ночь.

А затем в дверном проеме, в дверном проеме того, что раньше было виноторговцем, стоял мужчина. Он нес с собой бутылку, тщательно завернутую в зеленую бумагу, и его рот был открыт от удивления. Он с грохотом выронил бутылку, когда понял, что его машины нет там, где он ее оставил, поняв, что рев, который он слышал и думал, что узнал, был ревом его собственной уезжающей машины. У своих ног он увидел одну из своих водительских перчаток, лежащую на тротуаре перед ним. Она все еще тлела. Всего пять минут назад она лежала на коже его пассажирского сиденья. Теперь виноторговец стоял рядом с ним, бледный и дрожащий, с видом отчаянно нуждающегося в выпивке. Бригадир кивнул в сторону каркаса своего гладкого красного «Ягуара».

«Это должен был быть я», — сказал он. Затем: «Вы не против, если я воспользуюсь вашим телефоном?»


Джон Ребус подбросил «Проклятие Дейна» в воздух, заставив его вращаться и полететь к потолку гостиной. Гравитация настигла его у самого потолка и сильно потянула вниз, так что он приземлился открытым на голый пол. Это был дешевый экземпляр, купленный в секонд-хенде и ранее много читаемый. Но не Ребус; он добрался до начала третьего раздела, «Кесада», прежде чем сдаться, прежде чем подбросить в воздух то, что многие считают лучшим романом Хэммета. Его страницы отвалились от корешка, когда он приземлился, разбрасывая главы. Ребус зарычал. Телефон, словно вызванный кончиной книги, зазвонил. Тихо, настойчиво. Ребус взял аппарат и изучил его. Было шесть часов вечера его первого выходного дня за, казалось, месяцы. Кто ему позвонит? Удовольствие или дело? И что бы он предпочел? Он поднес трубку к уху.

«Да?» — его голос был уклончивым.

«Инспектор Ребус?» Значит, это была работа. Ребус проворчал что-то в ответ. «Слушаю детектива Коупара, сэр. Шеф подумал, что вам будет интересно». Последовала эффектная пауза. «В Барнтоне только что взорвалась бомба».

Ребус уставился на листы с отпечатками, лежащие вокруг него. Он попросил детектива-констебля повторить сообщение.

«Бомба, сэр. В Барнтоне».

«Что? Ты имеешь в виду остатки Второй мировой войны?»

«Нет, сэр. Ничего подобного. Ничего подобного».


В голове Ребуса вертелась строка стихов, когда он ехал в один из многих тихих районов Эдинбурга, где жили представители среднего класса, в место, где ничего не происходило, где преступление измерялось ежегодной попыткой взлома или кражей велосипеда. Это был Барнтон. Строка стихов не была написана о Барнтоне. Она была написана о Слау.

Это моя вина, думал Ребус, что я испытываю отвращение к тому, насколько неправдоподобной была эта книга Хэммета. Развлекательно, да, но можно было напрягать доверчивость только до определенной степени, и Дэшил Хэммет принял это напряжение, как ведущий в команде по перетягиванию каната, тянущий изо всех сил. Совпадение за совпадением, сюжет за сюжетом, труп за трупом, как будто что-то сошедшее с конвейера.

Надуманно, определенно. Но что Ребус должен был сделать из своего телефонного звонка? Он проверил: это было не 1 апреля. Но тогда он не исключал, что Брайан Холмс или кто-то из его коллег подставят его просто потому, что у него был выходной, просто потому, что он придирался к этому в течение предыдущих нескольких дней. Да, на этом были отпечатки пальцев Холмса. За исключением одного.

Радиорепортажи. Полицейская частота была полна этим; и когда Ребус включил радио в машине на местный коммерческий канал, новости были там же. Сообщения о взрыве в Барнтоне, недалеко от кольцевой развязки. Считается, что взорвалась машина. Никаких подробностей, хотя считается, что есть много жертв. Ребус покачал головой и поехал, снова думая о стихотворении, думая о чем угодно, что помешало бы ему сосредоточиться на правде новостей. Бомба в машине? Бомба в машине? В Белфасте, да, может быть, даже иногда в Лондоне. Но здесь, в Эдинбурге? Ребус винил себя. Если бы только он не проклинал Дэшила Хэммета, если бы только он не насмехался над его книгой, над ее преувеличениями и мелодрамами, если бы только... Тогда ничего этого не произошло бы.

Но, конечно, так и было. Так и было.


Дорога была перекрыта. Машины скорой помощи уехали со своим грузом. Зеваки стояли вчетвером за оранжево-белой лентой наспех возведенного оцепления. Оставался только один вопрос: сколько погибших? Ответ, казалось, был: только один. Водитель машины. Откуда-то материализовалось армейское подразделение по обезвреживанию бомб и, от нечего делать, проверяло магазины по обе стороны улицы. По дороге медленно двигалась вереница полицейских, которым, насколько мог судить Ребус, помогали еще больше армейцев, в том, что посторонний мог бы посчитать странной гонкой в замедленной съемке. Они несли с собой полиэтиленовые пакеты, в которые бросали все, что находили. Вся сцена представляла собой блестяще организованную неразбериху, и Ребусу потребовалось не больше пары минут, чтобы обнаружить вдохновителя всего этого — суперинтенданта «Фермера» Уотсона. «Фермер» только за спиной, конечно, и прозвище, которое соответствовало как его происхождению с севера Шотландии, так и его иногда сельскохозяйственным методам. Ребус решил обойти своего начальника и выведать все, что мог, у различных присутствовавших офицеров пониже.

Он приехал в Барнтон с набором предубеждений, и потребовалось время, чтобы их исправить. Например, он предположил, что человек в машине, пока еще не идентифицированный покойник, будет владельцем машины и что этот человек будет целью атаки с применением бомбы (все доказательства вокруг, несомненно, указывали на бомбу, а не на самовозгорание, скажем, или на любое другое более вероятное объяснение). Либо это, либо машина могла быть угнанной или одолженной, а водитель — какой-то террорист, взорванный на куски своим собственным устройством, прежде чем он смог оставить ее в предполагаемом месте назначения. Вокруг Эдинбурга, безусловно, были армейские сооружения: казармы, оружейные склады, посты прослушивания. По ту сторону Форта лежало то, что осталось от военно-морской верфи Росайт, а также подземное сооружение в Питреви. Были цели. Бомба означала террориста, означала цель. Так было всегда.

Но не в этот раз. В этот раз было важное отличие. Очевидная цель скрылась, оставив машину на пару минут, чтобы заскочить в магазин. Но пока он был в магазине, кто-то пытался угнать его машину, и этот человек теперь высыхал на асфальте под коленями ползающих полицейских. Это Ребус узнал до того, как суперинтендант Уотсон заметил его, увидел, как он криво улыбается удаче угонщика. Не каждый день выпадает шанс угнать Jaguar XJS... но какой день выбрать.

«Инспектор!» — фермер Уотсон поманил Ребуса присоединиться к нему, что Ребус и сделал, скрыв улыбку.

Прежде чем Уотсон успел начать рассказывать ему то, что он уже знал, заговорил сам Ребус.

«Кто был целью, сэр?»

«Человек по имени Дин». Многозначительная пауза. «Бригадир-генерал Дин, в отставке».

Ребус кивнул. «Я думал, тут много Томми».

«Мы будем работать с армией над этим, Джон. Так это, по-видимому, и делается. А еще есть Скотленд-Ярд. Их антитеррористические люди».

«Если вы меня спросите, слишком много поваров, сэр».

Уотсон кивнул. «И все же, эти ублюдки должны быть специализированными».

«И мы хороши только для решения отдельных случаев вождения в нетрезвом виде или домашних дел, да, сэр?»

Двое мужчин обменялись улыбками. Ребус кивнул в сторону разбитой машины. «Есть идеи, кто был за рулем?»

Уотсон покачал головой. «Пока нет. И не так уж много информации. Возможно, нам придется подождать, пока мама или девушка не заявят о его пропаже».

«Даже описания нет?»

«Ни один из прохожих не годится для допроса. По крайней мере, пока».

«А что насчет бригадного генерала Какого Хрена?»

«Дин».

«Да. Где он?»

«Он дома. Врач приходил его осмотреть, но с ним, кажется, все в порядке. Немного шокирован».

«Немного? Кто-то вырывает задницу из его машины, и он немного шокирован?» Ребус звучал с сомнением. Глаза Уотсона были прикованы к приближающейся очереди мусорщиков.

«У меня такое чувство, что он видел и похуже». Он повернулся к Ребусу. «Почему бы тебе не поговорить с ним, Джон? Посмотрим, что ты об этом думаешь».

Ребус медленно кивнул. «А почему бы и нет», — сказал он. «Все, что угодно, чтобы посмеяться, а, сэр?»

Уотсон, казалось, застрял в ожидании ответа, и к тому времени, как он его сформулировал, Ребус уже бродил обратно через кордон, засунув руки в карманы брюк, оглядываясь по сторонам, словно человек, вышедший на прогулку в приятный летний вечер. Только тогда суперинтендант вспомнил, что у Ребуса сегодня выходной. Он задался вопросом, была ли это такая уж блестящая идея — отправить его поговорить с бригадным генералом Дином. Затем он улыбнулся, вспомнив, что привел сюда Джона Ребуса именно потому, что что-то не совсем было правильно. Если он мог это почувствовать, Ребус тоже это почувствует и будет копать глубоко, чтобы найти источник — настолько глубоко, насколько это необходимо, и, возможно, глубже, чем подобает суперинтенданту.

Да, были времена, когда даже детектив-инспектор Джон Ребус приносил пользу.


Это был большой дом. Ребус пошел бы дальше. Он был больше, чем последний отель, в котором он останавливался, хотя и в похожем стиле: ближе к Hammer Films, чем к House and Garden. Это был отель в Скарборо; три дня похоти с разведенной дамой из школьного обеда. Дамы из школьного обеда не были такими во времена Ребуса... или, может быть, он просто не обращал внимания.

Теперь он обратил внимание. Обратил внимание, когда армейская форма открыла ему дверь Вест-Лоджа. Ему уже пришлось пробираться мимо смешанной охраны у ворот — извиняющегося констебля и двух бескомпромиссных солдат. Вот почему он начал вспоминать Скарборо — чтобы не бить этих солдат по их квадратным подбородкам. Чем ближе он подходил к бригадному генералу Дину, тем агрессивнее и неприятнее казались солдаты. Двое у ворот были как ягнята по сравнению с тем, что у главной двери дома, но он, в свою очередь, был самой кротостью по сравнению с тем, кто провел Ребуса в хорошо обставленную гостиную и велел ему ждать.

Ребус ненавидел армию — и на то были веские причины. Он видел солдатскую судьбу изнутри, и это оставило в нем такое сильное негодование, что назвать это «занозой на плече» было бы несправедливо. Чип? Прямо сейчас это было похоже на целое транспортное кафе! Для этого было только одно решение. Ребус направился к буфету, понюхал содержимое графина, стоявшего там, и налил себе дюйм виски. Он как раз осушал содержимое стакана, когда дверь открылась.

Сегодня Ребус принес с собой слишком много предубеждений. Бригадные генералы были приземистыми, румяными мужчинами с жесткими усами и носами VSOP, несколькими посеребренными прядями волос, намазанных Brylcreemed, и, возможно, даже тростью. Они вышли на пенсию в семьдесят и лепетали о кампаниях за ужином.

Не таков был бригадный генерал Дин. На вид ему было лет пятьдесят-пятьдесят. Он был ростом более шести футов, имел молодое лицо и густые темные волосы. Он был также стройным, без признаков пенсионного живота или красных прожилок на щеках любителя портвейна. Он выглядел вдвое подтянутее, чем чувствовал себя Ребус, и на мгновение полицейский поймал себя на том, что выпрямляет спину и расправляет плечи.

«Хорошая идея», — сказал Дин, присоединяясь к Ребусу у буфета. «Не против, если я присоединюсь к вам?» Его голос был мягким, размытым по краям, голосом образованного человека, цивилизованного человека. Ребус изо всех сил пытался представить, как Дин отдает приказы отряду волосатых Томми. Пытался, но не смог.

«Детектив-инспектор Ребус», — сказал он вместо представления. «Извините, что беспокою вас, сэр, но есть несколько вопросов...»

Дин кивнул, допивая свой напиток и предлагая налить Ребусу.

«Почему бы и нет?» — согласился Ребус. Хотя забавно: он мог поклясться, что это виски было вовсе не виски, а виски — ирландским виски. Мягче, чем шотландское, без резкости.

Ребус сидел на диване, Дин на хорошо обслуженном кресле. Бригадный генерал предложил тост слейнта, прежде чем приступить к второму напитку, затем шумно выдохнул.

«Я полагаю, это должно было произойти рано или поздно», — сказал он.

'Ой?'

Дин медленно кивнул. «Я некоторое время работал в Ольстере. Довольно долго. Полагаю, я был там довольно высоко на дереве. Я всегда знал, что я цель. Армия тоже знала, конечно, но что поделаешь? Вы же не можете приставить телохранителей к каждому солдату, который был вовлечен в конфликт, не так ли?»

«Полагаю, что нет, сэр. Но я полагаю, вы приняли меры предосторожности?»

Дин пожал плечами. «Меня нет в справочнике «Кто есть кто» , и мой номер телефона не внесен в справочник. Честно говоря, я даже нечасто пользуюсь своим званием».

«Но часть вашей почты может быть адресована бригадному генералу Дину?»

Кривая улыбка. «Кто создал у вас такое впечатление?»

«Какое впечатление, сэр?»

«Впечатление от звания. Я не бригадный генерал. Я вышел в отставку в звании майора».

«Но...»

«Что? Местные жители? Да, я понимаю, как сплетни могут привести к преувеличению. Вы знаете, как это бывает в таких местах, инспектор. Приезжий, который держится особняком. Военный вид. Они складывают два и два, а затем умножают на десять».

Ребус задумчиво кивнул. «Понимаю». Поверьте, Уотсон ошибается даже в основах. «Но то, что я пытался донести до вас по поводу вашей почты, все еще в силе, сэр. Мне интересно, понимаете, как они вас нашли».

Дин тихо улыбнулся. «Ирландская республиканская армия в наши дни весьма искусна, инспектор. Насколько я знаю, они могли взломать компьютер, подкупить кого-то из знающих людей, или, может быть, это была просто счастливая случайность, чистая случайность». Он пожал плечами. «Полагаю, нам придется теперь подумать о том, чтобы переехать куда-нибудь еще и начать все заново. Бедная Жаклин».

«Жаклин, что ли?»

«Моя дочь. Она наверху, ужасно расстроена. Она должна поступить в университет в октябре. Мне жаль ее».

Ребус выглядел сочувствующим. Он чувствовал сочувствие. Одна вещь о жизни в армии и в жизни в полиции - обе могут иметь разрушительное воздействие на вашу личную жизнь.

«А ваша жена, сэр?»

«Умер, инспектор. Несколько лет назад». Дин осмотрел свой теперь уже пустой стакан. Теперь он выглядел на свои годы, выглядел как человек, которому нужен отдых. Но в нем было что-то другое, что-то холодное и жесткое. Ребус встречал все типы в армии — и с тех пор. Внешний вид больше не мог его обмануть, и за утонченным внешним видом майора Дина он мог разглядеть что-то другое, что-то из прошлого этого человека. Дин был не просто хорошим солдатом. Когда-то он был смертоносным.

«Есть ли у вас какие-либо мысли о том, как они могли вас найти, сэр?»

«Не совсем». Дин на секунду закрыл глаза. В его голосе слышалось смирение. «Главное, что они нашли меня». Его глаза встретились с глазами Ребуса. «И они могут найти меня снова».

Ребус поерзал на сиденье. Боже, какая мысль. Какая, ну, бомба замедленного действия. Всегда быть начеку, всегда ожидать, всегда бояться. И не только за себя.

«Я хотел бы поговорить с Жаклин, сэр. Может быть, она даст мне некоторое представление о том, как им удалось...»

Но Дин покачал головой. «Не сейчас, инспектор. Пока нет. Я не хочу ее — ну, вы понимаете. Кроме того, я полагаю, что к завтрашнему дню все это будет уже не в ваших руках. Я думаю, что некоторые люди из антитеррористического отдела направляются сюда. Между ними и армией... ну, как я уже сказал, это будет уже не в ваших руках».

Ребус снова почувствовал покалывание. Но Дин был прав, не так ли? Зачем напрягаться, если завтра это будет чей-то другой вес? Ребус поджал губы, кивнул и встал.

«Я провожу вас до двери», — сказал майор, взяв пустой стакан из рук Ребуса.

Когда они вошли в коридор, Ребус мельком увидел молодую женщину — предположительно Жаклин Дин. Она топталась у телефонного столика у подножия лестницы, но теперь начала подниматься по лестнице, ее тонкая и белая рука лежала на перилах. Дин тоже смотрел ей вслед. Он полуулыбнулся, полупожал плечами Ребусу.

«Она расстроена», — объяснил он без всякой необходимости. Но Ребусу она не показалась расстроенной. Она выглядела так, будто хандрила.


На следующее утро Ребус вернулся в Барнтон. Деревянные доски были навешены на некоторые витрины магазинов, но в остальном признаков вчерашней драмы было немного. Охранников на воротах Вест-Лоджа заменили мускулистые мужчины в штатском с лондонским акцентом. Они несли портативные радиостанции, но в остальном могли быть вышибалами, сборщиками долгов или судебными приставами. Они радиовещали дом. Ребус не мог не подумать, что крик мог бы сделать работу за них, но они были влюблены в технологию; это было видно по тому, как они держали свои радиостанции. Он видел, как солдаты держали новое оружие таким же образом.

«Хозяин спустится, чтобы увидеть тебя», — наконец сказал один из мужчин. Ребус целую минуту топтался на месте, прежде чем мужчина прибыл.

'Что ты хочешь?'

«Детектив-инспектор Ребус. Я вчера разговаривал с майором Дином и...»

Мужчина резко ответил: «Кто вам сказал его звание?»

«Майор Дин собственной персоной. Я просто подумал, может быть, я...»

«Да, в этом нет необходимости, инспектор. Теперь мы главные. Конечно, вас будут держать в курсе».

Мужчина повернулся и пошел обратно через ворота ровным, решительным шагом. Охранники ухмылялись, закрывая ворота за своим «начальником». Ребус чувствовал себя как обиженный школьник, выброшенный из футбольного матча. Стороны были выбраны, и вот он стоит, нежеланный. Он чувствовал запах Лондона в этих людях, это самоуверенное превосходство самоизбранной элиты. Как они себя называли? C13 или что-то в этом роде, Антитеррористическое подразделение. Тесно связанное со Спецподразделением, и все знали торговое название Специального подразделения — Самодовольные Ублюдки.

Мужчина был немного моложе Ребуса, ухоженный и похожий на бухгалтера. Умнее, конечно, чем гориллы на воротах, но, вероятно, вполне способный постоять за себя. Аккуратный пистолет вполне мог быть спрятан под мышкой его облегающего костюма. Все это не имело значения. Важно было то, что капитан исключил Ребуса из своей команды. Это раздражало; а когда что-то раздражало, это раздражало сильно.

Ребус прошел полдюжины шагов от ворот, когда он полуобернулся и высунул язык стражникам. Затем, удовлетворенный таким завершением своих утренних трудов, он решил провести собственное расследование. Было одиннадцать тридцать. Если хочешь узнать о ком-то, рассуждал жаждущий Ребус, зайди к нему в местный.

В данном случае рассуждение оказалось ложным: Дин никогда не был рядом с Клеймором.

«Но дочь зашла», — прокомментировал один молодой человек. В пабе в это раннее время дня было не так много людей, за исключением нескольких пенсионеров, которые общались с тремя или четырьмя репортерами. Бармен тоже был занят тем, что рассказывал историю своей жизни молодой женщине-писаке, или, скорее, в ее диктофон. Это затрудняло обслуживание, несмотря на отсутствие обеденной схватки. Однако молодой человек решил эту проблему, потянувшись за стойку, чтобы наполнить свой стакан смесью сидра и лагера, оставив деньги на стойке.

«О?» — Ребус кивнул в сторону стакана, полного на три четверти. «Еще?»

«Когда это закончится, я это сделаю». Он жадно выпил, к тому времени бармен уже закончил свои признания — судя по ее лицу, к большому облегчению репортера. «Пинта Snakebite, Пол», — крикнул молодой человек. Когда напиток оказался перед ним, он сказал Ребусу, что его зовут Вилли Барр и что он безработный.

«Вы сказали, что видели здесь дочь?» Ребусу не терпелось получить ответы на свои вопросы, прежде чем алкоголь подействует на Барра.

«Верно. Она приходила довольно регулярно».

«Одна?»

«Нет, всегда с каким-то парнем».

«Вы имеете в виду кого-то конкретного?»

Но Вилли Барр рассмеялся, покачав головой. «Каждый раз другая. Она приобретает себе имя. И», — он повысил голос, чтобы бармен услышал, — «ей нет и восемнадцати, я бы сказал».

«Это были местные ребята?»

«Ни одного я не узнал. Никогда с ними толком не разговаривал». Ребус взболтал свой стакан, создавая пенную шапку из ничего.

«Есть ли среди них ирландский акцент?»

«Здесь?» Барр рассмеялся. «Не здесь. Господи, нет. На самом деле, она не была дома уже несколько недель, если подумать. Может, ее отец положил этому конец, а? Я имею в виду, как это будет выглядеть в воскресных газетах? Дочь бригадира тусуется в Барнтоне».

Ребус улыбнулся. «Но ведь это не совсем трущобы, правда?»

«Верно, но ее парни... Я имею в виду, в них было больше от автомехаников, чем от агентов по недвижимости. Понимаешь, о чем я?» Он подмигнул. «Не то чтобы грубость когда-либо вредила ее виду, а?» Затем он снова рассмеялся и предложил сыграть в бильярд одну-две партии, фунт за партию или пятерку, если детектив был любителем ставок.

Но Ребус покачал головой. Он думал, что теперь знает, почему Вилли Барр так много пил: он был пышным. И причина его пышного состояния была в том, что он рассказывал свою историю газетам — за определенную плату. Дочь бригадира трущобится. Да, он рассказывал сказки, конечно, но было мало шансов, что они достигнут своей целевой аудитории. Власть имущие позаботятся об этом.

Барр наливал себе еще одну пинту пива, когда Ребус собрался покинуть помещение.


Был уже поздний вечер, когда Ребус принял своего посетителя, бухгалтера из Антитеррористического отдела.

«К вам мистер Мэтьюс», — сообщил Ребусу дежурный сержант, и «Мэтьюсом» он так и остался, не дав ни намека на звание, ни подтверждения личности. Он сказал, что пришел «разобраться» с Ребусом.

«Что вы делали в Клейморе?»

«Выпиваю».

«Вы задавали вопросы. Я уже сказал вам, инспектор Ребус, мы не можем...»

«Я знаю, я знаю». Ребус поднял руки, показывая, что сдается. «Но чем вы скрытнее, тем больше я вас интересую».

Мэтьюз молча уставился на Ребуса. Ребус знал, что тот взвешивает свои варианты. Один из них, конечно, был пойти к фермеру Уотсону и предупредить Ребуса. Но если Мэтьюз был таким хитрым, как выглядел, он бы знал, что это может иметь противоположный эффект от задуманного. Другой вариант был поговорить с Ребусом, спросить его о том, что он хотел узнать.

«Что вы хотите знать?» — наконец спросил Мэтьюз.

«Я хочу узнать о Дине».

Мэтьюз откинулся на спинку стула. «Строго секретно?»

Ребус кивнул. «Меня никогда не считали занудой».

«Клип?»

«Тот, кто рассказывает сказки», — объяснил Ребус. Мэтьюз задумался.

«Ну, хорошо», — сказал он. «Для начала, Дин — это псевдоним, очень нужный. Во время службы в армии майор Дин работал в разведке, в основном в Западной Германии, но также некоторое время в Ольстере. Его работа в обеих сферах была очень важной, критически важной. Мне не нужно вдаваться в подробности. Его последняя должность была в Западной Германии. Его жена погибла в результате террористического акта, почти наверняка ИРА. Мы не думаем, что они выбрали ее специально. Она просто оказалась в неправильном месте с неправильными номерными знаками».

«Автомобильная бомба?»

«Нет, пуля. В лобовое стекло, в упор. Майор Дин попросил, чтобы его... его комиссовали по инвалидности. Так показалось лучше всего. Конечно, мы предоставили ему смену личности».

«Я подумал, что он выглядит слишком молодым для пенсионера. А как отреагировала его дочь?»

«Ей никогда не рассказывали всех подробностей, насколько мне известно. Она училась в школе-интернате в Англии». Мэтьюз сделал паузу. «Это было к лучшему».

Ребус кивнул. «Конечно, никто не будет с этим спорить. Но почему — Дин — решил жить в Барнтоне?»

Мэтьюз потер левую бровь, затем поправил очки на своем резко скошенном носу. «Что-то связанное с его тетей», — сказал он. «Он проводил там каникулы, когда был мальчиком. Его отец тоже был армейцем, служил там, здесь и везде. Никогда не было самого стабильного воспитания. Я думаю, у Дина были счастливые воспоминания о Барнтоне».

Ребус поерзал на своем месте. Он не мог знать, как долго Мэтьюс останется, как долго он будет продолжать отвечать на вопросы Ребуса. А вопросов было так много.

«А что насчет бомбы?»

«Похоже на ИРА, все верно. Стандартная для них еда, все признаки. Это еще изучается, конечно, но мы почти уверены».

«А покойный?»

«Пока никаких зацепок. Полагаю, рано или поздно его объявят пропавшим без вести. Эту сторону дела мы оставим вам».

«Боже, спасибо». Ребус подождал, пока его сарказм проникнет в сознание, а затем быстро спросил: «Как Дин ладит со своей дочерью?»

Мэтьюз был застигнут врасплох вопросом. Он моргнул дважды, трижды, затем взглянул на свои наручные часы.

«Ладно, я полагаю», — наконец сказал он, демонстративно царапая след на манжете. «Не вижу, что... Послушайте, инспектор, как я уже сказал, мы будем держать вас в курсе. Но пока...»

«Не лезть в волосы?»

«Если хочешь так выразиться, — Мэтьюз встал. — Теперь мне действительно пора возвращаться...»

«В Лондон?»

Мэтьюз улыбнулся рвению в голосе Ребуса. «За Барнтона. Не волнуйтесь, инспектор, чем больше вы держитесь подальше от моих волос, тем быстрее я смогу избавиться от ваших. Достаточно справедливо?» Он протянул руку Ребусу, который ответил на почти болезненное пожатие.

«Достаточно справедливо», — сказал Ребус. Он вывел Мэтьюса из комнаты и снова закрыл дверь, затем вернулся на свое место. Он ссутулился, как мог, на жестком, неудобном стуле и положил ноги на стол, разглядывая свои потертые ботинки. Он попытался почувствовать себя Сэмом Спейдом, но не смог. Вскоре его ноги начали болеть, и он сдвинул их с поверхности стола. Совпадения в Дэшил Хэммете не идут ни в какое сравнение с совпадением, когда кто-то угнал машину за секунды до того, как она взорвалась. Кто-то, должно быть, наблюдал, готовый взорвать устройство. Но если они наблюдали, как они могли не заметить, что Дин, предполагаемая жертва, не был тем, кто уехал?

Либо в этом было больше, чем казалось на первый взгляд, либо меньше. Ребус был осторожен — очень осторожен. Он уже сделал слишком много предубеждений, уже слишком много раз оказывался неправ. Сохраняйте открытый ум, вот в чем секрет. Открытый ум и пытливый ум. Он медленно кивнул головой, не сводя глаз с двери.

«Справедливо», — тихо сказал он. «Я не буду лезть в ваши волосы, мистер Мэтьюз, но это не обязательно означает, что я уйду из парикмахерской».


Claymore, возможно, не был самым здоровым заведением Барнтона, но он был как отель Caledonian на Принсес-стрит по сравнению с местами, которые Ребус посетил тем вечером. Он начал с просто захудалых баров, где каждый тихий голос, казалось, содержал в себе обиду всей жизни, а затем двинулся вниз, по одной ступеньке лестницы за раз. Это была медленная работа; бары, как правило, располагались кольцом вокруг Эдинбурга, иногда на окраинах или в отдаленных жилых районах, иногда ближе к центру, чем большинство населения осмелилось бы подумать.

У Ребуса не было много друзей в его взрослой жизни, но у него была своя сеть контактов, и он гордился ею так же, как любой дедушка или бабушка гордился бы своей большой семьей. Они были как кузены, эти контакты; в основном они знали друг друга, по крайней мере, по репутации, но Ребус никогда не говорил друг с другом, так что о протяженности цепочки можно было только догадываться. Были те из его коллег, которые, по словам майора Дина, складывали два и два, а затем умножали на десять. Джон Ребус, как считалось, имел такую же большую сеть «стукачей», как любой полицейский в полиции без исключения.

Потребовалось четыре часа и более сорока фунтов, прежде чем Ребус начал замечать проблеск результата. Его основной вопрос, хотя и сформулированный в неопределенных и неточных терминах, был прост: исчезли ли с лица земли какие-либо угонщики автомобилей со вчерашнего дня?

Одно имя было произнесено тремя совершенно разными людьми в трех разных частях города: Брайан Кант. Это имя мало что значило для Ребуса.

«Не будет», — сказали ему. «Брайан переехал сюда с запада всего год назад. Он набрал форму еще в детстве, но с тех пор поумнел. Когда полиция Глазго начала вынюхивать, он сменил направление». Детектив слушал, кивал, пил разбавленный виски и говорил мало. Брайан Кэнт превратился из имени в описание, из описания в личность. Но было и что-то большее.

«Ты не единственный, кто им интересуется», — сказали Ребусу в баре в Горги. «Кто-то еще задавал вопросы некоторое время назад. Помните Джеки Хэнсона?»

«Он ведь раньше работал в CID, не так ли?»

«Это верно, но не более того...»

Не просто какой-то старый хрен для Брайана Канта: он специализировался на «качественных моторах». В конце концов Ребус получил адрес: квартира на третьем этаже многоквартирного дома около гоночной трассы Паудерхолл. Дверь открыл молодой человек. Его звали Джим Кант, младший брат Брайана. Ребус увидел, что Джим напуган, нервничает. Он быстро отрезал брату, объяснив, что он здесь, потому что думает, что Брайан может быть мертв. Что он все знает о бизнесе Канта, но что его не интересует эта сторона дела, за исключением той, которая могла бы пролить свет на смерть. Потребовалось еще немного этого, и брат открылся.

«Он сказал, что у него есть клиент, заинтересованный в автомобиле», — объяснил Джим Кант. «Ирландец, сказал он».

«Откуда он узнал, что этот человек ирландец?»

«Должно быть, это был голос. Я не думаю, что они встречались. Может быть, и встречались. Мужчина интересовался конкретной машиной».

«Красный Ягуар?»

«Да, кабриолет. Хорошие машины. Ирландец даже знал, где одна. Казалось, это верный вариант, так все время говорил Брайан. Верный вариант».

«Он не думал, что украсть будет сложно?»

«Пять секунд работы, вот что он все время повторял. Я думал, что это звучит слишком легко. Я ему так и сказал». Он согнулся в кресле, схватился за колени и опустил голову между ними. «Ах, Брайан, что, черт возьми, ты натворил?»

Ребус пытался утешить молодого человека, как мог, бренди и чаем. Он сам выпил кружку чая, бродя по квартире, его мысли гудели. Он что, раздувал все до невероятных размеров? Может быть. Он и раньше совершал ошибки, не столько ошибки суждения, сколько ошибки опережения событий. Но во всем этом было что-то... Что-то.

«У тебя есть фотография Брайана?» — спросил он, уходя. «Лучше всего недавнюю». Джим Кант протянул ему отпускной снимок.

«Мы ездили на Крит прошлым летом», — объяснил он. «Это было волшебство». Затем, придерживая дверь для Ребуса: «Разве мне не нужно его опознать или что-то в этом роде?»

Ребус подумал о соскобах, которые были всем, что осталось от того, что могло быть или не быть Брайаном Кэнтом. Он покачал головой. «Я дам вам знать», — сказал он. «Если вы нам понадобитесь, мы вам дадим знать».


Следующий день был воскресеньем, днем отдыха. Ребус отдыхал в своей машине, припаркованной примерно в пятидесяти ярдах вдоль дороги от ворот в Вест-Лодж. Он включил радио, сложил руки на груди и опустился на водительское сиденье. Это было больше похоже на то. Частный детектив Голливуда на слежке. Только в кино слежку можно было сократить до нескольких минут. Здесь она измерялась медленным тиканьем секунд... минут... четвертей часа.

Наконец, ворота открылись, и из них выбежала фигура, почти рысцой бежавшая по тротуару, словно освободившаяся от оков. Жаклин Дин была одета в джинсовую куртку, короткую черную юбку и толстые черные колготки. Берет неловко сидел на ее коротко остриженных темных волосах, и она время от времени прижимала к нему ладонь, чтобы он не соскользнул совсем. Ребус запер машину, прежде чем последовать за ней. Он держался другой стороны дороги, опасаясь не столько того, что она может его заметить, сколько того, что C13 тоже мог устроить за ней хвост.

Сначала она остановилась у местного газетного киоска и вышла оттуда, нагруженная воскресными газетами. Ребус, направлявшийся к пересечению дороги, как гуляющий воскресным утром, изучал ее лицо. Какое выражение пришло ему на ум, когда он увидел ее в первый раз? Да, хандру. Что-то от этого еще было в ее влажных глазах, в темных тенях под ними. Теперь она направлялась в угловой магазин. Несомненно, она появится с булочками, беконом, маслом или молоком. Всеми вещами, которых Ребусу, казалось, не хватало в воскресенье, как бы тщательно он ни планировал.

Он пошарил в карманах пиджака, но не нашел там ничего утешительного, кроме фотографии Брайана Канта. Витрина углового магазина, не тронутая взрывом, содержала около дюжины личных объявлений, наклеенных фломастером на простые белые открытки. Он взглянул на них и мимо них, через само окно, где Жаклин делала покупки. Молоко и булочки: элементарно, мой дорогой Конан Дойл. Ожидая сдачи, она полуотвернулась к окну. Ребус сосредоточился на открытках. «Конфетка, массажистка» соперничала за внимание с «Продается коляска и люлька», «Рассматриваются услуги няни» и «Лада, редко используется». Ребус улыбался, почти невольно, когда дверь магазина со звоном открылась.

«Жаклин?» — спросил он. Она повернулась к нему. Он держал в руках открытое удостоверение личности. «Не возражаете, если я поговорю с вами пару слов, мисс Дин?»


Майор Дин наливал себе стакан ирландского виски, когда дверь гостиной открылась.

«Не против, если я войду?» Слова Ребуса были адресованы не Дину, а Мэтьюсу, который сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу и вцепившись руками в подлокотники. Он был похож на нервного бизнесмена в самолете, пытающегося не показывать соседу свой страх.

«Инспектор Ребус», — сказал он без всякого выражения. «Мне показалось, что у меня покалывает кожа головы».

Ребус уже был в комнате. Он закрыл за собой дверь. Дин махнул графином, но Ребус покачал головой.

«Как вы туда попали?» — спросил Мэтьюз.

«Мисс Дин была так любезна, что проводила меня через ворота. Вы снова сменили охрану. Она сказала им, что я друг семьи».

Мэтьюз кивнул. «А вы, инспектор? Вы друг семьи?»

«Это зависит от того, что вы подразумеваете под дружбой».

Дин сел на краешек стула, придерживая стакан обеими руками. Он выглядел не совсем так, как в день взрыва. Ребус не сомневался, что это была реакция. В тот день царила тихая эйфория; теперь наступил афтершок.

«Где Жаки?» — спросил Дин, замерев со стаканом у губ.

«Наверху», — объяснил Ребус. «Я подумал, что будет лучше, если она этого не услышит».

Пальцы Мэтьюза дергали подлокотники. «Как много она знает?»

«Не так уж много. Пока нет. Может, она сама разберется».

«Итак, инспектор, мы подошли к причине вашего здесь пребывания».

«Я здесь», начал Ребус, «в рамках расследования убийства. Я думал, что вы здесь именно поэтому, мистер Мэтьюз. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, вы здесь, чтобы скрыть, а не вынести на свет».

Улыбка Мэтьюса была мгновенной. Но он ничего не сказал.

«Я не искал виновных», — продолжал Ребус. «Как вы сказали, мистер Мэтьюз, это было вашей обязанностью. Но мне было интересно, кто был жертвой. Случайной жертвой, как я думал. Молодой угонщик по имени Брайан Кэнт, так я предполагаю. Он угонял машины на заказ. Клиент попросил у него красный открытый Jag, даже сказал ему, где он может его найти. Клиент рассказал ему о майоре Дине. Очень конкретно о майоре Дине, вплоть до того, что каждый день он заглядывал в винный магазин на главной улице». Ребус повернулся к Дину. «Бутылка ирландского в день, так, сэр?»

Дин просто пожал плечами и осушил свой стакан.

«В любом случае, это то, что сказала мне ваша дочь. Так что все, что нужно было сделать Брайану Кэнту, это подождать около винного магазина. Вы выходили из машины, оставляли ее работающей, и пока вы были в магазине, он мог угнать машину. Меня беспокоило только то, что клиент — брат Кэнта сказал мне, что он говорил с ирландским акцентом — знал так много, что облегчало задачу Кэнту. Что мешало этому человеку самому угнать машину?»

«И ответ пришел к вам?» — предположил Мэтьюз, и его голос был полон иронии.

Ребус предпочел избегать своего тона. Он все еще наблюдал за Дином. «Не сразу, даже тогда. Но когда я пришел в дом, я не мог не заметить, что мисс Дин выглядела немного странно. Как будто она ждала телефонного звонка от кого-то, и этот кто-то ее подвел. Сейчас легко быть конкретным, но тогда это просто поразило меня как-то странно. Я спросил ее об этом сегодня утром, и она призналась, что это потому, что ее бросили. Мужчина, с которым она встречалась, и виделась регулярно, внезапно перестал звонить. Я спрашивал ее о нем, но она не могла быть очень полезной. Например, они никогда не были у него на квартире. Он ездил на роскошной машине и имел много денег, но она была туманна о том, чем он зарабатывает на жизнь».

Ребус достал из кармана фотографию и бросил ее на колени Дину. Дин замер, словно это была граната с автоматическим взрывателем.

«Я показал ей фотографию Брайана Канта. Да, так звали ее парня — Брайан Кант. Так что, видите ли, неудивительно, что она ничего о нем не слышала».

Мэтьюс поднялся со стула и встал перед самим окном, но ничто из увиденного там, похоже, не понравилось ему, поэтому он вернулся в комнату. Дин нашел в себе смелость снять фотографию с ноги и положить ее на пол. Он тоже встал и направился к графину.

«Ради всего святого», — прошипел Мэтьюз, но Дин все равно налил.

Голос Ребуса был ровным. «Я всегда думал, что это небольшое совпадение, машина была угнана всего за несколько секунд до взрыва. Но ведь ИРА использует устройства дистанционного управления, не так ли? Так что кто-то поблизости мог привести бомбу в действие в любое удобное для него время. Нет необходимости во всех этих долгосрочных таймерах и тому подобном. Я сам когда-то служил в SAS».

Мэтьюз поднял бровь. «Никто мне этого не говорил», — сказал он, впервые прозвучав впечатленным.

«Вот и все разведка, а?» — ответил Ребус. «Кстати, вы мне сказали, что майор Дин здесь в разведке. Думаю, я бы пошел дальше. Тайные операции, что ли? Контрразведка, подрывная деятельность?»

«Вот теперь вы строите догадки, инспектор».

Ребус пожал плечами. «Это не имеет значения. Важно то, что кто-то шпионил за Брайаном Кантом, бывшим полицейским по имени Джеки Хэнсон. Сейчас он частный детектив. Он, конечно, ничего не говорит о своих клиентах, но я думаю, что могу сложить два и два, не умножая результат. Он работал на вас, майор Дин, потому что вы интересовались Брайаном Кантом. Жаклин была к нему серьезно настроена, не так ли? Настолько, что, возможно, бросила университет. Она сказала мне, что они даже говорили о том, чтобы жить вместе. Вы не хотели, чтобы она уезжала. Когда вы узнали, чем Кант зарабатывает на жизнь, полагаю, вы бы это назвали, вы придумали план». Ребус теперь наслаждался собой, но старался не выдать удовольствие в голосе.

«Вы связались с Кэнтом, — продолжал он, — изображая ирландский акцент. Ваш ирландский акцент, вероятно, довольно хорош, не так ли, майор? Он должен быть таким, работая в контрразведке. Вы рассказали ему все о машине — вашей машине. Вы предложили ему кучу денег, если он угонит ее для вас, и вы точно сказали ему, когда и где он может ее найти. Кэнт был жадным. Он не думал дважды». Ребус заметил, что он очень удобно сидит в своем кресле, тогда как Дин выглядел... слово, которое пришло ему на ум, было «жулик». Мэтьюз тоже внутренне искрился, хотя его поверхность была сплошным металлическим блеском, холодным кузовом.

«Вы бы знали, как сделать бомбу, это само собой разумеется. Разве не так, майор? Знай своего врага и все такое. Как я уже сказал, я сам служил в SAS. Более того, вы бы знали, как сделать устройство ИРА или то, что выглядело бы как работа ИРА. Пульт был у вас в кармане. Вы заходили в магазин, покупали виски, и когда слышали, как отъезжает машина, вы просто нажимали кнопку».

«Жаклин». Голос Дина был чуть громче шепота. «Жаклин». Он поднялся на ноги, тихо подошел к двери и вышел из комнаты. Казалось, он не слышал ничего или почти ничего из речи Ребуса. Ребус почувствовал укол разочарования и посмотрел на Мэтьюза, который просто пожал плечами.

«Вы, конечно, не можете ничего из этого доказать, инспектор».

«Если я захочу, то смогу».

«О, я не сомневаюсь, не сомневаюсь». Мэтьюз помолчал. «Но вы сделаете это?»

«Он зол, вы должны это увидеть».

«Безумный? Ну, он неуравновешенный. С тех пор, как его жена...»

«У него не было причин убивать Брайана Канта». Ребус налил себе виски, его ноги странно дрожали. «Как давно ты знаешь?»

Мэтьюз снова пожал плечами. «Похоже, он попробовал проделать подобный трюк в Германии. В тот раз это не сработало. Так что же нам теперь делать? Арестовать его? Он будет не в состоянии признавать свою вину».

«Как бы то ни было, — сказал Ребус, — его нужно обезопасить».

«Абсолютно». Мэтьюз согласно кивнул. Он подошел к буфету. «В больницу, где его могут лечить. Он был хорошим солдатом в свое время. Я читал его досье. Хороший солдат. Не волнуйтесь, инспектор Ребус, его «сделают безопасным», как вы выразились. О нем позаботятся». Рука опустилась на предплечье Ребуса. «Доверьтесь мне».


Ребус доверял Мэтьюсу — насколько он мог плюнуть в встречный ветер на Лотиан-роуд. Он перекинулся парой слов с другом-репортером, но тот не стал брать эту историю в руки. Он передал Ребуса журналисту-расследователю, который провел небольшое расследование, но мало что или вообще ничего не нашел. Ребус не знал настоящего имени Дина. Он не знал имени Мэтьюса, его звания или даже, честно говоря, что он вообще был в C13. Он мог служить в армии или заниматься неопределенным набором операций где-то между армией, секретной службой и специальным подразделением.

На следующий день Дин и его дочь покинули West Lodge, а через две недели дом появился в окне агента по недвижимости на Джордж-стрит. Запрашиваемая цена казалась на удивление низкой, если ваши вкусы были направлены в сторону The Munsters. Но дом оставался в окне еще долгое время.

Дин преследовал Ребуса во сне несколько ночей, не больше. Но как можно обезопасить такого человека? Армия разработала оружие, и это оружие было неправильно настроено, его прицел был совершенно неправильным. Оружие можно было разобрать. Можно было разобрать и человека, если уж на то пошло. Но каждая часть была по-прежнему столь же смертоносна, как и целое. Ребус отложил в сторону вымысел, отложил в сторону Хэммета и остальных и вместо этого по вечерам читал книги по психологии. Но ведь и они, по-своему, были вымыслом, не так ли? И так же со временем стало и то, что не было делом человека, которого никогда не было.


Быть откровенным

Быть Фрэнком было нелегко.

Так его называли все, когда не называли грязным старым бродягой, попрошайкой или бездельником. Фрэнком, так его называли. Только люди в общежитии и в социальном обеспечении беспокоились о его полном имени: Фрэнсис Россетти Хислоп. Россетти, как он, кажется, помнил, не в честь художника, а в честь его сестры, поэтессы Кристины. Чаще всего человек — человек, облеченный властью — читал это имя на листке бумаги, который он держал, а затем поднимал глаза на Фрэнка, не совсем с недоверием, но определенно спрашивая себя, как он мог так низко пасть.

Он не мог сказать им, что он все время поднимается выше. Что он предпочитает жить на открытом воздухе. Что его лицо обветренное, а не грязное. Что пластиковый пакет — удобное место для хранения его вещей. Он просто кивнул и переступил с ноги на ногу, переступание, которое стало его фирменным знаком.

«Вот он идет!» — кричали его товарищи. «Вот идет Шаффлер!» Он же Фрэнк, он же Фрэнсис Россетти Хислоп.

Он проводил большую часть весны и осени в Эдинбурге. Некоторые говорили, что он сошел с ума, уезжая летом. В конце концов, именно тогда добыча была самой богатой. Но он не любил беспокоить туристов, и, кроме того, лето было для путешествий. Обычно он шел на север, через Файф и в Кинросс или Пертшир, разбивая лагерь на берегу озера или высоко в горах. А когда ему становилось скучно, он двигался дальше. Его редко уводили егеря или полиция. Конечно, некоторых из них он знал понаслышке. Но другие, с которыми он сталкивался, казалось, все больше и больше считали его редким видом или, как кто-то сказал, «национальным памятником».

Конечно, это было правдой. Бродяга подразумевал ходьбу, и именно так бродяги и поступали. Термин «джентльмен дороги» раньше был точным. Но бродягу заменили нищие: молодые, подтянутые мужчины, которые не выезжали из города и были неустанны в своих поисках мелочи. Это никогда не было в стиле Фрэнка. Конечно, у него были свои постоянные клиенты, и часто ему приходилось просто сидеть на скамейке в The Meadows, огромной травянистой равнине, окаймленной дорожками, обсаженными деревьями, и ждать, когда деньги появятся у него на коленях.

Вот где он был, когда услышал разговор двух мужчин. Был яркий день, обеденное время, и на скудном запасе скамеек Медоуз было мало свободных мест. Фрэнк сидел на одной из них, скрестив руки, закрыв глаза, вытянув ноги перед собой и положив одну ногу на другую. Три его пакета лежали на земле рядом с ним, а шляпа лежала на его ногах — не потому, что ему было особенно жарко, а потому, что никогда не знаешь, кто может бросить монетку, пока ты дремлешь или притворяешься дремлющим.

Может быть, его скамейка была единственной свободной. Может быть, поэтому мужчины сели рядом с ним. Ну, «рядом с ним» было преувеличением. Они втиснулись на самый дальний край скамейки, как можно дальше от него. Им не было удобно, когда они были так прижаты, и эта мысль вызвала на лице Фрэнка мимолетную улыбку.

Но затем они начали говорить, не шепотом, а понизив голос. Ветер, однако, вносил каждое слово в правое ухо Фрэнка. Он старался не напрягаться, слушая, но это было трудно. Старался не двигаться, но его нервы звенели.

«Это война, — сказал один. — Военный совет».

Война? Он вспомнил, что недавно читал в газете о террористах. Угрозы. Политик что-то сказал о бдительности. Или это были мстители? Военный совет: это звучало зловеще. Может быть, они дразнили его, пытались напугать его со скамьи, чтобы они могли забрать это себе. Но он так не думал. Они говорили вполголоса; они не думали, что он может услышать. Или, может быть, они просто знали, что неважно, слышит их старый бродяга или нет. Кто ему поверит?

Это было особенно верно в случае Фрэнка. Фрэнк верил, что существует всемирный заговор. Он не знал, кто за ним стоит, но он мог видеть его щупальца, протянувшиеся по всему миру. Все было связано, в этом был секрет. Войны были связаны производителями оружия, теми же производителями оружия, которые делали оружие, используемое при ограблениях, которые делали оружие, используемое сумасшедшими людьми в Америке, когда они устраивали беспорядки в торговом центре или ресторане с гамбургерами. Так что у вас уже была связь между гамбургерами и диктаторами. Начните с этого, и это просто росло и росло.

И поскольку Фрэнк это понял, он время от времени задавался вопросом, преследуют ли они его. Диктаторы, военная промышленность или, может быть, даже люди, которые делают булочки для сетей гамбургеров. Потому что он знал. Он не был сумасшедшим; он был уверен в этом.

«Если бы я был им, — сказал он одному из своих постоянных клиентов, — я бы не задавался вопросом, им я являюсь или нет, не правда ли?»

И она кивнула, соглашаясь с ним. Она была студенткой университета. Многие студенты стали постоянными клиентами. Они жили в Толкроссе, Марчмонте, Морнингсайде и должны были проезжать через Медоуз по пути в университетские здания на Джордж-сквер. Она изучала психологию и что-то сказала Фрэнку.

«У тебя, как говорят, активная фантазийная жизнь».

Да, он знал это. Он выдумывал много вещей, рассказывал себе истории. Они убивали время. Он притворялся, что был пилотом Королевских ВВС, шпионом, мелким королевским особей, работорговцем в Африке, поэтом в Париже. Но он знал, что выдумывает все эти истории, так же как знал, что заговор действительно существовал.

И эти двое мужчин были его частью.

«Роудс», — сказал один из них.

Военный совет на Родосе. Так что там тоже была греческая связь. Ну, это имело смысл. Он вспомнил истории о генералах и их хунте. Террористы использовали Грецию как свою базу. А Эдинбург называли «Афинами севера». Да! Конечно! Вот почему они тоже базировались в Эдинбурге. Символический жест. Должен был быть.

Но кто ему поверит? В этом и была проблема, быть Фрэнком. Он рассказал столько историй в прошлом, предоставил полиции столько информации о заговоре, что теперь они просто посмеялись над ним и отправили его восвояси. Некоторые из них думали, что он ищет ночь в камере, и один или два раза они даже согласились, несмотря на его протесты.

Нет, он не хотел провести еще одну ночь взаперти. Оставалось только одно. Он пойдет за мужчинами и посмотрит, что сможет найти. А потом подождет до завтра. Они тоже говорили о завтрашнем дне, как будто это было начало их кампании. Ну, завтра было воскресенье, и если Фрэнку повезет, он наткнется на другого своего постоянного клиента, который, возможно, будет знать, что делать.


Воскресное утро было сырым, ветреным. Не тот день для моциона. Это было хорошо для Джона Ребуса: это означало, что на Bruntsfield Links будет меньше людей. Меньше людей, которые будут посылать мячи для гольфа ему в голову с дрожащим криком «Fore!». Вот это сумасшедший гольф! Он знал, что Links использовался для этой цели в течение многих лет, но все равно там было так много пролегающих через него тропинок, что было чудом, что никто не погиб.

Он прошел один круг по Линксу, затем направился, как обычно, через Мелвилл Драйв в Медоуз. Иногда он останавливался, чтобы посмотреть на кик-ауст. В других случаях он опускал голову и просто шел, надеясь на вдохновение. Воскресенье было слишком близко к понедельнику, по его мнению, а понедельник всегда означал завал работы. Размышления об этом никогда не приносили пользы, конечно, но он обнаружил, что думает мало о чем другом.

«Господин Ребус!»

Но в «Лугах» были и другие развлечения.

«Господин Ребус!»

«Привет, Фрэнк».

«Садись».

Ребус опустился на скамейку. «Ты выглядишь взволнованным чем-то».

Фрэнк быстро кивнул. Хотя он сидел, он шаркал ногами по земле, делая небольшие танцевальные движения. Затем он огляделся вокруг, словно ища незваных гостей.

«О нет, — подумал Ребус, — вот и снова всё началось».

«Война», — прошептал Фрэнк. «Я слышал, как двое мужчин говорили о ней».

Ребус вздохнул. Разговор с Фрэнком был похож на чтение воскресной газетенки, за исключением того, что иногда истории, которые он рассказывал, были более правдоподобны. Сегодняшний день не был похож на один из таких дней.

«Говорим о войне? О какой войне?»

«Терроризм, мистер Ребус. Должен быть. У них был военный совет на Родосе. Это в Греции».

«Они были греками, да?»

Фрэнк сморщил лицо. «Я так не думаю. Но я могу дать вам их описание. Они оба были в костюмах. Один был невысоким и лысым, другой был молодым, высоким, с черными волосами».

«В наши дни нечасто увидишь международных террористов в костюмах, не так ли?» — прокомментировал Ребус. На самом деле, подумал он, это ложь: они все время становятся все более элегантно одетыми.

В любом случае, у Фрэнка был готов ответ. «Но им же нужна маскировка, не так ли? Я последовал за ними».

«Ты?» Рядом начинался удар по мячу. Ребус сосредоточился на ударе по мячу. Фрэнк ему нравился, но были времена...

«Они остановились в гостевом доме недалеко от Линкса».

«А теперь они это сделали?» Ребус медленно кивнул.

«И они сказали, что это начнется сегодня. Сегодня, мистер Ребус».

«Они ведь не тусуются, правда? Что-нибудь еще?»

Фрэнк нахмурился, размышляя. «Что-то о туалетах или лабораториях. Должно быть, это были лаборатории, не так ли? И деньги, они говорили об этом. Деньги им нужны были, чтобы все это организовать. Вот и все».

«Ну, спасибо, что сообщил мне, Фрэнк. Я буду держать уши открытыми, посмотрю, услышу ли я какой-нибудь шепот. Но слушай, не ходи за людьми в будущем. Это может быть опасно, понимаешь?»

Фрэнк, казалось, обдумывал это. «Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он наконец, — но я крепче, чем кажусь, мистер Ребус».

Ребус уже стоял. «Ну, мне пора идти». Он сунул руки в карманы. Правая рука снова появилась, держа в руках фунтовую купюру. «Вот, держи, Фрэнк». Он начал протягивать деньги, затем снова забрал их. Фрэнк знал, что его ждет, и ухмыльнулся.

«Всего один вопрос», — сказал Ребус, как всегда. «Куда вы ездите зимой?»

Этот вопрос задавали ему многие его приятели. «Я думал, ты умер», — говорили они каждую весну, когда он возвращался в их жизнь. Его ответ Ребусу был таким же, как всегда: «А, это было бы показательно, мистер Ребус. Это мой секрет».

Деньги перешли из одной руки в другую, и Ребус неторопливо направился к Jawbone Walk, пиная перед собой камень. Jawbone из-за челюсти кита, которая образовывала дугу на одном конце тропы. Фрэнк это знал. Фрэнк знал много вещей. Но он также знал, что Ребус ему не поверил. Ну, еще больше его обманул. Уже больше года они играли в эту маленькую игру: куда Фрэнк ходил зимой? Фрэнк и сам не был уверен, почему он просто не сказал: «Я хожу к своей сестре в Данбар». Может, потому что это была правда. Может, потому что это был секрет.

Ребус тоже показался ему человеком с секретами. Может быть, однажды Ребус отправится гулять и не вернется домой, просто продолжит идти так, как это делал сам Фрэнк. Что сказала студентка?

«Иногда я думаю, что мы все — джентльмены дороги. Просто у большинства из нас не хватает смелости сделать первый шаг».

Вздор: первый шаг был самым легким. А вот сотый, тысячный, миллионный был трудным. Но не таким трудным, как возвращение, никогда не таким трудным.


Ребус много-много раз пересчитывал ступеньки до своей квартиры на втором этаже. Они всегда складывались в одно и то же число. Так почему же с годами их становилось больше? Может быть, менялась высота каждой ступеньки. Признайся, Джон. На этот раз признайся: это ты меняешься. Ты становишься старше и жестче. Ты никогда не останавливался на площадке первого этажа, никогда не задерживался у двери миссис Кокрейн, вдыхая этот запах, свойственный кустам черной смородины и кошачьей моче.

Как одна кошка могла производить столько запаха? Ребус видел его много раз: толстое, самодовольное существо с жесткими глазами. Он поймал его на своей собственной площадке, когда оно виновато обернулось, чтобы посмотреть на него, прежде чем бежать на следующий этаж. Но сейчас оно было в двери миссис Кокрейн. Он слышал, как оно мяукало, царапая ковер, отчаянно желая оказаться снаружи. Он задавался вопросом. Может быть, миссис Кокрейн заболела? Он заметил, что недавно ее медная табличка с именем потускнела. Она больше не утруждала себя ее полировкой. Сколько ей вообще лет? Казалось, она пришла вместе с домом, как будто они построили его вокруг нее. Мистер и миссис Костелло на верхнем этаже жили здесь почти двадцать пять лет, но они сказали, что она была здесь, когда они приехали. Та же медная табличка на ее двери. Другая кошка, конечно, и муж тоже. Ну, он уже умер к тому времени, как Ребус и его жена — теперь уже бывшая жена — переехали сюда. Сколько, десять лет назад?

Старею, Джон. Старею. Он ухватился левой рукой за перила и кое-как преодолел последний пролет лестницы к своей двери.

Он начал кроссворд в одной из газет, включил джаз на hi-fi, выпил чашку чая. Просто еще одно воскресенье. День отдыха. Но он продолжал ловить отблески предстоящей недели. Ничего хорошего. Он заварил еще одну чашку чая и на этот раз добавил ложку J&B в смесь в своей кружке. Лучше. И тут, естественно, раздался звонок в дверь.

Свидетели Иеговы. Ну, у Ребуса был готов ответ для них. Один знакомый сказал, что католиков учат, как противостоять убедительным аргументам Свидетелей Иеговы. Просто скажи им, что ты католик, и они уйдут.

«Я католик», — сказал он. Они не ушли. Их было двое, одетых в темные костюмы. Младший стоял немного позади старшего. Это не имело значения, так как он был на добрый фут выше своего старшего. Он держал портфель. Шеф, однако, держал только листок бумаги. Он нахмурился, поглядывая в эту сторону. Он посмотрел на Ребуса, оценивая его, затем снова на бумагу. Казалось, он не слышал, что сказал Ребус.

«Я католик», — повторил Ребус, но голос его прозвучал глухо.

Мужчина покачал головой. Может, это были иностранные миссионеры, пришедшие обращать язычников. Он снова сверился со своим листком бумаги.

«Я думаю, это неправильный адрес», — сказал он. «Здесь нет мистера Бэйкуэлла?»

«Бейквелл?» Ребус начал расслабляться. Простая ошибка: они не были Свидетелями Иеговы. Они не были торговцами, ковбоями-строителями или лудильщиками. Просто они ошиблись квартирой. «Нет», — сказал он. «Нет мистера Бейквелла здесь. И его шлюхи тоже нет».

О, они рассмеялись. Рассмеялись громче, чем ожидал Ребус. Они все еще смеялись, когда принесли свои извинения и пошли обратно вниз. Ребус смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Он перестал смеяться еще до того, как они начали. Он проверил, что ключи у него в кармане, затем захлопнул дверь — но сам все еще оставался на площадке.

Их шаги отдавались свистящим эхом в сторону светового люка. Что в них было такого? Даже если бы его прижали, он бы не смог сказать. Было что-то. То, как маленький, пожилой человек, казалось, взвесил его в мгновение ока, а затем упомянул Бейкуэлла. То, как молодой человек так сердечно рассмеялся, как будто это было таким освобождением. Освобождением от чего? Напряжения, очевидно.

Шаги остановились. За дверью миссис Кокрейн. Да, это был звон-звон-звон ее старого дверного звонка, того, за который дергают, натягивая и отпуская пружину звонка внутри двери. Дверь, которую сейчас распахивают. Старик заговорил.

«Миссис Кокрейн?» Ну, они правильно назвали это имя. Но ведь оно же было на ее табличке, не так ли? Любой мог бы догадаться.

«Да». Миссис Кокрейн, Ребус знал, была не единственной, кто произнес это не только как вопрос, но и как целое предложение. Да, я миссис Кокрейн, а вы кем можете быть и чего хотите?

«Советник Во».

Советник! Нет, нет, проблем не было: Ребус заплатил свой подушный налог, всегда выставлял мусорные мешки накануне вечером, никогда раньше. Они могли охотиться за Бейкуэллом, но Ребус был вне подозрений.

«Речь идет о дорожных работах».

«Дорожные работы?» — переспросила миссис Кокрейн.

«Дорожные работы?» — подумал Ребус.

«Да, дорожные работы. Перекапывание дорог. Вы пожаловались на дороги. Я пришел поговорить с вами об этом».

«Дорожные работы? Здесь, ты имеешь в виду?»

Он был терпелив, Ребусу пришлось отдать ему должное. «Верно, миссис Кокрейн. Дорога снаружи».

Было еще немного этого, затем они все пошли в дом, чтобы обсудить жалобы миссис Кокрейн. Ребус открыл свою дверь и тоже вошел. Затем, осознав, он хлопнул себя рукой по голове. Это были те двое, о которых говорил Шаркающий Фрэнк! Конечно, это были они, только Фрэнк ослышался: военный совет был советником Во; Родс был дорогами. Что еще сказал Фрэнк? Что-то о деньгах: ну, это могли быть деньги на ремонт. Что все это планировалось начать в воскресенье: и вот они, в воскресенье, готовы поговорить с жителями о дорожных работах.

Какие дорожные работы? Дорога снаружи была свободна, и Ребус не слышал никаких сплетен о готовящихся работах. Что-то еще, что Фрэнк слышал от них. Туалеты или лаборатории. Конечно, его собственная заветная теория заговора заставила его выбрать «лаборатории», но что, если он снова ослышался? Какое место в схеме занимают туалеты? И если, как казалось несомненным, это были эти двое мужчин, что делал местный советник, останавливаясь в гостевом доме? Может, он им владел, конечно. Может, им управляла его жена.

Ребус был на пару шагов дальше по коридору, когда его осенило. Он замер на месте. Медленно, Джон, медленно. Виноват, может быть, виски. И, господи, разве это не было так очевидно, когда ты об этом подумал? Он вернулся к своей двери, тихо открыл ее и выскользнул на лестничную площадку.

На лестничной клетке Эдинбурга не было такого понятия, как бесшумное движение. Звук ботинка по камню, звук, похожий на звук наждачной бумаги, был усилен и искажен, отскакивая от стен вверх и вниз. Ребус снял обувь и оставил ее на площадке, затем начал спускаться вниз. Он прислушался за дверью миссис Кокрейн. Приглушенные голоса из гостиной. Планировка ее квартиры была такой же, как у Ребуса: длинный коридор, от которого шло полдюжины дверей, последняя из которых — на самом деле за углом — вела в гостиную. Он присел и толкнул почтовый ящик. Кот был прямо за дверью и ударил его лапой. Он откинул петлю.

Затем он попробовал дверную ручку, которая повернулась. Дверь открылась. Кот пронесся мимо него и спустился по лестнице. Ребус начал чувствовать, что шансы на его стороне. Дверь была открыта ровно настолько, чтобы позволить ему протиснуться внутрь. Он знал, что стоит открыть ее на дюйм или два дальше, и она скрипнет с громким стоном. Он на цыпочках пробрался в коридор. Голос советника Во раздался из гостиной.

«Расстройство кишечника. Ужасно для такого молодого человека».

Да, он, несомненно, будет объяснять, почему его помощник так долго находится в туалете: это было их всегдашнее оправдание. Ну, или это, или глоток воды. Ребус прошел мимо туалета. Дверь была не заперта, а крошечный шкаф был пуст. Он толкнул следующую дверь — спальню миссис Кокрейн. Молодой человек закрывал дверцы шкафа.

«Ну», — сказал Ребус, — «надеюсь, ты не подумал, что это туалет».

Мужчина резко развернулся. Ребус заполнил дверной проем. Пройти мимо него было невозможно; единственный способ выбраться — пройти сквозь него, и именно это мужчина и попытался сделать, набросившись на дверной проем, опустив голову. Ребус немного отступил назад, давая себе место и время, и резко поднял колено, целясь в переносицу, но вместо этого найдя рот. Ну, это была неточная наука, не так ли? Мужчина отлетел назад, как выброшенная тряпичная кукла, и упал на кровать. Плохо, к удовлетворению Ребуса.

Они, конечно, услышали шум, и «советник» уже был в пути. Но ему тоже нужно было пройти мимо Ребуса, чтобы добраться до входной двери. Он резко остановился. Ребус медленно кивнул.

«Очень мудро», — сказал он. «Вашему коллеге понадобятся новые зубы, когда он проснется. Кстати, я офицер полиции. А вы, «советник», арестованы».

«Арестовать советника?» — спросила миссис Кокрейн, появившаяся в зале.

«Он не более советник, чем я, миссис Кокрейн. Он мошенник. Его напарник рылся в вашей спальне».

«Что?» Она пошла посмотреть.

«Бейквелл», — сказал Ребус, улыбаясь. Они попробуют проделать ту же уловку у каждой двери, где не будут рассчитывать на свои шансы. Извините, не тот адрес, и так далее, к следующему потенциальному простаку, пока не найдут кого-то достаточно взрослого или доверчивого. Ребус пытался вспомнить, есть ли у миссис Кокрейн телефон. Да, он был в ее гостиной, не так ли? Он указал на своего пленника.

«Давайте вернемся в гостиную», — сказал он. Ребус мог позвонить на станцию оттуда...

Миссис Кокрейн снова была рядом с ним. «Кровь на моем добром одеяле», — пробормотала она. Затем она увидела, что Ребус был в одних носках. «Ты обмозглишься, сынок», — сказала она. «Запомни мои слова. Тебе следует лучше заботиться о себе. Живешь так один. Тебе нужен кто-то, кто будет о тебе заботиться. Запомни мои слова. Он сказал мне, что он советник. Ты поверишь? А я давно хотела поговорить с ними о том, как собаки устроили беспорядок на Линксе».


«Привет, Шаффлер».

«Господин Ребус! Сегодня выходной? Обычно я вас здесь не вижу в будни».

Фрэнк снова сидел на скамейке, разложив на коленях газету. Одна из вчерашних газет. В ней была статья о каком-то заговоре черной магии в Соединенных Штатах. Богатые люди, как считалось, влиятельные люди, принимающие участие в оргиях и ритуалах. Да, и производители оружия тоже там будут. Вот так они знакомились с политиками и банкирами. Все это было связано.

«Нет, я через минуту пойду на работу. Просто подумал, что зайду. Вот». Он протягивал десятифунтовую купюру. Фрэнк подозрительно посмотрел на нее, потянулся к ней и взял. Что? Неужели Ребус даже не хотел задать ему этот вопрос?

«Ты был прав», — говорил Ребус. «То, что ты мне рассказал об этих двух мужчинах, было абсолютно верно. Ну, почти абсолютно верно. Держи уши открытыми, Фрэнк. И в будущем я постараюсь держать уши открытыми, когда ты будешь со мной говорить».

А затем он повернулся и пошел прочь, обратно по траве к Марчмонту. Фрэнк уставился на деньги. Десять фунтов. Достаточно, чтобы оплатить еще одну длинную прогулку. Ему нужна была длинная прогулка, чтобы прочистить голову. Теперь, когда у них был военный совет в Родосе, лаборатории будут делать зелья для сатанинских ритуалов. Они введут политиков в транс, и... Нет, нет, об этом не стоит думать.

«Мистер Ребус!» — позвал он. «Мистер Ребус! Я иду к своей сестре! Она живет в Данбаре! Вот куда я езжу зимой!»

Но если далекая фигура его и услышала, то не подала никакого знака. Просто продолжала идти. Фрэнк переминался с ноги на ногу. За десять фунтов можно было купить транзисторный радиоприемник, или пару ботинок, куртку или новую шляпу, может быть, маленькую походную плиту. Вот в чем проблема с деньгами: в итоге приходится принимать решения. А если что-то покупаешь, куда это деть? Ему нужно было либо что-то выбросить, либо начать с другого пакета.

В этом и заключалась проблема — быть Фрэнком.


Конкретные доказательства

«Удивительно, что можно найти в этих старых зданиях», — сказал подрядчик, мужчина средних лет в защитном шлеме и комбинезоне. Под комбинезоном виднелись рубашка и галстук — знаки его должности. Он был начальником, бригадиром. Его уже ничто не удивляло, даже раскопки скелета.

«Знаешь, — продолжал он, — в свое время я находил все, от старинных монет до карманных часов. Сколько же ему тогда лет, как ты думаешь?»

«Мы даже не уверены, что это он, пока нет. Дайте нам шанс, мистер Бисфорд».

«Ну, когда мы сможем снова приступить к работе?»

«Позже сегодня».

«Но он, должно быть, очень старый, да?»

«Как вы это поняли?»

«Ну, на нем же нет одежды, да? Они погибли. Для этого нужно время, много времени...»

Ребусу пришлось признать, что этот человек был прав. Однако бетонный пол, под которым были найдены кости... он не выглядел таким уж старым, не так ли? Ребус снова бросил взгляд на подвал. Он находился этажом ниже уровня дороги, в подвале старого здания у Каугейта. Ребус часто бывал в Каугейте; морг был как раз по дороге. Он знал, что старые здания здесь были настоящим лабиринтом, длинные узкие туннели тянулись здесь, там и, казалось, повсюду, полуцилиндрической формы и достаточно высокие, чтобы в них можно было стоять. Этому нынешнему зданию проводили полный комплекс работ — выпотрошили, заменили дренажную систему, заменили проводку. Они разбирали пол в подвале, чтобы проложить новые стоки, а также потому, что там, казалось, было сыро — определенно в этом месте был неприятный запах — и его причину нужно было найти.

Они ожидали найти старые стоки, открытые стоки, возможно. Может быть, даже струйку ручья, что-то, что приведет к сырости. Вместо этого их пневматические дрели нашли то, что осталось от трупа, возможно, возрастом в сотни лет. За исключением, конечно, этого бетонного пола. Ему не могло быть больше пятидесяти или шестидесяти лет, не так ли? Неужели одежда могла испортиться до видимого ничто за такое короткое время? Возможно, это могла сделать сырость. Ребус нашел подвал гнетущим. Запах, теневое освещение, обеспечиваемое переносными лампами, пыль.

Но фотографы закончили, как и патологоанатом, доктор Курт. На этом этапе ему было нечего сказать, кроме того, что он предпочел бы, чтобы скелеты хранились в шкафах, а не ограничивались подвалом. Они заберут кости, а также образцы земли и щебня вокруг находки, и увидят то, что увидят.

«Археология — это не совсем моя специальность», — добавил доктор. «Мне может потребоваться некоторое время, чтобы вникнуть в нее». И он улыбнулся своей обычной улыбкой.


Прошло несколько дней, прежде чем раздался телефонный звонок. Ребус взял трубку.

'Привет ?'

«Инспектор Ребус? Доктор Курт здесь. О нашем истощенном друге».

'Да?'

«Мужчина, ростом пять футов десять дюймов, вероятно, пробыл там между тридцатью и тридцатью пятью годами. Его левая нога была сломана когда-то, задолго до его смерти. Она хорошо срослась. Но мизинец на левой руке был вывихнут и не сросся так хорошо. Я бы сказал, что он был кривым всю его взрослую жизнь. Идеально для послеобеденного чая в Морнингсайде».

«Да?» Ребус прекрасно понимал, что Курт к чему-то клонит. Он также знал, что Курт не тот человек, которого можно торопить.

«Тесты почвы и гравия вокруг скелета показывают следы человеческих тканей, но никаких волокон или чего-либо, что могло бы быть одеждой. Ни обуви, ни носков, ни трусов, ничего. В общем, я бы сказал, что он был похоронен там в целом».

«Но умер ли он там?»

«Не могу сказать».

«Хорошо, от чего он умер ? »

В голосе Курта была почти осязаемая улыбка. «Инспектор, я думал, вы никогда не спросите. Удар по черепу, удар значительной силы по затылку. Убийство, я бы сказал. Да, определенно убийство».


Конечно, были способы отслеживания мертвых, чтобы прийти к почти безошибочной идентификации. Но чем старше преступление, тем менее вероятным становился такой исход. Например, стоматологические записи. В 50-х и 60-х годах их просто не хранили так, как сейчас. Стоматолог, практикующий тогда, скорее всего, к настоящему времени играл бы в гольф почти полный рабочий день. А запись пациента, который не был на осмотре с 1960 года? Скорее всего, выброшена. Кроме того, как указал доктор Курт, зубы этого человека видели мало серьезной работы, несколько пломб, одно удаление.

То же самое касалось и медицинских записей, что не помешало Ребусу проверить. Сломанная левая нога, вывихнутый левый мизинец. Может, какой-нибудь старый врач вспомнит? Но, с другой стороны, может, и нет. Почти наверняка нет. Местные газеты и радио заинтересовались, что было бонусом. Им предоставили всю имеющуюся у полиции информацию, но в результате никакие воспоминания, похоже, не подстегнулись.

Курт сказал, что он не археолог; ну, Ребус тоже не историк. Он знал, что другие случаи — современные случаи — кричали, требуя его внимания. Файлы, сложенные на его столе, были достаточным доказательством этого. Он посвятит этому несколько дней, несколько часов своего времени. Когда тупики начнут собираться вокруг него, он бросит это и вернется к настоящему.

Кто владел зданием в 1950-х? Этого было достаточно легко выяснить: импортер и торговец вином. Hillbeith Vintners, по сути, управляемый одним человеком, владел помещением с 1948 по 1967 год. И да, там был мистер Хиллбейт, вышедший на пенсию из торговли и живущий в Бернтисленде, с домом, выходящим на серебристые пески серого Северного моря.

У него все еще был погреб, и он настоял, чтобы Ребус «немного попробовал» его. Ребус решил, что мистер Хиллбейт любит гостей — социально приемлемый повод выпить. Он не спеша задержался в погребе (там, должно быть, было более 500 бутылок) и появился оттуда с паутиной, свисающей с его кардигана, держа в руках пыльную бутылку чего-то вкусного. Он открыл ее и поставил на каминную полку. Пройдет еще около получаса, прежде чем они смогут с пользой выпить по бокалу.

Господину Хиллбейту, как он сказал Ребусу, семьдесят четыре. Он занимался виноторговлей почти полвека и «ни разу не пожалел ни дня, ни дня, ни даже часа». Повезло тебе, подумал Ребус.

«Вы помните, как вам постелили новый пол в подвале, мистер Хиллбейт?»

«О, да. Этот конкретный погреб предназначался для лучшего бордо. Там была как раз правильная температура, понимаете, и не было никакой вибрации от проезжающих автобусов и тому подобного. Но там было сыро, с тех пор как я переехал. Поэтому я поручил строительной фирме осмотреть его. Они предложили новый пол и некоторые другие изменения. Все казалось довольно простым, и их расценки казались разумными, поэтому я сказал им, чтобы они продолжали».

«И когда это было, сэр?»

«1960 год. Весна того года. Вот, пожалуйста, у меня отличная память в деловых вопросах». Его маленькие глаза сияли на Ребуса сквозь толстые линзы очков. «Я даже могу сказать, во сколько мне обошлась эта работа... а в то время это была приличная сумма. И все впустую, как оказалось. Подвал все еще был сырым, и в нем всегда стоял этот запах , очень нездоровый запах. Я не мог рисковать с бордо, поэтому оно стало общим складом, пустыми бутылками и стаканами, упаковочными ящиками и тому подобным».

«Вы случайно не помните, мистер Хиллбейт, какой запах был до того, как был уложен новый пол?»

«Ну, конечно, там был запах до того, как был постелен пол, но запах после был каким-то другим». Он встал и принес два хрустальных бокала из шкафа с посудой, осматривая их на предмет пыли. «О вине говорят много чепухи, инспектор. О декантировании, о типе бокалов, которые нужно использовать, и так далее. Декантирование, конечно, может помочь, но я предпочитаю ощущение бутылки. Бутылка, в конце концов, часть вина, не так ли?» Он протянул Ребусу пустой бокал. «Мы подождем еще несколько минут».

Ребус сухо сглотнул. Поездка была долгой. «Вы помните название фирмы, сэр, которая выполняла работу?»

Хиллбейт рассмеялся. «Как я мог забыть? Эббот и Форд, так они назывались. Я имею в виду, вы просто не забываете такое название, не так ли? Эббот и Форд. Видите ли, это звучит как Эбботсфорд, не так ли? Это была маленькая фирма, заметьте. Но вы можете знать одного из них, Александра Эббота».

«Из здания Эббот?»

«То же самое. Он сделал себе имя, не так ли? Довольно большое состояние. Он также создал неплохую компанию, но он начинал с малого, как и большинство из нас».

«Как вы думаете, насколько он маленький?»

«О, маленький, маленький. Всего несколько человек». Он встал и протянул руку к каминной полке. «Я думаю, это уже готово к дегустации, инспектор. Если вы протянете свой стакан...»

Хиллбейт наливал медленно, намеренно, следя за тем, чтобы в стакан не попал осадок. Он налил себе еще одну медленную, щедрую порцию. Вино было красновато-коричневым. «Плащ и диск не слишком многообещающие», — пробормотал он себе под нос. Он встряхнул свой стакан и изучил его. «Ноги тоже не многообещающие». Он вздохнул. «О, боже». Наконец Хиллбейт с тревогой понюхал стакан, затем сделал глоток.

«Ура», — сказал Ребус, наслаждаясь глотком. Глотком уксуса. Он сумел проглотить, затем увидел, как Хиллбейт плюнул обратно в стакан.

«Окисление», — сказал старик, словно его жестоко обманули. «Это случается. Я лучше проверю еще несколько бутылок, чтобы оценить ущерб. Вы останетесь, инспектор?» — Хиллбейт звучал заинтересованно.

«Простите, сэр», — сказал Ребус, готовый отступить. «Я все еще на дежурстве».


Александр Эббот, которому было пятьдесят пять лет, все еще считал себя силой, стоящей за Abbot Building Company. Под его началом могла работать дюжина руководителей, которые работали не покладая рук, но компания выросла благодаря его энергии и ярости . Он был председателем, а также занятым человеком. Он ясно дал это понять Ребусу на их встрече в исполнительном офисе ABC. Офис говорил о деловой уверенности, но, по опыту Ребуса, это само по себе мало что значило. Часто, чем в более тяжелом положении находилась компания, тем здоровее она пыталась выглядеть. Тем не менее, Александр Эббот казался достаточно довольным жизнью.

«Во время рецессии», — объяснил он, закуривая слишком длинную сигару, — «вы быстро сокращаете штат сотрудников. Вы придерживаетесь постоянных клиентов, хороших плательщиков и не берете слишком много работы от клиентов, которых вы не знаете. Именно они, скорее всего, вас обманут или обанкротятся, не оставив ничего, кроме счетов. Молодые предприятия... они всегда сильнее всего страдают в рецессию, никакой поддержки, как вы видите. Затем, когда рецессия заканчивается еще на несколько лет, вы отряхиваетесь и снова начинаете рекламировать бизнес, нанимая на работу уволенных вами людей. Вот в чем у нас всегда было преимущество перед Джеком Киркуоллом».

Kirkwall Construction была главным конкурентом ABC в Лоулендсе, когда дело касалось контрактов среднего размера. Несомненно, Kirkwall была более крупной компанией. Ею также управлял человек, «сделавший себя сам», Джек Киркуолл. Величественная фигура. Ребус быстро понял, что между двумя соперниками было мало любви.

Одно только упоминание имени Киркуолла, казалось, охладило дух Александра Эббота. Он жевал сигару, словно это был палец должника.

«Но вы ведь начинали с малого, не так ли, сэр?»

«О, да, они не бывают намного меньше. Мы были прыщом на заднице строительной отрасли в свое время». Он указал на стены своего офиса. «Не то чтобы вы догадались, а?»

Ребус кивнул. «В 1960 году вы были еще небольшой фирмой, не так ли?»

«1960 год. Давайте подумаем. Мы только начинали. Тогда это была не ABC, конечно. Давайте посмотрим. Кажется, в 1957 году я взял кредит у отца и вступил в партнерство с парнем по имени Хью Форд, еще одним самозанятым строителем. Да, все верно. 1960 год, это была Abbot & Ford. Конечно, так оно и было».

«Вы случайно не помните, как работали в виноторговле в Каугейте?»

'Когда?'

«Весна 1960 года».

«Виноторговец?» Аббат нахмурился. «Должен помнить. Давно это было, между прочим. Виноторговец?»

«Вы укладывали новый пол в одном из его подвалов, среди прочих работ. Hillbeith Vintners».

«О, да, Хиллбейт, теперь все возвращается. Я его помню. Маленький забавный парень в очках. Дал нам ящик вина, когда работа была закончена. Мило с его стороны, но вино было немного не тем, насколько я помню».

«Сколько человек работало на этой работе?»

Эббот шумно выдохнул. «Вот теперь вы спрашиваете. Это было более тридцати лет назад, инспектор».

«Я ценю это, сэр. Будут ли какие-нибудь записи?»

Эббот покачал головой. «Может, так и было лет десять назад, но когда мы переехали сюда, многие старые вещи были выброшены. Сейчас я об этом жалею. Было бы неплохо выставить вещи из старых времен, что-то, что мы могли бы разместить в приемной. Но нет, все вещи Эббота и Форда были выброшены».

«Так вы не помните, сколько человек было на этой конкретной работе? Есть ли кто-нибудь еще, с кем я мог бы поговорить, кто-то, кто мог бы...»

«Тогда мы были маленькими, я могу вам это сказать. В основном использовали временную рабочую силу и неполный рабочий день. Я бы не подумал, что для такой масштабной работы нам понадобится больше трех или четырех человек, если не больше».

«Вы не помните, чтобы кто-то пропадал? Не появлялся на работе или что-то в этом роде?»

Эббот ощетинился. «Я сторонник хронометража, инспектор. Если бы кто-то сделал койку, я бы запомнил, я в этом почти уверен. Кроме того, мы были осторожны с тем, кого брали. Никаких ленивых ублюдков, никого, кто бы бежал на полпути к работе».

Ребус вздохнул. Вот один из тупиков. Он поднялся на ноги. «Ну, в любом случае спасибо, мистер Эббот. Было очень мило с вашей стороны найти время, чтобы увидеть меня». Двое мужчин пожали друг другу руки, Эббот поднялся на ноги.

«Вовсе нет, инспектор. Хотел бы я помочь вам с вашей маленькой загадкой. Мне и самому нравятся хорошие детективные истории». Они уже почти дошли до двери.

«О, — сказал Ребус, — еще одно. Где я могу найти вашего старого партнера, мистера Форда?»

Лицо Эббота утратило живость. Голос его внезапно стал голосом старика. «Хью умер, инспектор. Катастрофа на лодке. Он утонул. Черт возьми, случилось нечто ужасное. Черт возьми».

Два тупика.

Телефонный звонок г-на Хиллбейта раздался позже в тот же день, когда Ребус продирался через стенограмму интервью с насильником. Его голова была полна вонючего клея, его желудок был кислотным от кофеина.

«Это инспектор Ребус?»

«Да, здравствуйте, мистер Хиллбейт. Что я могу для вас сделать?» Ребус ущипнул себя за переносицу и зажмурился.

«Я всю прошлую ночь думал об этом скелете».

«Да?» — в перерывах между бутылками вина Ребус не сомневался.

«Ну, я пытался вспомнить, когда выполнялась работа. Может, и не так много, но я точно помню, что в ней участвовало четыре человека. Мистер Эббот и мистер Форд работали над ней практически полный рабочий день, и было еще двое мужчин, один из них подросток, другой за сорок. Они работали более нерегулярно».

«Вы не помните их имен?»

«Нет, только то, что у подростка было прозвище. Все его так называли. Не думаю, что я когда-либо знал его настоящее имя».

«Ну, в любом случае спасибо, мистер Хиллбейт. Я вернусь к мистеру Эбботу и посмотрю, освежит ли его память то, что вы мне рассказали».

«О, так ты с ним говорил?»

«Сегодня утром. Никаких новостей. Я не знал, что мистер Форд умер».

«А, ну, это другое дело».

«Что такое?»

«Бедный мистер Форд. Это был несчастный случай на парусной лодке, не так ли?»

'Это верно.'

«Только я это тоже помню. Видите ли, этот несчастный случай произошел сразу после того, как они закончили работу. Они все время говорили о том, как собираются взять несколько выходных и отправиться на рыбалку. Мистер Эббот сказал, что это будет их первый отпуск за много лет».

Глаза Ребуса теперь были открыты. «Сколько это было после того, как они закончили ваш пол?»

«Ну, я полагаю, сразу после этого».

«Вы помните мистера Форда?»

«Ну, он был очень тихим. На самом деле, говорил только мистер Эббот. Очень тихий человек. Но у меня сложилось впечатление, что он трудолюбивый».

«Вы заметили что-нибудь на его руках? Деформированный мизинец?»

«Простите, инспектор, это было давно».

Ребус это оценил. «Конечно, так и было, мистер Хиллбейт. Вы очень помогли. Спасибо».

Он положил трубку. Да, давно, но все равно убийство, все равно расчетливое и хладнокровное убийство. Ну, перед ним открылась тропа. Не такая уж она и тропа, может, немного заросшая и коварная. Тем не менее... Лучшей походки вперед, Джон. Лучшей походки вперед.


Конечно, он продолжал говорить себе, что он все еще исключает возможности, а не принимает их, поэтому он хотел узнать немного больше о несчастном случае на лодке. Он не хотел получать информацию от Александра Эббота.

Вместо этого, на следующее утро после звонка Хиллбейта, Ребус отправился в Национальную библиотеку Шотландии на мосту Георга IV. Швейцар пропустил его через турникет, и он поднялся по внушительной лестнице в читальный зал. Женщина за столом заполнила для него однодневную читательскую карту и показала, как пользоваться компьютером. Было два ряда компьютеров, которые люди использовали для поиска нужных им книг. Ребус должен был зайти в читальный зал и найти свободное кресло, записать его номер и написать его на своем листке, когда он решил, какой том ему нужен. Затем он подошел к своему креслу и сел, ожидая.

В читальном зале было два этажа, оба окутанные полками со справочниками. Люди, работавшие за длинными столами внизу, казались мутными. Для них это была просто очередная утренняя работа; но Ребус находил все это увлекательным. Один человек работал с картотекой перед собой, к которой он часто обращался. Другой, казалось, спал, положив голову на руки. Ручки царапали бесчисленные листы бумаги. Несколько душ, потерявших вдохновение, просто жевали свои ручки и смотрели на других вокруг них, как это делал Ребус.

В конце концов, ему принесли его том. Это было переплетенное издание Scotsman , содержащее все выпуски за месяцы с января по июнь 1960 года. Две толстые кожаные пряжки удерживали том закрытым. Ребус расстегнул их и начал переворачивать страницы.

Он знал, что ищет, и довольно хорошо знал, где это найти, но это не помешало ему просмотреть футбольные отчеты и заголовки на первых полосах. 1960. Он был занят тем, что пытался потерять девственность и болел за «Хартс». Да, давно.

История не попала на первую страницу. Вместо этого на третьей странице было два абзаца. «Утопление у Нижнего Ларго». Жертва, мистер Хью Форд, описывалась как двадцатишестилетний (на год старше выжившего, мистера Алекса Эббота), житель Даддингстона, Эдинбург. Мужчины, на коротком рыболовном отдыхе, рано утром вышли в море на лодке, арендованной у местного жителя, мистера Джона Томсона. Был шквал, и лодка перевернулась. Мистер Эббот, неплохой пловец, добрался до берега. Мистер Форд, плохой пловец, не доплыл. Мистер Форд далее описывался как «холостяк, тихий человек, застенчивый, по словам мистера Эббота, который все еще находился под наблюдением в больнице Виктории в Кирколди». Было еще немного, но не так много. По-видимому, родители Форда умерли, но у него была сестра, миссис Изабель Хаммонд, где-то в Австралии.

Почему Эббот ничего об этом не упомянул? Может, он хотел забыть. Может, это все еще время от времени вызывало у него плохие сны. И, конечно, он забыл бы о контракте Хиллбейта именно потому, что эта трагедия случилась так скоро. Так скоро. Всего одна строчка напечатанного текста действительно обеспокоила Ребуса; всего одно предложение раздражало.

«Тело мистера Форда до сих пор не найдено».

Записи могут со временем потеряться, но не полицией Файфа. Они отправили то, что у них было, большую часть из них написали выцветшими чернилами на хрупкой бумаге, часть напечатали — плохо. Двое друзей и коллег, Эббот и Форд, отправились в пятницу вечером в отель Fishing-Net в Ларго, прибыв поздно. Как и было условлено, они отправились рано утром следующего дня на лодке, которую наняли у местного жителя Джона Томсона. Авария произошла всего через час или около того после отправления. Лодку нашли. Она перевернулась, но Форда не было видно. Были проведены расследования. Вещи мистера Форда были доставлены обратно в Эдинбург мистером Эбботом после того, как последний был выписан из больницы, получив удар по голове, когда лодка перевернулась. Он также страдал от шока и истощения. Сестру мистера Форда, миссис Изабель Хаммонд, так и не нашли.

Они провели небольшое расследование. Бизнес, который совместно вели господа Эббот и Форд, теперь стал бизнесом мистера Эббота. В записях по делу содержалось немало информации и подозрений — между строк, так сказать. О да, они расследовали дело Александра Эббота, но никаких доказательств не было. Они искали тело, но не нашли. Без тела у них остались только подозрения и мучительные сомнения.

«Да», — тихо сказал себе Ребус, — «но что, если ты искал тело не в том месте?» Не в том месте и не в то время. Работы в подвале закончились в пятницу днем, а к утру субботы Хью Форд перестал существовать.

Тропа, по которой шел Ребус, стала менее заросшей, но все еще была каменистой и опасной, все еще потенциально тупиковой.


Отель Fishing-Net все еще существовал, хотя, по-видимому, сильно изменился с момента своего появления в 1960 году. Нынешние владельцы сказали Ребусу прибыть вовремя к обеду, если он сможет, и он будет за счет заведения. Ларго находился к северу от Бернтисленда, но на том же побережье. Александр Селкирк, прототип Робинзона Крузо Дефо, был связан с рыбацкой деревней. Где-то стояла его небольшая статуя, которую Ребусу показывали в детстве (но только после долгой охоты, как он припоминал). Ларго был живописен, но такими были большинство, если не все, прибрежные деревни в «Ист-Нойке» Файфа. Но это был еще не самый разгар туристического сезона, и клиентами, обедавшими в отеле Fishing-Net, были бизнесмены и местные жители.

Это был хороший обед, такой же живописный, как и его окрестности, но с немного большим вкусом. А после этого владелец, англичанин, для которого жизнь в Ларго была давней мечтой, которая стала явью, предложил показать Ребусу окрестности, включая «ту самую комнату, в которой ваш мистер Форд останавливался на ночь перед своей смертью».

«Как вы можете быть уверены?»

«Я посмотрел в реестре».

Ребусу удалось не выглядеть слишком удивленным. Отель так часто переходил из рук в руки с 1960 года, что он отчаялся найти кого-нибудь, кто помнил бы события тех выходных.

«Регистр?»

«Да, когда мы купили это место, нам оставили много старых вещей. Кладовые были забиты до отказа. Старые бухгалтерские книги и все такое, что относится к 1920-м и 30-м годам. Было достаточно легко найти 1960 год».

Ребус остановился как вкопанный. «Не вздумайте показать мне комнату мистера Форда, не могли бы вы позволить мне взглянуть на этот регистр?»

Он сидел за столом в кабинете управляющего, перед ним лежала открытая касса, а палец мистера Саммерсона тыкал в строку. «Вот, пожалуйста, инспектор, Х. Форд. Зарегистрирован в 23:50, адрес указан как Даддингстон. Номер комнаты семь».

Это была не столько подпись, сколько размытые каракули, а над ней, на отдельной строке, стояла более размашистая подпись Александра Эббота.

«Вы немного опоздали, не правда ли?» — прокомментировал Ребус.

'Согласованный.'

«Я не думаю, что сейчас здесь работает кто-то из тех, кто работал в отеле тогда?»

Саммерсон тихо рассмеялся. «В этой стране люди выходят на пенсию, инспектор».

«Конечно, я просто задался вопросом». Он вспомнил газетную статью. «А как насчет Джона Томсона? Это имя вам что-нибудь говорит?»

«Старый Джок? Джок Томсон? Рыбак?»

'Вероятно.'

«О, да, он все еще где-то здесь. Вы почти наверняка найдете его у причала или в таверне «Харбор».

«Спасибо. Я бы хотел взять этот регистр с собой, если можно?»


Джок Томсон пососал трубку и кивнул. Он выглядел как архетип «старого моряка» — от мешковатых вельветовых брюк до точеного лица и серебристой бороды. Единственным отклонением от нормы была, пожалуй, вода Perrier перед ним на столе в таверне Harbour.

«Мне нравится шипучий напиток», — объяснил он, сделав заказ, — «и, кроме того, мой врач сказал мне воздержаться от алкоголя. Полное воздержание, сказал он, полное воздержание. Либо выпивка уходит, Джок, либо трубка. Никаких споров».

И он жадно посасывал трубку. Потом пожаловался, когда его напиток принесли без «маленького ломтика лимона». Ребус вернулся в бар, чтобы выполнить свою миссию.

«О да», — сказал Томсон, — «помню, как будто это было вчера. Только вспоминать-то особо нечего, не правда ли?»

«Почему ты так говоришь?»

«Два неопытных парня отправляются в плавание на лодке. Советы по управлению лодкой. Конец истории».

«Будет ли плохая погода в то утро?»

«Не особо. Но налетел шквал. Налетел и стих за считанные минуты. Но достаточно долго».

«Как вам показались эти двое мужчин?»

'Что ты имеешь в виду?'

«Ну, они с нетерпением ждали поездки?»

«Не знаю, я их никогда не видел. Тот, что помоложе, это был Эббот? Он позвонил, чтобы заказать у меня лодку, сказал, что они отправятся рано, в шесть или около того. Я сказал ему, что он тупой, но он сказал, что мне нет нужды быть на причале, если я просто приготовлю лодку и скажу ему, какая это. Так я и сделал. К тому времени, как я проснулся тем утром, он уже плыл к берегу, а его приятель стал пищей для рыб».

«То есть вы на самом деле никогда не видели мистера Форда?»

«Нет, и я видел мальчика Эббота только потом, когда его увозила скорая помощь».

Теперь все вставало на место почти слишком легко. И Ребус подумал, что иногда такие вещи видны только задним числом, по прошествии лет. «Не думаю, — рискнул он, — что вы знаете кого-нибудь, кто работал в отеле в то время?»

«Владелец переехал, — сказал Томсон, — кто знает, куда. Возможно, тогда там работала Дженис Драйман. Не могу вспомнить, работала ли она».

«Где я могу ее найти?»

Томсон взглянул на часы за стойкой бара. «Побудь здесь минут десять, ты столкнешься с ней. Она обычно приходит днем. А пока я возьму еще одну, если ты платишь».

Томсон подвинул Ребусу свой пустой стакан. Ребус, определенно, покупал.


Мисс Драйман — «никогда не замужем, никогда не видела смысла» — было около пятидесяти. Она работала в сувенирном магазине в городе и после окончания работы обычно забегала в таверну выпить прохладительного напитка и «немного посплетничать». Ребус спросил, что бы она хотела выпить.

«Лимонад, пожалуйста», — сказала она, — «с каплей виски». И она рассмеялась вместе с Джоком Томпсоном, словно это была их старая и любимая шутка. Ребус, не привыкший играть роль натурала, снова направился к бару.

«О, да», — сказала она, ее губы замерли над стеклом. «Я работала там в то время, все верно. Горничная и вообще собачья тряпка, вот что я».

«Но вы же не увидите, как они прибудут?»

Мисс Драйман выглядела так, будто у нее был какой-то секрет, которым она хотела поделиться. «Никто не видел, как они приехали, я это точно знаю. Миссис Деннис, которая тогда управляла этим местом, сказала, что она бы облажалась, если бы прождала полночи пару рыбаков. Они знали, в каких номерах они находятся, а их ключи остались на стойке регистрации».

«А что насчет входной двери?»

«Оставили открытым, я полагаю. Тогда мир был безопаснее».

«Да, тут ты прав», — добавил Джок Томсон, посасывая ломтик лимона.

«И мистер Эббот и мистер Форд знали, что такова была договоренность?»

«Я так полагаю. Иначе бы это не сработало, не так ли?»

Поэтому Эббот знал, что в отеле никого не будет, если он уедет достаточно поздно перед приездом.

«А что утром?»

«Миссис Деннис сказала, что они проснулись и ушли, прежде чем она что-либо узнала об этом. Она была раздражена, потому что она уже приготовила им на завтрак копченую рыбу, прежде чем поняла это».

Так что утром их тоже никто не видел. На самом деле...

«На самом деле, — сказал Ребус, — никто вообще не видел мистера Форда. Никто в отеле, ни вы, мистер Томсон, никто». Оба выпивохи признали это.

«Но я видела его работы», — сказала мисс Драйман.

«Какие вещи?»

«В его комнате, его одежда и вещи. Тем утром. Я ничего не знала об аварии и пошла убраться».

«В кровати спали?»

«Похоже на то. Простыни все скомканы. А его чемодан лежал на полу, только наполовину распакованный. Не то чтобы там было что распаковывать».

'Ой?'

«Одна смена одежды, я бы сказал. Я помню их, потому что они казались грязными, знаете ли, несвежими. Не те вещи, которые я бы взял с собой в отпуск».

«Что? Как будто он в них работал?»

Она задумалась. «Может быть».

«Нет смысла надевать чистую одежду на рыбалку», — добавил Томсон. Но Ребус его не слушал.

Одежда Форда, одежда, в которой он работал, укладывая пол. Это имело смысл. Эббот избил его дубинкой, раздел и покрыл его тело свежим цементом. Он забрал одежду с собой и положил ее в чемодан, открыл его в номере отеля, взъерошив простыни. Просто, но эффективно. Эффективно все эти тридцать лет. Мотив? Возможно, ссора или простая жадность. Это была маленькая компания, но растущая, и, возможно, Эббот не хотел делиться. Ребус положил на стол пятифунтовую купюру.

«Чтобы прикрыть следующие пару раундов», — сказал он, вставая. «Я лучше пойду. Некоторые из нас еще на дежурстве».


Нужно было что-то сделать. Ему нужно было поговорить со своим начальником, главным инспектором Лодердейлом. И это было для начала. Может быть, на этот раз удастся отследить австралийскую сестру Форда. Должен был быть кто-то, кто мог бы признать, что Форд в юности сломал ногу и что у него был кривой палец. Пока что Ребус мог вспомнить только одного человека — Александра Эббота. Почему-то он не думал, что на Эббота можно положиться, что он скажет правду, всю правду.

Затем был регистрационный журнал отеля. Судебно-медицинская лаборатория могла бы заняться его хитрым ремеслом. Возможно, они смогли бы наверняка сказать, что подпись Форда была просто плохой копией подписи Эббота. Но опять же, ему нужен был образец почерка Форда, чтобы подтвердить, что подпись не была подлинной. Кого он знал, кто мог обладать таким документом? Только Александра Эббота. Или мистера Хиллбейта, но мистер Хиллбейт не смог помочь.

«Нет, инспектор, как я вам уже говорил, именно мистер Эббот занимался всеми документами, всем этим. Если есть счет или квитанция, они будут написаны его рукой, а не мистера Форда. Я не помню, чтобы когда-либо видел, чтобы мистер Форд что-то писал».

Сквозной дороги нет.

Главный инспектор Лодердейл не был полностью сочувствующим. Пока что все, что мог предложить Ребус, — это еще больше предположений в дополнение к предположениям полиции Файфа того времени. Не было никаких доказательств того, что Александр Эббот убил своего партнера. Не было никаких доказательств того, что скелет был Хью Фордом. Более того, не было даже особых косвенных улик. Они могли вызвать Эббота на допрос, но все, что ему нужно было сделать, это заявить о своей невиновности. Он мог позволить себе хорошего адвоката; и даже плохие адвокаты не были настолько глупы, чтобы позволить полиции слишком глубоко копать.

«Нам нужны доказательства, Джон», — сказал Лодердейл, — «конкретные улики. Самым простым доказательством была бы подпись в отеле. Если мы докажем, что это не Форд, то у нас будет Эббот в этом отеле, Эббот в лодке и Эббот, кричащий, что его друг утонул, и все это без Форда. Вот что нам нужно. Все остальное, как оно есть, — чушь. Вы это знаете».

Да, Ребус знал. Он не сомневался, что, проведя час наедине с Эбботом в темном переулке, он получит признание. Но это не сработало так. Это сработало через закон. К тому же, сердце Эббота могло быть не слишком здоровым. 55-ЛЕТНИЙ БИЗНЕСМЕН УМИРАЕТ НА ДОПРОСЕ. Нет, это должно было быть сделано как-то по-другому.

Проблема была в том, что другого выхода не было . Александр Эббот избегал наказания за убийство. Или избегал? Почему его история должна была быть ложной? Почему тело должно было принадлежать Хью Форду? Ответ был: потому что все, казалось, сходилось. Только последний кусочек головоломки давным-давно затерялся под каким-то диваном или креслом, так давно, что мог остаться пропавшим навсегда.


Он не знал, зачем он это сделал. Если сомневаетесь, пройдите по своим следам... что-то вроде того. Может, ему просто понравилась атмосфера. Как бы то ни было, Ребус снова оказался в Национальной библиотеке, ожидая за своим столом, пока слуга принесет ему переплетенный том старых новостей. Он беззвучно пробормотал слова «Вчерашних газет», ожидая. Затем, когда том появился, он с легкостью расстегнул его и открыл страницы. Он прочел апрельские выпуски, прочел майские и июньские. Результаты футбольных матчей, заголовки — а что это было? Фрагмент деловых новостей, едва ли заполнитель в правом нижнем углу страницы. О том, как Kirkwall Construction Company поглощает пару более мелких конкурентов в Файфе и Мидлотиане.

«1960-е годы станут десятилетием революции в строительной отрасли, — сказал управляющий директор г-н Джек Киркуолл, — и Kirkwall Construction намерена ответить на этот вызов посредством роста и качества. Чем мы больше, тем мы лучше. Эти приобретения укрепляют компанию, и они также являются хорошей новостью для рабочей силы».

Это было то самое чувство, которое длилось до 1980-х годов. Джек Киркуолл, непримиримый соперник Александра Эббота. Вот с кем Ребусу следовало бы встретиться...


Однако встречу пришлось отложить на следующую неделю. Киркуолл лежал в больнице на небольшой операции.

«Я в том возрасте, инспектор», — сказал он Ребусу, когда они наконец встретились, — «когда что-то выходит из строя и требует лечения или замены. Как и любая хорошо используемая машина».

И он рассмеялся, хотя смех, по мнению Ребуса, был пустым. Киркуолл выглядел старше своих шестидесяти двух лет, кожа обвисла, цвет лица бледный. Они были в его гостиной, где он в эти дни делал большую часть своей работы.

«С тех пор как мне исполнилось шестьдесят, я только изредка забредал в штаб-квартиру компании на совещания. Я оставляю ежедневные дела своему сыну Питеру. Кажется, он справляется». На этот раз смех был самоиронией.

Ребус предложил еще раз отложить встречу, но когда Джек Киркуолл узнал, что темой обсуждения станет Александр Эббот, он настоял на том, чтобы встреча состоялась.

«Значит, у него проблемы?»

«Может быть», — признал Ребус. На щеках Киркволла, казалось, снова появился румянец, и он немного расслабился в своем откидывающемся кожаном кресле. Ребус не хотел рассказывать Киркволлу эту историю. Киркволл и Эббот все еще были конкурентами по бизнесу. Все еще, казалось, врагами. Учитывая эту историю, Киркволл мог попробовать какую-то закулисную тактику, какие-нибудь слухи в СМИ, и если выяснится, что изначально история исходила от полицейского инспектора, ну. Привет, иск и прощай, пенсия.

Нет, Ребус этого не хотел. Но он хотел узнать, знал ли Киркволл что-нибудь, знал ли он хоть о какой-то причине, по которой Эббот мог захотеть, может быть, нуждаться в том, чтобы убить Форда.

«Продолжайте, инспектор».

«Это произошло довольно давно, сэр. Если быть точным, в 1960 году. Ваша фирма в то время находилась в процессе расширения».

'Правильный.'

«Что вы знали об Эбботе и Форде?»

Киркуолл провел ладонью одной руки по костяшкам другой. «Просто они тоже росли. Конечно, они были моложе нас, намного меньше нас. ABC все еще намного меньше нас. Но они были самоуверенны, они выигрывали какие-то контракты раньше нас. Я положил на них глаз».

«Вы вообще знали мистера Форда?»

«О, да. На самом деле, он был умнее из этих двоих. Я никогда не питал большого уважения к Эбботу. Но Хью Форд был тихим и трудолюбивым. Эббот был тем, кто кричал и привлек внимание к фирме».

«У мистера Форда был кривой палец?»

Киркуолл, казалось, был озадачен вопросом. «Понятия не имею», — сказал он наконец. «Я никогда не встречался с этим человеком, я просто знал о нем. Почему? Это важно?»

Ребус наконец почувствовал, что его извилистая, сужающаяся тропа привела его к краю пропасти. Ничего не оставалось, как повернуть назад.

«Ну, — сказал он, — это бы кое-что прояснило».

«Знаете, инспектор, моя компания была заинтересована в том, чтобы взять Abbot & Ford под свое крыло».

'Ой?'

«Но затем произошел несчастный случай, этот трагический случай. Ну, Эббот взял все под контроль, и его совершенно не заинтересовало ни одно предложение, которое мы могли сделать. Это было просто грубо, на самом деле. Да, я всегда думал, что это была такая счастливая случайность, насколько это касалось Эббота».

«Что вы имеете в виду, сэр?»

«Я имею в виду, инспектор, что Хью Форд был на нашей стороне. Он хотел продать. Но Эббот был против».

Итак, у Ребуса был мотив. Ну, какое это имело значение? У него все еще не было тех конкретных доказательств, которые требовал Лодердейл.

«... Будет ли это видно по его почерку?»

Ребус пропустил то, что сказал Киркуолл. «Простите, сэр, я не расслышал».

«Я спросил, инспектор, если бы у Хью Форда был кривой палец, было бы это заметно по его почерку?»

«Почерк?»

«Потому что у меня было его согласие на поглощение. Он написал мне лично, чтобы сообщить мне об этом. Полагаю, действовал за спиной Эббота. Держу пари, Алекс Эббот был в ярости, когда узнал об этом». Улыбка Киркуолла теперь была яркой. «Я всегда думал, что эта авария была слишком удачной, когда дело касалось Эббота. Слишком аккуратно. Хотя никаких доказательств. Никогда не было никаких доказательств».

«У тебя все еще есть письмо?»

'Что?'

«Письмо от мистера Форда, оно у вас еще сохранилось?»

Ребус теперь дрожал, и Киркволл уловил его волнение. «Я никогда ничего не выбрасываю, инспектор. О, да, у меня это есть. Это будет наверху».

«Могу ли я это увидеть? Я имею в виду, могу ли я это увидеть сейчас?»

«Если хотите», — Киркуолл попытался встать, но остановился. «У Алекса Эббота проблемы, инспектор?»

«Если вы все еще получили то письмо от Хью Форда, то, да, сэр, я бы сказал, что мистер Эббот действительно может оказаться в очень серьезной беде».

«Инспектор, вы сделали старика очень счастливым».


Конечно, это было письмо против слова Алекса Эббота, и он все отрицал. Но теперь было достаточно для суда. Вход в отель, хотя это, возможно, было делом рук Александра Эббота, определенно не был делом рук человека, написавшего письмо Джеку Киркволлу. Ордер на обыск давал полиции полномочия осмотреть дом Эббота и штаб-квартиру ABC. Контракт, составленный между Эбботом и Фордом, когда эти двое мужчин вступили в партнерство, был обнаружен в сейфе адвоката. Подпись совпадала с подписью на письме Джеку Киркволлу. Сам Киркволл явился в суд, чтобы дать показания. Он показался Ребусу совсем другим человеком, чем тот, кого он встречал ранее: бодрым, жизнерадостным, наслаждающимся жизнью в полной мере.

Александр Эббот смотрел со скамьи подсудимых почти с упреком, словно это был очередной деловой трюк в жизни, полной их. Жизнь тоже была приговором судьи.


Видеть вещи

Честно говоря, если вы хотели увидеть Христа где-либо в Эдинбурге, Эрмитаж был идеальным местом.

Или, если дать ему полное название, Hermitage of Braid, названный в честь Braid Burn, который струился через узкую, заросшую кустарником глушь между Blackford Hill и Braid Hills Road. По ту сторону этой дороги Hermitage превратился в поле для гольфа, его неровности были обработаны и хорошо протоптаны, но в солнечные выходные дни сам Hermitage был таким диким местом, каким его желало ваше воображение. Дети бегали между деревьями или бросали палки в ручей. Влюбленных можно было увидеть, держась за руки, когда они преодолевали сложный спуск с Blackford Hill. Собаки бежали, обнюхивая пень и столб, возможно, за ними наблюдали панки, сидящие на вершине выступов. Банку опрокидывали в рот, смакуя пену. Группы пикников спорили о месте, наиболее защищенном от ветра.

Иногда было трудно поверить, что это место находится в Эдинбурге, что главный вход в Эрмитаж находится недалеко от оживленной Комистон-роуд на южном конце Морнингсайда. Протестующие — какими бы они ни были — дежурили у этих ворот пару дней, распевая песни и раздавая свои брошюры «Нет папизму». Время от времени появлялся мегафон, чтобы они могли выступить со своей тирадой. Продавец религиозных безделушек и свечей установил свою палатку через дорогу от протестующих и на безопасном расстоянии вдоль дороги от них. Мегафон чаще всего был направлен на него, поскольку другой видимой цели не было.

Разговор шел, когда прибыл инспектор Джон Ребус. Будет ли день суда таким же, задавался он вопросом, принимая листовку. Будут ли самые громкие голоса принадлежать спасенным? Мегафоны будут предоставлены , подумал он про себя, проходя через ворота. Он изучил листовку. Никакого папства, действительно.

«Почему бы и нет?» И, спрашивая так, он скомкал бумагу и бросил ее в ближайший мусорный бак. Голос следовал за ним, как будто у него была миссия, и он был ею.

«Идолопоклонства быть НЕ должно! Есть только ОДИН Бог, и именно ЕМУ вы должны поклоняться! Не поворачивайте СВОЕ лицо к КУМИРАМ! Добрая Книга — ЕДИНСТВЕННАЯ истина, которая вам НУЖНА!»

Восторг...

Конечно, их было меньшинство, намного уступающее любопытным, которые приходили посмотреть. Но они, в свою очередь, выглядели так, будто их очень скоро превзойдут по численности строители святилищ. Ребусу нравилось думать о себе как о христианине, хотя и со слишком большим количеством вопросов и сомнений, чтобы вступить в союз с какой-либо из сторон, католической или протестантской. Он не мог уйти от того факта, что родился протестантом; но его мать, религиозная женщина, умерла молодой, а отец был равнодушен.

Ребус даже не знал никакой разницы между католиками и протестантами, пока не пошел в школу. Его лучшим другом дошкольного возраста был католик, мальчик по имени Майлз Скелли. Наступил их первый день в школе, мальчиков разделили, отправили в школы в разных концах города. Расставаясь таким образом каждый день, они вскоре обзавелись новыми друзьями и перестали играть вместе.

Это был первый урок Ребуса в «разделении». Но он ничего не имел против католиков. Протестантская община могла называть их «левшами», но сам Ребус пинал мяч левой ногой. Однако он не доверял менталитету святилища. Это беспокоило его: статуи, которые плакали, истекали кровью или двигались. Внезапные видения Девы Марии. Лицо, отпечатанное на плащанице.

Вера должна быть именно такой, рассуждал Ребус. А если ты веришь, то зачем тебе чудеса, особенно те, которые, казалось, больше относятся к Магическому кругу, чем к божественному? Поэтому чем ближе он подходил к самому месту, тем сильнее дрожали его ноги. Там был заросли подлеска, а перед ним чахлое дерево. Вокруг этого дерева были расставлены свечи, маленькие статуэтки, фотографии, написанные молитвы, цветы, все за последние два-три дня. Это было настоящее преображение. Группа людей преклонила колени неподалеку, но на почтительном расстоянии. Их головы были склонены в молитве. Другие сидели, вытянув руки за спину, опираясь на траву. На их лицах были блаженные улыбки, как будто они могли слышать или видеть что-то, чего не мог видеть Ребус. Он внимательно прислушался, но услышал только шепот молитвы и далекий лай собак. Он посмотрел, но увидел только дерево, хотя нужно было признать, что солнечный свет, казалось, особенно ярко улавливал его, выделяя из подлеска позади него.

Из-за самого дерева послышался шорох. Ребус обошел собрание — другого слова для этого собрания не нашлось — и направился к подлеску, где на четвереньках стояли несколько курсантов полиции, на этот раз не поклоняясь, а осматривая землю.

'Что-либо?'

Одна из фигур выпрямилась, надавливая пальцами на позвоночник, когда он выдохнул. Ребус услышал, как хрустнули позвонки.

«Ничего, сэр, ни черта».

«Язык, Холмс, язык. Помните, это святое место».

Детектив-констебль Брайан Холмс выдавил кривую улыбку. Он много улыбался этим утром. Впервые его поставили во главе, и ему было все равно, что он находится в сырой роще, или что он командует толпой недовольных кадетов, или что у него в волосах веточки. Он был во главе. Даже Джон Ребус не мог отнять у него этого.

За исключением того, что он мог. И сделал.

«Ладно», — сказал Ребус, — «хватит. Придется обойтись тем, что есть. Или, вернее, тем, что есть у лаборантов».

Кадеты милостиво поднялись на ноги. Один или двое отряхнули с колен белый меловой порошок, другие отскребли грязь и пятна от травы. «Молодцы, ребята», — признал Ребус. «Не очень-то захватывающе, я знаю, но в этом и заключается работа полиции. Так что если вы идете ради острых ощущений и брызг, подумайте еще раз».

«Это должна была быть моя речь», — подумал Холмс, пока кадеты ухмылялись словам Ребуса. Они согласятся со всем, что он скажет, что сделает. Он был инспектором. Он был инспектором Ребусом. Холмс почувствовал, что теряет высоту и плотность, становясь похожим на клочок низкого тумана или на особенно безобидную тень. Теперь Ребус был главным. Кадеты почти забыли своего бывшего лидера. Они не сводили глаз только с одного человека, и этот человек приказывал им пойти и выпить чаю.

«Что случилось, Брайан?»

Холмс, наблюдая, как кадеты уходят, понял, что Ребус обращается к нему. «Извините?»

«Ты выглядишь так, будто нашел кожевника и потерял шиллинг».

Холмс пожал плечами. «Полагаю, я думаю о том, как я мог получить один шиллинг шесть пенсов. Пока нет новостей о крови?»

«Просто это так же мессиано, как и у вас и у меня».

«Какой сюрприз».

Ребус кивнул в сторону поляны. «Попробуй сказать им это. Они тебе ответят».

«Я знаю. Мне уже выписали штраф за осквернение. Ты знаешь, что они начали выставлять круглосуточную охрану?»

'Зачем?'

«На случай, если Ви Фрис срубят дерево и убегут с ним».

Они уставились друг на друга, а затем расхохотались. Руки быстро потянулись ко ртам, чтобы заглушить звук. Осквернение за осквернением.

«Давай», — сказал Ребус, — «ты выглядишь так, будто и сам не прочь выпить чашечку чая. Я угощаю».

«Вот это чудо», — сказал Холмс, следуя за своим начальником из-за деревьев. Высокий мускулистый мужчина приближался. Он был одет в джинсы и белую футболку. На его шее висел большой деревянный крест, вокруг которого также был повязан красный платок. Его борода была такой же густой и черной, как и его волосы.

«Вы сотрудники полиции?»

«Да», — сказал Ребус.

«Тогда, я думаю, ты должен знать: они пытаются украсть дерево».

«Украсть, сэр?»

«Да, укради. Мы должны нести вахту двадцать четыре часа. Вчера вечером у одного из них был нож, но нас было слишком много, слава богу».

«А ты?»

«Стивен Бирн». Он помолчал. «Отец Стивен Бирн».

Ребус тоже замолчал, переваривая эту новую информацию. «Ну, отец, ты узнаешь этого человека снова? Того, с ножом?»

«Да, возможно».

«Ну, мы могли бы спуститься на станцию и посмотреть фотографии».

Отец Бирн, казалось, оценивал Ребуса. Признавая, что его воспринимают всерьез, он медленно кивнул. «Спасибо, не думаю, что это необходимо. Но я подумал, что вам следует знать. Все может обернуться плохо».

Ребус сдержался, чтобы не сказать «подставить другую щеку». «Нет, если мы можем себе это позволить», — сказал он вместо этого. «Если вы снова увидите этого человека, отец, дайте нам знать немедленно. Не пытайтесь ничего делать самостоятельно».

Отец Бирн огляделся вокруг. «Здесь не так уж много телефонов». Глаза его искрились юмором. Привлекательный мужчина, подумал Ребус. Даже немного харизматичный.

«Ну», — сказал он, — «мы постараемся, чтобы патрульная машина приехала и проверила все. Как это будет?»

Отец Бирн кивнул. Ребус сделал движение, чтобы уйти. «Благослови вас», — услышал он голос мужчины. Ребус продолжал идти, но по какой-то причине его щеки стали ярко-красными. Но это было правильно и надлежаще, в конце концов, не так ли? Правильно, что он должен быть благословлен.

«Блаженны миротворцы», — процитировал он, когда мегафон снова оказался в зоне действия.


История была проста. Три девочки были в Эрмитаже однажды поздно вечером. Закончив школу, они решили срезать путь через парк, подняться на Блэкфорд-Хилл и спуститься по другой стороне к своим домам. Длинный кружной путь для короткого пути, как выразился тогда Ребус.

Они были разумными девушками из хороших католических семей. Им было пятнадцать, и у всех были планы на будущее, включавшие университет и карьеру, а также замужество. Они, казалось, не были склонны к фантазиям или преувеличениям. Они придерживались одной и той же истории на протяжении всего пути. Они были примерно в тридцати ярдах от дерева, когда увидели мужчину. В одну секунду его не было, в следующую он появился. Одетый в белое и с сиянием вокруг него. Длинные волнистые темные волосы и борода. Очень бледное лицо, они были уверены в этом. Он прислонился одной рукой к дереву, другой к боку. Его правый бок — снова, все трое согласились в этом. Затем он убрал руку, и они увидели, что на его боку была кровь. Темно-красное пятно. Они ахнули. Они посмотрели друг на друга, ища подтверждения того, что они видели то, что видели. Когда они снова посмотрели, фигура исчезла.

Они разбежались по домам, но за ужином история вышла наружу в каждом из трех домов. Возможно, на мгновение в нее не поверили. Но тогда зачем девочкам лгать? Родители собрались и пошли в Эрмитаж. Им показали место, дерево. Никого не было видно. Но тут одна из матерей вскрикнула и перекрестилась.

«Посмотрите на это!» — воскликнула она. «Просто посмотрите на это!»

Это был размазанный красный след, еще влажный на коре дерева. Кровь.

Родители обратились в полицию, и полиция провела первоначальный поиск в этом районе, но в это время сосед одной из семей позвонил другу, который был внештатным корреспондентом в воскресной газете. Газета опубликовала историю о «Видении Эрмитажа», и дело начало разрастаться. Кровь, как было сказано, не высохла. И это было правдой, хотя, как знал Ребус, это вполне могло быть связано с реакцией крови и коры. Были найдены следы, но их было так много и они были такими разными, что невозможно было сказать, когда и кем они были оставлены. Родители, например, тщательно обыскали территорию, уничтожив множество потенциальных улик. На земле не было пятен крови. Ни один пациент с боковыми ранами не лечился ни в одной из городских больниц и ни у одного врача.

Описание фигуры было расплывчатым: высокая, худая, длинные волосы и борода, конечно, но были ли волосы каштановыми или черными? Девочки не могли быть уверены. Одета в белое — «как платье», как позже вспоминала одна из них. Но к тому времени история стала достоянием общественности; насколько это исказит ее воспоминания о вечере? А что касается свечения. Ну, Ребус видел, как солнце падало на это конкретное место. Представьте себе низкое солнце, ползучее к вечеру. Это объяснило бы свечение — для рационального человека.

Но затем появились ревностные — с обеих сторон. Верующие и сомневающиеся, несущие свечи или вооруженные мегафонами. Это было спокойное время для новостей: СМИ это нравилось. Девушки хорошо фотографировались. Когда они появлялись на ТВ, ручеек посетителей места превращался в поток. Автобусы, загруженные на север из Уэльса и Англии. Организованные группы прибывали из Ирландии. Парижский журнал подхватил тайну; поэтому, по слухам, появился кабельный канал из США, где читали Библию.

Ребус хотел поднять руки и повернуть течение вспять. Вместо этого течение накатило прямо на него. Суперинтендант Уотсон хотел получить ответы.

«Мне не нравится весь этот фокус-покус», — сказал он с пресвитерианской уверенностью и абердонским напевом. «Я хочу чего-то осязаемого. Я хочу объяснения, в которое я смогу поверить. Понятно?»

Понял. Ребус понял это; так же понял и главный инспектор Лодердейл. Главный инспектор Лодердейл понял, что он хотел, чтобы Ребус что-то с этим сделал. Ребус понял, что руки умываются; что только он должен работать над этим делом. Если сомневаешься, делегируй. Вот тут-то на сцену и вышли Брайан Холмс и его кадеты. Не найдя новых улик — никаких улик и точка — Ребус решил отступить. Интерес СМИ уже угас. Какой-нибудь местный историк время от времени выдвигал «факт» или «теорию», и они на некоторое время оживляли историю — отшельник, который жил в Эрмитаже, казненный за колдовство в 1714 году и, как говорят, до сих пор посещает это место, что-то в этом роде, но это не могло продолжаться долго. Это было похоже на то, как тыкать в угли, не подбрасывая в них дров. Кратковременное свечение, не более. Когда интерес СМИ угас, угаснет и интерес маргинальных сумасшедших. В Корнуолле, Кайрфилли и Ист-Кройдоне уже были подражательные «видения». Появлялись Фомы Неверующие. Более того, кровь ушла, смытая ночным потопом, который также погасил свечи вокруг елки.

Повторение «видения» было необходимо, чтобы существо не умерло. Ребус молился каждую ночь о быстром и милосердном освобождении. Оно не пришло. Вместо этого раздался телефонный звонок в 4 утра.

«Лучше бы это того стоило».

'Это.'

«Тогда продолжай».

«Как скоро вы сможете добраться до Эрмитажа?»

Ребус сел в постели. «Поговори со мной».

«Они нашли тело. Ну, это слишком сильно сказано. Скажем так, они нашли сундук».


Это был сундук, и не из тех, на которые можно наклеить дорожные этикетки.

«Боже милостивый», — прошептал Ребус, глядя на вещь. «Кто ее нашел?»

Холмс и сам выглядел не очень хорошо. «Один из людей-деревьев», — сказал он. «Бродил здесь в поисках места, где можно было бы сделать свои номера два. С собой у него был фонарик. Нашел это. Думаю, можно сказать, что он в состоянии шока. Видимо, как и его брюки».

«Не могу сказать, что виню их». На заднем плане гудел генератор, обеспечивая током три высоких галогенных лампы, освещавших поляну. Несколько офицеров в форме оцепили территорию полосками оранжевой ленты. «То есть никто ее не трогал?»

«Никто к нему не приближался».

Ребус удовлетворенно кивнул. «Лучше так и оставь, пока не приедут судмедэксперты. Где, черт возьми, патологоанатом?»

Холмс кивнул через плечо Ребуса. «Говори о дьяволе», — сказал он.

Ребус обернулся. Двое мужчин в мрачных пальто в стиле Кромби быстро шли к месту происшествия. Один нес черную хирургическую сумку, другой крепко держал руки в карманах, защищая от холодного воздуха. Галоген обманул нескольких местных птиц, которые щебетали во весь голос. Но утро было не за горами.

Главный инспектор Лодердейл коротко кивнул Ребусу, посчитав это приветствие достаточным в данных обстоятельствах. Патологоанатом, доктор Курт, однако (и несмотря на свое имя), был столь же болтлив, как и всегда.

«Доброе утро, инспектор». Ребус, хорошо знавший доктора Курта, ждал неизбежной шутки. Доктор подчинился, указывая на тело. «В последнее время мне нечасто звонят по междугороднему телефону».

Ребус, как и ожидалось, застонал. Доктор просиял. Ребус знал, что будет дальше: банальные заголовки газет. И снова доктор Курт подчинился. «Труп в роще сбивает с толку полицейских», — весело размышлял он, надевая галоши и комбинезон, прежде чем направиться к самому трупу.

Главный инспектор Лодердейл выглядел ошеломленным. Он подошел ближе к Ребусу. «Он всегда такой?»

'Всегда.'

Врач присел, чтобы осмотреть тело. Он попросил изменить положение ламп, затем начал осмотр. Но было время для последнего поворота головы в сторону Ребуса.

«Боюсь, мы опоздали», — крикнул доктор Курт. «Бедняга умер».

Посмеиваясь про себя, он принялся за работу, доставая из футляра магнитофон и время от времени что-то бормоча в него.

Лодердейл наблюдал в течение минуты. Это было примерно на пятьдесят девять секунд дольше, чем нужно. Он снова повернулся к Ребусу. «Что ты можешь мне сказать?»

«О докторе Курте? Или о покойном?»

«О покойном».

Ребус провел пальцами по волосам, царапая кожу головы. Он мысленно перечислял плохие каламбуры, которые все еще доступны доктору Курту — он остался без ног, он не под рукой, потерял голову, не заплатил по счетам, поэтому его отрезали, его все равно отрубили, он не имел права на кровотечение, работал поденщиком, пусть мясник его съест...

'Инспектор?'

Ребус вздрогнул. «Что?»

Лодердейл пристально посмотрел на него.

«О», — сказал Ребус, вспоминая. «Ну, он, конечно, голый. И они не отрубили все конечности, так что мы точно знаем, что это он. Пока больше ничего, сэр. С рассветом мы обыщем местность в поисках недостающих конечностей. В одном я уверен: его здесь не разделывали».

'Ой?'

«Крови нет, сэр. Насколько я могу судить, нет».

«Джентльмены!» — крикнул им Курт, махнув рукой, чтобы они присоединились к нему. Им тоже пришлось надеть эластичную обувь, похожую на плохо подобранные полиэтиленовые пакеты, и комбинезоны. Эксперты-криминалисты хотели бы осмотреть каждый дюйм земли вокруг тела жертвы. Нехорошо оставлять ложные «улики», вроде волокон от куртки или упавшей монеты.

«Что это, доктор?»

«Во-первых, позвольте мне сказать вам, что он мужчина, возрастом где-то между тридцатью пятью и пятьюдесятью. Либо распутные тридцать пять, либо довольно хорошо сохранившиеся пятьдесят. К тому же коренастый, если только ноги не будут в нелепой пропорции к туловищу. Я смогу дать более точную оценку, когда мы положим его на плиту». Его улыбка, казалось, была адресована в первую очередь Лодердейлу. «Прожил мертвым день или больше. Конечно, его привезли сюда в таком состоянии».

«Конечно», — сказал Лодердейл. «Никакой крови».

Доктор кивнул, все еще улыбаясь. «Но есть еще кое-что. Посмотрите сюда». Он указал на то, что осталось от правого плеча. «Вы видите это повреждение?» Он обвел плечо пальцем. Им пришлось наклониться ближе, чтобы увидеть, о чем он говорит. Плечо было атаковано ножом, как будто кто-то пытался его очистить. Все это выглядело неуклюже и непрофессионально по сравнению с другими аккуратными примерами.

«Татуировка», — сказал Ребус. «Должно быть».

«Совершенно верно, инспектор. Они пытались удалить его. После того, как сбросили сюда багажник. Они, должно быть, заметили, что осталась часть татуировки, достаточная, чтобы помочь нам опознать жертву. Так что...» Он переместил палец с культи плеча на землю под ней. Ребус мог различить только клочки кожи.

«Мы можем собрать все воедино», — заявил Ребус.

«Конечно, можем!» Доктор встал. «Они, должно быть, думают, что мы тупые. Они так хлопотали, а потом оставили что-то подобное». Он медленно покачал головой. Ребус затаил дыхание, ожидая. Лицо доктора просветлело. «Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз собирал пазл», — сказал он, открывая сумку, укладывая обратно свои вещи и закрывая ее с громким щелчком. «Открытое и закрытое дело», — сказал он, двигаясь обратно к кордону.

После того, как он ушел, отправившись на свою плиту, чтобы дождаться доставки тела, Лодердейл задержался, чтобы убедиться, что все идет гладко. Так и было, как заверил его Ребус. Затем Лодердейл пожелал ему спокойной ночи. Ребус не думал, что кто-то когда-либо «желал» ему спокойной ночи раньше; не был уверен, что кто-то когда-либо желал кому-то спокойной ночи, за исключением книг и пьес. Особенно странно было получать желанный сон на рассвете. Он мог поклясться, что где-то вдалеке кричал петух, но кто в Морнингсайде будет держать кур?

Он поискал Холмса и нашел его рядом с обитателями деревьев. Ночью дежурный дежурил посменно, по два-три человека за раз в течение двух часов подряд. Холмс болтал, казался небрежным. Он переминался с ноги на ногу, как будто судорога или холод просачивались сквозь его носки.

Не имел опоры: это был еще один аргумент, который мог бы использовать доктор Курт.

«Вы кажетесь очень веселым этим утром, инспектор. Но каждое утро — это повод для праздника само по себе». Сосредоточившись на Холмсе, Ребус не заметил другую фигуру, которая, как и он, направлялась к дереву. Одетый в джинсы, клетчатую рубашку и лесную куртку, но с тем же деревянным крестом. Это был отец Бирн. Небесно-голубые глаза, пронзительные глаза, зрачки, как крошечные точки чернил. Улыбка, расползающаяся от губ и рта к глазам и щекам. Казалось, что в этом процессе участвует даже борода мужчины.

«Не знаю, как насчет веселья, отец Бирн...»

«Пожалуйста, зовите меня Стивен».

«Ну, как я уже говорил, я не знаю, что такое веселье. Ты знаешь, что вчера вечером произошло убийство?»

Теперь глаза широко раскрылись. «Убийство? Здесь?»

«Ну, строго говоря, нет. Но тело было сброшено здесь. Нам нужно поговорить со всеми, кто был здесь вчера. Они могли что-то видеть».

Холмс помахал блокнотом. «Я уже собрал несколько имен и адресов».

«Молодец. Были ли еще угрозы, отец?»

«Угрозы?»

«Помнишь человека с ножом?»

«Нет, насколько мне известно, нет».

«Ну, я бы очень хотел, чтобы вы пришли на станцию и посмотрели, сможете ли вы узнать его на фотографиях».

'Сейчас?'

«Как-нибудь сегодня», — Ребус помолчал. «Когда вам будет удобно».

Отец Бирн уловил смысл паузы. «Ну, конечно. Если вы думаете, что это поможет. Я приду сегодня утром. Но вы не думаете...? Конечно, нет».

Ребус пожал плечами. «Возможно, просто совпадение, отец. Но вы должны признать, это действительно совпадение. Кто-то спускается сюда с ножом. Несколько дней спустя тело появляется не далее чем в трехстах ярдах отсюда. Да, совпадение». Снова пауза. «Как вы думаете?»

Но у отца Бирна, похоже, не было ответа на этот вопрос.


Нет, это не совпадение, Ребус был в этом уверен. Ладно, если вы собираетесь сбросить тело, Эрмитаж был таким же хорошим местом, как и любое другое. Но не на поляне, где на него наткнутся скорее рано, чем поздно. И не так близко к знаменитому дереву, где, как все знали, люди могли находиться круглосуточно, что делало сбрасывание тела поблизости рискованной процедурой. Слишком рискованной. Должна быть причина. Должен быть какой-то смысл. Какое-то послание.

Да, какое-то сообщение.

И разве триста ярдов не слишком большой путь для второго номера? Ну, с этим быстро разобрались. Мужчина признался, что ушел не один. Он ушел со своей девушкой. После того, как он нашел тело, мужчина отправил ее домой. Отчасти потому, что она была в шоке; отчасти чтобы избежать «очернения ее характера». Отец Бирн передал эту новость Ребусу, когда тот пришел в участок, чтобы просмотреть фотографии, — безуспешно.

Новый вид туристов теперь посещал Эрмитаж, чтобы увидеть новый вид «святыни». Они хотели увидеть место, где был обнаружен сундук. Местные жители все еще приводили своих собак, а влюбленные все еще следовали по маршруту пожара; но на их лицах было застывшее выражение, как будто они не хотели признавать, что Эрмитаж, их Эрмитаж, стал чем-то другим, чем, как они никогда не верили, он мог стать.

Ребус, тем временем, играл с пазлом. Татуировка собиралась воедино, хотя это было медленное дело. Были допущены ошибки. И одна ошибка, однажды допущенная, привела к тому, что больше частей были размещены неправильно, пока все это не пришлось разбить и начать заново. Синий был преобладающим цветом, наряду с некоторыми пятнами красного. Темные, чернильные линии, как правило, были прямыми. Это выглядело как профессиональная работа. Тату-салоны были посещены, но данное описание было слишком расплывчатым пока. Ребус показал еще одну конфигурацию частей Брайану Холмсу: это была пятая подобная фотография за неделю. Лаборатория предоставила свой собственный пунктирный контур того, как, по их мнению, дизайн может продолжаться. Холмс кивнул.

«Это Кандинский», — сказал он. «Или один из его последователей. Сплошные полосы цвета. Да, определенно Кандинский».

Ребус был поражен. «Вы имеете в виду, что Кандинский сделал эту татуировку?»

Холмс поднял взгляд от фотографии, смущенно ухмыльнулся. «Извините, я пошутил. Или попытался. Кандинский был художником».

«О», — Ребус был разочарован. «Да», — сказал он, — «да, конечно, он был. Точно».

Чувствуя себя виноватым за то, что вселил надежду в своего начальника, Холмс еще сильнее сосредоточился на фотографии. «Это может быть свастика», — предположил он. «Эти линии...»

«Да». Ребус повернул фотографию к себе, затем ударил по ней рукой. «Нет!» Холмс вздрогнул. «Нет, Брайан, не свастика... Юнион Джек! Это чертов Юнион Джек! »

Как только лаборатория получила проект перед собой, было легко следовать ему в своей реконструкции. Но не просто Union Jack, как они обнаружили. Union Jack с невнятно нарисованными буквами UFF и пулеметом, наполовину скрытым за буквами.

«Борцы за свободу Ольстера», — пробормотал Ребус. «Ладно, давайте вернемся к тем тату-салонам».

Офицер CID в Массельбурге придумал разрыв. Татуировщик там подумал, что узнал в дизайне работу Тэма Финлейсона, но Финлейсон ушел из бизнеса несколько лет назад, и его поиски были тяжелой работой. Ребус даже на мгновение испугался, что мужчина мог быть мертв и похоронен. Это было не так. Он жил со своей дочерью и зятем в Брайтоне.

Детектив из Брайтона посетил адрес и позвонил в Эдинбург, чтобы сообщить подробности. Показав фотографию, Финлейсон вздрогнул, затем, как выразилась его дочь, «принял один из своих оборотов». Были даны таблетки, и, наконец, Финлейсон был в состоянии говорить. Но он был напуган, в этом не было никаких сомнений. Однако, успокоенный информацией о том, что татуировка принадлежит трупу, татуировщик признался. Да, это была его работа. Он сделал ее, может быть, пятнадцать лет назад. А клиент? Молодой человек по имени Филипс. Раб Филипс. Не террорист, просто сорвиголова, ищущий причину.

«Раб Филипс?» Ребус уставился на свой телефон. « Раб Филипс?» Кто еще? Тупой, мелкий негодяй, который провел достаточно времени в тюрьме, этом университете жизни, чтобы стать умным мелким негодяем. И который вырос, возмужал, если хотите, в игрока большой игры. Ну, не совсем Премьер-Лига, но и не воскресный бродяга. Он определенно держал себя в руках последние пару лет. Никаких сплетен на улице о нем; никакой грязи; вообще никаких новостей.

Ну, теперь появились новости. Посещались пабы и клубы, покупались напитки, время от времени выкручивались руки, и информация начала просачиваться. Дом Филипса обыскали, его жену допросили. Она рассказала, что он сказал ей, что едет в Лондон на несколько дней в командировку. Ребус спокойно кивнул и протянул ей фотографию.

«Это татуировка Раба?»

Она побледнела. Потом у нее случилась истерика.

Тем временем дружки и «партнеры» Philips были схвачены и допрошены. Одного или двух отпустили и снова забрали, отпустили и снова забрали. Послание было ясным: CID считало, что они знают больше, чем говорят, и если они не расскажут то, что знают, этот процесс будет продолжаться бесконечно. Конечно, они нервничали, и кто мог их в этом винить? Они не могли знать, кто теперь займет территорию их бывшего босса. Там были люди с обидами и ножами. Чем дольше они торчали в полицейских участках, тем большей обузой они казались.

Они рассказали то, что знали, или столько, сколько нужно было знать CID. Ребуса это устраивало. Раб Филипс, по их словам, начал переправлять наркотики. Ничего серьезного, в основном каннабис, но в больших количествах. Эдинбургский CID много сделал для устранения проблемы с тяжелыми наркотиками в городе, в основном за счет устранения дилеров. Новые дилеры появлялись постоянно, но они были мелкими. Однако Раб Филипс так долго молчал, что не был подозреваемым. И, кроме того, наркотики просто проходили через Эдинбург; они не оставались там. Корабли высаживали их на побережье Файфа или дальше на север. Их привозили в Эдинбург и оттуда переправляли на юг. В Англию. Что, по сути, означало в Лондон. Ребус наводил справки на связь с Ольстером, но никто ничего ему не мог сказать.

«Так кому же в Лондоне отправляются наркотики?»

Опять никто не знал. Или никто не говорил. Ребус сидел за своим столом, и теперь ему предстояло поработать над еще одной головоломкой, но на этот раз в его голове — головоломкой фактов и возможностей. Да, он должен был знать с самого начала. Расчленение равнозначно преступности. Предательство, обман. И наказание за то же самое. Ребус снова потянулся к телефону и на этот раз позвонил в Лондон.

«Инспектор Джордж Флайт, пожалуйста».

Поверьте Флайту, он сделал все так просто. Ребус дал ему описание, и через час Флайт вернулся с именем. Ребус добавил некоторые детали, и Флайт отправился в гости. На этот раз телефонный звонок пришел в квартиру Ребуса. Был поздний вечер, и он полусонный лежал в своем кресле, телефон ждал его на коленях.

Флайт был в хорошем настроении. «Я рад, что ты рассказал мне о ране», — сказал он. «Я задал ему несколько вопросов, заметил, что он немного напряжен. Когда он встал, чтобы проводить меня, я шлепнул его по правому боку. Я сделал это как бы в шутку. Знаешь, не злонамеренно». Он усмехнулся. «Ты бы его видел, Джон. Согнулся, как окровавленный перочинный нож. Конечно, кровь снова пошла. Этот глупый ублюдок не осмотрел его. Я бы не удивился, если бы у него началась инфекция или что-то в этом роде».

«Когда он вернулся из Эдинбурга?»

«Пару дней назад. Думаешь, мы сможем его прижать?»

«Возможно. Хотя нам не помешали бы некоторые доказательства. Но я думаю, что могу что-то с этим сделать».


Как Ребус объяснил Брайану Холмсу, это было больше, чем «предчувствие». Предчувствие было, как мог бы выразиться сам доктор Курт, ударом в темноту. У Ребуса было немного больше света, чтобы работать. Он рассказал историю, пока они ехали по утреннему Эдинбургу к Эрмитажу. Три девушки увидели мужчину, появляющегося из деревьев. Раненого мужчину. Теперь стало ясно, что его зарезали в какой-то стычке ближе к Брейд-Хиллз-роуд или рядом с ней. Переброска наркотиков из одной машины в другую. Попытка двойного обмана. Он был ранен и сбежал с холма в сам Эрмитаж, выйдя на поляну одновременно с девушками, и скрылся, когда увидел их.

Потому что, конечно, ему было что скрывать: свою рану. Он подлатал себя, но слонялся по Эдинбургу, ища мести. Раба Филипса схватили, расчленили, а его тело бросили в Эрмитаже как послание банде Филипса. Послание было: не связывайтесь с Лондоном.

Затем раненый злодей наконец направился обратно на юг. Но он был полной противоположностью Филипсу: он носил яркую одежду. «Вероятно, белый халат», — сказал Ребус Джорджу Флайту. «Белые брюки. У него длинные волосы и борода».

Флайт улучшил описание. «Это белый плащ», — сказал он. «И желтые брюки, вы не поверите. Настоящий старый бывший хиппи». Его звали Шон Маклафферти. «Все на улице знают Шона», — продолжал Флайт. «Но я не знал, что он начал торговать наркотиками. Заметьте, он пробовал все, что угодно, этот».

Маклафферти. «Он случайно не ирландец?» — спросил Ребус.

«London Irish», — сказал Флайт. «Я бы не удивился, если бы IRA забирала десять процентов с его прибыли. Может, и больше. В конце концов, либо он платит, либо они берут верх. Такое случается».

Может, тогда все было так просто. Спор о «разделе». Сторонник ИРА, обнаруживший, что ведет бизнес с татуировкой UFF. Такой микс, который оценил бы и сам старый Молотов.

«Итак, — сказал Брайан Холмс, переварив все это, — инспектор Флайт нанес визит Маклафферти?»

Ребус кивнул. «И он был ранен в правый бок. Ножевое ранение, по словам Джорджа».

«Так почему же мы здесь?» — спросил Холмс.

Они припарковали машину прямо у ворот и теперь шли в Эрмитаж.

«Потому что, — сказал Ребус, — у нас все еще нет доказательств».

«Какие доказательства?»

Но Ребус не говорил; возможно, потому что сам не знал ответа. Они приближались к дереву. Не было никаких признаков некогда вездесущего охранника, но знакомая фигура стояла на коленях перед деревом.

«Доброе утро, отец».

Отец Бирн поднял глаза. «Доброе утро, инспектор. И вам, констебль».

Ребус огляделся вокруг. «Совсем один?»

Бирн кивнул. «Кажется, энтузиазм угас, инспектор. Больше никаких мегафонов, вечеринок в автобусах и камер».

«Кажется, ты испытываешь облегчение».

«Поверьте мне, я такой». Отец Бирн протянул руки. «Мне бы это больше понравилось, а вам?»

Ребусу пришлось кивнуть в знак согласия. «В любом случае, — сказал он, — мы думаем, что можем объяснить, что видели девочки».

Отец Бирн лишь пожал плечами.

«Больше никаких караульных обязанностей?» — спросил Ребус.

«Мужчины перестали нас беспокоить».

Ребус задумчиво кивнул. Его взгляд был устремлен на дерево. «Это не тебя они искали, отец. Это было дерево. Но не по той причине, о которой ты думаешь. Брайан, помоги мне, ладно ? »

Буквальная рука. Ребус хотел, чтобы Холмс сделал стремя из его рук, чтобы Ребус мог поставить на них ногу и подняться на дерево. Холмс оперся о дерево и подчинился, не без тихого стона. Вполне возможно, что Ребус весил на добрых три с половиной стоуна больше его. Но не нам рассуждать почему... и поднимать!

Ребус скреб руками, находя дырки от сучков, мох, но больше ничего, ничего скрытого. Он вглядывался вверх, ища любую трещину в коре, любую щель. Ничего.

«Хорошо, Брайан».

Холмс с благодарностью опустил Ребуса на землю. «Что-нибудь?»

Ребус покачал головой. Он кусал нижнюю губу.

«Вы мне скажете, что мы ищем?»

«МакЛафферти нужно было скрывать от девушек что-то еще, помимо того, что его зарезали. Давайте подумаем». МакЛафферти прошел через рощу, через подлесок, на секунду прислонился к дереву, убежал обратно через рощу.

«Мел!» — Ребус ударил по дереву кулаком.

«Простите?»

«Мел! В то утро я пришел проверить тебя. Когда кадеты встали, на их коленях был белый, порошкообразный мел».

'Да?'

«Ну, смотрите!» Ребус повел Холмса в рощу. «Здесь нет никаких белых камней. Никаких кусков мелового камня. Это был не чертов мел». Он упал на колени и начал яростно копать, загребая руками землю.

Родители девочек испортили землю, сделав белый порошок незаметным. Достаточно, чтобы оставить след на колене брюк, но в остальном едва заметным. Конечно, ничего такого, с чем бы кадет стал возиться. И, кроме того, они искали что-то на земле, а не под ней.

«А!» Он остановился, потрогал место пальцами, затем начал копать вокруг. «Смотри», сказал он, «только один пакет, и он лопнул. Вот что это было. Должно быть, лопнул, когда Маклафферти его закапывал. Лучше вызови эксперта, Брайан. Его кровь и отпечатки пальцев будут повсюду».

«Верно, сэр». Ошеломленный Брайан Холмс выбежал с поляны, затем остановился и повернулся. «Ключи», — объяснил он. Ребус выудил ключи от машины из кармана и бросил их ему. Отец Бирн, который все это время был зрителем, подошел немного ближе.

«Героин, отец. Либо это, либо кокаин. Больше прибыли, чем каннабис, понимаете. В конце концов, все сводится к деньгам. Они заключали сделку. Маклафферти получил ножевое ранение. Он держал в руках пакет, когда это произошло. Каким-то образом скрылся, прибежал сюда, прежде чем успел подумать. Он знал, что ему лучше избавиться от этой штуки, поэтому он ее закопал. Люди, которые беспокоили вас, люди Маклафферти, они охотились именно за этим. Затем они взяли Раба Филипса и разошлись по домам довольные. Если бы не ваше всенощное бдение, у них тоже была бы эта штука».

Ребус замолчал, понимая, что не может донести до священника много смысла. Отец Бирн, казалось, прочитал его мысли и улыбнулся.

«На минуту, инспектор, — сказал он, — мне показалось, что вы говорите на языках».

Ребус тоже ухмыльнулся, чувствуя, что задыхается. С отпечатками Маклафферти на сумке у них будут необходимые доказательства. «Жаль, что вы не получили свое чудо», — сказал он.

Улыбка отца Бирна стала шире. «Чудеса случаются каждый день, инспектор. Мне не нужно, чтобы их придумывали для меня».

Они обернулись, чтобы посмотреть, как Холмс возвращается к ним. Но его глаза были сосредоточены на области слева от них. «Они уже в пути», — сказал он, возвращая Ребусу ключи.

'Отлично.'

«Кстати, кто это был?»

'ВОЗ?'

«Другой человек». Холмс перевел взгляд с Ребуса на Бирна и снова на Ребуса. «Другой человек», — повторил он. «Тот, кто стоял здесь с вами. Когда я возвращался, он был...» Теперь он показывал назад, на ворота, затем налево от дерева. Но его голос замер.

«Нет, неважно», — сказал он. «Я думал... Я просто, нет, неважно. Я должен быть...»

«Видите вещи?» — предположил отец Бирн, его пальцы едва касались деревянного креста на шее.

«Верно, да. Да, видеть вещи».

Призраки, подумал Ребус. Духи леса. Может быть, Раб Филипс или Ведьма из Эрмитажа. Боже мой, этим двоим было бы о чем поговорить, не так ли?


Хорошее повешение


я

Прошло довольно много времени с тех пор, как на Парламентской площади видели эшафот. Довольно много времени прошло с тех пор, как Эдинбург стал свидетелем повешения, хотя, если копнуть глубже в историю, это зрелище могло быть достаточно обычным. Детектив-инспектор Джон Ребус вспомнил, что слышал в каком-то баре историю о том, как преступникам, приговоренным к повешению, давали возможность пробежать расстояние Королевской мили от Парламентской площади до Холируда, преследуемые ревущей толпой. Если преступник добирался до Королевского парка до того, как его ловили, ему разрешалось оставаться там и бродить в безопасности, пока он не выходил за пределы самого парка. Правдивая или нет, эта история вызывала в воображении прекрасный образ негодяев и бродяг, запертых в пределах Артурс-Сит, Солсбери-Крэгс и Уинни-Хилл. Честно говоря, Ребус предпочел бы петлю.

«Это наверняка неудачная шутка, не так ли?»

Шутка. В это время года Эдинбург был полон шуток. Это было время фестиваля, когда молодые люди, театральные люди, наводняли город своим энтузиазмом и энергией. Вы не могли пройти и десяти шагов, чтобы кто-нибудь не всучил вам листовку или не начал умолять вас посетить их постановку. Это были «сумасшедшие из Fringe», как Ребус не очень оригинально, но к своему удовлетворению, назвал их. Они приезжали на две, три или четыре недели, в основном из Лондона, и втискивались в сырые спальные мешки на полу комнат по всему городу, возвращаясь домой гораздо более бледными, гораздо более уставшими и почти всегда более бедными. Не было ничего необычного в неудачных шоу Fringe, тех, которым давали площадку на окраине, тех, у которых не было рецензий, которыми можно было бы похвастаться, тех, которым не хватало рекламы и вдохновения, для этих неудачных шоу, которые играли для однозначных аудиторий, если не для однозначных аудиторий.

Ребусу не нравилось время фестиваля. Улицы становились забитыми, казалось, что все эти художественные страсти вызывают отчаяние, и, конечно же, уровень преступности рос. Карманники любили фестиваль. Грабители находили легкую добычу в перенаселенных, плохо охраняемых общежитиях. И, обнаружив, что их местный паб захвачен «сассенахами», местные жители были склонны время от времени бросать пунш, бутылку или стул. Вот почему Ребус избегал центра города во время фестиваля, объезжая его на своей машине, используя переулки и полузабытые маршруты. Вот почему он был так раздражен тем, что его вызвали сюда сегодня, на Парламентскую площадь, в сердце Фринджа, чтобы стать свидетелем повешения.

«Должно быть, это розыгрыш», — повторил он детективу-констеблю Брайану Холмсу. Двое мужчин стояли перед лесами, на которых висело мягко покачивающееся тело молодого человека. Тело покачивалось из-за свежего ветра, который дул по Королевской Миле со стороны Холируд-парка. Ребус подумал о призраках обитателей королевского парка. Был ли это ветер, созданный ими? «Публицистический трюк пошел не так», — размышлял он.

«По-видимому, нет, сэр», — сказал Холмс. Он перекинулся парой слов с рабочими, которые пытались воздвигнуть нечто вроде занавеса вокруг зрелища, чтобы скрыть его от взглядов сотен любопытных туристов, шумно собравшихся за пределами полицейского кордона. Холмс теперь сверялся со своим блокнотом, пока Ребус, засунув руки в карманы, прогуливался по лесам. Это была довольно ветхая конструкция, что не мешало ей выполнять свою работу.

«Тело было обнаружено в четыре пятьдесят утра. Мы не думаем, что оно пролежало здесь долго. Патрульная машина проезжала мимо около четырех, и они ничего не увидели».

«Это ничего не значит», — пробормотал Ребус.

Холмс проигнорировал замечание. «Покойный принадлежал к группе Fringe под названием Ample Reading Time. Они из Университета Рединга, отсюда и название».

«Это также создает аббревиатуру ART», — прокомментировал Ребус.

«Да, сэр», — сказал Холмс. Его тон сказал старшему офицеру, что Холмс уже сам догадался об этом. Ребус немного поерзал, словно пытаясь согреться. На самом деле, у него была летняя простуда.

«Как мы узнали его личность?» Теперь они стояли перед повешенным, всего в четырех футах от него. Чуть больше двадцати, предположил Ребус. Копна черных вьющихся волос.

«На эшафоте приколот номер места проведения», — говорил Холмс. «Студенческое общежитие прямо по дороге».

«И именно там будет проходить АРТ-шоу?»

«Да, сэр». Холмс сверился с объемистой программкой Fringe, которую он держал за блокнотом. «Это своего рода пьеса под названием «Сцены из повешения». Двое мужчин обменялись взглядами. «Аннотация», продолжил Холмс, сверяясь с записью компании в начале программы, «обещает «волнения, разливы и живое повешение на сцене».

«Живое повешение, да? Ну, нельзя сказать, что они не справились. Поэтому он забирает эшафот с места проведения, вывозит его сюда — я заметил, что он на колесах, вероятно, чтобы было легче вкатывать и выкатывать на сцену — и посреди ночи вешается, и никто ничего не слышит и не видит». Ребус был настроен скептически.

«Ну, — сказал Холмс, — будьте честны, сэр». Он указал в сторону толпы зевак. «Выглядит ли что-нибудь подозрительным в Эдинбурге в это время года?»

Ребус проследил за направлением пальца и увидел, что двенадцатифутовый мужчина наслаждается видом на зрелище, пока где-то справа от него кто-то жонглировал тремя кастрюлями высоко в воздух. Ходулист подошел к кастрюлям, схватил одну из них в воздухе и водрузил себе на голову, помахав толпе, прежде чем уйти. Ребус вздохнул.

«Полагаю, ты прав, Брайан. На этот раз ты можешь оказаться прав».

К ним подошел молодой детектив-констебль, протягивая им сложенный листок бумаги. «Мы нашли это в заднем кармане его брюк».

«А», — сказал Ребус, «предсмертная записка». Он вырвал листок из протянутой руки детектива и прочитал его вслух.

«Жаль, что это не «Двенадцатая ночь »».

Холмс всмотрелся в строку текста. «Это все?»

«Коротко, но мило», — сказал Ребус. «Двенадцатая ночь». Пьеса Шекспира и конец рождественского сезона. Интересно, о чем он говорит?» Ребус снова сложил записку и сунул ее в карман. «Но это предсмертная записка или нет? Это может быть просто записка, напоминание или что-то еще, не так ли? Я все еще думаю, что это трюк, который пошел не так». Он остановился, чтобы кашлянуть. Он стоял рядом с булыжной вставкой Сердца Мидлотиана, и, как многие шотландцы до него, он плюнул на удачу в центр камней в форме сердца. Холмс отвернулся и обнаружил, что смотрит в потускневшие глаза мертвеца. Он обернулся, когда Ребус возился с носовым платком.

«Может быть», — говорил Ребус между ударами, — «нам стоит поговорить с остальными актерами. Не думаю, что им будет чем заняться». Он указал на эшафот. «Пока они не получат обратно свой реквизит. К тому же, у нас есть работа, не так ли?»


II

«Ну, я говорю, мы продолжаем!» — закричал голос. «У нас здесь важная работа, пьеса, которую люди должны увидеть. Если что, смерть Дэвида привлечет зрителей . Мы не должны отталкивать их. Мы не должны паковать чемоданы и ползти обратно на юг».

«Ты больной ублюдок».

Ребус и Холмс вошли в импровизированную аудиторию, когда оратор этих последних трех слов бросился вперед и нанес сильный удар в лицо оратора. Его очки слетели с носа и покатились по полу, остановившись в дюйме или двух от потертых кожаных ботинок Ребуса. Он наклонился, поднял очки и двинулся вперед.

Комната была размером и имела атмосферу, которая подошла бы монастырской трапезной. Она была длинной и узкой, со сценой, построенной вдоль ее узкого фасада, и короткими рядами стульев, уходящими в темноту. Те окна, которые там были, были затемнены, и единственный естественный свет в зале исходил из открытой двери, через которую только что шагнул Ребус, спереди слева от самой сцены.

В комнате их было пятеро, четверо мужчин и женщина. Все выглядели в возрасте от двадцати пяти до двадцати пяти лет. Ребус передал очки.

«Неплохой правый хук», — сказал он нападающему, который с некоторым изумлением смотрел на свою руку, словно с трудом веря, что она способна на такое действие. «Я инспектор Ребус, это детектив-сержант Холмс. А вы?»

Они представились по очереди. На сцене сидела Пэм, которая играла. Рядом с ней был Питер Коллинз, который тоже играл. На стуле перед сценой, скрестив ноги и руки и явно получив огромное удовольствие от одностороннего поединка, свидетелем которого он только что стал, сидел Марти Джонс.

«Я не играю, — громко сказал он. — Я просто проектирую декорации, строю эту чертову штуковину, делаю весь реквизит и работаю со светом и музыкой во время спектакля».

«Значит, это твой эшафот?» — прокомментировал Ребус. Марти Джонс выглядел менее уверенным.

«Да», — сказал он. «Я сделал это слишком хорошо, не так ли?»

«Мы могли бы с таким же успехом обвинить производителя веревок, мистер Джонс», — тихо сказал Ребус. Его взгляд переместился на человека в очках, который теребил ушибленную челюсть.

«Чарльз Коллинз», — угрюмо сказал мужчина. Он посмотрел в сторону Питера Коллинза, сидевшего на сцене. «Никаких родственников. Я режиссер. Я также написал «Сцены из повешения».

Ребус кивнул. «Каковы отзывы?»

Марти Джонс фыркнул.

«Не очень», — признал Чарльз Коллинз. «У нас было всего четыре», — продолжил он, зная, что если он этого не скажет, это сделает кто-то другой. «Они были не совсем лестными».

Марти Джонс снова фыркнул. Напрягая подбородок, словно готовясь принять еще один удар, Коллинз проигнорировал его.

«А зрители?» — спросил Ребус с интересом.

«Паршиво», — сказала Пэм, болтая ногами перед собой, как будто такие новости были не только вполне приемлемыми, но и каким-то образом забавными.

«Средне, я бы сказал», — поправил Чарльз Коллинз. «Если судить по тому, что мне говорили другие компании».

«Вот в чем проблема с постановкой новой пьесы, не так ли?» — со знанием дела сказал Ребус, в то время как Холмс уставился на него. Теперь Ребус стоял посреди группы, как будто давая им напутствие перед постановкой. «Попытка заставить зрителей посмотреть новую работу — всегда проблема. Они предпочитают классику».

«Верно», — с энтузиазмом согласился Чарльз Коллинз. «Вот что я и говорил —» с общим кивком в сторону всех, «им. Классика «безопасна». Вот почему нам нужно бросать людям вызов».

«Чтобы возбудить их, — продолжал Ребус, — даже шокировать их. Не так ли, мистер Коллинз? Устроить им зрелище?»

Чарльз Коллинз, казалось, понял, куда вела линия Ребуса, хотя она и была извращенной. Он покачал головой.

«Ну, они получили настоящее зрелище», — продолжил Ребус, и весь энтузиазм исчез из его голоса. «Благодаря эшафоту мистера Джонса люди получили шок. Кого-то повесили. Кажется, его зовут Дэвид, не так ли?»

«Верно». Это сказал нападавший. «Дэвид Колфилд». Он посмотрел на сценариста/режиссера. «Предположительно, наш друг. Тот, кого мы знаем уже три года. Тот, о ком мы никогда не думали, что он может...»

«А ты?» — Ребус был резв. Он не хотел, чтобы кто-то сейчас сломался, не тогда, когда еще есть вопросы, требующие ответов.

«Хью Клэй». Молодой человек горько усмехнулся. «Дэвид всегда говорил, что это звучит как «укулеле».

«А вы актер?»

Хью Клей кивнул.

«И Дэвид Колфилд тоже?»

Еще один кивок. «Я имею в виду, что мы не совсем профессионалы. Мы студенты. Вот и все. Студенты с претензиями».

Что-то в голосе Хью Клея, его тоне и медленных ритмах заставило комнату потемнеть, и все, казалось, стали менее оживленными и более задумчивыми, вспомнив, наконец, что Дэвид Колфилд действительно мертв.

«И что, по-твоему, с ним случилось, Хью? Я имею в виду, как, по-твоему, он умер?»

Клэй, казалось, был озадачен вопросом. «Он покончил с собой, не так ли?»

«Он это сделал?» Ребус пожал плечами. «Мы не знаем наверняка. Отчет патологоанатома может дать нам лучшее представление». Ребус повернулся к Марти Джонсу, который все время выглядел все менее уверенным. «Мистер Джонс, мог ли Дэвид управлять лесами самостоятельно?»

«Так я и задумал», — ответил Джонс. «То есть Дэвид сам работал над этим каждую ночь. Во время сцены повешения».

Ребус задумался. «А мог ли кто-то другой привести этот механизм в действие?»

Джонс кивнул. «Нет проблем. Петля на шее, которую мы использовали, была муляжом. Настоящая петля была прикреплена вокруг груди Дэвида, под его руками. Он держал веревку за спиной и в нужный момент дергал за нее, люк открывался, и он падал примерно на ярд. Это выглядело чертовски реалистично. Ему пришлось носить подмышки, чтобы избежать синяков». Он взглянул на Чарльза Коллинза. «Это была лучшая часть шоу».

«Но, — сказал Ребус, — леса можно было бы легко переделать, чтобы они работали нормально?»

Джонс кивнул. «Все, что тебе понадобится, это кусок веревки. За кулисами ее полно».

«И тогда ты сможешь повеситься? Действительно повеситься?»

Джонс снова кивнул.

«Или кто-нибудь может тебя повесить», — сказала Пэм, широко раскрыв глаза и тихим от ужаса голосом.

Ребус улыбнулся ей, но, казалось, думал о чем-то другом. На самом деле, он не думал ни о чем конкретном: он позволял им томиться в тишине, позволяя их умам и воображению работать так, как им хотелось.

Наконец он повернулся к Чарльзу Коллинзу. «Как вы думаете, Дэвид покончил с собой?»

Коллинз пожал плечами. «Что еще?»

«Была ли какая-то конкретная причина, по которой он мог совершить самоубийство?»

«Ну», — Коллинз посмотрел на остальную часть труппы. «Шоу», — сказал он. «Обзоры выступления Дэвида были не очень лестными».

«Расскажите мне немного о пьесе».

Коллинз старался не звучать запальчиво, когда говорил. Старался, заметил Ребус, но не получилось. «Мне потребовалась большая часть этого года, чтобы писать», — сказал он. «У нас есть заключенный в южноамериканской стране, которого судили и признали виновным, приговоренным к смертной казни. Пьеса начинается с того, что он стоит на эшафоте с петлей на шее. Сцены из его жизни разыгрываются вокруг него, в то время как его собственные сцены состоят из монологов, касающихся более важных вопросов. Я прошу зрителей задать себе те же вопросы, которые он задает себе на эшафоте. Только ответы, возможно, более срочные, более важные для него, потому что это последнее, что он когда-либо узнает».

Ребус вмешался. Все это звучало ужасно. «И Дэвид все время был на сцене?» Коллинз кивнул. «И сколько это длилось?»

«Где-то от двух часов до двух с половиной, — он бросил взгляд на сцену, — в зависимости от состава актеров».

'Значение?'

«Иногда забывались реплики или пропадала сцена». (Питер и Пэм улыбались в знак соучастия.) «Или просто сбивался темп».

«Никогда я не молился так горячо о том, чтобы наступила смерть», — как выразился один из рецензентов, — добавил Хью Клэй. — «Это была проблема пьесы. Она не имела никакого отношения к Дэвиду».

Чарльз Коллинз, казалось, был готов протестовать. Ребус вмешался. «Но упоминания Дэвида были не совсем добрыми?» — намекнул он.

«Нет», — признался Клей. «Они сказали, что ему не хватало необходимой серьезности , что бы это ни значило».

«Слишком большая роль для слишком маленького актера», — перебил Марти Джонс, снова процитировав.

«Значит, плохие новости», — сказал Ребус. «И Дэвид Колфилд принял их близко к сердцу?»

«Дэвид все принимал близко к сердцу, — пояснил Хью Клей. — Это было частью проблемы».

«Другая часть в том, что уведомления были правдой», — язвительно заметил Чарльз Коллинз. Но Клей, казалось, был готов к этому.

«Переписано и небрежно срежиссировано Чарльзом Коллинзом», — процитировал он. Казалось, намечается еще одна драка. Ребус шумно высморкался.

«Итак, — сказал он. — Отзывов было мало, публика была слабой. И вы не решили исправить ситуацию, устроив небольшой рекламный трюк? Трюк, который просто случился — необязательно по чьей-то вине — и пошел не так?»

Все качали головой, смотрели друг на друга, явно не имея никаких подобных планов.

«Кроме того», — сказал Марти Джонс, — «вы не могли случайно повеситься на этом эшафоте. Вы либо сами хотели это сделать, либо кто-то должен был сделать это за вас».

Опять тишина. Казалось, наступил тупик. Ребус с шумом рухнул в кресло. «Учитывая все обстоятельства», — сказал он со вздохом, — «тебе, возможно, было бы лучше придерживаться « Двенадцатой ночи».

«Это забавно», — сказала Пэм.

«Что такое?»

«Это пьеса, которую мы играли в прошлом году», — объяснила она. «Прошло очень хорошо, не так ли?» Она повернулась к Питеру Коллинзу, который кивнул в знак согласия.

«Мы получили несколько хороших отзывов об этом», — сказал он. «Дэвид был блестящим Мальволио. Он держал вырезки приколотыми к стене своей спальни, не так ли, Хью?»

Хью Клей кивнул. У Ребуса было отчетливое ощущение, что Питер Коллинз пытался на что-то намекнуть, возможно, на то, что Хью Клей видел больше стен спальни Дэвида Колфилда, чем было строго необходимо.

Он пошарил в кармане, извлекая записку из-под платка. Брайан Холмс, как он заметил, держался в кулисах, словно второстепенный персонаж в второстепенной сцене. «Мы нашли записку в кармане Дэвида», — без предисловий сказал Ребус. «Возможно, ваш прошлогодний успех объясняет это». Он зачитал ее им. Чарльз Коллинз кивнул.

«Да, это похоже на Дэвида. Возвращаемся к былой славе».

«Ты думаешь, это именно то, что он означает?» — спросил Ребус между делом.

Коллинз кивнул. «Вы должны знать, инспектор, что актеры тщеславны. Чем больше актер, тем больше его эго. И Дэвид, признаю, был порой очень одаренным актером». Он снова начал разглагольствовать, но Ребус позволил ему продолжить. Возможно, это был единственный способ, которым режиссер мог общаться со своими актерами.

«Это было бы так похоже на Дэвида — впасть в депрессию, даже покончить с собой из-за плохих новостей, и так же в его стиле — решить устроить как можно более эффектный уход, чтобы попасть в заголовки газет. Мне кажется, ему это блестяще удалось».

Никто, казалось, не собирался противоречить ему в этом, даже ярый защитник Дэвида Колфилда, Хью Клей. Это была Пэм, которая заговорила, наконец, со слезами на глазах.

«Мне только жаль Мари», — сказала она.

Чарльз Коллинз кивнул. «Да, Мари проявила себя в «Сценах повешения»».

«Она имеет в виду, — процедил Хью Клэй сквозь зубы, — что ей жаль Мари, потому что она потеряла Дэвида, а не потому, что Мари больше не может играть в твоей ужасной пьесе».

Ребус почувствовал минутное смущение, но постарался не показывать этого. Марти Джонс, однако, все видел.

«Другой член ART», — объяснил он Ребусу. «Она вернулась в квартиру. Она хотела побыть одна некоторое время».

«Она очень расстроена», — согласился Питер Коллинз.

Ребус медленно кивнул. «Она и Дэвид были...?»

«Помолвлены», — сказала Пэм, и слезы уже лились из ее глаз, а рука Питера Коллинза обнимала ее за плечи. «Они собирались пожениться после того, как «Грань» будет закончена».

Ребус украдкой взглянул на Холмса, который в ответ поднял брови. Как и в любой хорошей мелодраме, говорили поднятые брови. Поворот в конце каждого кровавого акта.


III

Квартира, которую группа арендовала, за, как показалось Ребусу, значительные деньги, была безвкусной, но просторной, на втором этаже на Моррисон-стрит, недалеко от Лотиан-роуд. Ребус уже бывал в этом квартале, во время расследования кражи со взломом. Это было много лет назад, но единственным отличием в многоквартирном доме, похоже, была установка общего домофона у главной двери. Ребус проигнорировал домофон и толкнул тяжелую наружную дверь. Как он и предполагал, она все равно была не заперта.

«Кровавые студенты» — один из немногих комментариев Ребуса во время короткой, извилистой поездки по задней части Замка к Ашер-холлу и Лотиан-роуд. Но ведь и Холмс, который вел машину, тоже был студентом, не так ли? Так что Ребус не стал развивать свою тему. Теперь они поднимались по крутой винтовой лестнице, пока не добрались до второго этажа. Марти Джонс сказал им, что на двери написано имя BLACK. Обокрав студентов на необоснованную арендную плату (хотя, без сомнения, это текущая ставка), мистер и миссис Блэк уехали на месячный отпуск на вырученные деньги. Ребус одолжил ключ у Джонса и использовал его, чтобы впустить Холмса и себя. Коридор был длинным, узким и более темным, чем лестничный пролет. За ним находились три спальни, ванная, кухня и гостиная. Молодая женщина, не совсем подростком, вышла из кухни с кружкой кофе. На ней была длинная мешковатая футболка и больше ничего, а вид у нее был сонный и взъерошенный, а глаза были красными.

«О», — сказала она, пораженная. Ребус быстро отреагировал.

«Инспектор Ребус, мисс. Это детектив-констебль Холмс. Один из ваших друзей одолжил нам ключ. Можно поговорить?»

«О Дэвиде?» Глаза у нее были огромные, как у лани, лицо маленькое и круглое. Волосы короткие и светлые, тело стройное и хрупкое. Даже в горе — возможно, особенно в горе — она была очень привлекательна, и Холмс снова поднял брови, когда она провела их в гостиную.

На полу лежали два спальных мешка, книги в мягкой обложке, будильник, кружки чая. Рядом с гостиной была кладовка, большой шкаф для одежды. Они часто использовались студентами, чтобы сделать дополнительную комнату во временной квартире, и свет, льющийся из полуоткрытой двери, сказал Ребусу, что это все еще ее функция. Мари вошла в комнату и выключила свет, прежде чем присоединиться к двум полицейским.

«Это комната Пэм», — объяснила она. «Она сказала, что я могу лечь там. Я не хотела спать в нашей... в своей комнате».

«Конечно», — сказал Ребус, полный понимания и сочувствия.

«Конечно», — повторил Холмс. Она дала им знак сесть, что они и сделали, опустившись на диван, по консистенции напоминающий зефир. Ребус боялся, что не сможет подняться без посторонней помощи, и изо всех сил старался удержаться в вертикальном положении. Мари тем временем устроилась, поджав под себя ноги, с завидной осанкой на единственном в комнате стуле. Она поставила кружку на пол, а затем задумалась.

«Хотите ли вы ...?»

Оба мужчины покачали головой. Ребусу показалось, что в ее голосе есть что-то особенное. Холмс его опередил.

«Вы француз?»

Она слабо улыбнулась, затем кивнула в сторону детектива-констебля. «Из Бордо. Вы знаете его?»

«Только по репутации своего вина».

Ребус снова высморкался, хотя вытащить платок из кармана было нелегко. Холмс понял намек и закрыл рот. «Ну что, мисс...?» — начал Ребус.

«Ивер, Мари Ивер».

Ребус медленно кивнул, играя с платком, а не пытаясь положить его обратно в карман. «Нам сказали, что вы были помолвлены с мистером Колфилдом».

Ее голос был почти шепотом. «Да. Не официально, вы понимаете. Но было — обещание».

«Понятно. А когда было дано это обещание?»

«О, я точно не уверен. Март, апрель. Да, начало апреля, я думаю. Весна».

«А как обстояли дела у вас с Дэвидом?» Она, казалось, не совсем поняла. «Я имею в виду», сказал Ребус, «каким Дэвид показался тебе?»

Она пожала плечами. «Дэвид был Дэвидом. Он мог быть...» — она подняла глаза к потолку, подыскивая слова, «невозможным, нервным, волнующим, вспыльчивым». Она улыбнулась. «Но в основном волнующим».

«Не склонны к самоубийству?»

Она серьезно задумалась. «О, да, я полагаю», — призналась она. «Склонен к самоубийству, как и актеры. Он принимал критику близко к сердцу. Он был перфекционистом».

«Как долго вы его знали?»

«Два года. Я познакомился с ним через театральную группу».

«И ты влюбился?»

Она снова улыбнулась. «Не сразу. Между нами была некая... конкуренция, можно сказать. Это помогло нашей игре. Я не уверена, что это помогло нашим отношениям в целом. Но мы выжили». Осознав, что она сказала, она замолчала, ее глаза потускнели. Рука легла на лоб, когда, опустив голову, она попыталась взять себя в руки.

«Мне жаль», — сказала она, разрыдавшись. Холмс поднял брови: кто-то должен быть здесь с ней. Ребус пожал плечами: она справится сама. Брови Холмса остались поднятыми: сможет ли? Ребус оглянулся на крошечную фигурку, поглощенную креслом. Всегда ли актеры могут отличить реальный мир от иллюзорного?

Мы выжили. Это была интересная фраза, которую вы использовали. Но она была интересной молодой женщиной.

Она пошла в ванную, чтобы ополоснуть лицо водой, и пока ее не было, Ребус воспользовался возможностью неловко подняться на ноги. Он снова посмотрел на диван.

«Черт возьми», — сказал он. Холмс только улыбнулся.

Когда она вернулась, снова успокоившись, Ребус спросил, не оставил ли Дэвид Колфилд где-нибудь записку. Она пожала плечами. Он спросил, не против ли она, чтобы они быстро осмотрелись. Она покачала головой. Итак, никогда не отказываясь от подарка, Ребус и Холмс начали искать.

Постановка была довольно простой. Пэм спала в кладовке, а Марти Джонс и Хью Клэй разместили спальные мешки на полу в гостиной. Мари и Дэвид Колфилд делили самую большую из трех спален, а Чарльз и Питер Коллинз имели по одной комнате каждый. Комната Чарльза Коллинза была навязчиво опрятной, узкая односпальная кровать была заправлена на ночь, а на одеяле лежала копия «Сцен из повешения», покрытая заметками на полях и с несколькими длинными речами, все Колфилда, по-видимому, вырезанными. На машинописном тексте лежал карандаш, свидетельство того, что Чарльз Коллинз принимал мнение критиков близко к сердцу и пытался сократить пьесу, как мог.

Комната Питера Коллинза была гораздо больше по вкусу Ребусу, хотя Холмс сморщил нос, увидев ношеное нижнее белье под ногами, содержимое поспешно распакованного рюкзака, разбросанное по всем поверхностям. Рядом с неубранной кроватью, рядом с переполненной пепельницей, лежал еще один экземпляр пьесы. Ребус пролистал его. Закрывая его, его внимание привлекли какие-то каракули на внутренней стороне обложки. Грубые сердечки были выстроены вокруг слов «Я люблю Эдинбург». Его улыбка быстро стерлась, когда Холмс поднес к нему пепельницу.

«Не совсем Silk Cut», — говорил Холмс. Ребус посмотрел. Окурки в пепельницах были сделаны из папиросной бумаги, обернутой вокруг скрученных полосок картона. Те, кто курил травку, называли их «тараканами», хотя он не мог вспомнить, почему. Он издал звук, похожий на цоканье.

«И что мы делали здесь, когда нашли это?» — спросил он. Холмс кивнул, зная правду: они, вероятно, не смогли бы предъявить обвинение Питеру Коллинзу, даже если бы захотели, поскольку не было никаких причин для их пребывания в его комнате. Мы искали чужую предсмертную записку, которая, вероятно, не произведет впечатления на современных присяжных.

Двухместная комната, которую делили Мари Иверт и Дэвид Колфилд, была самым грязным местом. Мари помогла им разобрать несколько вещей Колфилда. Его дневник оказался тупиком, поскольку он начал его добросовестно 1 января, но записи прекратились 8 января. Ребус, который сам пытался вести дневник, знал это чувство.

Но в конце дневника были газетные вырезки, в которых подробно описывался триумф Колфилда в « Двенадцатой ночи» прошлого года. Мари тоже получила похвалу за роль Виолы, но слава досталась Мальволио. Она снова немного всплакнула, читая рецензии. Холмс сказал, что сварит еще чашку кофе. Он хочет, чтобы она забрала Пэм из театра? Она покачала головой. С ней все будет в порядке. Она обещала, что сделает это.

Пока Мари сидела на кровати, а Холмс наполнял чайник, Ребус вернулся в гостиную. Он заглянул в кладовку, но не увидел там ничего интересного. Наконец, он вернулся к спальным мешкам на полу. Мари возвращалась в комнату, когда он наклонился, чтобы поднять книгу в мягкой обложке, лежавшую рядом со спальным мешком. Это был « Костер тщеславия» Тома Вулфа. У Ребуса дома был экземпляр в твердом переплете, все еще нераспечатанный. Что-то упало с задней стороны книги, кусок карточки. Ребус поднял его с пола. Это была фотография Мари, стоящей на крепостных валах замка с памятником Скотту позади нее. Ветер яростно развевал ее волосы по лицу, и она пыталась убрать их с глаз, улыбаясь в камеру. Ребус протянул ей фотографию.

«Тогда у тебя волосы были длиннее», — сказал он.

Она улыбнулась и кивнула, глаза ее увлажнились. «Да», — сказала она. «Это было в июне. Мы приехали посмотреть на место».

Он помахал ей книгой. «Кто фанат Тома Вулфа?»

«О, — сказала она, — она ходит по рукам. Думаю, Марти как раз сейчас ее читает». Ребус снова пролистал книгу, на мгновение задержавшись взглядом на внутренней стороне обложки. «У Тома Вулфа была неплохая карьера», — сказал он, прежде чем положить книгу обложкой вниз, как и прежде, рядом со спальным мешком. Он указал на фотографию. «Мне положить ее обратно?» Но она покачала головой.

«Это принадлежало Дэвиду», — сказала она. «Думаю, я бы хотела его оставить».

Ребус улыбнулся добродушной улыбкой. «Конечно», — сказал он. Затем он кое-что вспомнил. «Родители Дэвида. Вы вообще общались?»

Она покачала головой, ужас нарастал в ней. «О Боже», — сказала она, — «они будут опустошены. Дэвид был очень близок со своими матерью и отцом».

«Хорошо», — сказал Ребус, — «дайте мне подробности, и я позвоню им, когда вернусь на станцию».

Она нахмурилась. «Но я не... Нет, извини», — сказала она, «все, что я знаю, это то, что они живут в Кройдоне».

«Ну, неважно», — сказал Ребус, зная, что родители уже были уведомлены, но заинтересованный тем, чтобы предполагаемая невеста Колфилда знала их адрес лишь смутно. Если бы Дэвид Колфилд был так близок со своими матерью и отцом, разве им не сказали бы о помолвке? А когда им сказали, разве они не захотели бы познакомиться с Мари? Знания Ребуса в английской географии были не совсем такими, как у Мастермайнда, но он был совершенно уверен, что Рединг и Кройдон не находятся на противоположных концах страны.

Интересно, все очень интересно. Холмс вошел с тремя кружками кофе, но Ребус покачал головой, внезапно превратившись в бодрого старшего офицера.

«Нет времени на это, Холмс», — сказал он. «Нас ждет много работы на станции». Затем он обратился к Мари: «Береги себя, мисс Ивер. Если мы можем что-то сделать, не стесняйтесь».

Ее улыбка была обаятельной. «Спасибо, инспектор». Она повернулась к Холмсу, принимая у него кружку. «И вам спасибо, констебль», — сказала она. Выражение лица Холмса заставило Ребуса ухмыляться всю дорогу до участка.


IV

Там улыбка быстро исчезла. Там было сообщение с пометкой СРОЧНО от полицейского патологоанатома, который просил Ребуса позвонить ему. Ребус нажал семь цифр на своем новомодном телефоне. У этой штуки была память на двадцать номеров, и где-то в этой памяти был однозначный номер, который соединил бы его с патологоанатомом, но Ребус никак не мог вспомнить, какой номер какой, и он постоянно терял листок бумаги со всеми номерами памяти на нем.

«Сейчас четыре», — напомнил ему Холмс, как раз когда он дошел до конца набора номера. Он бросил на Холмса полунахмуренный взгляд, когда сам патологоанатом ответил.

«О, да, Ребус. Привет. Речь идет об этой твоей повешенной жертве. Я на него посмотрел. Ручное удушение, я бы сказал».

«Да?» — Ребус, размышляя о Мари Ивер, ждал какой-нибудь шутки.

«Я не думаю, что вы меня понимаете, инспектор. Ручное удушение. От латинского manus, что означает рука. Судя по температуре тела, я бы сказал, что он умер между полуночью и двумя часами ночи. Его повесили на этой штуковине некоторое время спустя. Синяки вокруг горла определенно соответствуют давлению большим пальцем, особенно».

«Вы хотите сказать, что его кто-то задушил?» — спросил Ребус, на самом деле для Холмса.

« Думаю, я тебе это и говорил, да. Если узнаю что-то еще, дам знать».

«Судебно-медицинские эксперты с вами?»

«Я связался с лабораторией. Они присылают кого-то с какими-то сумками, но, честно говоря, мы начали с того, что думали, что это простое самоубийство. Возможно, мы непреднамеренно уничтожили мельчайшие обрывки доказательств».

«Не волнуйся», — сказал Ребус, теперь уже как исповедник, смягчая чувство вины. «Просто возьми то, что сможешь».

Он положил трубку и уставился на своего детектива-констебля. Или, скорее, уставился сквозь него. Холмс знал, что есть время для разговоров и время для молчания, и что это относилось к последней категории. Ребусу потребовалась целая минута, чтобы выйти из задумчивости.

«Ну, черт возьми, — сказал он. — Сегодня утром мы разговаривали с убийцей, Брайан. К тому же хладнокровным. И мы даже не знали об этом. Интересно, что случилось со знаменитым полицейским «нюхом» на злодея. Есть идеи?»

Холмс нахмурился. «О том, что случилось со знаменитым полицейским «носом»?»

«Нет», — вскричал Ребус, раздраженный. «Я имею в виду, есть ли у вас какие-либо идеи, кто это сделал?»

Холмс пожал плечами, затем достал программку Fringe из кармана пиджака, где она лежала свернутой. Он начал переворачивать страницы. «Мне кажется», — сказал он, — «где-то играет Агата Кристи. Может, почерпнем несколько идей?»

Глаза Ребуса загорелись. Он выхватил программку из рук Холмса. «Не обращай внимания на Агату Кристи», — сказал он, сам начиная читать программу. «Нам нужен Шекспир».

«Что, Макбет? Гамлет? Король Лир ?»

«Нет, не трагедия, хорошая комедия, что-то, что радует душу. Ага, вот и все». Он ткнул пальцем в открытую страницу. «Двенадцатая ночь». Это пьеса для нас, Брайан. Это именно та пьеса, которая нам нужна».

Проблема, на самом деле, в конце концов была: какая Двенадцатая ночь? Их было три на выбор, плюс еще одна на самом фестивале. Одна из версий Fringe предлагала обновление гангстерского Чикаго, другая играла с полностью женским составом, а третья могла похвастаться футуристическим сценическим дизайном. Но Ребус хотел традиционной еды, поэтому выбрал выступление на фестивале. Была только одна загвоздка: это был полный аншлаг.

Не то чтобы Ребус считал это заминкой. Он подождал, пока Холмс позвонил своей девушке Нелл Стэплтон и извинился перед ней за какую-то вечернюю помолвку, которую он разрывал, затем двое мужчин поехали в лицей, спрятавшись за залом Ашера, чтобы быть почти невидимыми для невооруженного глаза.

«В пять часов будет представление», — объяснил Ребус. «Нам просто нужно успеть». Они успели. Была небольшая задержка, пока Ребус объяснял управляющему, что это действительно полицейское дело, а не какая-то культурная тусовка в последнюю минуту, и для них нашли место в пыльном углу в задней части партера. Когда они вошли, свет уже погас.

«Я не был на спектакле много лет», — сказал Ребус Холмсу, взволнованный перспективой. Холмс, ошеломленный, улыбнулся в ответ, но глаза его начальника уже были устремлены на сцену, где поднимался занавес, играла гитара, а мужчина в бледно-розовых колготках лежал на богато украшенной скамье, выглядя таким же уставшим от жизни, как и сам Холмс. Почему Ребус всегда должен был работать инстинктивно и всегда в одиночку, никогда никому не посвящая того, что он знал или думал, что знает? Может, потому, что он боялся неудачи? Холмс подозревал, что так и было. Если держать свои идеи при себе, то невозможно доказать, что ты не прав. Что ж, у Холмса были свои собственные идеи по этому делу, хотя будь он проклят, если посвящал в них Ребуса.

«Если музыка — пища любви...» — раздался голос со сцены. И это было еще одно — Холмс умирал с голоду. Неудивительно, что в последних рядах его урчащий желудок вскоре составит конкуренцию звукам со сцены.

«Вы пойдете на охоту, мой господин?»

«Что, Курио?»

«Олень».

«Да, я так и делаю, самое благородное, что у меня есть...»

Холмс украдкой взглянул на Ребуса. Сказать, что внимание старика было поглощено, было бы преуменьшением. Он подождет до конца первого акта, а затем улизнет в ближайшую закусочную. Оставьте Ребуса его Шекспиру; Холмс был националистом, когда дело касалось литературы. Жаль, что Хью МакДиармид так и не написал пьесу.


На самом деле, Холмс отправился на прогулку, вверх и вниз по Лотиан-роуд до отеля Caledonian на севере и Толкросс на юге. Лотиан-роуд была центром быстрого питания Эдинбурга, и разнообразие предлагаемого вызвало нерешительность. Пицца, бургеры, кебабы, китайская еда, печеный картофель, еще бургеры, еще пицца и некогда вездесущий магазин рыбы и чипсов (сейчас чаще филиал ресторана кебабов или бургеров). Не определившись, он проголодался еще сильнее и остановился на пинту пива в шумном амбаре паба, прежде чем, наконец, остановиться на рыбном ужине, назвав себя националистом как в кулинарии, так и в литературе.

К тому времени, как он вернулся в театр, актеры уже выходили, чтобы принять аплодисменты. Ребус хлопал так же громко, как и все остальные, на его лице было видно удовольствие. Но когда занавес опустился, он повернулся и вытащил Холмса из зала, обратно в фойе и на улицу.

«Рыба с чипсами, а?» — сказал он. «Вот это идея».

«Откуда вы знаете?»

«Я чувствую запах уксуса, исходящий от твоих рук. Где чиппи?»

Холмс кивнул в сторону Толкросса. Они пошли. «Так ты чему-нибудь научился?» — спросил Холмс. «Из пьесы, я имею в виду?»

Ребус улыбнулся. «Больше, чем я надеялся, Брайан. Если бы ты был внимателен, ты бы тоже это заметил. Единственная речь, которая имела значение, была в первом акте. Речь Шута, которого зовут Фесте. Интересно, кто играл Фесте в постановке ART в прошлом году? На самом деле, я думаю, что могу догадаться. Ну же, где эта закусочная? Человек может умереть с голоду на Лотиан-роуд, ища что-то хотя бы отдаленно съедобное».

«Это недалеко от Толлкросса. Ничего особенного».

«Лишь бы это меня наполняло, Брайан. Нас ждет долгий вечер».

'Ой?'

Ребус энергично кивнул. «Охота за сердцем, Брайан». Он подмигнул молодому человеку. «Охота за сердцем».


В

Дверь квартиры на Моррисон-стрит открыл Питер Коллинз. Он выглядел удивленным, увидев их.

«Не волнуйся, Питер», — сказал Ребус, проталкиваясь мимо него в коридор. «Мы здесь не для того, чтобы надевать на тебя наручники за хранение». Он понюхал воздух в коридоре, затем хмыкнул. «Уже? Такими темпами тебя закидают камнями еще до новостей в десять».

Питер покраснел.

«Ничего, если мы войдем?» — спросил Ребус, уже неторопливо направляясь по коридору в гостиную. Холмс последовал за ним в дом, извиняясь и улыбаясь. Питер закрыл за ними дверь.

«Они почти все вышли», — крикнул Питер.

«Так что я вижу», — сказал Ребус, уже находясь в гостиной. «Привет, Мари, как ты себя чувствуешь?»

«Здравствуйте еще раз, инспектор. Мне немного лучше». Она была одета и чопорно сидела на стуле, положив руки на колени. Ребус посмотрел в сторону дивана, но передумал садиться. Вместо этого он оперся на довольно жесткий подлокотник дивана. «Я вижу, вы все собираетесь идти». Он кивнул в сторону двух рюкзаков, припаркованных у стены гостиной. Спальные мешки с пола были сложены, как и книги и будильники.

«Зачем нам оставаться?» — спросил Питер. Он плюхнулся на диван и провел рукой по волосам. «Мы думали, что поедем всю ночь. Вернемся в Рединг к рассвету, если повезет».

Ребус кивнул. «Значит, шоу не продолжается?»

«Это было бы чертовски бессердечно, не думаешь?» — говорит Питер Коллинз, бросая взгляд на Мари.

«Конечно», — согласился Ребус. Холмс расположился между дверью гостиной и рюкзаками. «Так где же все?»

Мари ответила: «Пэм и Марти пошли на последнюю прогулку».

«А Чарльз наверняка где-нибудь напивается», — добавил Коллинз. «Сожалеет о своем проваленном шоу».

«А Хью?» — спросил Ребус. Коллинз пожал плечами.

«Я думаю», — сказала Мари, — «Хью тоже пошел напиваться».

«Но, без сомнения, по разным причинам», — предположил Ребус.

«Он был лучшим другом Дэвида», — тихо ответила она.

Ребус задумчиво кивнул. «На самом деле, мы просто столкнулись с ним — буквально».

«Кто?» — спросил Питер.

«Мистер Клей. Кажется, он сейчас в середине похода по пабам на Лотиан-роуд. Мы выходили из закусочной и наткнулись на него, когда он петлял, направляясь к следующему бару».

«О?» — Коллинз, похоже, не проявил особого интереса.

«Я рассказал ему, где в этом районе находятся лучшие пабы. Он, похоже, не знал».

«Это было мило с твоей стороны», — сказал Коллинз, и в его голосе звучала ирония.

«Как мило с их стороны оставить тебя в покое, не правда ли?»

Вопрос повис в воздухе. Наконец Мари заговорила. «Что ты имеешь в виду?»

Но Ребус поерзал на своем насесте и на этом закончил комментарий. «Нет», — сказал он вместо этого, — «просто я думал, что мистер Клей, возможно, имел лучшее представление о пабах, учитывая, что он был здесь в прошлом году, а затем снова в июне, чтобы осмотреть место. Но, конечно, как он был достаточно любезен, чтобы объяснить, в июне его здесь не было . Были экзамены. Некоторым людям приходилось учиться усерднее, чем другим. Только трое из вас приехали в Эдинбург в июне». Ребус поднял палец, блестящий от жира чипсов. «Пэм, которая, как я бы сказал, определенно влюблена в тебя, Питер». Коллинз улыбнулся этому, но слабо. Ребус поднял второй, а затем и третий палец. «И вы двое. Только вы трое. Полагаю, с этого все и началось».

«Что?» Кровь отхлынула от лица Мари, сделав ее каким-то образом еще прекраснее, чем когда-либо. Ребус снова пошевелился, словно проигнорировав ее вопрос.

«Неважно, кто сделал ту твою фотографию, которую я нашел в «Костре тщеславия» . Теперь он смотрел на нее совершенно спокойно. «Важно то, что она там была. А на внутренней стороне обложки кто-то нарисовал пару сердец, очень похожих на те, что я случайно увидел на копии пьесы Питера. Важно, что на своей копии пьесы Питер также написал слова «Я люблю Эдинбург». Питер Коллинз был готов возразить, но Ребус старательно игнорировал его, не сводя глаз с Мари, так что в комнате могли быть только они двое.

«Ты сказала мне, — продолжил он, — что ты приедешь в Эдинбург, чтобы проверить место проведения. Я понял, что «ты» — это все вы, но Хью Клей меня правильно понял. Ты приехала без Дэвида, который был слишком занят учебой, чтобы отправиться в поездку. И ты сказала мне еще кое-что ранее. Ты сказала, что твои отношения с ним «выжили». Выжили что? — спросил я себя потом. Ответ кажется довольно простым. Выжили короткую интрижку, интрижку, которая началась в Эдинбурге и длилась все лето».

Теперь, только сейчас, он повернулся к Питеру Коллинзу. «Разве не так, Питер?»

Коллинз, чье лицо было испещрено гневом, попытался встать.

«Сядь», — приказал Ребус, вставая. Он подошел к камину, повернулся и столкнулся с Коллинзом, который, казалось, исчезал в диване, уменьшаясь в размерах с течением времени. «Ты любишь Эдинбург», — продолжил он, — «потому что именно там началась твоя маленькая интрижка с Мари. Справедливо, в таких вещах никогда не бывает чьей-то вины, не так ли? Тебе удалось сохранить это в тайне. Книга Тома Вулфа принадлежит тебе, и та фотография, которую ты хранил в ней — возможно, забыв о ее существовании — эта фотография могла бы стать разоблачением, но с другой стороны, все это могло бы быть очень невинным, не так ли?

«Но трудно держать что-то в тайне, когда ты часть очень маленькой группы. В прошлом году вас было шестнадцать в ART; это могло бы сделать это управляемым. Но не тогда, когда вас было всего семеро. Я не уверен, кто еще об этом знает. Но я уверен, что Дэвид Колфилд узнал». Ребусу не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Мари снова рыдает. Он продолжал смотреть на Питера Коллинза. «Он узнал, и вчера вечером, поздно и за кулисами, возможно, пьяные, вы двое поссорились. Довольно драматично в своем роде, не так ли? Ссорились из-за героини и все такое. Но во время ссоры вы просто случайно задушили Дэвида Колфилда». Он замолчал, ожидая опровержения, которого не последовало.

«Возможно», — продолжил он, — «Мари хотела пойти в полицию. Я не знаю. Но если бы она это сделала, вы убедили ее не делать этого. Вместо этого вы придумали что-то более драматичное. Вы бы представили это как самоубийство. И, Боже, какое самоубийство, такое, которое сам Дэвид мог бы только что попытаться совершить». Ребус продвигался вперед, не показывая виду, так что теперь он стоял прямо над Питером Коллинзом.

«Да», — продолжал он, — «очень драматично. Но записка была ошибкой. Она была слишком умной, видите ли. Вы думали, что все воспримут ее как ссылку на успех Дэвида в прошлогодней постановке, но вы сами знали, что в ней был двойной смысл. Я только что был на «Двенадцатой ночи». Она была чертовски хороша. В прошлом году вы играли Фесте, не так ли, Питер? У него есть одна речь... как она звучит?» Ребус, казалось, пытался вспомнить. «Ах да: «Многие хорошие повешения предотвращают неудачный брак». Да, вот так. И вот тогда я понял наверняка».

Питер Коллинз тонко улыбался. Он смотрел мимо Ребуса на Мари, его глаза были полны и влажны. Его голос, когда он говорил, был нежен. «Многие хорошие повешения предотвращают плохой брак; и за то, что отворачиваешься, пусть лето подтвердит это».

«Верно», — сказал Ребус, с готовностью кивая. «Лето подтвердило это, конечно. Летний роман. Вот и все. Не стоит того, чтобы убивать кого-то, не так ли, Питер? Но это тебя не остановило. И повешение было таким уместным, таким аккуратным. Когда ты вспомнил цитату Шута, ты не смог удержаться и положил эту записку в карман Дэвида». Ребус покачал головой. «Еще один дурак, мистер Коллинз. Еще один дурак».


Брайан Холмс в ту ночь отправился домой из полицейского участка в мрачном настроении. Движение также было медленным, и любители театра входили и выходили между почти неподвижными машинами. Он опустил водительское окно, пытаясь сделать салон менее душным, менее забитым, и вместо этого впустил выхлопные газы и ароматный вечерний воздух. Почему Ребусу приходилось быть таким умным ублюдком так часто? Казалось, он всегда подходил к делу под странным углом, как будто кто-то вырезал из бумаги фигуру, которую, по-видимому, случайным образом можно было сложить, чтобы получилась скульптура оригами, замысловатая и узнаваемая.

«Слишком умен для собственного блага», — сказал он себе. Но он имел в виду, что его начальник был слишком умен для собственного блага Холмса. Как он мог ожидать, что будет блистать, быть замеченным, продвигаться вперед к повышению, когда именно Ребус всегда на два шага впереди придумывал ответы? Он вспомнил мальчика в школе, который всегда обыгрывал Холмса по всем предметам, кроме истории. И все же Холмс поступил в университет; мальчик — чтобы работать на ферме отца. Все может измениться, не так ли? Хотя все, чему он, казалось, научился у Ребуса, — это как держать свои мысли при себе, как быть хитрым, как, ну, как действовать. Хотя все это было правдой, он все равно был бы лучшим дублером, каким только мог быть. Однажды Ребуса не будет рядом, чтобы придумать ответы, или — случай, который еще более достоин наслаждения — он не сможет найти ответы. И когда придет это время, Холмс будет готов выйти на сцену. Сейчас он чувствовал себя готовым, но, по его мнению, каждый дублер должен чувствовать то же самое.

Улыбающаяся девочка-подросток бросила в его окно мухоловку. Он слышал, как она прошла вдоль ряда машин, крича «Приходите и посмотрите наше шоу!». Маленький желтый листок бумаги запорхал на пассажирское сиденье и остался там, лицом вверх, преследовать Холмса всю дорогу обратно к Нелл. Снова помрачнев, он подумал, как все могло бы быть по-другому, если бы Пристли назвал пьесу « Вызов детектива-констебля» .


Око за око

До того, как он приехал в Эдинбург в 1970 году, инспектор Джон Ребус запечатлел в своем сознании образ жизни в доходном доме. Доходные дома были чем-то из Горбалов в первые годы века, местами нищеты и отчаяния, безопасными убежищами для паразитов и болезней. Это были вынужденные жилища беднейших представителей рабочего класса, класса почти без класса, подкласса. Хотя доходные дома возвышались высоко в воздух, их с таким же успехом можно было бы вырыть глубоко в земле. Они были заменой пещеры обществом.

Конечно, в 1960-х годах планировщики придумали нечто еще более возмутительное — многоквартирный дом. Даже города с большим количеством свободной земли начали возводить эти экономящие пространство ужасы. Возможно, моральная реабилитация доходного дома как-то связана с этим новым претендентом. В наши дни доходный дом может вмещать все общество в микрокосме — благородную старую деву на первом этаже, холостяка-бухгалтера этажом выше, затем бармена, а над барменом, всегда, казалось, на самом верху дома, студентов. Такое сочетание было возможным только потому, что на двух верхних этажах располагались квартиры, сдаваемые в аренду отсутствующими домовладельцами. Некоторые из этих домовладельцев могли владеть более чем сотней отдельных квартир — как это было впечатляюще в Глазго, где, по слухам, эта цифра в одном или двух случаях достигала четырехзначного числа.

Но в Эдинбурге все было по-другому. В Эдинбурге планировщики Нового города девятнадцатого века придумали улицы модных домов, все из которых, на взгляд Ребуса, выглядели как доходные дома. Некоторые процветающие районы города, такие как Марчмонт, где жил сам Ребус, не могли похвастаться ничем, кроме доходных домов. А с учетом стоимости жилья, даже более жалкие улицы переживали своего рода ренессанс, отчищенные до блеска новыми владельцами-арендаторами, которые сохранили кухонную плиту в гостиной как «оригинальную черту».

Улицы вокруг Истер-роуд были таким же хорошим примером, как и любой другой. Эффект домино дошел до Истер-роуд поздно. Людям сначала пришлось решить, что они не могут позволить себе Стокбридж, затем, что они не могут позволить себе ничего из Нового города или его ближайших окрестностей, и, наконец, они могли оказаться на Истер-роуд, не случайно, а каким-то образом по воле судьбы. Вскоре предприимчивая душа увидела свою возможность и открыла деликатесную или немного элитное кафе, к большому смущению «местных». Это были тихие, приветливые люди по большей части, люди, которым нравилось видеть, как реставрируются доходные дома, даже если они не могли понять, почему кто-то платит хорошие деньги за бутилированную французскую воду. (В конце концов, вам всегда говорили держаться подальше от воды во время зарубежных отпусков, не так ли?)

Несмотря на это, иногда Alfa Romeo или Golf GTi могли быть злонамеренно поцарапаны, как и слишком чистый 2CV или желанный Morris Minor. Но поджог? Покушение на убийство? Ну, это было немного серьезнее. Это был действительно очень серьезный поворот событий. Этот трюк был отточен расистами в смешанных районах. Вы выливали бензин через почтовый ящик квартиры, затем вы поджигали тряпку и бросали ее через почтовый ящик, поджигая ковер в коридоре и гарантируя, что побег из возникшего пожара будет затруднен, если не невозможен. Конечно, шум, запах бензина означали, что обычно кто-то внутри квартиры был предупрежден заранее, и в основном эти пожары не распространялись. Но иногда... иногда.

«Его зовут Джон Броди, сэр», — сообщил Ребусу полицейский констебль, когда они стояли в коридоре больницы. «Возраст — тридцать четыре года. Работает в страховой компании в бухгалтерском отделе».

Ничто из этого не стало новостью для Ребуса. Он был в квартире на втором этаже, недалеко от Истер-роуд, теперь пропахшей сажей и водой; предстояла неприятная уборка. Огонь быстро распространился по коридору. Несколько курток и пальто, висевших на вешалке, загорелись, и пламя перекинулось на стены и потолок. Броди, спавший в постели (все произошло около часа ночи), проснулся от пожара. Он набрал 999, затем попытался потушить огонь сам, с довольно большим успехом. Коврик из гостиной оказался полезным, чтобы погасить распространение огня по коридору, а несколько кастрюль с водой смягчили огонь. Но за это пришлось заплатить — ожоги рук, ладоней и лица, а также отравление дымом. Соседи, услышав дым, выломали дверь как раз в тот момент, когда прибыла пожарная машина. Сотрудники CID, вызванные на место происшествия подозрениями полицейского констебля, поговорили с некоторыми из соседей. Тихий человек, мистер Броди, сказали они. Порядочный человек. Он переехал всего несколько месяцев назад. Работал в страховой компании. Никто не думал, что он курит, но они, похоже, предположили, что он оставил где-то горящую сигарету.

«Неважно. Даже если предположить, что мы живем в Олд-Рики». И жилец первого этажа хихикал себе под нос, пока его жена не закричала из квартиры, что через потолок течет вода. Мужчина выглядел беспомощным и разъяренным.

«Страховка должна покрыть это», — прокомментировал Ребус, подливая масла в огонь проблем... нет, не самый лучший образ. Муж отправился на дальнейшее расследование, а другие жильцы многоквартирного дома начали сползать в постель, оставив Ребуса направиться в сам выгоревший коридор.

Но даже без пожарного причина пожара была Ребусу ясна. Леденяще ясна. Запах бензина был повсюду.

Он осмотрел остальную часть квартиры. Кухня была крошечной, но могла похвастаться большим подъемным окном, выходящим вниз на задний двор и на заднюю часть многоквартирного дома через дорогу. Ванная была еще меньше, но содержалась в очень чистом состоянии. Никакого круга грязи вокруг ванны, никаких разбросанных полотенец или трусов, ничего не замоченного в раковине. Очень аккуратный холостяк был мистер Броди. Гостиная тоже была не загромождена. Серия гравюр в рамах более или менее покрывала одну стену. Подробные изображения птиц. Ребус бросил взгляд на одну или две: пеночка-весничка, усатая синица. Конечно, комнаты нужно будет переделать, иначе запах гари останется там навсегда. Страховка, вероятно, покроет это. Броди был страховым агентом, не так ли? Он бы знал. Может, он даже выжмет чек из компании, не слишком торгуясь.

Наконец, Ребус вошел в спальню. Здесь было грязнее, в основном из-за поспешно отброшенного постельного белья. Пижамные штаны лежали скомканными на самой кровати. Тапочки и использованная кружка стояли на полу возле кровати, а в углу, рядом с маленьким шкафом, штатив, на котором была закреплена хорошая модель зеркальной камеры. На полу у стены лежала книга большого формата Better Zoom Pictures с фотографией скопы на обложке. Вероятно, одна из скоп Лох-Гартена, подумал Ребус. Он водил туда свою дочь пару раз в прошлом. Туристов, много их, он видел, но скоп там не было.

Если бы кто-нибудь спросил его, что он считает самым странным в квартире, он бы ответил: нет телевизора. Чем же мистер Броди тогда занимался вечером?

Без всякой причины Ребус наклонился и заглянул под кровать, и был вознагражден стопкой журналов. Он вытащил один. Мягкое порно, специальный выпуск «жен читателей». Он засунул его обратно на место. Требуемый компаньон для сна аккуратного холостяка. И, отчасти, ответ на его предыдущий вопрос.

Он вышел из квартиры и разыскал одного или двух из еще бодрствующих соседей. Никто ничего не видел и не слышал. Доступ к самому многоквартирному дому был легким: нужно было просто толкнуть входную дверь, замок которой недавно сломался и ждал, когда его починят.

«Есть ли причина, — спросил Ребус, — по которой кто-то мог бы затаить обиду на мистера Броди?»

Это заставило их задуматься. Тогда не было дымящейся сигареты, но был поджог. Но были покачивание взъерошенных голов. Без причины. Очень тихий человек. Держался особняком. Работал в страховании. Всегда останавливался поболтать, если встречал его на лестнице. Всегда быстро убирал лестницу, когда подходила его очередь, не как некоторые, о которых они могли бы упомянуть. Вероятно, он тоже быстро платил за аренду. Чай подавали на кухне одной из квартир на первом этаже, где утешали шутника «Старого Рики».

«Я покрасил этот потолок всего три месяца назад. Знаете, сколько стоит фактурная краска?»

Вскоре все нашли ответ. Жена мужчины выглядела скучающей. Она улыбнулась хозяйке чаепития.

«Разве первый пожарный не был красавцем?» — сказала она.

'Который из?'

«Тот, у кого голубые глаза. Тот, кто сказал нам не волноваться. Он мог бы подвезти меня в любое время».

Хозяйка фыркнула в свой чай. Ребус извинился и ушел.


Ребусу уже приходилось сталкиваться с поджогами расистского толка. Он даже сталкивался с «антияппи»-атаками, обычно в виде граффити на машинах или внешних стенах домов. Переоборудованный склад в Лейте был расписан лозунгом « ДОМА ДЛЯ НУЖДАЮЩИХСЯ, А НЕ ДЛЯ ЖАДНЫХ». Нападение на Броди казалось более личным, но стоило рассмотреть все возможные мотивы. Он мысленно вычеркивал пункты из списка, пока ехал в больницу. Оказавшись там, он поговорил с полицейским в коридоре и, кивнув несколько раз головой, вошел в палату, где Джону Броди «удобно было». Несмотря на час, Броди был далек от сна. Он опирался на подушку, его руки лежали перед ним поверх простыней. Преобладали толстые кремово-белые ватные диски и тонкие на вид повязки. Часть его волос была сбрита, чтобы можно было обработать ожоги на коже головы. У него не было бровей, а только остатки ресниц. Его лицо было круглым и блестящим; легко представить, как оно рассмеялось, но, вероятно, не сегодня вечером.

Ребус выбрал стул из кучи у дальней стены и сел, только после этого представившись.

Голос Броди дрожал. «Я знаю, кто это сделал».

«О?» Ребус понизил голос, из уважения к спящим телам вокруг него. Это было не совсем то, как он ожидал, что разговор начнется.

Броди сглотнул. «Я знаю, кто это сделал, и знаю, почему она это сделала. Но я не хочу выдвигать обвинения».

Ребус не собирался говорить, что это решение не зависело от самого Броди. Он не хотел, чтобы этот человек замолчал. Он хотел, чтобы он молчал. Он кивнул, как будто соглашаясь. «Могу ли я что-нибудь тебе дать?» — спросил он, приглашая к дальнейшим признаниям, как будто от одного друга к другому.

«Она, должно быть, немного чокнутая», — продолжал Броди, как будто Ребус вообще ничего не говорил. «Я тогда сказал это полиции. Она чокнутая, сказал я. Должно быть. Ну, это доказывает это, не так ли?»

«Думаешь, ей нужна помощь?»

«Может быть. Вероятно». Он на мгновение задумался. «Да, почти наверняка. Я имею в виду, это заходит слишком далеко, не так ли? Даже если вы думаете, что у вас есть основания. Но у нее не было оснований. Полиция сказала ей это».

«Но им не удалось ее убедить».

'Это верно.'

Ребус думал, что играет довольно хорошо. Очевидно, Броди был в шоке. Может быть, он даже немного лепетал, но пока его заставляли говорить, Ребус мог бы сложить воедино любую историю, которую он пытался рассказать. С кровати раздался хриплый, сухой смех.

Глаза Броди блеснули. «Ты ведь не понимаешь, о чем я говорю, да?» Ребусу пришлось покачать головой. «Конечно, не понимаешь. Ну, я выпью глоток воды, а потом расскажу».

И он это сделал.


Утро было ярким, но серым: «солнечно и ливневые дожди», как выразился бы синоптик. Еще не совсем наступила осень. Слишком короткое лето могло преподнести сюрпризы. Ребус ждал в своей комнате — его стол располагался недалеко от батареи — пока не нашлись два полицейских констебля. Они были встревожены, когда вошли, пока он их не успокоил. Да, как и просили, они принесли с собой свои блокноты. И да, они действительно очень хорошо помнили этот инцидент.

«Все началось с анонимных телефонных звонков», — начал один из них. «Они казались достаточно искренними. Мисс Хупер рассказала нам об одном из них. У нее звонит телефон. Мужчина на другом конце провода представляется инспектором полиции и говорит ей, что есть анонимный звонок, который просматривает справочник Эдинбурга, набирая номер за номером. Он говорит, что ее номер может скоро появиться, но полиция отследила ее линию. Так что она может заставить этого мужчину говорить как можно дольше».

«О, да». На самом деле Ребусу не нужно было слышать остальное. Но он терпеливо выслушал историю констебля.

«Позже в тот же день мужчина действительно позвонил. Он задал ей несколько очень личных вопросов, и она заставила его говорить. После этого она позвонила в полицейский участок, чтобы узнать, поймали ли они его. Только, конечно, имя, которое назвал так называемый инспектор, в участке не знали. Это был сам анонимный звонок, который ее подставил».

Ребус медленно покачал головой. Это было старо, но умно. «Так она жаловалась на анонимные звонки?»

«Да, сэр. Но потом звонки прекратились. Так что это не казалось чем-то плохим. Не было необходимости в перехвате оператором или смене номера или чем-то еще».

«Какой была мисс Хупер в то время?»

Констебль пожал плечами и повернулся к своему коллеге, который теперь заговорил. «Немного нервничал, сэр. Но это было понятно, не так ли? Очень милая леди, я бы сказал. Не замужем. Я не думаю, что у нее даже был парень». Он повернул голову к своему коллеге. «Разве она не говорила что-то подобное, Джим? »

«Я так думаю, да».

«И что же произошло потом?» — спросил Ребус.

«Несколько недель спустя, это было чуть больше недели назад, нам снова позвонила мисс Хупер. Она сказала, что мужчина в многоквартирном доме напротив нее был подглядывающим. Она видела его в окне, направляющим бинокль на ее дом. А точнее, как она думала, на ее собственную квартиру. Мы провели расследование и поговорили с мистером Броди. Он выглядел весьма обеспокоенным обвинениями. Он показал нам бинокль и признался, что использовал его, чтобы смотреть из окна своей кухни. Но он заверил нас, что наблюдает за птицами». Другой констебль улыбнулся. ««Наблюдает за птицами», — сказал он.»

«Орнитология», — сказал Ребус.

«Верно, сэр. Он сказал, что очень интересуется птицами, что-то вроде любителя птиц». Еще одна улыбка. Они явно надеялись, что Ребусу понравится шутка вместе с ними. Они ошибались, хотя, похоже, пока этого не чувствовали.

«Продолжайте», — просто сказал он.

«Ну, сэр, похоже, в его квартире было много фотографий птиц».

«Вы имеете в виду отпечатки в гостиной?»

«Совершенно верно, сэр, фотографии орнитологического характера».

Тут другой констебль прервал его. «Вы не поверите, сэр. Он сказал, что следил за домом и садом, потому что видел какие-то… — пауза для эффекта… — бородатые сиськи».

Теперь оба молодых констебля ухмылялись.

«Я рад, что ты находишь свою работу такой забавной», — сказал Ребус. «Потому что я не считаю, что пугающие телефонные звонки, подглядывания и поджоги — это материал для шуток!»

Улыбки исчезли.

«Продолжайте», — потребовал Ребус. Констебли переглянулись.

«Больше нечего рассказать, сэр», — сказал тот, кого звали Джим. «Джентльмен, мистер Броди, казался достаточно искренним. Но он обещал быть немного более осторожным в будущем. Как я уже сказал, он казался искренне обеспокоенным. Мы сообщили мисс Хупер о наших выводах. Она, похоже, не была полностью убеждена».

«Очевидно, нет», — сказал Ребус, но не стал ничего уточнять. Вместо этого он отпустил двух офицеров и откинулся на спинку стула. Броди подозревал Хупера в поджоге, и, как оказалось, не без оснований. Более того, Броди сказал, что не может вспомнить других врагов, которых он мог бы нажить. Либо это, либо он не собирался рассказывать о них Ребусу. Ребус откинулся на спинку стула и положил руку на радиатор, наслаждаясь его теплом. Следующим, с кем он поговорил, естественно, была сама мисс Хупер. Еще один день, еще один многоквартирный дом.

«Бородатые сиськи», — сказал себе Ребус. На этот раз он позволил себе улыбнуться.


«Сегодня твой счастливый день», — сказала ему мисс Хупер. «Обычно я не прихожу домой на обед, но сегодня мне просто захотелось».

Действительно повезло. Ребус постучал в дверь квартиры мисс Хупер на первом этаже, но не получил ответа. В конце концов, открылась еще одна дверь на лестничной площадке, и появилась женщина лет сорока, суровая на лице и в форме.

«Её нет дома», — заявила женщина, хотя в этом не было необходимости.

«Есть ли у вас какие-либо идеи, когда она вернется?»

«Кто же ты тогда?»

'Полиция.'

Женщина поджала губы. На табличке над ее дверным звонком, слева от самой двери, было написано: «Маккей». «Она работает до четырех часов. Она школьная учительница. Если она вам нужна, вы найдете ее в школе».

«Спасибо. Миссис Маккей, не так ли?»

'Это.'

«Могу ли я поговорить с вами?»

«А что насчет?»

К этому времени Ребус уже стоял у входной двери миссис Маккей. За ней он увидел темный вестибюль, усеянный деталями и частями машин, достаточными, чтобы составить большую часть, но не весь, мотоцикл.

«О мисс Хупер», — сказал он.

«А что с ней?»

Нет, она не собиралась его впускать. Он слышал, как ревел ее телевизор. Аплодисменты в игровом шоу в обеденное время. Звенящий голос мастера вопросов. Мастера вопросов.

«Вы давно ее знаете?»

«С тех пор, как она переехала. Три, четыре года. Да, четыре года». Она сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку. «В чем проблема?»

«Полагаю, вы должны хорошо ее знать, раз живете на одной лестничной площадке?»

«Ну, и ладно. Она время от времени заходит на чашечку чая». Она помолчала, давая Ребусу ясно понять, что это не та честь, которую он собирается получить.

«Вы слышали о пожаре?»

'Огонь?'

«Сзади», — Ребус мотнул головой в каком-то неопределенном направлении.

«О, да. Пожарная машина разбудила меня как раз вовремя. Но ведь никто не пострадал, правда?»

«Что заставляет вас так говорить?»

Она пошевелилась, расставив руки так, чтобы одна ладонь могла потереть другую. «Просто... то, что я слышала».

«Мужчина получил ранения, довольно серьезные. Он в больнице».

'Ой.'

А потом главная дверь открылась и закрылась. Звук шагов по камню разнесся эхом вверх.

«О, вот и мисс Хупер», — сказала миссис Маккей. «Сказано с облегчением», — подумал Ребус. «Сказано с облегчением...»


Мисс Хупер впустила его и тут же включила чайник. Она надеялась, что он не будет против, если она сделает себе сэндвич? И не захочет ли он сам? С сыром и солеными огурцами или с арахисовым маслом и яблоками? Нет, если подумать, она приготовит и то, и другое, а он сможет выбрать сам.

Учитель? Ребус мог в это поверить. Было что-то в ее тоне, в том, как она, казалось, должна была произносить все свои мысли вслух, и в том, как она задавала вопросы, а затем сама на них отвечала. Он мог видеть ее стоящей в своем классе, задающей свои вопросы и окруженной тишиной.

Элисон Хупер было чуть за тридцать. Маленькая и худенькая, почти школьница. Короткие прямые каштановые волосы. Крошечные серьги в крошечных ушках. Она преподавала в начальной школе всего в десяти минутах ходьбы от своей квартиры. Сама квартира была завалена книгами и журналами, из многих из которых были вырезаны иллюстрации, явно предназначенные для того, чтобы попасть в ее класс. Мобильные телефоны висели на потолке ее гостиной: несколько летающих свиней, алфавит, плюшевые мишки, машущих с самолетов. На стенах висели красочные ковры, но на раздетом полу их не было вообще. У нее была хриплая, нервная манера поведения и очаровательное подергивание носа. Ребус последовал за ней на кухню и наблюдал, как она открывает буханку коричневого нарезанного хлеба.

«Обычно я беру с собой упакованный ланч, но сегодня я проспал и не успел его приготовить. Конечно, я мог бы поесть в столовой, но мне просто захотелось вернуться домой. Вам повезло, инспектор».

«Значит, ты плохо спал прошлой ночью?»

«Ну, да. В многоквартирном доме сзади был пожар». Она указала в окно ножом для масла. «Вон там. Я слышала сирены и грохот мотора пожарной машины, так что я не могла заснуть снова».

Ребус подошел к окну и выглянул. На него смотрел многоквартирный дом Джона Броди. Это мог быть любой многоквартирный дом в любом месте города. Та же конфигурация окон и водосточных труб, тот же огражденный перилами участок для сушки. Он наклонил голову еще дальше, чтобы заглянуть в задний сад многоквартирного дома Элисон Хупер. Там было движение. Что это было? Подросток, работающий на своем мотоцикле. Мотоцикл стоял на участке для сушки, а все инструменты и детали лежали на куске пластика, расстеленном специально для этой цели. Рядом стоял садовый сарай с открытой дверью, подпертой деревянными носилками. Через дверной проем Ребус мог видеть еще больше запасных частей для мотоцикла и несколько канистр с маслом.

«Пожар вчера вечером, — сказал он, — произошел в квартире, которую занимал мистер Джон Броди».

«О!» — сказала она, ее рука с ножом замерла над хлебом. «Подглядывающий Том?» Затем она сглотнула, не замедлив сообразить. «Вот почему ты здесь».

«Да. Мистер Броди дал нам ваше имя, мисс Хупер. Он подумал, что, возможно...»

«Ну, он прав».

'Ой?'

«Я имею в виду, у меня есть обида. Я действительно думаю, что он извращенец. Не то чтобы я могла убедить в этом полицию». Ее голос становился все пронзительнее. Она пристально, не мигая, уставилась на ломтики хлеба. «Нет, полиция, похоже, не думает, что есть проблема. Но я знаю. Я говорила с другими жильцами. Мы все знаем». Затем она расслабилась, улыбнулась хлебу. Она намазала немного арахисового масла на один ломтик. Ее голос был спокоен. «У меня есть обида, инспектор, но я не поджигала квартиру этого человека. Я даже рада, что он не пострадал».

«Кто сказал, что это не так?»

'Что?'

«Он в больнице».

«Он? Я думал, кто-то сказал, что не было...»

«Кто сказал?»

Она пожала плечами. «Не знаю. Кто-то из других учителей. Может, они что-то услышали по радио. Не знаю. Чай или кофе?»

«Что бы вы ни заказали».

Она сделала две кружки растворимого кофе без кофеина. «Пойдем в гостиную», — сказала она.

Там она рассказала ему историю о телефонных звонках и историю о человеке с биноклем.

«Мой глаз наблюдал за птицами, — сказала она. — Он заглядывал в окна людей».

«Трудно сказать, конечно».

Она поморщила нос. «Заглядывать в окна людей», — повторила она.

«Его еще кто-нибудь видел?»

«Он прекратил это делать после того, как я пожаловалась. Но кто знает? Я имею в виду, что днем легко увидеть кого-то. Но ночью, в его комнате с выключенным светом. Он мог сидеть там всю ночь, наблюдая за нами. Кто знает?»

«Вы говорите, что говорили с другими жильцами?»

'Да.'

«Все они?»

«Один или два. Этого достаточно, слухи разнесутся».

«Спорим, — подумал Ребус. — И у него возникла еще одна мысль, которая на самом деле была всего лишь словом: доходный дом». Он быстро съел острый сэндвич и тошнотворный сэндвич, осушил кружку и сказал, что оставит ее спокойно доедать свой обед. («Доедай свой кусок спокойно», — чуть было не сказал он, но не сказал, на всякий случай, если она не поняла шутку.) Он спустился вниз, но вместо того, чтобы пройти по коридору к входной двери, повернул направо и направился к задней двери доходного дома.

Снаружи байкер вкручивал лампочку в стоп-сигнал. Он вынул новую лампочку из пластиковой коробки и бросил пустую коробку на лист пластика.

«Не возражаете, если я это возьму?» — спросил Ребус. Юноша оглянулся на него, увидел, куда он указывает, затем пожал плечами и вернулся к своей работе. На траве рядом с ним стоял небольшой кассетный магнитофон. Тяжелый металл. Батарейки были севшими, и звук был мучительным.

«Можете, если хотите», — сказал он.

«Спасибо». Ребус поднял коробку за края и сунул ее в карман куртки. «Я использую их, чтобы держать там своих мух».

Байкер обернулся и ухмыльнулся.

«Мушки для рыбалки», — объяснил Ребус, улыбаясь. «Это просто идеально для хранения моих мушек».

«Никаких мух на тебе, а?» — сказал юноша.

Ребус рассмеялся. «Вы сын миссис Маккей?» — спросил он.

«Всё верно». Лампочка была установлена, корпус прикручивался на место.

«Я бы проверил это, прежде чем надевать корпус. Просто на всякий случай, если он окажется бракованным. Вам придется только снова его разобрать».

Мальчик снова оглянулся. «Никаких мух на тебе», — повторил он. Он снова снял кожух.

«Я только что был у твоей мамы».

«О, да?» По тону Ребус понял, что родители мальчика либо разошлись, либо отец умер. Ты ее последний, да? — подразумевал тон. Последний ухажер мамы.

«Она рассказывала мне о пожаре».

Мальчик внимательно осмотрел гильзу. «Огонь?»

«Вчера вечером. Вы заметили, что у вас исчезли канистры с бензином? Или, может быть, в одной из них бензина меньше, чем вы думали?»

Теперь, красный прозрачный корпус мог бы быть драгоценным камнем под микроскопом. Но мальчик ничего не говорил.

«Меня, кстати, зовут Ребус, инспектор Ребус».


По пути обратно в участок Ребус провел небольшую беседу с самим собой в зале суда.

А подозреваемый что-нибудь уронил, когда вы раскрыли ему свою личность?

Да, у него отвисла челюсть.

У него отвисла челюсть?

Точно. Он был похож на безволосую обезьяну с ужасным случаем прыщей. И он потерял свой орех.

Потерял орех?

Орех, который он держал. Он упал в траву. Он все еще искал его, когда я ушел.

А как насчет пластиковой коробки, инспектор, в которой лежала новая лампочка стоп-сигнала? Он ее обратно просил?

Я не дал ему шанса. Я намерен никогда не давать лоху даже шанса.


Вернувшись на станцию, удобно устроившись в кресле, за столом, прочным и надежным перед ним, за обогревателем, прочным и надежным позади, Ребус подумал об огне, легком убийце. Не нужно было доставать пистолет. Даже не нужно было покупать нож. Кислота, яд, опять же, трудно найти. Но огонь... огонь был везде. Одноразовая зажигалка, коробка спичек. Чиркнул спичкой, и у тебя был огонь. Согревающий, питательный, опасный огонь. Ребус закурил, чтобы лучше помочь себе думать. Из лаборатории еще некоторое время не будет никаких новостей. Какое-то время. Что-то беспокоило. Что-то, что он слышал. Как это было? На ум пришла поговорка: быстрая оплата будет оценена по достоинству. Раньше вы получали это в конце счетов. Быстрая оплата.

Вероятно, он также своевременно платит арендную плату.

Ну, ну. Вот это да. Владелец-захватчик. Не каждый владелец занимал , и не каждый захватчик был владельцем. Ребус вспомнил, что детектив-сержант Хендри из Данфермлинского уголовного розыска был заядлым наблюдателем за птицами. Раз или два, на курсах или на конференциях, он надевал на Ребуса ошейник и надоедал ему рассказами о последнем появлении выпи Даддингстона или рыжеголового лутка Килконкухара. Как и все любители, Хендри стремился, чтобы другие разделяли его энтузиазм. Как и все антилюбители, Ребус зевал с большей иронией, чем было необходимо.

И все же, стоило позвонить.

«Мне придется перезвонить тебе, Джон», — сказал занятый сержант Хендри. «Это не то, что я мог бы сказать тебе сходу. Дай мне свой домашний номер, и я позвоню тебе сегодня вечером. Я не знал, что ты заинтересован».

«Я не такой, поверьте мне».

Но его слова остались без внимания. «Я видел чижей и чижей в начале года».

«Правда?» — сказал Ребус. «Я никогда не был поклонником кантри и вестерн-музыки. Siskins и Twite, да? Они существуют уже много лет».


На следующее утро у него было все, что ему было нужно. Он прибыл, когда миссис Маккей и ее сын ели поздний завтрак. Телевизор был включен, обеспечивая необходимый для их жизни шум. Ребус пришел в сопровождении двух других офицеров, так что не могло быть никаких сомнений, что он имел в виду дело. Челюсть Джерри Маккея снова отвисла, когда Ребус начал говорить. Сама история была быстро рассказана. Входная дверь Джона Броди была осмотрена, металлический почтовый ящик проверен на отпечатки пальцев. Были обнаружены некоторые хорошие, хотя и маслянистые, отпечатки, и они совпали с теми, что были найдены на пластиковой коробке, которую Ребус забрал у Джерри Маккея. Не могло быть никаких сомнений, что Джерри Маккей толкнул почтовый ящик Джона Броди. Если Джерри будет сопровождать офицеров в участок.

«Мама!» Маккей вскочил на ноги, крича в панике. «Мама, скажи им! Скажи им!»

У миссис Маккей было лицо темное, как кетчуп. Ребус был рад, что он привел других офицеров. Ее голос дрожал, когда она говорила. «Это была не идея Джерри», — сказала она. «Это была моя идея. Если есть кто-то, с кем ты хочешь поговорить об этом, так это я. Это была моя идея. Только я знала, что Джерри быстрее войдет и выйдет из лестничной клетки. Вот и все. Он тут ни при чем». Она замолчала, ее лицо стало еще более противным. «Кроме того, этот маленький засранец заслужил все, что получил. Грязный, злой маленький коротышка. Ты не видел, в каком состоянии была Элисон. Такая славная маленькая девочка, не сказала бы фу гуся, и чтобы ее довели до такого состояния. Я не могла позволить ему уйти, черт возьми. И если бы это зависело от вас, он бы ушел безнаказанным, не так ли? «Это не имеет никакого отношения к Джерри».

«Это будет учтено на суде», — тихо сказал Ребус.


Джон Броди, казалось, не двигался с тех пор, как Ребус его оставил. Его руки все еще лежали на покрывале, и он все еще опирался на подушку.

«Инспектор Ребус», — сказал он. «Снова вернулся».

«Снова вернулся», — сказал Ребус, поставив стул у кровати и усаживаясь сам. «Доктор говорит, что у тебя все хорошо».

«Да», — сказал Броди.

«Что-нибудь могу тебе принести?» Броди покачал головой. «Нет? Сок? Может, немного фруктов? Как насчет чего-нибудь почитать? Я заметил, что тебе нравятся девчачьи журналы. Я видел один у тебя в квартире. Могу принести тебе несколько, если хочешь». Ребус подмигнул. «Жены читателей, да? Дилетанты. Это твой стиль. Все эти размытые снимки Polaroid, отрезанные головы. Это то, что тебе нравится, да, Джон? »

Но Джон Броди ничего не говорил. Он смотрел на свои руки. Ребус придвинул стул ближе к кровати. Броди вздрогнул, но не мог пошевелиться.

«Panurus biarmicus», — прошипел Ребус. Теперь Броди непонимающе посмотрел на него. Ребус повторил слова. Броди по-прежнему выглядел непонимающим. «Продолжай», — упрекнул Ребус, — «угадывай».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь».

«Нет?» — Ребус широко раскрыл глаза. «Любопытно. Звучит как название болезни, не так ли? Может, ты знаешь ее больше как бородатую синицу».

«О». Броди застенчиво улыбнулся и кивнул. «Да, бородатая сиська».

Ребус тоже улыбнулся, но холодно. «Ты не знал, ты не имел ни малейшего понятия. Рассказать тебе что-нибудь о бородатой сиське? Нет, лучше уж, мистер Броди, ты мне расскажи что-нибудь о ней». Он откинулся на спинку стула и выжидательно скрестил руки.

'Что?'

'Продолжать.'

«Послушайте, что все это значит?»

«Видишь, все довольно просто». Ребус снова подался вперед. «Бородатая синица нечасто встречается в Шотландии. Я узнал это от эксперта. Нечасто встречается, вот что он сказал. Более того, ее среда обитания — и я цитирую — это «обширные и уединенные тростниковые заросли». Понимаете, к чему я клоню? Вряд ли вы назовете Истер-роуд тростниковыми зарослями, не так ли?»

Броди немного поднял голову, его тонкие губы были очень прямыми и широкими. Он думал, но не говорил.

«Вы понимаете, к чему я клоню, не так ли? Вы сказали тем двум констеблям, что вы наблюдаете за бородатыми синицами из своего окна. Но это просто неправда. Это не может быть правдой. Вы назвали имя первой птицы, которая пришла вам в голову, и она пришла вам в голову, потому что на стене вашей гостиной был рисунок. Я сам его видел. Но это не вы наблюдаете за птицами, Джон. Это ваш домовладелец и ваша домовладелица. Вы сняли место с мебелью и ничего не поменяли. Это их рисунки на стене. Они связались по поводу страховки, понимаете. Интересно, был ли пожар случайным. Они немного прочитали об этом в газете. Они могли бы понять, что не слышали от вас, учитывая, что вы были в больнице и все такое, но они хотели разобраться со страховкой. Поэтому я смог спросить их о птицах на стене. Их птицы, Джон, а не ваши. Вы быстро сообразили придумать эту историю. Он даже обманул тех двух ПК. Он мог обмануть и меня. Та книга о зум-фотографии, даже у которой на обложке была фотография птиц. — Он помолчал. — Но ты подглядывающий, Джон, вот и все. Вот кто ты, противный маленький вуайерист. Мисс Хупер всегда была права.

«Это была она?..»

«Скоро вы все узнаете».

«Это все ложь, вы знаете. Слухи, косвенные. У вас нет доказательств».

«А что насчет фотографий?»

«Какие фотографии?»

Ребус вздохнул. «Да ладно, Джон. Все эти штуки в твоей спальне. Штатив, камера, зум-объективы. Ты фотографировал птиц, да? Мне было бы интересно посмотреть на результаты. Потому что это был не только бинокль, да? Ты тоже делал фотографии. В твоем гардеробе, да?» Ребус взглянул на часы. «Если повезет, я получу ордер на обыск в течение часа. Затем я собираюсь хорошенько осмотреть твою квартиру, Джон. Я собираюсь очень хорошенько осмотреть».

«Там ничего нет». Теперь он дрожал, его руки болезненно двигались в марлевых повязках. «Ничего. Ты не имеешь права. Кто-то пытался убить... Не имеешь права. Они пытались убить меня».

Ребус был готов признать свое поражение. «Они, конечно, пытались тебя напугать. Посмотрим, что решит суд». Он поднялся на ноги. Броди все еще щебетал. Твит, твит, твит. Пройдет некоторое время, прежде чем он снова сможет пользоваться камерой.

«Хочешь узнать что-нибудь еще, Джон?» — спросил Ребус, не в силах удержаться от одного из своих прощальных выстрелов. «Что-нибудь о бородатой синице? Она классифицируется как болтун». Он улыбнулся улыбкой теплого солнечного света. «Болтун!» — повторил он. «Мне кажется, ты и сам немного болтун. Ну», — он взял стул и сделал вид, что о чем-то размышляет, — «во всяком случае, я бы определенно классифицировал тебя как титьку».


Он вернулся тем вечером в свой собственный многоквартирный дом и к своему ревущему газовому камину. Но на дверной ручке его квартиры ждал сюрприз. Напоминание от миссис Кокрейн внизу. Напоминание о том, что наступила его неделя мытья лестницы, и что он еще этого не сделал, и уже почти конец недели, и когда он собирается это сделать? Ребус послал рев в лестничную клетку, прежде чем захлопнуть за собой дверь. Прошло всего мгновение, прежде чем другие двери начали открываться, лица выглядывали наружу, и начался еще один разговор в многоквартирном доме Эдинбурга, многоэтажный, вполголоса и эхом.


Не Прован

Насколько сильно инспектор Джон Ребус хотел пригвоздить Вилли Прована? О, сильно, очень сильно. Ребус представлял это как полномасштабное распятие, каждый гвоздь входил медленно, как Вилли любил медленно, методично всаживать ботинок и кулак в жертв своего насилия.

Ребус впервые столкнулся с Вилли Прованом пять лет назад, когда он был школьником, который выходил из-под контроля. Оба родителя умерли, Вилли остался на попечении сумасшедшей и почти глухой тети. Он взял на себя заботу о ее доме, устраивал там дикие вечеринки, на которые в конце концов соседи, выбившись из сил, обычно вызывали полицию.

Вход в дом был подобен вступлению в любительскую постановку «Калигулы»: голые, несовершеннолетние пары, настолько пьяные или обдолбанные, что не могли завершить акт, который их так интересовал; пустые банки с растворителем, полиэтиленовые пакеты, покрытые остатками этого вещества. Запах чего-то животного, чего-то нечеловеческого в воздухе. А в маленькой задней комнате наверху тетя, запертая и сидящая в своей кровати, с холодной чашкой чая и недоеденным сэндвичем на столе рядом с ней.

К моменту окончания школы Вилли уже был легендой. Четыре года на пособии мало что ему дали. Но он научился хитрости, и пока полиция не смогла его упрятать. Он оставался занозой в боку Ребуса. Сегодня Ребус чувствовал, что кто-то может просто прийти и выдернуть эту занозу.

Он сидел в публичной галерее и наблюдал за судебным разбирательством. Рядом с ним было несколько друзей Вилли Прована, членов его банды. Они называли себя Tiny Alice или T-Alice. Никто не знал почему. Ребус взглянул в их сторону. Рукава закатаны, татуировки и небритые улыбки. Они были сыновьями города, продуктом воспитания в Эдинбурге, но они, казалось, принадлежали к другой культуре, совершенно другой цивилизации, воспитанные на видео Шварценеггера и стрельчатых сигаретах. Ребус вздрогнул, чувствуя, что понимает их лучше, чем ему хотелось бы признать.

Дело против Прована было солидным и удовлетворительным. Несколько месяцев назад, в кубковый вечер, один футбольный фанат направлялся на стадион Heart of Midlothian. Он опоздал, его поезд из Файфа отстал от времени. Он был болельщиком выездной команды и был предоставлен самому себе в Горги.

Рука обвилась вокруг его шеи, втащила его на лестничную клетку многоквартирного дома, и там Вилли Прован пнул его и ударил кулаком, заставив госпитализироваться. По какой причине? Ребус мог догадаться. Это не имело никакого отношения к футболу, ничего общего с футбольным хулиганством. Прован притворился, что любит «Хартс», но никогда, насколько знал Ребус, не присутствовал на игре. Он также не мог назвать больше двух-трех игроков из нынешнего состава команды.

Тем не менее, Горги был его участком, его территорией. Он заметил захватчика и казнил его, по его собственным словам. Но его удача закончилась. Женщина услышала какие-то звуки с лестницы и открыла дверь, чтобы узнать, что происходит. Прован увидела ее и убежала. Но она дала полиции хорошее описание и позже опознала Прована как нападавшего. Более того, вскоре после нападения констебль, не находившийся на дежурстве и случайно проходивший мимо парка Тайнкасл, заметил молодого человека, по-видимому, дезориентированного. Он подошел к мужчине и спросил, все ли с ним в порядке, но в этот момент из местного паба, прямо напротив стадиона Hearts, появились несколько членов T-Alice и забрали мужчину внутрь.

Констебль не придал этому значения, пока не услышал о нападении и не получил описание нападавшего. Описание совпало с описанием дезориентированного мужчины, и этим человеком оказался Вилли Прован. Учитывая предыдущий послужной список Прована, на этот раз он сдастся, Ребус был в этом уверен. Поэтому он сидел, смотрел и слушал.

Он также наблюдал за присяжными. Они заметно поморщились, когда им рассказали о травмах жертвы, травмах, которые все еще, несколько месяцев спустя, держали его в больнице, неспособным ходить и с затрудненным дыханием в придачу. В придачу. Ха! Ребус позволил себе кратковременную улыбку сморщить свое лицо. Да, присяжные вынесут обвинительный приговор. Но Ребуса больше всего интересовал один присяжный, в частности, напряженный молодой человек, который делал обширные записи, отправлял разумные письменные вопросы судье, с энтузиазмом изучал фотографии и диаграммы. Образцовый присяжный, готовый увидеть, что правосудие восторжествовало и все было честно и правильно. В какой-то момент молодой человек поднял глаза и поймал Ребуса, наблюдающего за ним. После этого он уделил Ребусу немного своего внимания, но все еще строчил свои записи и проверял и перепроверял то, что написал.

Остальные присяжные были серьезны, даже выглядели скучающими. Пассивные зрители на скачках с одной лошадью. Виновны. Вероятно, к концу дня. Ребус отсидится. Обвинение закончило свою версию, а защита уже начала изложение. Обычные вещи, когда явно виновная сторона не признает себя виновной: попытки поймать свидетелей обвинения, внушение недоверия, попытки убедить присяжных, что все не так однозначно, как кажется, что есть вероятные причины для сомнений. Ребус откинулся назад и позволил этому окатить его. Прован свалится.

Затем появился айсберг, разрушивший нос уверенности Ребуса.

Адвокат защиты вызвал не дежурного констебля, того самого, который заметил Прована у стадиона Hearts. Констебль был молод, с тяжелым случаем постювенильной угревой сыпи. Он пытался стоять по стойке смирно, когда ему задавали вопросы, но когда он волновался, то поднимал руку к своим покрытым шрамами щекам. Ребус вспомнил свой первый раз на свидетельском месте. Сцена мюзик-холла в Глазго не могла быть более ужасающей.

«И во сколько, вы говорите, вы впервые увидели обвиняемого?» У адвоката защиты был легкий ирландский акцент, а глаза были темными от недостатка сна. Его дешевая шариковая ручка лопнула, оставив черные пятна на его руках. Ребусу стало его немного жаль.

«Я не уверен, сэр».

«Вы не уверены?» Слова звучали медленно. Вывод был таков: этот коп немного толстоват, не так ли? Как вы, присяжные, можете доверять ему? Ведь адвокат пристально смотрел на присяжных, пока говорил, и это, казалось, еще больше нервировало констебля. Рука потерлась о щеку.

«Примерно тогда», — продолжил защитник. «Примерно в какое время это было?»

«Где-то между половиной восьмого и восемью, сэр».

Адвокат кивнул, просматривая пачку заметок. «И что вы сказали обвиняемому?» Когда констебль собирался ответить, адвокат прервал его, все еще глядя на присяжных. «Я говорю «обвиняемый», потому что нет никаких разногласий в том, что человек, которого констебль видел за пределами футбольного поля, был моим клиентом». Он сделал паузу. «Итак, констебль, что вы сказали?»

«С тобой все в порядке?» Что-то в этом роде.

Ребус взглянул туда, где на скамье подсудимых сидел Прован. Прован выглядел ужасно уверенным. Его ясные голубые глаза сверкали, и он подался вперед в своем кресле, с нетерпением ожидая диалога, происходящего перед ним. Впервые Ребус почувствовал неприятный укол: снова шип, терзающий его. Что происходит?

«Вы спросили его, все ли с ним в порядке». Это было утверждение. Адвокат снова замолчал. Теперь прокурор нахмурился: он тоже был озадачен этой линией допроса. Ребус почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки.

«Вы спросили его, все ли с ним в порядке, и что он ответил? Что именно он ответил?»

«Я не смог разобрать, сэр».

«Почему это было? Может быть, его слова были невнятными?»

Констебль пожал плечами. «Может быть, немного».

«Немного? Ммм». Адвокат снова заглянул в свои записи. «А как насчет шума со стадиона?»

'Сэр?'

«Вы находились прямо у стадиона. Там проходил кубковый матч перед тысячами зрителей. Было шумно, не правда ли?»

«Да, сэр», — согласился констебль.

«На самом деле, было очень шумно, не так ли, констебль Дэвидсон? Было необычайно шумно. Вот почему вы не могли услышать ответ моего клиента. Разве не так?»

Констебль снова пожал плечами, не уверенный, к чему все это ведет, и с радостью согласился с защитой. «Да, сэр», — сказал он.

«На самом деле, когда вы приближались к моему клиенту, вы, возможно, помните, что внезапно раздался всплеск шума со стороны земли».

Констебль кивнул, как будто припоминая. «Совершенно верно, да. Думаю, только что был забит гол».

«Действительно, гол был забит. Сразу после того, как вы впервые заметили моего клиента, когда вы шли к нему. Гол был забит, шум был потрясающий. Вы прокричали свой вопрос моему клиенту, и он ответил, но его слова были заглушены шумом с земли. Его друзья увидели его из паба Goatfell и пришли ему на помощь, заведя его внутрь. Даже тогда шум был все еще очень сильным. Они кричали вам, чтобы вы знали, что они позаботятся о нем. Не так ли?»

Теперь адвокат повернулся к констеблю, устремив на него взгляд своих темных глаз.

«Да, сэр».

Адвокат кивнул, выглядя удовлетворенным. Вилли Прован тоже выглядел удовлетворенным. Нервы Ребуса были напряжены. Он вспомнил слова песни: здесь что-то происходит, но ты не знаешь, что именно. Здесь что-то определенно происходило, и Ребусу это не понравилось. Защитник снова заговорил.

«Знаете, какой был счет в ту ночь?»

«Нет, сэр».

«Счет был один-ноль. Хозяева поля выиграли с разницей в один гол, единственный гол, который вы слышали из-за пределов стадиона. Один забитый гол, — он поднял записи для пущего эффекта, снова повернувшись лицом к присяжным, — на пятнадцатой минуте игры, игры, которая началась... когда? Вы случайно не помните?»

Констебль теперь знал, знал, к чему это приведет. Когда он говорил, его голос немного утратил свою жизнь. «Начало было в семь тридцать».

«Верно, так и было. Так что, видите ли, констебль полиции Дэвидсон, было семь сорок пять, когда вы увидели моего клиента снаружи. Я не думаю, что вы будете это сейчас оспаривать, не так ли? И все же мы слышали, как миссис МакКлинток сказала, что было без двадцати восемь, когда она услышала шум на лестнице и пошла к своей двери. Она была вполне конкретна, потому что посмотрела на часы, прежде чем подойти к двери. Ее звонок в полицию был зафиксирован в семь сорок две, всего на две минуты позже».

Ребусу не нужно было больше ничего слышать, он старался не обращать на это внимания. Дом, где произошло нападение, находился более чем в миле от парка Тайнкасл и паба Goatfell. Чтобы оказаться там, где он был, когда к нему подошел констебль, Провану пришлось бы пробежать, по сути, милю в четыре минуты. Ребус сомневался, что он способен на это, сомневался во всем. Но глядя на Прована, он видел, что этот маленький ублюдок виновен. Он был чертовски виновен и вот-вот ускользнет, черт возьми, от шотландской крови. Костяшки пальцев Ребуса побелели, зубы стиснуты. Прован посмотрел на него и улыбнулся. Заноза снова вонзилась в бок Ребуса, неустанно работая, истекая кровью полицейского до смерти.

Это не могло быть правдой. Это просто не могло быть правдой. Суд еще не закончился. События тянулись весь день, обвинение явно нервничало и тянуло время, размышляя, какую тактику попробовать дальше, какой вопрос задать. Он продержался весь день, и суд был отложен после подведения итогов. Все дело было во времени, как утверждал защитник. Обвинение пыталось свести на нет фактор времени и вместо этого положиться на одного-единственного свидетеля. Он спросил: можем ли мы быть уверены, что гол был забит именно в тот момент, когда констебль Дэвидсон подошел к обвиняемому? Не лучше ли довериться идентификации свидетеля, миссис МакКлинток, которая на самом деле потревожила нападавшего во время нападения? И так далее. Но Ребус знал, что дело обречено. Теперь было слишком много сомнений, слишком много. Невиновен или, может быть, эта шотландская оговорка «не доказано», что угодно. Если бы только жертва мельком увидела Прована, если бы только. Если бы, если бы, если бы. Завтра в десять тридцать присяжные соберутся снова, удалятся в свою комнату и выйдут до обеда с решением, которое сделает Прована свободным человеком. Ребус покачал головой.

Он сидел в своей машине, не в состоянии вести машину. Просто сидел там, ключ в зажигании, пытаясь обдумать все. Но кружась, без четкого направления, его разум был заполнен улыбкой Прована, улыбкой, которую он с радостью сорвал бы с этого лица. Незаконные мысли проносились в его голове, способы исправить Прована, способы посадить его внутрь. Но нет: это должно было быть чисто, это должно было быть правильно. Оправдание было только частью процесса; справедливость требовала большего.

Наконец, он издал слышимое рычание, звук животного в клетке, и повернул зажигание, заводя машину, направляясь в никуда конкретно. Дома он только размышлял. Паб мог бы быть идеей. Было несколько пабов, их клиенты почти молчали, где мужчина мог выпить в одиночестве и тишине. Своего рода поминки для Закона. Черт возьми, нет, он знал, куда направляется. Старался не знать, но все равно знал. Он ехал к Обжоре, въезжая в глубь территории Вилли Прована, в бандитский мир, которым правила Крошка Элис. Он направлялся в Дикий Вест-Энд Эдинбурга.

Улицы были узкими, многоквартирные дома возвышались по обе стороны. Дул холодный октябрьский ветер, заставляя людей идти под углом к ветру, придавая им вид складного ножа, как на картине Лоури. Все они возвращались домой с работы. Было темно, фары автомобилей и автобусов были похожи на факелы в пещере. Обжора всегда казалась темной. Даже летним днем она казалась темной. Это было как-то связано с узостью улиц и высотой многоквартирных домов; они казались деревьями в Амазонии, загораживающими свет бледной растительности внизу.

Ребус нашел Купер-роуд и припарковался на противоположной стороне улицы от дома № 42. Он выключил двигатель и задумался, что делать дальше. Он ступал опасно: не физическая опасность T-Alice, а более обволакивающая опасность участия в деле. Если он поговорит с миссис МакКлинток, и адвокат защиты узнает об этом, у Ребуса могут возникнуть серьезные проблемы. Он даже не был уверен, стоит ли ему находиться поблизости от места преступления. Стоит ли ему повернуть назад? Нет. Прован в любом случае собирался сойти, будь то из-за неубежденных присяжных или из-за процессуальной формальности. Кроме того, Ребус не собирался вмешиваться. Он просто был в этом районе, вот и все.

Он собирался выйти из машины, когда увидел, как мужчина в пальто и джинсах шаркает к двери дома номер 42 и останавливается там, изучая ее. Мужчина толкнул дверь, и она открылась. Он огляделся вокруг, прежде чем войти на лестницу, и Ребус с удивлением узнал сосредоточенное лицо проницательного присяжного с суда над Прованом.

Вот это может быть проблемой. Это может быть действительно очень плохо. Что, черт возьми, присяжный здесь делает? Ответ казался достаточно простым: он вмешивался, так же как и Ребус. Потому что он тоже не мог поверить в удачу Прована. Но что он делал в доме номер 42? Собирался ли он поговорить с миссис МакКлинток? Если так, то ему грозила определенная дисквалификация со стороны присяжных. Действительно, обязанностью Ребуса как полицейского, увидевшего, как присяжный входит в эту лестничную клетку, было сообщить об этом факте судебным чиновникам.

Ребус кусал нижнюю губу. Конечно, он мог бы пойти и предупредить присяжного, но тогда он, полицейский, был бы виновен в том, что приблизился к присяжному в тот самый вечер, накануне вынесения решения. Это могло означать больше, чем пощечину и несколько отборных слов от начальника суда. Это могло означать конец его карьеры.

Внезапно Ребус принял решение за него. Дверь многоквартирного дома распахнулась, и оттуда выбежал присяжный, не спуская глаз с часов, когда он повернул налево и побежал к Горги-роуд. Ребус облегченно улыбнулся и покачал головой.

«Ты мелкий ублюдок», — пробормотал он с одобрением. Присяжный засекал время. Это был вопрос времени, так сказала защита, и присяжный хотел сам рассчитать время. Ребус завел машину и уехал, следуя за присяжным, пока молодой человек не нашел короткий путь и не свернул в переулок. Не имея возможности следовать за ним, Ребус влился в движение на главной дороге и оказался в пробках в час пик, направляясь на запад от города. Это не имело значения: он знал, куда направляется присяжный.

Свернув на боковую улицу, Ребус обогнул поворот и сразу же оказался у парка Тайнкасл. Goatfell был впереди него на другой стороне улицы. Ребус остановил машину на какой-то двойной желтой линии у стадионной стороны дороги. Напротив Goatfell присяжный согнулся на тротуаре, прижав руки к бокам, изнуренный после бега и пытающийся восстановить дыхание. Ребус взглянул на свои часы. Восемь минут с тех пор, как присяжный выехал из многоквартирного дома. Единственный свидетель установил, что атака началась в семь сорок, абсолютно уверенный в своем уме, что это было то самое время. Гол был забит в семь сорок пять. Может быть, часы миссис МакКлинток ошибались? Все могло быть так просто, не так ли? Но им придется чертовски потрудиться, чтобы доказать это в суде, и ни одно жюри не осудит за возможность поддельных часов.

Кроме того, ее звонок в полицию был зарегистрирован, не так ли? Времени для маневра не было, если только... Ребус постучал пальцами по рулю. Присяжный немного восстановил равновесие и теперь смотрел на Гоутфелл. Не делай этого, сынок, мысленно пропел Ребус. Не делай этого.

Присяжный посмотрел в обе стороны, когда он переходил дорогу, и, перейдя дорогу, он посмотрел в обе стороны снова, прежде чем толкнуть дверь Goatfell и позволить ей с грохотом захлопнуться за ним. Ребус застонал и зажмурился.

«Глупый маленький...» Он вытащил ключи из замка зажигания и наклонился через пассажирское сиденье, чтобы запереть дверь со стороны пассажира. В этих местах нельзя быть слишком осторожным. Он уставился на свое радио. Он мог бы вызвать подкрепление, должен был бы вызвать подкрепление, но это потребовало бы объяснений. Нет, он был в этой машине один.

Он открыл свою собственную дверь и выскочил из своего сиденья, закрывая дверь за собой. Остановившись, чтобы запереть дверь, он заколебался. В конце концов, никогда не знаешь, когда может понадобиться быстрый побег. Он оставил дверь незапертой. Затем, сделав три шага в направлении Гоутфелла, он снова остановился и вернулся к машине, на этот раз отперев и дверь со стороны пассажира.

«Ты не можешь позволить себе вмешиваться, Джон», — сказал он себе. Но его ноги продолжали двигаться вперед. Фасад Goatfell был непривлекателен, его нижняя половина представляла собой композицию из больших фиолетовых и черных плиток, некоторые отсутствовали, другие были потрескавшимися и сколотыми и покрытыми граффити. Верхняя половина была сделана из стеклянных панелей, некоторые из которых были матовыми, некоторые — из бутылочного стекла. Из того факта, что в узоре этих разных панелей не было никакой рифмы или причины, Ребус догадался, что многие драки или брошенные камни привели к тому, что большинство оригинальных панелей со временем были заменены тем, что было доступно и дешево. Он на мгновение остановился у прочной деревянной двери, размышляя о своем безумии, своей глупости. Затем он толкнул дверь и вошел внутрь.

Интерьер, если уж на то пошло, был менее привлекательным, чем внешний вид. Красный линолеум со щетиной, пластиковые стулья и длинные деревянные скамьи, бильярдный стол, зеленое сукно которого было порвано в нескольких местах. Одинокий игровой автомат выдал несколько монет небритому человеку, который выглядел так, будто провел большую часть своей взрослой жизни, сражаясь с ним. За одним маленьким столиком сидели трое плотных мужчин и дремлющая борзая. За бильярдным столом еще трое мужчин, помоложе, перетасовываясь, спорили о выборе песен из музыкального автомата. А у бара стояла одинокая фигура — присяжный, — которому бармен с сырым лицом подал полпинты лагера.

Ребус отошел в дальний конец бара, как можно дальше от присяжного, и, повернувшись лицом к оптике, стал ждать, пока его обслужат.

«Что будем?» — вопрос бармена не был недружелюбным.

«Половину специального и Bell's», — ответил Ребус. Это был его гамбит в любом потенциально грубом пабе. Он не мог придумать ни одной веской причины, почему; каким-то образом это просто казалось правильным порядком. Он вспомнил самый грубый питейный притон, с которым он когда-либо сталкивался, в глубине жилищной схемы Ниддри. Он сделал заказ, и бармен спросил со всей серьезностью, хочет ли он два напитка в одном стакане. Это потрясло Ребуса, и он не стал задерживаться.

Сегодня вечером ему подали два бокала, один пенящийся, другой щедрой порцией янтаря, он поблагодарил бармена кивком и точной суммой. Но бармен уже отвернулся, возвращаясь к разговору, который он вел на другом конце бара до того, как вошел Ребус, к разговору, который он вел с присяжным.

«Да, это была отличная игра. Жаль, что ты ее пропустил».

«Ну», — объяснил присяжный, — «из-за того, что я так долго отсутствовал, я как-то потерял связь с их судьбой».

«Фортуна не имела никакого отношения к тому вечеру. Потрясающий гол. Я, наверное, видел его по телевизору раз десять. Он должен был стать голом сезона».

Присяжный вздохнул. «Хотел бы я быть здесь и увидеть это».

«Где, ты говоришь, ты был?»

«В основном в Европе. Работаю. Возвращаюсь всего на несколько недель, потом снова уезжаю».

Ребусу пришлось признать, что присяжный был убедительным актером. Конечно, в его истории могла быть доля правды, но Ребус в этом сомневался. И все же, хороший актер или нет, он слишком рано и глубоко копался в памяти бармена о той ночи.

«Когда, вы сказали, был забит гол?»

«А?» — бармен, казалось, был озадачен.

«Насколько далеко зашла игра?» — пояснил присяжный.

«Не знаю. Пятнадцать, двадцать минут, что-то около того. Какая разница?»

«О, ничего, нет, никакой разницы. Мне просто интересно».

Но бармен нахмурился, теперь уже подозрительно. Ребус почувствовал, как его хватка на стакане виски крепче.

В этом нет нужды, сынок. Теперь я знаю ответ. Это ты привел меня к нему, но теперь я знаю. Просто выпей свой напиток и пойдем отсюда.

Затем, когда сессия вопросов и ответов между присяжным и барменом возобновилась, Ребус взглянул в зеркало, и его сердце быстро упало. Трое молодых людей отвернулись от настенного музыкального автомата и теперь собирались начать игру в бильярд. Ребус узнал одного из них по публичной галерее. Татуировки. Татуировки просидел в публичной галерее большую часть утра и немного дня. Казалось, он не узнал Ребуса. Более того, он еще не узнал присяжного — но он узнает. Ребус не сомневался в этом. Татуировки провел большую часть дня, разглядывая пятнадцать лиц, пятнадцать человек, которые вместе могли бы надолго заткнуть его доброго друга Вилли Прована. Татуировки узнают присяжного, и только Бог может сказать, что тогда произойдет.

Бог был в смешном настроении. Татуировки, стоявший позади, пока один из двух других участников T-Alice играл громоподобный брейк-шот, взглянул в сторону бара и увидел присяжного. Возможно, потому что Ребус был намного дальше и частично скрыт от глаз присяжного, Татуировки не обратил на него внимания. Но его глаза сузились, когда он заметил присяжного, и Ребус почувствовал, как молодой человек пытается вспомнить, где он видел этого пьяницу в баре раньше. Где и когда. Не так давно. Но не для того, чтобы поговорить; просто лицо, лицо в толпе. В автобусе? Нет. В магазине? Нет. Но совсем недавно.

Рычание одного из игроков сообщило Тату, что настала его очередь. Он поднял кий со стены и наклонился над столом, забивая легкий шар. Тем временем Ребус пропустил тихий разговор между присяжным и барменом. Однако по выражению лица присяжного было ясно, что он обнаружил что-то важное: то же самое «что-то», что Ребус вывел, сидя в своей машине. Стремясь уйти теперь, когда у него был ответ, присяжный допил свой напиток.

Тату обошел стол, чтобы сделать следующий выстрел. Он снова посмотрел в сторону бара, затем в сторону стола. Затем снова в сторону бара. Ребус, наблюдая за этим в настенном зеркале, увидел, как челюсть Тату отвисла. Черт его побери, он наконец-то поставил присяжного. Он положил кий на стол и медленно двинулся к бару. Ребус почувствовал, как вокруг него поднимается волна. Вот он, там, где ему не следовало быть, следует за членом жюри накануне выхода на пенсию для вынесения вердикта, и теперь к этому присяжному вот-вот подойдет друг обвиняемого.

Вместо «приблизился» следует читать «ухватился» или, по крайней мере, «испугался».

Ничего не поделаешь. Ребус допил виски и отодвинул полпинты.

Татуировки достигли своей добычи, которая как раз собиралась уйти. Татуировки указали ненужным пальцем.

«Это ты, да? Ты ведешь дело моего приятеля. Один из присяжных. Господи, это ты». Татуировки звучали так, словно он был бы менее удивлен, если бы увидел всю команду «Селтик», ужинающую в его местном ресторане. Он схватил присяжного за плечо. «Давай, я хочу поговорить с тобой».

Лицо присяжного, когда-то красное от бега, лишилось всех красок. Татуировки тащили его к двери паба.

«Полегче, Доббс!» — крикнул бармен.

«Не твоя забота, дерьмо!» — прорычал Тату, он же Доббс, распахивая дверь и выталкивая через нее присяжного на улицу.

В баре снова стало тихо. Собака, проснувшаяся от шума, положила голову на лапы. Игра в бильярд продолжалась. На музыкальном автомате заиграла пластинка.

«Сделай погромче!» — крикнул один из игроков в бильярд. «Я почти не слышу!»

Ребус кивнул бармену в знак прощания. Затем он тоже направился к двери.

Снаружи он знал, что должен действовать быстро. При любом признаке неприятностей члены T-Alice выползали из дерева, как термиты. Татуировки пригвоздили присяжного к витрине магазина между Goatfell и машиной Ребуса. Внимание Ребуса было отвлечено от конфликта к самой машине. Ее двери были открыты! Он видел двух детей, играющих внутри, ползающих по ее салону, воображая, что они за рулем гоночной машины. Ребус зашипел и двинулся вперед. Он почти проезжал мимо Татуировок и присяжного, когда закричал:

«Убирайся из моей чертовой машины!»

Даже Тату обернулся на это, и пока он это делал, Ребус врезал сжатым кулаком ему в нос. Это должно было быть быстро: Ребус не хотел, чтобы Тату когда-либо смог его опознать. Звук сплющивающегося носа был глухим и безошибочным. Тату отпустил присяжного и поднес его руки к лицу. Ребус ударил его снова, на этот раз в правильной боксерской манере, костяшками пальцев по боковой части челюсти. Тату упал на стеклянную витрину и осел на тротуар.

Настала очередь Ребуса схватить присяжного за плечо, потащив его к машине без слов объяснений. Присяжный молча пошел, оглянувшись только один раз на распростертое тело.

Увидев приближающегося Ребуса, с серой в глазах, оба мальчика выбежали из машины. Ребус смотрел им вслед, запечатлевая их лица в памяти. Будущие Вилли Провансы.

«Садись», — сказал он присяжному, подталкивая его к пассажирскому сиденью. Они оба закрыли за собой двери машины. Полицейская рация Ребуса отсутствовала, а из-под приборной панели торчали провода — свидетельство попытки закоротить проводку. Ребус был рад, что попытка не удалась. Иначе он оказался бы в ловушке в Горги, окруженный враждебными туземцами. Об этом не хотелось думать.

Машина завелась с первого раза, и Ребус нажал на газ, не оглядываясь назад.

«Я вас знаю, — сказал присяжный. — Вы тоже были на публичной галерее».

'Это верно.'

Присяжный затих. «Вы не один из ...?»

«Я хочу увидеть Вилли Прована за решеткой. Это все, что вам нужно знать, и я не хочу ничего знать о вас. Я просто хочу, чтобы вы пошли домой, завтра вернулись в суд и выполнили свой долг».

«Но я знаю, как он...»

«Я тоже». Ребус остановился на красный свет светофора и посмотрел в зеркало. За ним никто не следил. Он повернулся к присяжному. «Это был кубковый матч, большая толпа», — сказал он. «И со времен Хиллсборо футбольные боссы и полиция были осторожны с большой толпой».

«Верно». Присяжный рвался высказаться первым. «Поэтому они задержали игру на десять минут, чтобы впустить всех. Бармен мне сказал».

Ребус кивнул. Игра была начата в семь тридцать, но предполагаемое время начала было отложено. Гол, забитый через пятнадцать минут после начала игры, был забит в семь пятьдесят пять, а не в семь сорок пять, что дало Провану достаточно времени, чтобы проделать путь в одну милю от Купер-роуд до Гоутфелла. Правда в конце концов выплыла бы наружу, но это могло занять некоторое время. Однако ситуация все еще была опасной. Загорелся зеленый свет, и Ребус тронулся с места.

«Так вы считаете, что Прован виновен?» — спросил он присяжного.

«Я знаю, что он такой. Это очевидно».

Ребус кивнул. «Ему все еще может сойти с рук».

'Как?'

«Если, — осторожно объяснил Ребус, — выяснится, что мы с тобой немного шпионили, тебя исключат из состава присяжных. Может быть, дело перенесут на новое судебное разбирательство, или возникнут какие-то формальности, из-за которых Прован останется на свободе. Мы не можем этого допустить, не так ли?»

Ребус услышал свои собственные слова. Они звучали спокойно. Но внутри него адреналин бурлил, а кулак приятно ныл от использования.

«Нет», — ответил присяжный, как и надеялся Ребус.

«Итак, — продолжил Ребус, — я предлагаю тихо поговорить с прокурором. Давайте позволим ему выступить в суде и высказать свое решение. Таким образом, не возникнет никаких проблем или технических сложностей. Просто молчите и дайте процессу идти своим чередом».

Присяжный, казалось, был обескуражен. Это был его подвиг, в конце концов, его расследование перевернуло ситуацию. И ради чего?

«Боюсь, в этом нет никакой славы», — сказал Ребус. «Но, по крайней мере, вы будете удовлетворены, зная, что Прован внутри, а не снаружи, ожидая, чтобы схватить очередную жертву». Ребус кивнул через лобовое стекло, и присяжный уставился на городские улицы, обдумывая это.

«Хорошо», — сказал он наконец. «Да, ты прав».

«Значит, мы будем молчать?»

«Мы держим это в тайне», — согласился присяжный. Ребус медленно кивнул. Все могло бы сложиться хорошо. Виски согревало его вены. Тихое слово обвинению, может быть, в виде напечатанной и анонимной записки, что-то, что удержит Ребуса от дела. Жаль, что он не сможет быть завтра в суде для разоблачения. Но последнее, чего он хотел, — это столкнуться с Татуировками со сломанным носом. Жаль, однако; он хотел увидеть лицо Прована, и он хотел поймать его взгляд, и он хотел подарить ему большую безжалостную улыбку.

«Вы можете остановиться здесь», — сказал присяжный, выведя Ребуса из задумчивости. Они приближались к Принсес-стрит. «Я живу в Квинсе...»

«Не говори мне», — резко сказал Ребус. Присяжный посмотрел на него.

«Технические детали?» — рискнул он. Ребус улыбнулся и кивнул. Он остановил машину на обочине дороги. Присяжный открыл дверь, вышел, но затем снова наклонился к машине.

«Я даже не знаю, кто ты», — сказал он.

«Верно», — сказал Ребус, протягивая руку и закрывая дверь. «Ты этого не сделаешь».

Он уехал в вечерний Эдинбург. Ни одна колючка не уколола его сейчас. Завтра появится другая. И тогда ему придется заявить о краже своего радиоприемника. На это будут улыбки, улыбки и, за его спиной, если не в лицо, смех.

Джон Ребус тоже умел смеяться.


Воскресенье

Откуда исходил этот свет? Яркий, жаркий свет. Ножи в ночи. Вчера вечером, да? Нет, позавчера. Просто очередная пятница в Эдинбурге. Наркокурьер в танцевальном зале. Несколько дилеров пытаются скрыться. Ребус загоняет одного в угол. Мужчина, потеющий, с оскаленными зубами, превращается на глазах Ребуса в животное, что-то дикое, хищное, испуганное. И загнанное в угол. Блеск ножа...

Но это была пятница, позапрошлая ночь. Так что это было воскресенье. Да! Воскресное утро. (Возможно, полдень.) Ребус открыл глаза и прищурился на солнечный свет, струящийся через его незанавешенное окно. Нет, не солнечный свет. Его ночник. Должно быть, он был включен всю ночь. Он лег спать вчера вечером пьяным, пьяным и уставшим. Забыл задернуть шторы. А теперь согревающий свет, птицы отдыхают на подоконнике. Он посмотрел в маленький черный глаз, затем посмотрел на часы. Десять минут девятого. Значит, утро, а не полдень. Раннее утро.

Его голова была консистенции сиропа, его конечности были жесткими. В молодости он был в форме; не помешанный на фитнесе, но все равно в форме. Но однажды он просто перестал заботиться об этом. Он быстро оделся, затем проверил и обнаружил, что у него заканчиваются чистые рубашки, чистые брюки, чистые носки. Итак, сегодняшняя задача: стирка. С тех пор, как его жена ушла от него, он относил свое грязное белье в общественную прачечную в верхней части Марчмонт-роуд, где стирка стоила очень дешево, а управляющая всегда очень аккуратно складывала его чистую одежду, улыбаясь на своих щепетильных губах. Но в припадке безумия однажды в субботу днем он спокойно зашел в магазин электротоваров и купил стиральную машину с сушилкой для квартиры.

Он засунул грязный сверток в машину и обнаружил, что у него осталась последняя полмера стирального порошка. Какого черта, придется это сделать. На панели машины было много кнопок и элементов управления, но он всегда использовал только одну программу: номер 5 (40 градусов), полная загрузка, с десятиминутной сушкой в конце. Результаты были удовлетворительными, хотя и не идеальными. Он включил машину, надел обувь и вышел из квартиры, дважды заперев за собой дверь.

Его машина, припаркованная прямо у главного входа в многоквартирный дом, нахмурилась на него. Мне нужно помыть, приятель. Это было правдой, но Ребус покачал головой. Не сегодня, сегодня у него выходной, единственный день на этой неделе. В другой раз, в другое свободное время. Кого он обманывал? Он заезжал на мойку как-нибудь днем между вызовами. Его машине это могло понравиться или нет.

Магазинчик на углу был открыт. Ребус редко видел его закрытым. Он купил молотый кофе, булочки, молоко, маргарин, пачку бекона. Бекон, сквозь пластиковую обертку, выглядел маслянистым и разноцветным, но срок годности казался разумным. Свиньи: очень разумные существа. Как одно разумное существо может съесть другое? Нечистая совесть, Джон? Должно быть, сегодня воскресенье. Пресвитерианская вина, кальвинистская вина. Mea culpa, подумал он про себя, неся бекон на кассу. Затем он вернулся и купил еще и стиральный порошок.

Вернувшись в квартиру, он услышал, как крутится стиральная машина. Он включил проигрыватель Coleman Hawkins (не слишком громко, было только без четверти девять). Скоро зазвонят церковные колокола, созывая верующих. Ребус не ответил. Он перестал ходить в церковь. Он мог пойти в любой день, кроме воскресенья. Но воскресенье, воскресенье было единственным выходным днем, который у него был. Он вспомнил свою мать, которая каждое воскресенье брала его с собой в церковь, пока отец оставался дома в постели с чаем и газетой. Затем в одно воскресенье, когда ему было двенадцать или тринадцать лет, мать сказала, что он может выбирать: пойти с ней или остаться с отцом. Он остался и увидел, как ревнивые глаза его младшего брата устремились на него, отчаянно желая быть в том возрасте, когда ему предоставят такой же выбор.

Ах, Джон, воскресное утро. Трясущийся-трущийся стиральный аппарат, аромат кофе поднимается от фильтра. (Фильтры заканчиваются, но не паникуйте: он пользовался ими только по воскресеньям.) Он пошел в ванную. Внезапно, уставившись на саму ванну, он почувствовал непреодолимое желание окунуться в горячую воду. Среда и суббота: это были его обычные дни для ванны. Давай, нарушай правила. Он открыл горячий кран, но это была всего лишь струйка. Черт! Стиральная машина питалась всей горячей водой в квартире. Ну что ж. Ванна позже. Кофе сейчас.

В пять минут десятого воскресные газеты с грохотом проносились через почтовый ящик. Sunday Post, Mail и Scotland в воскресенье. Он редко их читал, но они помогали провести день. Не то чтобы ему было скучно в воскресенье. Это был день отдыха, поэтому он отдохнул. Приятный ленивый день. Он снова наполнил свою кружку кофе, вернулся в ванную и подошел к унитазу, чтобы осмотреть примерно круглое пятно на стене рядом с ним, в паре футов от уровня пола. Пятно слегка обесцветилось, и он коснулся его ладонью. Да, оно было влажным. Впервые он заметил пятно неделю назад. Влажное, слегка влажным. Он не мог понять, почему. Больше нигде не было сырости, не было видимого источника сырости. Из любопытства он отклеил бумагу от пятна, поцарапал штукатурку стены. Но ответа не последовало. Он покачал головой. Это будет раздражать его весь оставшийся день. Как и прежде, он пошел в спальню и вернулся с электрическим феном и удлинителем. Он подключил фен к шнуру и положил фен на сиденье унитаза, направив его на заплатку, затем включил фен и проверил, попадает ли он в точку. Это немного подсушит все, но он знал, что заплатка вернется.

Грохот стиральной машины. Жужжание фена. Коулмен Хокинс в гостиной. Он вошел в гостиную. Неплохо бы прибраться, не так ли? Пылесос, пыль. Машина стоит снаружи и ждет, когда ее помоют. Все может подождать. Вот бумаги, которые нужно прочитать. Они лежат на столе, рядом с его портфелем. Портфель, полный документов для его внимания, полузавершенные заметки по делам, напоминания о встречах, весь хлам, на который он не нашел времени в течение недели на станции. Все эти столь важные бумаги, без которых его жизнь была бы молоком и медом. Может быть, немного тоста? Да, он съест немного тоста.


Он посмотрел на часы: десять минут двенадцатого. Он выключил фен, но оставил его на унитазе, удлинитель змеился по полу к розетке в коридоре. Стиральная машина молчала, отработанная. В чайнике осталась еще одна чашка кофе. Он пролистал бумаги, выискивая что-то интересное, необычное. Те же старые истории: судебные дела, преступления выходного дня, спорт. Был даже абзац о событиях пятничного вечера. Он пропустил это, но все равно запомнил. Яркое плоское лезвие ножа, пойманное в свете лампы. Кислый сырой запах в переулке. Ноги, стоящие во чем-то мягком. Не смотри вниз, смотри на него, смотри прямо на него, загнанного в угол зверя. Посмотри на него, поговори с ним глазами, попробуй успокоить его или усмирить.

На подоконнике щебетали птицы, желая немного раскрошенных корок хлеба, но в квартире не осталось ни одного достойного названия хлеба; только свежие булочки, слишком мягкие, чтобы их выбрасывать. Ах, он ведь никогда не съест шесть булочек, правда? Одна или две зачерствеют, и тогда он отдаст их птицам. Так почему бы не дать им немного заранее, пока булочки мягкие и сладкие?

На кухне он приготовил сломанные кусочки хлеба на тарелке, затем отнес их птицам на подоконник. Черт: а как насчет обеда? Обед в воскресенье днем. В морозильной камере он нашел стейк. Сколько времени потребуется, чтобы разморозить его? Черт! Он собирался забрать микроволновку на неделе. Ему позвонили из магазина и сказали, что неисправность устранена. Он должен был забрать ее в пятницу, но был слишком занят. Итак: разморозить в духовке на низкой температуре. И вино. Да, открыть бутылку. Он всегда мог выпить один или два бокала, а остальное оставить для другого случая. На прошлое Рождество друг подарил ему вакуумную трубку. Она должна была сохранять вино свежим после открытия. Куда он ее положил? В шкаф рядом с вином: это имело бы смысл. Но никакого гаджета не было.

Он выбрал неплохую бутылку, купленную у надежного торговца вином в Марчмонте, и поставил ее на стол в гостиной. Рядом с портфелем. Пусть осадок осядет. Ведь в этом и заключается суть воскресенья, не так ли? Может, попробовать разгадать кроссворд. Он уже давно не разгадывал кроссворд. Бокал вина и кроссворд, пока ждет, пока мясо оттает. Осадок еще не осядет, но что за черт? Он открыл бутылку и налил себе в стакан дюйм. Снова взглянул на часы. Было половина двенадцатого. Немного рановато для выпивки. Ура.

В воскресенье можно нарушать правила, не так ли?

Господи, какая неделя выдалась на работе. Все, от дряхлого насильника до сбежавшего слепого мальчика. Ограбление с дробовиком в букмекерской конторе и, по-видимому, случайное утопление в доках. Жертва была пьяна. Мертвецки пьяна. Выудила из своего желудка бутылку виски и недавно расчлененный кебаб. Были опубликованы годовые показатели преступности в Лотиане: убийства немного выросли по сравнению с предыдущим годом, сексуальные нападения резко возросли, кражи со взломом выросли, уличная преступность немного снизилась, нарушения правил дорожного движения значительно сократились. Уровень раскрываемости краж со взломом в некоторых частях Эдинбурга составлял менее пяти процентов. Ребус был не совсем фашистом, не совсем тоталитаристом, но он знал, что при более широких полномочиях по проникновению и обыску эта окончательная цифра может быть выше. Были многоэтажные дома, где квартиру на двенадцатом этаже раз за разом взламывали. Кто-то поднимался на двенадцать этажей, чтобы взломать ее? Конечно, нет: кто-то в квартале был ответственен, но без полномочий немедленного и беспорядочного поиска они никогда не нашли бы виновного.

И это была вершина всего загрязненного айсберга. Маньяков выбрасывали обратно на улицы учреждения, неспособные или не желающие с ними справиться. Ребус никогда не видел столько нищих в Эдинбурге, как в этом году. Подростки (и моложе) до бабушек и дедушек, спят, выпрашивая время от времени фунт или сигарету. Господи, его угнетала мысль об этом почти так же сильно, как и притворство, что он может это игнорировать. Он прошел на кухню и потрогал стейк. Он был все еще твердым внутри. Он вытащил почти сухую одежду из машины и развесил ее на холодных батареях по всей квартире. Еще больше музыки на hi-fi. На этот раз Арт Пеппер, немного громче, час был респектабельный. Не то чтобы соседи когда-либо жаловались. Иногда он видел в их глазах, что они хотели пожаловаться — пожаловаться на его шум, его нерегулярные приходы и уходы, на то, как он нажимал на газ или кашлял, поднимаясь по лестнице. Они хотели пожаловаться, но не осмелились, опасаясь, что он как-то «пришьет их» или окажется неподходящим для какой-то услуги, о которой они могли бы попросить однажды. Все они смотрели телевизионные полицейские драмы и думали, что, должно быть, хорошо знают своего соседа. Ребус покачал головой и налил еще вина: на этот раз на два дюйма в стакан. Они ничего о нем не знали. Ничего. У него не было телевизора, он ненавидел все игровые шоу, полицейские шоу и новостные программы. Отсутствие телевизора отличало его от коллег в участке: он обнаружил, что ему нечего обсуждать с ними по утрам. Благодаря этому его утра были тише и разумнее.

Он снова проверил влажное пятно в ванной, оставив на нем руку на полминуты. Ммм: оно все еще не было полностью сухим. Но, может быть, его руки были влажными от стирки, которую он нес. Какого черта. Вернувшись в спальню, он поднял несколько книг с пола и сложил их у стены, рядом с другими колонками книг в мягкой и твердой обложке, прочитанных и непрочитанных. Однажды у него появится время, чтобы их прочитать. Они были как контрабанда: он не мог удержаться от того, чтобы их купить, но потом он никогда ничего с ними не делал, как только покупал. Покупка была делом, этим чувством собственности. Возможно, где-то в Британии у кого-то была точно такая же коллекция книг, как у него, но он в этом сомневался. Диапазон был слишком эклектичным, все от подержанных регбийных ежегодников до насыщенных философских трудов. Бессмысленно, на самом деле; без схемы. Так много его рабочей жизни было потрачено на схему, modus operandi. Ряд правил для возможного (не вероятного) раскрытия преступлений. Одно из правил гласило, что он должен закончить работу над портфелем до утра понедельника и, желательно, будучи еще трезвым.

Колокол. Колокол?

Звонок. Кто-то у его входной двери. Господи, в воскресенье ? Только не в воскресенье, пожалуйста, Боже. Не та дверь: они ошиблись дверью. Дай им минуту, и они поймут свою ошибку. Снова звонок. Чертовы адские колокола. Прямо сейчас он ответит.

Он медленно открыл дверь, заглядывая за нее. На лестничной площадке многоквартирного дома стоял детектив-констебль Брайан Холмс.

'Брайан?'

«Здравствуйте, сэр. Надеюсь, вы не возражаете. Я был неподалёку и подумал, что... ну, вы знаете».

Ребус открыл дверь. «Войдите».

Он провел Холмса через холл, перешагивая через электрический кабель. Холмс уставился на кабель, на его лице отразилась тревога.

«Не волнуйся», — сказал Ребус, останавливаясь на пороге гостиной. «Я не собираюсь прыгать в ванну с электрическим камином. Просто просушу влажное пятно».

«О». Холмс звучал неуверенно. «Правильно».

«Садись», — сказал Ребус. «Я только что открыл бутылку вина. Хочешь?»

«Для меня еще рановато», — сказал Холмс, взглянув на стакан Ребуса.

«Ну, тогда кофе. Думаю, в кофейнике еще осталось немного».

«Нет, спасибо, я в порядке».

Они оба сидели, Ребус в своем обычном кресле, Холмс примостился на краю дивана. Ребус знал, зачем молодой офицер здесь, но будь он проклят, если он облегчит ему задачу.

«По соседству, говоришь?»

«Верно. Вчера вечером я был на вечеринке в Мейфилде. После этого я остановился».

'Ой?'

Холмс улыбнулся. «Не повезло, я спал на диване».

«Значит, с Нелл все еще не так?»

«Не знаю. Иногда она... давайте сменим тему».

Он перевернул одну из газет, чтобы изучить последнюю страницу. «Вы видели бокс вчера вечером?»

«У меня нет телевизора».

Холмс оглядел комнату, затем снова улыбнулся. «Вы тоже. Я не заметил».

«Я учту это, когда вы пойдете на повышение, констебль». Ребус сделал большой глоток вина, наблюдая за Холмсом поверх края бокала. С каждой секундой Холмс выглядел все менее комфортно.

«Есть ли планы на день?»

'Такой как?'

Холмс пожал плечами. «Не знаю. Я думал, у тебя, может, есть какая-то воскресная рутина. Ну, знаешь: помыть машину, что-то в этом роде».

Ребус кивнул в сторону портфеля на столе. «Бумажная работа. Это займет у меня большую часть дня».

Холмс кивнул, просматривая газету, пока не наткнулся, как и предполагал Ребус, на статью о налете на ночной клуб.

«Это внизу страницы», — сказал Ребус. «Но ты же знаешь это, не так ли? Ты уже видел это». Он резко поднялся со стула и подошел к hi-fi, переворачивая пластинку. Из динамиков раздался альт-саксофон. Холмс все еще ничего не сказал. Он делал вид, что читает газету, но его глаза не двигались. Ребус вернулся на свое место.

«Брайан, а вечеринка действительно была?»

«Да». Холмс помолчал. «Нет».

«И вы не просто проходили мимо?»

«Нет. Я хотел узнать, как ты».

«А как я?»

«Ты выглядишь отлично».

«Это потому, что у меня все хорошо».

'Вы уверены?'

«Идеально».

Холмс вздохнул и отбросил газету. «Я рад это слышать. Я волновался, Джон. Мы все были немного потрясены».

«Я уже убивал кого-то, Брайан. Это было не в первый раз».

«Да, но, Господи, я имею в виду...» Холмс встал и подошел к окну, глядя вниз на улицу. Милая тихая улица в тихой части города. Тюлевые занавески и аккуратные палисадники, сады профессионалов, законопослушных людей, людей, которые улыбались вам в магазинах или болтали в очереди на автобус.

Но мысли Ребуса снова мелькнули в темном переулке, вдалеке фонарь, загнанный в угол наркоторговец. Он выбрасывал пакеты из карманов на землю, когда бежал. Как сеял семена. Маленькие полиэтиленовые пакеты с наркотиками, мягкими и твердыми. Сеял их в мягкой грязи, каждый год новый урожай.

Затем ослепительный свет. Плоская сталь ножа. Не огромный нож, но насколько большим должен быть нож? Дюйма лезвия было бы достаточно. Все, что больше, было бы излишеством. Это был действительно очень излишний нож, изогнутый, зазубренный край, специальный для коммандос. Такой, который можно купить в магазине для кемпинга. Такой, который любой может купить в магазине для кемпинга. Серьезный нож для занятий на открытом воздухе. У Ребуса была идея, что они называют их «ножами для выживания».

Мужчина — на самом деле не намного старше мальчика, восемнадцати или девятнадцати лет — не колебался. Он вытащил нож из-за пояса брюк. Он рванулся вперед, один удар, два удара. Ребус был не в форме, но его реакция была быстрой. На третьем ударе он выхватил руку и схватил запястье, вывернув его до конца. Нож упал на землю. Торговец вскрикнул от боли и упал на одно колено. Между двумя мужчинами не было ни слова. В словах не было никакой необходимости.

Но затем Ребус понял, что его противник не стоит на коленях в знак поражения. Он шарил вокруг в поисках ножа и нашел его свободной рукой. Ребус отпустил мертвое запястье и прижал левую руку мужчины к своему телу, но рука была сильной, и лезвие прорезало брюки Ребуса, прочертив красную линию поперек бедра. Ребус сильно ударил коленом в пах своего противника и почувствовал, как тело обмякло. Он повторил действие, но дилер не сдавался. Нож снова поднялся. Ребус схватил запястье одной рукой, другой нацелился на горло мужчины. Затем он почувствовал, как его разворачивают и сильно прижимают к стене переулка. Стена была сырой, пахла плесенью. Он глубоко вдавил большой палец в гортань дилера, все еще борясь с ножом. Его колено снова ударило мужчину в пах. А затем, когда сила в руке с ножом на мгновение ослабла, Ребус дернул запястье и толкнул.

Сильно толкнул, отбросив торговца через переулок к другой стене. Где мужчина задыхался, булькал, выпучив глаза. Ребус отступил и отпустил запястье, запястье, в котором был нож, по самую рукоятку погрузившийся в живот молодого человека.

«Вот дерьмо», — прошептал он. «Вот дерьмо, вот дерьмо, вот дерьмо».

Торговец удивленно уставился на рукоятку ножа. Его рука отстранилась от нее, но сам нож остался на месте. Он пошаркал вперед, пройдя мимо Ребуса, который мог только стоять и смотреть, направляясь к входу в переулок. Кончик ножа торчал из задней части куртки торговца. Он добрался до входа в переулок, прежде чем упасть на колени.

'Сэр?'

«Ммм?» Ребус поднял глаза и увидел, что Холмс изучает его из окна. «Что случилось, Брайан?»

'Ты в порядке?'

«Я же сказал, я в порядке». Ребус допил остатки вина и поставил бокал на пол, пытаясь унять дрожь в руке.

«Просто... ну, я никогда...»

«Ты никогда никого не убивал».

«Верно», — Холмс вернулся к дивану. «Я не видел». Он сел, зажав руки между коленями, и слегка наклонился вперед, когда говорил. «Каково это?»

«Чувствуешь себя как?» Ребус улыбнулся полуртом. «Ничего не чувствую. Я даже не думаю об этом. Это лучший способ».

Холмс медленно кивнул. Ребус думал: переходи к сути. И тут Холмс перешел к сути.

«Ты хотел это сделать?» — спросил он.

Ребус не колебался ни секунды. «Это был несчастный случай. Я не знал, что это произошло, пока это не произошло. Мы сцепились, и каким-то образом нож оказался там, где он оказался. Вот и все. Вот что я сказал им в участке, и вот что я скажу на любом расследовании, которое они мне предъявят. Это был несчастный случай».

«Да», — тихо сказал Холмс, кивнув. «Вот что я и думал».


Несчастные случаи будут происходить, не так ли?

Как будто сгорел стейк. Как будто допил бутылку, когда собирался выпить всего пару стаканов. Как будто пробил вмятину на стене ванной. Несчастные случаи случались, и большинство из них — дома.

Холмс отказался от обеда и ушел. Ребус некоторое время сидел в кресле, просто слушая джаз, совершенно забыв о стейке. Он вспомнил о нем только тогда, когда пошел открывать очередную бутылку вина. Штопор вернулся в ящик для столовых приборов, и он по ошибке вытащил нож. Маленький острый нож с деревянной ручкой. Он хранил этот нож специально для стейков.

Хорошо, что Холмс заглянул, неважно, какой мотив. И хорошо, что он не остался. Ребусу нужно было побыть одному, ему нужно было время и пространство, чтобы подумать. Он сказал Холмсу, что никогда не думал об этом, никогда не думал о смерти. Это была ложь; он думал об этом все время. В эти выходные он прокручивал в голове вечер пятницы, снова и снова прокручивая в голове сцену. Пытаясь ответить на вопрос, который задал сам Холмс: это был несчастный случай? Но каждый раз, когда Ребус прокручивал это, ответ становился все более и более неопределенным. Рука держала нож, а затем Ребус наклонил эту руку от себя, отталкивая руку и тело за ней назад к стене переулка. Наклон руки... Это был решающий момент. Когда он схватил запястье так, чтобы нож был направлен в сторону дилера, что тогда было у него в голове? Мысль о том, что он спасает себя? Или что он собирается убить дилера?

Ребус покачал головой. Теперь это было не яснее, чем тогда. Вчера СМИ списали это на самооборону, и внутреннее расследование пришло бы к такому же выводу. Мог ли он разоружить молодого человека? Вероятно. Убил бы этот человек Ребуса, если бы у него была такая возможность? Конечно. Если бы он выжил, стал бы он премьер-министром, или фашистским диктатором, или Мессией? Понял бы он ошибку своего пути или продолжил бы раздавать единственное, что у него было на продажу? А как насчет его родителей, его семьи, его друзей, которые знали его в школе, которые знали его ребенком: что бы они сейчас подумали? Были ли на виду фотоальбомы и бумажные носовые платки? Фотографии торговца в детстве, одетого как ковбой на его день рождения, фотографии его, плещущегося в ванне младенцем. Воспоминания о ком-то, кого Джон Ребус никогда не знал.

Он снова покачал головой. Размышления об этом не принесли бы пользы, но это был единственный способ справиться с этим. И да, он чувствовал себя виноватым. Он чувствовал себя грязным, побежденным и плохим. Но он перестанет чувствовать себя плохим, и тогда в конце концов он вообще перестанет что-либо чувствовать. Он убивал раньше; возможно, он убьет снова. Никогда не знаешь, пока не наступит момент.

И иногда даже тогда вы все еще не знали и продолжали не знать. Холмс упомянул Мэйфилд. Ребус знал церковь в Мэйфилде, где по воскресеньям проходила вечерняя служба. Церковь со сдержанной паствой и священником, не слишком любящим совать нос в чужие дела. Может быть, он пойдет туда позже. Тем временем, он чувствовал, что хочет прогуляться. Он шел через Медоуз и обратно через Брантсфилд Линкс, с отклонением к магазину мороженого около Толлкросса. Может быть, он наткнется на своего друга Фрэнка.

Ведь это же воскресенье, его выходной, и он мог делать все, что ему вздумается, не так ли? В конце концов, воскресенье — день нарушения правил. Это был единственный день, который он мог себе позволить.


Доброе старое время

Места, в которых детектив-инспектор Джон Ребус не хотел бы находиться в полночь на Хогманай: во-первых, Трон в Эдинбурге.

Возможно, именно поэтому, решил Ребус, он обнаружил себя за пять минут до полуночи, проталкивающимся сквозь толпу, заполнившую район Королевской Мили у церкви Трона. Это была горькая ночь, ночь, наполненная парами пива и виски, пеной, вздымающейся в небо, когда открывалась очередная банка, плохо спетыми песнями, руками, обнимающими шеи, и сгорбленными, пьяными воззваниями о вечной любви, воззваниями, которые будут забыты к утру.

Ребус, конечно, уже бывал здесь. Он был здесь на предыдущем Хогманае, готовый искоренить возможных нарушителей спокойствия, разнять драки и хрустнуть по битому стеклу, покрывающему брусчатку. Лучшее и худшее в шотландцах проявилось с приближением очередного Нового года: единение, резкость, объятия жизни, неспособность знать, когда остановиться, так что объятия стали удушающей мертвой хваткой. Эти люди тонули в море сентиментов и фальши. Flower of'Scotland заиграл одинокий голос в тысячный раз, и в тысячный раз к нему присоединилось еще несколько голосов, все они стихли в конце первого припева.

«Гаун Йирсель там, большой человек».

Ребус огляделся вокруг. Обычный контингент офицеров в форме проходил ежегодный ритуал рукопожатий с публикой, внезапно захотевшей подружиться. Ребусу стало жаль женщин-полицейских, когда он снова поцеловал молодую женщину-полицейского в щеку. Полиция Эдинбурга знала свой долг: они всегда приносили одного жертвенного ягненка, чтобы умилостивить толпу. На самом деле перед женщинами-полицейскими выстроилась упорядоченная очередь, ожидающая, чтобы поцеловать ее. Она улыбнулась и покраснела. Ребус вздрогнул и отвернулся. До полуночи оставалось четыре минуты. Его нервы были напряжены, как струны. Он ненавидел толпу. Пьяные толпы ненавидел еще больше. Ненавидел тот факт, что еще один год подходит к концу. Он начал проталкиваться сквозь толпу с немного большей силой, чем было необходимо.

Люди, с которыми детектив-инспектор Джон Ребус предпочел бы не общаться в полночь на Хогманай: во-первых, детективы из уголовного розыска Глазго.

Он улыбнулся и кивнул одному из них. Мужчина стоял прямо на автобусной остановке, вдали от общей суеты самой дороги. На крыше стоянки могиканин в черной коже исполнял племенной танец, держа в руке бутылку крепкого пива. Полицейский констебль крикнул молодежи, чтобы они спускались с стоянки. Панк не обратил на это внимания. Мужчина на автобусной остановке улыбнулся в ответ Джону Ребусу. Он не ждет автобуса, подумал Ребус, он ждет ареста.

Чего детектив-инспектор Джон Ребус предпочел бы не делать в полночь на Хогманай: во-первых, работать.

Итак, он обнаружил, что работает, и когда толпа снова подхватила его, он вспомнил Ад Данте. Три минуты до полуночи. Три минуты до ада. Шотландцы, язычники по своей сути, всегда праздновали Новый год, а не Рождество. Когда Ребус был мальчиком, Рождество было приглушенным. Новый год был временем празднования, для первой прогулки, черной булочки, торта из мадеры, угля, завернутого в серебряную фольгу, stovies ночью и бифштексного пирога на следующий день после обеда. Ритуал за ритуалом. Теперь он обнаружил, что наблюдает за другим ритуалом, другим набором процедур. Встреча должна была состояться. Будет произведен обмен: сумка, полная денег, на посылку, полную наркотиков. Партия героина попала в Шотландию через рыбацкую деревню на западном побережье. CID в Глазго получил наводку, но не смог перехватить посылку. След терялся в течение нескольких дней, пока информатор не предоставил важную информацию. Наркотики были в Эдинбурге. Его собирались передать дилеру с восточного побережья. Дилер был известен в Эдинбургском CID, но они так и не смогли повесить на него серьезное обвинение в хранении. Они хотели его очень сильно. То же самое было и в CID западного побережья.

«Это будет совместная операция», — сообщил ему босс Ребуса, без тени иронии на его лишенном чувства юмора лице. И вот теперь он здесь, смешивается с толпой, как и еще около дюжины тайных агентов. Люди, собиравшиеся совершить обмен, не доверяли друг другу. Один из них решил, что Трон достаточно публичное место, чтобы заключить сделку. При таком количестве людей вокруг, обман был менее вероятным. Трон в полночь на Хогманай: место бреда и беспорядков. Никто не заметит осторожной подмены дел, деньги на наркотики, наркотики на деньги. Это было идеально.

Ребус, снова проталкиваясь сквозь толпу, впервые увидел финансиста. Он узнал его по фотографиям. Алан Лайонс, «Нал» для друзей. Ему было двадцать семь лет, он ездил на Porsche 911 и жил в отдельном доме на берегу реки недалеко от Хаддингтона. Он был одним из людей Раба Филипса до его кончины. Теперь он был предоставлен самому себе. Он указал свою профессию как «предприниматель». Он был канализацией.

Лайонс прислонился спиной к витрине магазина. Он курил сигарету и бросал на прохожих взгляд, который говорил, что он не в настроении для рукопожатий и разговоров. По одному взгляду Ребус понял, что двое из команды «Глазго» пристально следят за Лайонсом, поэтому он не стал задерживаться. Теперь его интересовал недостающий элемент, человек с посылкой. Где он? Вокруг него скандировали обратный отсчет. Несколько человек считали, что Новый год наступит менее чем через десять секунд; другие, взглянув на часы, говорили, что осталась минута. По собственным часам Ребуса, они уже вступили в Новый год на добрые тридцать секунд. Затем, без предупреждения, зазвонили куранты, и поднялось большое ликование. Люди пожимали руки, обнимались, целовались. Ребусу ничего не оставалось, как присоединиться.

'С Новым Годом.'

«С Новым годом, приятель».

«Удачи, а?»

'С Новым Годом.'

'Всего наилучшего.'

'С Новым Годом.'

Ребус пожал масонскую руку и поднял взгляд на знакомое лицо. Он ответил на комплимент — «С Новым годом», — и мужчина улыбнулся и пошел дальше, уже протягивая руку другому доброжелателю, другому незнакомцу. Но этот человек не был чужаком Ребусу. Откуда, черт возьми, он его знал? Толпа перестроилась, заслонив человека от взгляда. Ребус сосредоточился на воспоминании о лице. Он знал его моложе, менее подбородочным, но с более темными глазами. Он слышал голос: сильный акцент Файфа. Руки были похожи на лопаты, руки шахтера. Но этот человек не был шахтером.

У него была с собой рация, но, оказавшись в ловушке среди шума, он не имел смысла пытаться связаться с остальными, кто следил. Он хотел что-то им сказать. Он хотел сказать им, что собирается следовать за таинственным человеком. Всегда предполагая, что он сможет снова найти его в толпе.

И тут он вспомнил: Джеки Кроуфорд. Боже мой, это была Джеки Кроуфорд!

Люди, с которыми Ребус не хотел пожимать руки, когда старый год стал новым: номер один — Джеки «Триггер» Кроуфорд.

Ребус посадил Кроуфорда за решетку четыре года назад за вооруженное ограбление и нанесение ранений. Приговор, вынесенный судьей, был щедрым сроком в десять лет. Кроуфорд отправился на север из суда в хорошо охраняемом фургоне. Он не получил прозвища «Триггер» за свой тихий и домашний взгляд на жизнь. Этот человек был первоклассным сумасшедшим, везучим и с оружием, и с курком. Он принимал участие в серии ограблений банков и строительных обществ; коротких, жестоких визитах на Главные улицы по всей Лоулендс. То, что никто не погиб, было больше заслугой укрепленного стекла и удачи, чем филантропии Кроуфорда. Его отправили на десять, он вышел через четыре. Что происходит? Конечно, этот человек не мог быть на свободе и разгуливать по улицам легально? Он должен был сбежать или, по крайней мере, вырваться из какой-то схемы дневного освобождения. И разве не совпадение, что он столкнулся с Ребусом, что он оказался здесь, в Троне, в то время, когда полиция поджидала какого-то таинственного наркоторговца?

Ребус верил в совпадения, но это было слишком далеко. Джеки Кроуфорд был где-то в этой толпе, где-то пожимал руки людям, которых всего четыре года назад он мог бы терроризировать обрезом. Ребус должен был что-то сделать, независимо от того, был ли Кроуфорд «другим человеком» или нет. Он снова начал протискиваться сквозь толпу, на этот раз игнорируя протянутые руки и приветствия. Он двигался на цыпочках, вытягивая голову над головами гуляк, ища голову своей добычи с квадратной челюстью и жесткими волосами. Он пытался вспомнить, есть ли в Шотландии какая-то традиция, что призраки из твоего прошлого приходят, чтобы преследовать тебя в полночь на Хогманай. Он думал, что нет. К тому же Кроуфорд не был призраком. Его руки были мясистыми и теплыми, его большой палец задумчиво прижимался к костяшкам пальцев Ребуса. Глаза, которые на мгновение скользнули в глаза Ребуса, были ясными и голубыми, но равнодушными.

Узнал ли Кроуфорд своего старого противника? Ребус не мог быть уверен. Не было никаких признаков узнавания, не было поднятия бровей или открытия рта. Всего три пробормотанных слова, прежде чем перейти к следующей руке. Был ли Кроуфорд пьян? Скорее всего: мало кто из здравомыслящих и трезвых людей посетил Трон в эту ночь из всех ночей. Хорошо: пьяный Кроуфорд вряд ли узнал бы его. Однако голос был тихим и невнятным, глаза сосредоточенными. Кроуфорд не казался пьяным, не вел себя как пьяный. Трезвый как судья, на самом деле. Это тоже беспокоило Ребуса.

Но тогда все беспокоило его этим вечером. Он не мог позволить себе никаких промахов со стороны эдинбургского контингента операции. Это дало бы слишком много боеприпасов фракции Глазго: между двумя силами существовал определенный дух соперничества. Вместо «духа соперничества» читайте «ненависть». Каждый хотел бы заявить о любом аресте как о своей победе; и каждый возложил бы вину за любую оплошность на другого.

Это ему очень ясно объяснил главный инспектор Лодердейл.

«Но, конечно же, сэр, — ответил Ребус, — поймать этих людей — вот что самое главное».

«Чушь, Джон», — ответил Лодердейл. «Главное, чтобы мы не выглядели придурками перед Маклишом и его людьми».

Что, конечно, Ребус уже знал: ему просто нравилось немного заводить своего начальника, чтобы лучше смотреть на его выступления. Суперинтендант Майкл Маклиш был откровенным и набожным католиком, а начальник Ребуса не любил католиков. Но Ребус ненавидел фанатиков, поэтому он заводил Лодердейла, когда мог, и имел для него прозвище за спиной: Заводной оранжист.

Толпа редела, когда Ребус направился от Трона в сторону замка. Он знал, что уходит от наблюдения и должен сообщить об этом своим коллегам-офицерам, но если его догадка была верна, он также следовал за человеком, стоящим за всей этой сделкой. Внезапно он заметил Кроуфорда, который, казалось, целенаправленно выходил из толпы, направляясь на тротуар и делая полуповорот головы, зная, что за ним следят.

Итак, он узнал Ребуса, и теперь видел, как тот спешит за ним. Полицейский шумно выдохнул и протиснулся через внешнее кольцо празднеств. Его руки болели, как будто он плыл против сильного течения, но теперь, когда он благополучно выбрался из воды, он увидел, что Кроуфорд исчез. Он посмотрел вдоль ряда магазинов, отделенных друг от друга узкими, темными проходами. В этих проходах были входы в квартиры, дворы, окруженные университетскими общежитиями, и множество крутых и изношенных ступенек, ведущих от Хай-стрит вниз к Кокберн-стрит. Ребусу пришлось выбрать один из них. Если он замешкается или сделает неправильный выбор, Кроуфорд успешно сбежит. Он побежал в первый переулок и, бросив взгляд вниз, прислушиваясь к шагам, решил двигаться дальше. На втором проходе он решил не терять больше времени и вбежал, пройдя тускло освещенные дверные проемы, украшенные граффити, сырые стены и замерзшие булыжники. Пока, спускаясь по лестнице в почти абсолютную темноту, он не споткнулся. Он цеплялся за поручень, чтобы не упасть, и обнаружил, что его рука схвачена сильной рукой, спасшей его.

Кроуфорд стоял у края переулка, на платформе между лестничными пролетами. Ребус втянул воздух, пытаясь успокоиться. В ушах у него раздался звук, похожий на последствия взрыва.

«Спасибо», — пробормотал он.

«Ты следил за мной», — голос был непринужденно спокоен.

«Разве я?» Это был неубедительный ответ, и Кроуфорд это знал. Он усмехнулся.

«Да, мистер Ребус, вы были там. Вы, должно быть, испытали небольшой шок».

Ребус кивнул. «Да, немного, после всех этих лет, Джеки».

«Я удивлен, что ты меня узнал. Люди говорят, что я изменился».

«Не так уж и много». Ребус взглянул на свою руку, которая все еще была в тисках Кроуфорда. Хватка ослабла и упала.

'Извини.'

Ребус был удивлен извинениями, но старался не подавать виду. Он был занят тайным изучением тела Кроуфорда, выискивая любую выпуклость, достаточно большую, чтобы быть посылкой или пистолетом.

«Так что же ты там делал?» — спросил он, не особенно заинтересованный в ответе, но определенно заинтересованный в том, чтобы выиграть время.

Кроуфорд, казалось, был удивлен. «Приношу Новый год, конечно. Что еще я могу делать?»

Это был справедливый вопрос, но Ребус предпочел не отвечать на него. «Когда ты вышел?»

«Месяц назад». Кроуфорд почувствовал подозрения Ребуса. «Это законно. Честное слово, сержант, он мне свидетель. Я не сбежал или что-то в этом роде».

«Ты убежал от меня. И, кстати, теперь ты инспектор».

Кроуфорд снова улыбнулся. «Поздравляю».

«Почему ты убежал?»

«Я бежал?»

«Ты же знаешь, что это так».

«Причина, по которой я бежал, была в том, что последний человек, которого я хотел видеть сегодня вечером, был вы, инспектор Ребус. Вы все мне испортили».

Ребус нахмурился. Он смотрел на Триггера Кроуфорда, но чувствовал, что разговаривает с кем-то другим, с кем-то более спокойным и менее опасным, с кем-то, ну, обычным. Он был сбит с толку, но все еще подозрителен. «Что именно испортил?»

«Мое новогоднее решение. Я приехал сюда, чтобы заключить мир со всем миром».

Настала очередь Ребуса улыбнуться, хотя и не по-доброму. «Помиримся, а?»

'Это верно.'

«Больше никакого оружия? Больше никаких вооруженных ограблений?»

Кроуфорд медленно покачал головой. Затем он распахнул пальто. «Больше никаких стрелков, инспектор. Это обещание. Видите ли, я обрел свой собственный мир».

Мир или перемирие? Ребус не мог быть уверен. Он полез в карман своей куртки, откуда достал полицейскую рацию. Кроуфорд выглядел ровно. Он даже говорил ровно, но факты нужно было проверить. Поэтому он позвонил и попросил провести проверку Джона Кроуфорда, по прозвищу «Триггер». Кроуфорд застенчиво улыбнулся при упоминании этого имени. Ребус держал рацию, ожидая, пока компьютер сделает свое дело, ожидая ответа станции.

«Прошло много времени с тех пор, как меня кто-то называл Триггером, — сказал Кроуфорд. — Довольно много времени».

«Почему они отпустили тебя после четырех?»

«На самом деле, чуть меньше четырех», — поправил Кроуфорд. «Они освободили меня, потому что я больше не представлял угрозы обществу. Вам будет трудно в это поверить. На самом деле, вам будет невозможно поверить. Это не моя вина, а ваша. Вы думаете, что такие люди, как я, никогда не смогут стать честными. Но мы можем. Видите ли, со мной в тюрьме что-то произошло. Я нашел Иисуса Христа».

Ребус знал, что выражение его лица было картиной, и это заставило Кроуфорда снова улыбнуться, все еще застенчиво. Он посмотрел на носки своих ботинок.

«Верно, инспектор. Я стал христианином. Это не было каким-то ослепительным светом. Это заняло некоторое время. Мне стало скучно внутри, и я начал читать книги. Однажды я взял Библию и просто открыл ее наугад. То, что я там прочитал, казалось мне разумным. Это была Библия Добрых Новостей, написанная простым английским языком. Я читал отрывки, просто просматривал ее. Затем я пошел на одну из воскресных служб, в основном потому, что там было несколько вещей, которые я не мог понять, и я хотел спросить священника о них. И он мне немного помог. Вот так все и началось. Это изменило мою жизнь».

Ребус не мог придумать, что сказать. Он тоже считал себя христианином, скептическим христианином, немного похожим на самого Кроуфорда, возможно. Полон вопросов, на которые нужно было ответить. Нет, это не могло быть правдой. Он был совсем не похож на Кроуфорда. Совсем не похож на него. Кроуфорд был животным; его вид никогда не менялся. Разве? Если он никогда не встречал «измененного человека», значит ли это, что такого не существует? В конце концов, он никогда не встречал ни королеву, ни премьер-министра. Радиоприемник затрещал, оживая в его руке.

«Ребус здесь», — сказал он и прислушался.

Все было правдой. Ему зачитывали подробности из дела Кроуфорда. Образцовый заключенный. Библейский класс. Рекомендовано к досрочному освобождению. Личная трагедия.

«Личная трагедия?» Ребус посмотрел на Кроуфорда.

«Ах, мой сын умер. Ему было всего двадцать с небольшим».

Ребус, наслушавшись, уже выключил радио. «Извините», — сказал он. Кроуфорд только пожал плечами, под которыми не было спрятано никаких ружей, и сунул руки в карманы, в карманы, где не таилось никаких пистолетов. Но Ребус протянул ему руку.

«С Новым годом», — сказал он.

Кроуфорд уставился на руку, затем вытащил свою собственную правую руку. Двое мужчин тепло пожали друг другу руки, их рукопожатия были крепкими.

«С Новым годом», — сказал Кроуфорд. Затем он снова взглянул на близлежащую местность. «Послушайте, инспектор, если вы не против, я, пожалуй, вернусь на Трон. С моей стороны было глупостью сбежать. Там наверху полно рук, которые я еще не пожал».

Ребус медленно кивнул. Теперь он понял. Для Кроуфорда Новый год был чем-то особенным, новым началом во многих отношениях. Не всем давали такой шанс.

«Да», — сказал он. «Иди».

Кроуфорд поднялся на три ступеньки, прежде чем остановился. «Кстати», — крикнул он, — «что вы делали в «Троне»?»

«А что еще я мог там делать на Новый год?» — ответил Ребус. «Я работал».

«Нет покоя грешникам, а?» — сказал Кроуфорд, поднимаясь по склону обратно на Хай-стрит.

Ребус наблюдал, пока Кроуфорд не исчез во мраке. Он знал, что должен был последовать за ним. В конце концов, он все еще работал. Теперь он был уверен, что Кроуфорд говорил правду, что он не имел никакого отношения к наркосделке. Их встреча была совпадением, не более. Но кто бы в это поверил? Триггер Кроуфорда — «образцовый заключенный». И они сказали, что человечество больше не живет в эпоху чудес.

Ребус медленно поднимался. Казалось, на Хай-стрит было больше людей, чем когда-либо. Он предположил, что самое оживленное время будет около половины первого ночи, после чего улицы быстро пустеют. Если сделка состоится, она состоится до этого времени. Он узнал одного из детективов Глазго, направлявшегося к нему. Когда он заметил Ребуса, детектив приподнял руки.

«Где ты был? Мы думали, ты свалил домой».

«Значит, ничего не происходит?»

Детектив вздохнул. «Нет, вообще ничего. Лайонс выглядит немного нетерпеливым. Я не думаю, что он сам собирается долго ждать».

«Я думал, ваш информатор абсолютно надежен?»

«Как правило. Может быть, это будет исключением». Детектив улыбнулся, по-видимому, привыкший к таким разочарованиям в своей жизни. Ребус и раньше замечал, что у молодого человека были сильно обгрызенные ногти, и даже кожа вокруг ногтей была порвана и выглядела грубой. Молодой человек в стрессе. Через несколько лет он наберет лишний вес, а затем станет материалом для сердечного приступа. Ребус знал, что он сам материал для сердечного приступа: ветчина, как его называли на станции. Либо ты был худым (то есть подтянутым), либо ты был ветчиной. Ребус определенно был последним.

«И где же вы были?»

«Я столкнулся со старым другом. Ну, если быть точным, со старым противником. Джеки Кроуфорд».

«Джеки Кроуфорд? Ты имеешь в виду Триггера Кроуфорда?» Молодой детектив рылся в своих файлах памяти. «О да, я слышал, что его больше нет».

«А ты? Никто не удосужился мне сказать».

«Да, что-то о смерти его сына. Передозировка наркотиков. После этого весь огонь в Кроуфорде погас. Превратился в хулигана Библии».

Они шли обратно к толпе. Туда, где Алан Лайонс ждал чемодан, полный героина. Ребус остановился как вкопанный.

«Наркотики? Вы сказали, что его сын умер от наркотиков?»

Детектив кивнул. «Большая буква «Х». Это было недалеко от моего участка. Где-то в Партике».

«Жил ли тогда сын Кроуфорда в Глазго?»

«Нет, он просто гостил. Он остановился здесь, в Эдинбурге». Детектив не был таким медлительным, как некоторые. Он знал, о чем думает Ребус. «Боже, ты же не имеешь в виду...?»

И затем они оба побежали, проталкиваясь сквозь толпу, и детектив из Глазго кричал в рацию, но вокруг него был шум, крики, ликование и пение, заглушавшие его слова. Их продвижение становилось медленнее. Это было похоже на движение по грудь в воде. Ноги Ребуса казались бесполезными и болели, а по позвоночнику струилась струйка пота. Сын Кроуфорда умер от героина, героина, купленного, скорее всего, в Эдинбурге, и человек, стоящий за большинством героиновых сделок в Эдинбурге, ждал где-то впереди. Совпадение? Он никогда по-настоящему не верил в совпадения, не очень. Они были удобными оправданиями, чтобы отмахнуться от немыслимого.

Что сказал Кроуфорд? Что-то о том, чтобы прийти сюда сегодня вечером, чтобы заключить мир. Ну, были и есть способы заключить мир, не так ли? «Если последует какое-либо зло, то ты должен отдать жизнь за жизнь». Это было из Исхода. Опасная книга, Библия. Ее можно заставить сказать что угодно, ее значение в сознании смотрящего.

Что творилось в голове Джеки Кроуфорд? Ребус боялся думать. Впереди было какое-то волнение, толпа образовала тесный полукруг вокруг витрины магазина. Ребус протиснулся вперед.

«Полиция, — крикнул он. — Пожалуйста, пропустите меня».

Нехотя масса тел расступилась ровно настолько, чтобы он мог продвинуться. Наконец он оказался впереди, уставившись на обмякшее тело Алана Лайонса. Длинная струя стекала по витрине магазина туда, где он лежал, а его грудь была окрашена в темно-красный цвет. Один из офицеров Глазго безуспешно пытался остановить поток крови, используя свое собственное свернутое пальто, теперь мокрое насквозь. Другие офицеры сдерживали толпу. Ребус уловил обрывки того, что они говорили.

«Кажется, он собирался пожать руку».

«Кажется, он его обнимал».

«Потом нож...»

«Вытащил нож».

«Его дважды ударили ножом, прежде чем мы успели что-то сделать».

«Ничего не мог сделать».

Сирена завыла неподалёку, приближаясь. Возле Трона на Хогманае всегда дежурили машины скорой помощи. Рядом с Лайонсом, всё ещё сжимавшим в левой руке, лежала сумка с деньгами для сделки.

«С ним все будет в порядке?» — спросил Ребус, не обращаясь ни к кому конкретно, что было хорошо, так как никто не ответил. Он вспомнил месяц назад другого торговца, другой нож... Затем он увидел Кроуфорда. Его удерживали на краю толпы еще двое мужчин в штатском. Один держал его руки за спиной, пока другой обыскивал его на предмет оружия. На тротуаре между тем местом, где стоял Кроуфорд, и тем местом, где лежал умирающий или мертвый Алан Лайонс, лежал довольно обычный на вид нож, достаточно маленький, чтобы спрятать его в носке или за поясом, но достаточный для требуемой работы. Лезвие больше дюйма было лишним. Другой детектив был рядом с Ребусом.

«О, Боже», — сказал он. Но Ребус смотрел на Кроуфорда, а Кроуфорд смотрел на него, и в этот момент они достаточно хорошо поняли друг друга. «Я не думаю, — говорил детектив, — что мы увидим вечеринку с товаром. Всегда предполагая, что он в любом случае появится».

«Я в этом не уверен», — ответил Ребус, отводя взгляд от Кроуфорда. «Спроси себя: как Кроуфорд узнал, что Лайонс будет сегодня вечером на Хай-стрит?» Детектив не ответил. Позади них толпа напирала, чтобы получше рассмотреть тело, а затем издавала звуки отвращения, прежде чем открыть еще одну банку пива или полбутылки водки. Скорая помощь все еще была в добрых пятидесяти ярдах. Ребус кивнул в сторону Кроуфорда.

«Он знает, где находится эта штука, но, вероятно, он ее где-то спрятал. Где-то, где никто не сможет ее коснуться. Это была просто приманка, вот и все. Просто приманка».

И как наживка это сработало. Крючок, леска и кровавое грузило. Лайонс проглотил это, а Ребус, столь же одураченный, проглотил что-то еще. Он чувствовал, как это застревает у него в горле, как что-то раковое, что-то, что никакое количество кашля не вытеснит. Он снова взглянул на распростертое тело и невольно улыбнулся. На ум пришел заголовок, который никогда не будет использован.

ЛИОНС КОРМИЛ ХРИСТИАН.

Кого-то громко рвало где-то позади него. Бутылка разбилась о стену. Самые громкие голоса в толпе становились раздражительными и резкими. Примерно через пятнадцать минут они перестанут быть гуляками и превратятся в смутьянов. Женщина закричала из одного из многочисленных темных залов. На лице Джеки Кроуфорда отражалось спокойное и праведное торжество. Он не оказал сопротивления офицерам. Он знал, что они следят за Лайонсом, знал, что может убить Лайонса, но ему никогда не уйти. И все же он вонзил нож. Что еще ему оставалось делать со своей свободой?

Ночь была молода, как и год. Ребус протянул руку детективу.

«Счастливого Нового года», — сказал он. «И еще много-много лет».

Молодой человек тупо уставился на него. «Не думай, что ты винишь нас в этом», — сказал он. «Это была твоя вина. Ты отпустил Кроуфорда. Это промах Эдинбурга, а не наш».

Ребус пожал плечами и опустил руку. Затем он пошел по тротуару, все дальше и дальше от места происшествия. Скорая помощь проехала мимо него. Кто-то похлопал его по спине и протянул руку. Издалека молодой детектив наблюдал, как он отступает.

«Иди к черту», — тихо сказал Ребус, не совсем понимая, кому предназначалось это сообщение.


Клуб джентльменов

Это был самый элегантный из всех элегантных георгианских цирков Эдинбурга, идеальный круг по дизайну и конструкции, сами дома еще не были тронуты частными подрядчиками, которые, возможно, когда-нибудь их отремонтируют и снесут, превратив каждый в дюжину крошечных квартир.

Идеальный круг, окружающий некоторые частные сады, сады, несмотря на январский холод, пестрят цветом: фиолетовый, розовый, красный, зеленый и оранжевый. Но это со вкусом. Ни одному цветку не позволялось быть слишком ярким, слишком ярким, слишком неэлегантным.

Ворота в сады, конечно, были заперты. Владельцы ключей платили значительную плату каждый год за привилегию этого замка. Все остальные могли смотреть, могли заглядывать через перила, как он сейчас, но вход был запрещен. Ну, вот вам и Эдинбург, замкнутый круг в замкнутом круге.

Он стоял там, наслаждаясь тонкими запахами в воздухе теперь, когда прекратился шквал снежинок. Затем он переключил свое внимание на дома, огромные трех- и четырехэтажные заявления об уверенности архитектора. Он обнаружил, что смотрит на один конкретный дом, тот, возле которого была припаркована белая полицейская Sierra. Это был слишком зрелый день, чтобы его портить, но долг есть долг. Сделав последний глубокий вдох, он отвернулся от садовой ограды и пошел к номеру 16 с его тяжелыми закрытыми шторами, но его входная дверь была приоткрыта.


Оказавшись внутри, представившись, Джон Ребус должен был подняться по трем большим лестничным пролетам на «детский этаж», как назвал его гид. Она была стройной и среднего возраста, одетой с головы до ног в серое. В доме было тихо, только один или два солнечных луча пронзали его мрак. Женщина шла почти бесшумно и быстро, в то время как Ребус дергал за перила, тяжело дыша. Не то чтобы он был не в форме, но каким-то образом весь кислород, казалось, был выкачан из дома.

Добравшись наконец до третьего этажа, женщина прошла мимо трех плотно закрытых дверей, прежде чем остановиться у четвертой. Эта была открыта, и внутри Ребус мог различить блестящую плитку большой ванной и шаркающие, похожие на насекомых фигуры детектива-констебля Брайана Холмса и патологоанатома полиции, не скорбного доктора Курта, а того, кого все называли — хотя и не в лицо, никогда в лицо — доктором Криппеном. Он повернулся к своему проводнику.

«Спасибо, миссис Маккензи». Но она уже отвела глаза и пошла обратно к безопасной лестнице. Но она была храброй, раз вообще поднялась сюда. И теперь ей ничего не оставалось, как войти в комнату. «Здравствуйте, доктор».

«Инспектор Ребус, доброе утро. Не очень приятное зрелище, не правда ли?»

Ребус заставил себя посмотреть. В ванне было не так много воды, а та, что была, была окрашена в насыщенный рубиновый цвет кровью девушки. Она была раздета и бела как статуя. Она была очень молода, шестнадцати или семнадцати лет, ее тело еще не совсем сформировалось. Поздно развившаяся.

Ее руки мирно лежали по бокам, запястья были повернуты вверх, открывая чистые разрезы. Холмс использовал пару пинцетов, чтобы поднять одно лезвие бритвы для осмотра Ребусом. Ребус поморщился и покачал головой.

«Какая трата», — сказал он. У него самого была дочь, не намного старше этой девочки. Его жена забрала их дочь с собой, когда ушла от него. Много лет назад. Он потерял связь, как это иногда случается с семьей, хотя вы поддерживаете связь с друзьями.

Он двигался по ванне, запечатлевая в памяти сцену. Воздух, казалось, светился, но свечение уже угасало.

«Да», — сказал Холмс. «Это грех».

«Самоубийство, конечно», — прокомментировал Ребус после молчания. Патологоанатом кивнул, но ничего не сказал. Обычно они не были такими неловкими рядом с трупом, эти трое мужчин. Каждый думал, что видел самое худшее, самое жестокое, самое бессердечное. У каждого были анекдоты, которые заставляли незнакомцев содрогнуться и зажмуриться. Но это, это было по-другому. Что-то было тихо, преднамеренно и губительно взято из мира.

«Вопрос, — сказал Ребус, чтобы заполнить пустоту, — в том, почему».

Действительно, почему. Вот он, стоит в ванной, которая больше его собственной гостиной, окруженный порошками и духами, толстыми полотенцами, мылом и губками. Но вот эта ужасная и ненужная смерть. Должна же быть причина. Глупый, глупый ребенок. Во что она играла? Безмолвный гнев превратился в разочарование, и он почти пошатнулся, когда вышел на лестничную площадку.

Должна была быть причина. И сейчас он был в настроении ее отследить.


«Я уже говорил вам, — раздраженно сказал Томас Маккензи, — она была самой счастливой девушкой в христианском мире. Нет, мы ее не баловали, и нет, мы никогда не запрещали ей видеться с кем-либо. Нет никаких причин в мире, инспектор, почему Сюзанна должна была сделать то, что она сделала. Это просто не имеет смысла».

Маккензи снова сломался, спрятав лицо в руках. Ребус ненавидел себя, но вопросы нужно было задавать.

«У нее, — начал он, — был парень, мистер Маккензи?»

Маккензи встал со стула, подошел к буфету и налил себе еще виски. Он сделал знак Ребусу, который, все еще держа в руках хрустальный дюйм виски, покачал головой. Миссис Маккензи отдыхала наверху. Ей прописал успокоительное ее врач, старый друг семьи, который, казалось, сам нуждался в подобном лечении.

Но Томасу Маккензи ничего не было нужно. Он придерживался старых средств, плеснув в стакан свежую порцию солода.

«Нет», — сказал он, — «никаких бойфрендов. Они никогда не были в стиле Сюзанны».

Хотя сегодня ему не предстояло ехать в свой офис, Маккензи все равно надел темно-синий костюм и галстук. Гостиная, в которой сидел Ребус, напоминала коммерческий офис, совсем не домашний и не жилой. Он не мог представить, как можно расти в таком месте.

«А как же школа?» — спросил он.

'Что ты имеешь в виду?'

«Я имею в виду, была ли она там счастлива?»

«Очень». Маккензи сел со своим напитком. «Она получает хорошие отчеты, хорошие оценки. Она... она собиралась поступать в университет в октябре».

Ребус наблюдал, как он жадно глотнул виски. Томас Маккензи был крепким парнем, достаточно крепким, чтобы заработать свой миллион молодым, и достаточно хитрым, чтобы не потерять его. Сейчас ему было сорок четыре, но он выглядел моложе. Ребус понятия не имел, сколько магазинов теперь принадлежит Маккензи, сколько директорских должностей в компаниях он занимал вместе со всеми остальными своими активами и интересами. Он был новыми деньгами, пытающимися выглядеть как старые деньги, обосновавшись в Стокбридже, удобном для Принсес-стрит, а не вдали от нее, в землях бунгало.

«Что она собиралась изучать?» Ребус уставился мимо Маккензи туда, где на длинном полированном серванте стоял семейный портрет. Не семейный снимок, а постановочный, позирующий для профессионального фотографа. Дочь сияет в центре, зажатая между ухмыляющимися родителями. Макет облачного пейзажа позади них, облака жемчужного цвета, небо голубое.

«Правда», — сказала Маккензи. «У нее была голова на плечах».

Да, голова мышино-каштановых волос. И ее отец нашел ее рано утром, уже замерзшей. Маккензи не запаниковал. Он сделал телефонные звонки, прежде чем разбудить жену и сказать ей. Он всегда вставал первым, всегда шел прямо в ванную. Он оставался спокойным, скорее всего, от шока. Но Ребус заметил, что Маккензи тоже была скованной. Он задавался вопросом, что же действительно нужно, чтобы разбудить этого человека.

Что-то неладное. Сюзанна пошла в ванную, набрала воды в ванну, легла в нее и перерезала себе запястья. Ладно, Ребус мог это принять. Может, она ожидала, что ее найдут и спасут. Большинство неудавшихся самоубийств были криками о помощи, не так ли? Если вы действительно хотели покончить с собой, вы отправлялись в тихое и секретное место, где вас, возможно, не смогли бы вовремя найти. Сюзанна этого не сделала. Она почти наверняка ожидала, что ее вовремя найдет отец. Ее расчет времени был немного неудачным.

Более того, она должна была знать, что ее отец всегда вставал раньше ее матери, и поэтому он был первым, кто ее найдет. Эта идея заинтересовала Ребуса, хотя никто вокруг него, казалось, не проявлял к ней интереса.

«А как насчет друзей в школе?» — продолжил Ребус. «У Сюзанны было много друзей?»

«О да, много».

«Кто-нибудь конкретный?»

Маккензи собирался ответить, когда дверь открылась и вошла его жена, бледная после наркотического сна.

«Который час?» — спросила она, шаркая ногами вперед.

«Одиннадцать, Шона», — сказал ее муж, вставая ей навстречу. «Ты спала всего полчаса». Они обнялись, ее руки крепко обнимали его. Ребус чувствовал себя незваным гостем в их горе, но вопросы все равно нужно было задавать.

«Вы собирались рассказать мне о друзьях Сюзанны, мистер Маккензи».

Муж и жена сели на диван, взявшись за руки.

«Ну», — сказал Маккензи, — «их было много, не так ли, Шона?»

«Да», — сказала его жена. Она действительно была привлекательной женщиной. Ее лицо имело тот же гладкий блеск, что и у ее дочери. Она была из тех женщин, по отношению к которым мужчины инстинктивно чувствовали бы себя защитниками, независимо от того, нужна ли была защита или нет. «Но мне всегда больше нравилась Хейзел», — продолжала она.

Маккензи повернулся к Ребусу и объяснил. «Хейзел Фрейзер, дочь сэра Джимми Фрейзера, банкира. Персик среди девушек. Настоящий персик». Он замолчал, глядя на жену, а затем начал тихо, с достоинством плакать. Она положила его голову себе на плечо и гладила его волосы, нежно разговаривая с ним. Ребус отвел глаза и выпил виски. Затем прикусил нижнюю губу, глубоко задумавшись. В вопросах самоубийства, кто именно жертва, кто виновник?


Комната Сюзанны была холодной и неуютной. Никаких постеров на стенах, никакого подросткового беспорядка или признаков независимого ума. На туалетном столике лежал блокнот, но он был пуст. Смятый комок бумаги лежал на дне пустой корзины рядом со шкафом. Ребус осторожно развернул листок. На нем довольно твердым почерком было написано: «Я же говорил».

Ребус изучил предложение. Кому рассказал? Ее родители, казалось, не подозревали, что их дочь склонна к самоубийству, однако записка предназначалась кому-то. И написав ее, почему она ее выбросила? Он перевернул ее. Другая сторона, хотя и пустая, была слегка липкой. Ребус понюхал бумагу, но не смог найти запаха, который бы определил липкость. Он аккуратно сложил бумагу и сунул ее в карман.

В верхнем ящике туалетного столика лежал дневник в кожаном переплете. Но Сюзанна не была дневником. Вместо ожидаемых подростковых излияний Ребус обнаружил только однострочные напоминания, каждый вторник в течение последних шести месяцев или около того: «Клуб джентльменов — 4.00». Все страньше и страньше. Последняя запись была за предыдущую неделю, а в остальном дневнике ничего не было, кроме пустых страниц.

Клуб джентльменов — что, черт возьми, она могла иметь в виду? Ребус знал несколько клубов в Эдинбурге, безвкусные остатки былой эпохи, но ни один из них не назывался просто Клуб джентльменов. Дневник отправился в его карман вместе с запиской.

Томас Маккензи проводил его до двери. Галстук на его шее теперь болтался свободно, а голос был сладок от виски.

«Осталось всего два последних вопроса, прежде чем я уйду», — сказал Ребус.

«Да?» — вздохнул Маккензи.

«Вы состоите в каком-нибудь клубе?»

Маккензи, казалось, был ошеломлен, но пожал плечами. «На самом деле, несколько. Клуб здоровья Стратспей. Гольф-клуб Форт. И Финли, как было раньше».

«Клуб джентльменов Финли?»

«Да, это так. Но теперь он называется Thomson's».

Ребус кивнул. «Последний вопрос», — сказал он. «Что делала Сюзанна по вторникам в четыре?»

«Ничего особенного. Думаю, у нее в школе был какой-то драматический кружок».

«Спасибо, мистер Маккензи. Извините за беспокойство. До свидания».

«До свидания, инспектор».

Ребус стоял на верхней ступеньке, вдыхая полные легкие свежего воздуха. Слишком много хорошего может быть удушающим. Он задавался вопросом, чувствовала ли себя удушенной Сюзанна Маккензи. Он все еще задавался вопросом, почему она умерла. И зная, что ее отец будет первым, кто найдет ее, почему она лежала голой в ванной? Ребус видел самоубийства раньше — много таких — но выбирали ли они ванную или спальню, они всегда были одеты.

«Нагим я пришел, — подумал он, вспоминая отрывок из Книги Иова, — нагим и возвращусь».


По пути в школу для девочек Хоторнден Ребус получил сообщение от детектива-констебля Холмса, который вернулся в участок.

«Давай», — сказал Ребус. Радио затрещало. Небо над головой было цвета синяка, статические помехи в воздухе создавали хаос в приеме радиосигнала.

«Я только что прогнал имя Маккензи через компьютер, — сказал Холмс, — и нашел кое-что, что может вас заинтересовать».

Ребус улыбнулся. Холмс был таким же дотошным, как ищейка в аэропорту. «Ну?» — спросил он. «Ты мне скажешь, или мне придется купить книгу в мягкой обложке?»

Последовала болезненная пауза, прежде чем Холмс начал говорить, и Ребус вспомнил, насколько чувствительным к критике мог быть этот молодой человек. «Кажется, — наконец сказал Холмс, — мистер Маккензи был арестован несколько месяцев назад за то, что слонялся возле школы».

«О? В какой школе?»

«Murrayfield Comprehensive. Ему не предъявили обвинений, но есть запись, что его доставили в полицейский участок Мюррейфилда и допросили».

«Это интересно. Я поговорю с вами позже». Ребус завершил разговор. Дождь начал литься сильными каплями. Он снова взял рацию и попросил соединить его с полицейским участком Мюррейфилда. Ему повезло. Коллега там вспомнил весь инцидент.

«Мы, конечно, держали это в тайне», — сказал инспектор Ребусу. «И Маккензи клялся, что остановился там только для того, чтобы зайти в свой кабинет. Но учителя в школе были непреклонны, что он парковался там раньше, во время обеденного перерыва. В конце концов, это не самый изысканный район города, не так ли? «Даймлер» там, как правило, выделяется из толпы, особенно когда на заднем сиденье нет невесты».

«Я понял твою точку зрения», — сказал Ребус, улыбаясь. «Что-нибудь еще?»

«Да, один из детей рассказал учителю, что однажды видел, как кто-то сел в «Даймлер» Маккензи, но мы не смогли найти никаких доказательств этого».

«Живое воображение у этих детей», — согласился Ребус. Это было все, что мог сказать ему его коллега, но этого было достаточно, чтобы замутить воду. Раскрыла ли Сюзанна секрет своего отца и, пристыженная, покончила с собой? Или, может быть, ее школьные друзья узнали и поддразнивали ее? Если Маккензи любила детей, во всем этом мог быть даже оттенок инцеста. Это, по крайней мере, в какой-то степени объяснило бы наготу Сюзанны: она не выставляла напоказ ничего, чего ее отец не видел раньше. Но что насчет «Клуба джентльменов»? Где он был? В школе Хоторнден Ребус надеялся найти какие-то ответы.

Это была школа, в которую отцы отправляли своих дочерей, чтобы те могли научиться искусству женственности и беспощадности. Директриса, столь же внушительная личность, как и само здание школы, накормила Ребуса пирожными и чаем, прежде чем отвести его к классной руководительнице Сюзанны, мисс Селкирк, которая приготовила ему еще чаю в своей маленькой личной комнате.

Да, сказала она ему, Сюзанна была очень популярной девочкой, и известие о ее смерти стало настоящим шоком. Она водила дружбу с Хейзел Фрейзер, дочерью банкира. Очень жизнерадостная девочка, Хейзел, глава школы в этом году, хотя Сюзанна не сильно отставала в беге. Конкурентная пара, их оценки по математике, английскому, языкам почти одинаковые. Сюзанна лучше в науках; Хейзел лучше в экономике и счетах. Великолепные девушки, пара из них.

Откусив четвертое или пятое пирожное, Ребус снова кивнул. Все эти женщины были такими властными, что он сам начал чувствовать себя школьником. Он сидел, чопорно сдвинув колени, улыбаясь, задавая свои вопросы почти извиняющимся тоном.

«Не думаю, — сказал он, — что название «Клуб джентльменов» вам о чем-то говорит?»

Мисс Селкирк задумалась. «Это что, — наконец сказала она, — название дискотеки?»

Ребус улыбнулся. «Я так не думаю. Почему ты спрашиваешь?»

«Ну, просто я, кажется, припоминаю, что уже слышал это от одной из девушек, совсем недавно, но только мимоходом».

Ребус выглядел разочарованным.

«Мне жаль, инспектор». Она постучала по своему черепу. «Эта моя старая голова уже не та, что была раньше».

«Это совершенно нормально», — тихо сказал Ребус. «И последнее: вы случайно не знаете, кто посещает занятия по драматическому искусству в школе?»

«А, — сказала мисс Селкирк, — это молодая мисс Филлипс, учительница английского языка».

Мисс Филлипс, которая настояла, чтобы Ребус называл ее Джилли, была не только молода, но и очень привлекательна. Волны длинных каштановых волос спадали на ее плечи и спину. Глаза ее были темными и влажными от недавно пролитых слез. Ребус чувствовал себя более неловко, чем когда-либо.

«Я полагаю», — сказал он, — «что вы руководите школьным драматическим кружком».

«Вот именно», — ее голос был хрупким, как фарфор.

«А Сюзанна была в группе?»

«Да. Она должна была играть Селию в нашей постановке « Как вам это понравится».

'Ой?'

«Это Шекспир, вы знаете».

«Да», — сказал Ребус, — «я знаю».

Они разговаривали в коридоре, прямо за дверью ее класса, и через стеклянные панели в двери Ребус мог видеть класс довольно взрослых девочек, здоровых и из благоустроенных семей, которые шептались и хихикали. Странно, учитывая, что они только что потеряли друга.

«Селия, — сказал он, — дочь герцога Фредерика, не так ли?»

«Я впечатлен, инспектор».

«Это не моя любимая пьеса Шекспира, — объяснил Ребус, — но я помню, что видел ее на фестивале несколько лет назад. У Селии есть подруга, не так ли?»

«Совершенно верно, Розалинда».

«Так кто же должен был играть Розалинду?»

«Хейзел Фрейзер».

Ребус медленно кивнул. Это имело смысл. «Хейзел сейчас в твоем классе?»

«Да, это та, у которой длинные черные волосы. Видишь ее?»

О да, Ребус мог ее видеть. Она сидела, спокойная и невозмутимая, в тихом центре моря поклонников. Другие девушки хихикали и шептались вокруг нее, надеясь привлечь ее внимание или несколько слов похвалы, в то время как она сидела, не обращая на все это внимания.

«Да», — сказал он, — «я вижу ее».

«Не хотели бы вы поговорить с ней, инспектор?»

Он знал, что Хейзел знает о нем, хотя она отвела взгляд от двери. На самом деле, он знал это именно потому, что она отказалась смотреть, в то время как другие девочки время от времени поглядывали в сторону коридора, заинтересованные этим прерыванием их занятий. Интересующиеся и любопытные. Хейзел притворилась, что не является ни тем, ни другим, что само по себе заинтересовало Ребуса.

«Нет», — сказал он Джилли Филлипс, — «не сейчас. Она, вероятно, расстроена, и мне не стоит задавать ей вопросы в данных обстоятельствах. Но есть одно НО».

«Да, инспектор?»

«У вашего послешкольного драматического кружка, который встречается по вторникам, случайно нет прозвища?»

«Насколько мне известно, нет». Джилли Филлипс нахмурилась. «Но, инспектор?»

'Да?'

«У вас какое-то недопонимание. Театральный кружок собирается по пятницам, а не по вторникам. И мы встречаемся перед обедом».


Ребус выехал со школьной территории и припарковался на обочине оживленной главной дороги. Драматический кружок встречался во время школьных занятий, так что же делала Сюзанна по вторникам после школы, пока ее родители думали, что она там? По крайней мере, Маккензи сказал, что он думал, что она делала это по вторникам. Предположим, он лгал? Тогда что?

Автобус бордового цвета промчался мимо машины Ребуса. Автобус 135, направлявшийся на Принсес-стрит. Он снова завел машину и поехал за ней по маршруту, все время обдумывая детали самоубийства Сюзанны. Пока внезапно, с ослепительной ясностью, он не увидел правду о случившемся и неистово прикусил нижнюю губу, размышляя, что же он может — должен — с этим поделать.

Ну, чем дольше он думал о том, чтобы что-то сделать, тем сложнее становилось это сделать. Поэтому он позвонил Холмсу и попросил его о большом одолжении, прежде чем поехать в дом, принадлежавший сэру Джимми Фрейзеру.

Фрейзер был не просто частью истеблишмента Эдинбурга — во многих отношениях он и был этим истеблишментом. Родившись и получив образование в городе, он завоевал с трудом заслуженное уважение, дружбу и благоговение на своем пути к вершине. Дом со стеной девятнадцатого века, в котором жила его семья, был частью его истории. Его собиралась купить компания, английская компания, и снести, чтобы освободить место для нового многоквартирного дома. Были публичные протесты по поводу этого акта вандализма, и вмешался сэр Джимми Фрейзер, купивший дом и сделавший его своим.

Это было много лет назад, но эту историю до сих пор рассказывают крутые парни крутым парням в питейных заведениях по всему городу. Ребус осмотрел дом, въезжая через открытые ворота. Это было уродливое почти готическое изобретение, фальшивые башенки и шпили, жесткое, холодное и непривлекательное. Дверь открыла служанка. Ребус представился и был препровожден в большую гостиную, где ждала жена сэра Джимми, высокая и темноволосая, как и ее дочь.

«Простите за беспокойство, леди...» Ребус был прерван властным жестом, но открытой улыбкой.

«Просто Дебора, пожалуйста». И она жестом пригласила Ребуса сесть.

«Спасибо», — сказал он. «Извините за беспокойство, но...»

«Да, ваш звонок был интригующим, инспектор. Конечно, я сделаю все, что смогу. Это трагедия, бедная Сюзанна».

«Ты знал ее тогда?»

«Конечно. Почему бы нам ее не знать? Она приходила практически каждый вторник».

«О?» Ребус подозревал это, но ему хотелось узнать больше.

«После школы, — продолжила леди Дебора. — Хейзел, Сюзанна и еще несколько подруг возвращались сюда. Они не оставались допоздна».

«Но что именно они сделали?»

Она рассмеялась. «Понятия не имею. Что делают девочки в этом возрасте? Слушают пластинки? Разговаривают о мальчиках? Пытаются отсрочить взросление?» Она криво улыбнулась, возможно, вспомнив собственное прошлое. Ребус небрежно посмотрел на свои наручные часы. Без пяти четыре. У него еще оставалось несколько минут.

«Они», — спросил он, — «ограничились комнатой вашей дочери?»

«Более или менее. Не ее спальня, конечно. Наверху есть старая игровая комната. Хейзел использует ее как своего рода логово».

Ребус кивнул. «Могу ли я взглянуть?»

Леди Дебора, казалось, была озадачена. «Думаю, да, хотя я не вижу...»

«Было бы полезно, — прервал его Ребус, — составить общее представление о Сюзанне. Я пытаюсь понять, какой она была девушкой».

«Конечно», — сказала леди Дебора, хотя ее голос звучал неубежденно.

Ребусу показали маленькую, загроможденную комнату в конце длинного коридора. Внутри шторы были задернуты. Леди Дебора включила свет.

«Хейзел не пускает сюда служанку», — объяснила леди Дебора, извиняясь за беспорядок. «Секреты, я полагаю», — прошептала она.

Ребус не сомневался в этом. Там было два маленьких дивана, стопки поп- и подростковых журналов, разбросанных по полу, пепельница, полная окурков (которую леди Дебора демонстративно предпочла проигнорировать), стереосистема у одной стены и стол у другой, на котором стоял персональный компьютер с включенным, но пустым экраном.

«Она всегда забывает выключить эту штуку», — сказала леди Дебора. Ребус слышал, как внизу звонил телефон. Горничная ответила на звонок, а затем позвонила леди Деборе.

«О, боже мой. Пожалуйста, извините меня, инспектор».

Ребус улыбнулся и слегка поклонился, когда она ушла. Его часы показывали четыре часа. Как и было условлено, по телефону будет Холмс. Ребус сказал ему притвориться кем угодно, сказать что угодно , лишь бы леди Дебора была занята хотя бы пять минут. Холмс предложил ему быть журналистом, который ищет цитаты для статьи в журнале. Ребус улыбнулся. Да, в леди Деборе, вероятно, было достаточно тщеславия, чтобы заставить ее говорить с репортером по крайней мере пять минут, а может и больше.

Но он не мог терять времени. Он ожидал, что придется много искать, но компьютер показался очевидным местом для начала. В пластиковой коробке рядом с монитором хранились дискеты. Он пролистал их, пока не нашел одну с надписью GC DISC. Сомнений быть не могло. Он вставил диск в компьютер и наблюдал, как появился дисплей. Он нашел записи The Gentlemen's Club.

Он быстро читал. Не то чтобы там было много чего читать. Члены должны посещать каждую неделю, в четыре часа по вторникам. Члены должны носить галстук. (Ребус быстро заглянул в ящик стола и нашел пять галстуков. Он узнал в них принадлежность к разным клубам города: Strathspey, Forth Golf Club, Finlay's Club. Конечно, украденные у отцов девочек и надеваемые на встречи тайной маленькой клики, которая сама по себе была пародией на клубы, которые часто посещали их отцы.)

В файле под названием «Подвиги джентльменского клуба» Ребус нашел списки мелких краж, актов так называемой дерзости и лжи. Члены клуба воровали в магазинах в центре города, устраивали розыгрыши как против учителей, так и против учеников, короче говоря, были злонамеренными.

Сюзанне приписывали множество подвигов, включая ложь родителям о том, что она делала во вторник после школы. Всего двадцать восемь подвигов. Список Хейзел Фрейзер насчитывал тридцать в самом низу, однако Ребус смог насчитать только двадцать девять записей на экране. А в отдельном файле, повестка дня еще не состоявшейся встречи, была записана как «Новый бизнес: можно ли назвать самоубийство подвигом Клуба джентльменов?»

Ребус услышал шаги позади себя. Он обернулся, но это была не леди Дебора. Это была Хейзел Фрейзер. Ее глаза смотрели мимо него на экран, сначала со страхом и недоверием, затем с презрением.

«Привет, Хейзел».

«Вы полицейский», — сказала она ровным тоном. «Я видела вас в школе».

«Верно». Ребус изучал ее, когда она вошла в комнату. Она была крутой, это точно. Вот это был Хоторнден для вас, воспитание сильных, холодных женщин, каждая из которых была дочерью своего отца. «Ты ревнуешь ее?»

«Кого? Сюзанны?» Хейзел жестоко улыбнулась. «Почему я должна быть?»

«Потому что, — ответил Ребус, — подвиг Сюзанны — это высший подвиг. На этот раз она победила тебя».

«Ты думаешь, она сделала это именно поэтому?» — Хейзел звучала самодовольно. Когда Ребус покачал головой, часть ее уверенности испарилась.

«Я знаю, почему она это сделала, Хейзел. Она сделала это, потому что узнала о тебе и своем отце. Она узнала, потому что ты ей рассказала. Я заметила, что это слишком большой секрет для тебя, чтобы выложить его на свой компьютер, но ты ведь добавила его в список, не так ли? В качестве подвига. Я полагаю, вы спорили, хвастались, соревновались. И это просто вырвалось. Ты сказала Сюзанне, что ты любовница ее отца».

Ее щеки стали темно-красными, как клубника, а губы обесцветились. Но она не собиралась говорить, поэтому Ребус продолжал на нее нападать.

«Вы встретились с ним в обеденное время. Вы не могли встретиться около Хоторндена. Это было бы слишком рискованно. Поэтому вы бы сели на автобус до Мюррейфилда. Это всего в десяти минутах езды. Он бы ждал вас в своей машине. Вы рассказали Сюзанне, и она не смогла бы вынести этого. Поэтому она покончила с собой». Ребус начал злиться. «И все, что вы можете сделать, это написать о ней в своих файлах и задаться вопросом, является ли самоубийство «подвигом». Его голос повысился, и он едва заметил тот факт, что леди Дебора стояла в дверях, глядя с недоверием.

«Нет!» — закричала Хейзел. «Она сделала это первой! Она переспала с папой несколько месяцев назад! Так что я сделала это в ответ. Вот с чем она не могла жить! Вот почему она...»

И тут это случилось. Плечи Хейзел упали вперед, и, закрыв глаза, она начала плакать, сначала молча, но потом громко. Ее мать прибежала, чтобы утешить ее, и сказала Ребусу уйти. Разве он не видел, что переживает девочка? Он заплатит, сказала она ему. Он заплатит за то, что расстроил ее дочь. Но она тоже плакала, плакала, как Хейзел, мать и ребенок. Ребус не мог придумать, что сказать, поэтому он ушел.

Спускаясь по лестнице, он старался не думать о том, что он только что выпустил на волю. Теперь разрушены две семьи вместо одной, и с какой целью? Просто чтобы доказать, как он всегда знал, что красивое лицо не является зеркалом души и что дух соревнования все еще процветает в уважаемой системе образования Шотландии. Он засунул руки глубоко в карманы пиджака, нащупал там что-то и вытащил записку Сюзанны. Смятая записка, найденная в ее мусорном ведре, липкая с одной стороны. Он остановился на полпути вниз по лестнице, уставившись на записку, но на самом деле не видя ее. Он представлял себе что-то еще, что-то почти слишком ужасное, слишком невероятное.

Но он в это верил.


Томас Маккензи был удивлен, увидев его. Миссис Маккензи, как он сказал, уехала к сестре на другой конец города. Тело, конечно, увезли, а ванную комнату убрали. Маккензи был без пиджака и галстука, рукава рубашки закатал. Он носил очки-полумесяцы и держал ручку с собой, когда открывал дверь Ребусу.

В гостиной были следы того, что Маккензи работал. Бумаги были разбросаны по письменному столу, открытый портфель лежал на полу. Калькулятор стоял на стуле, как и телефон.

«Простите, что снова беспокою вас, сэр», — сказал Ребус, осматривая сцену. Маккензи протрезвел с утра. Он был похож скорее на бизнесмена, чем на скорбящего отца.

Маккензи, казалось, понял, что сцена перед Ребусом произвела странное впечатление.

«Занят», — сказал он. «Занятость ума, понимаешь? Жизнь не может остановиться, потому что...» Он замолчал.

«Вполне, сэр», — сказал Ребус, усаживаясь на диван. Он полез в карман. «Я подумал, что вам это может понравиться». Он протянул бумагу Маккензи, который взял ее у него и взглянул на нее. Ребус пристально посмотрел на него, и Маккензи дернулся, пытаясь вернуть записку.

«Нет, сэр», — сказал Ребус, — «оставьте его себе».

'Почему?'

«Это всегда будет напоминать тебе, — сказал Ребус холодным и ровным голосом, — что ты мог спасти свою дочь».

Маккензи был ошеломлен. «Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, — сказал Ребус, и в его голосе по-прежнему не было эмоций, — что Сюзанна не собиралась убивать себя, на самом деле. Это было просто что-то, чтобы привлечь твое внимание, шокировать тебя и заставить... не знаю, действие, я полагаю, какая-то реакция».

Маккензи медленно устроился так, чтобы опереться на подлокотник одного из мягких кресел.

«Да», — продолжил Ребус, — «реакция. Это так же хорошо сказано, как и любое другое. Сюзанна знала, во сколько ты встаешь каждое утро. Она не была глупой. Она рассчитала время, когда перерезала себе запястья, так, чтобы ты нашел ее, пока еще было время спасти. У нее также было чувство драматизма, не так ли? Поэтому она прикрепила свою маленькую записку к двери ванной. Ты увидел записку и пошел в ванную. И она не была мертва, не так ли?»

Маккензи зажмурил глаза. Рот его был открыт, зубы стиснуты в воспоминаниях.

«Она не умерла», — продолжил Ребус, — «не совсем. И ты чертовски хорошо знал, почему она это сделала. Потому что она предупреждала тебя, что так и будет. Она сказала тебе, что так и будет. Если только ты не перестанешь видеться с Хейзел, если только ты не признаешься ее матери. Возможно, у нее было много требований, мистер Маккензи. Вы так и не поладили с ней, не так ли? Ты не знал, что делать. Помочь ей или оставить умирать? Ты колебался. Ты ждал».

Ребус поднялся со своего места. Его голос тоже повысился. Слезы текли по лицу Маккензи, все его тело содрогалось. Но Ребус был неумолим.

«Вы немного походили, зашли в ее комнату. Вы бросили ее записку в мусорное ведро. И в конце концов вы потянулись к телефону и позвонили».

«Было уже слишком поздно, — закричала Маккензи. — Никто не мог ее спасти».

«Они могли бы попытаться!» — кричал теперь Ребус, крича совсем рядом с перекошенным лицом Маккензи. «Ты мог бы попытаться, но не попытался. Ты хотел сохранить свой секрет. Ну, ей-богу, твой секрет раскрыт». Последние слова были сказаны шипением, и вместе с ними Ребус почувствовал, как его ярость утихла. Он повернулся и пошел прочь.

«Что ты собираешься делать?» — простонал Маккензи.

«Что я могу сделать?» — тихо ответил Ребус. «Я ничего не собираюсь делать, мистер Маккензи. Я просто оставлю вас жить дальше». Он помолчал. «Наслаждайтесь», — сказал он, закрывая за собой двери гостиной.

Он стоял на ступеньках дома, дрожа, с колотящимся сердцем. В самоубийстве, кто виноват, кто жертва? Он все еще не мог ответить на этот вопрос. Он сомневался, что когда-либо сможет. Его часы показывали, что было без пяти пять. Он знал паб возле цирка, тихий бар, часто посещаемый мыслителями и философами-любителями, место, где ничего не происходило, а меры были щедрыми. Он чувствовал, что хотел выпить один бокал, может быть, два, самое большее. Он поднимал свой бокал и произносил молчаливый тост: за девушек.


Чудовищная труба

Джон Ребус опустился на колени.

«Я умоляю тебя, — сказал он, — не делай этого со мной, пожалуйста».

Но главный инспектор Лодердейл только рассмеялся, думая, что Ребус, как обычно, дурачится. «Да ладно, Джон», — сказал он. «Это будет как в Интерполе».

Ребус поднялся на ноги. «Нет, не будет», — сказал он. «Это будет похоже на чертову службу сопровождения. К тому же я не говорю по-французски».

«По-видимому, он прекрасно говорит по-английски, этот месье...» Лодердейл сделал вид, что изучает письмо, лежащее перед ним на столе.

«Пожалуйста, не говорите этого снова, сэр».

«Месье Клюзо». Ребус поморщился. «Да», — продолжал Лодердейл, наслаждаясь неловкостью Ребуса, — «Месье Клюзо. Прекрасное имя для представителя жандармерии , не правда ли?»

«Это трюк», — взмолился Ребус. «Это должно быть так. Детектив Холмс или кто-то другой из парней...»

Но Лодердейл не сдвинулся с места. «Это было проверено главным суперинтендантом», — сказал он. «Мне жаль, Джон, но я думал, ты будешь доволен».

'Довольный?'

«Да. Рад. Знаешь, это проявление немного шотландского гостеприимства».

«С каких это пор в должностную инструкцию CID вошла фраза «туристический гид»?»

Лодердейлу это надоело: Ребус даже перестал называть его «сэр». «С тех пор, инспектор, как я приказал вам это сделать».

«Но почему я ?»

Лодердейл пожал плечами. «Почему не вы?» Он вздохнул, открыл ящик стола и бросил в него письмо. «Послушайте, это всего на день, максимум на два. Просто сделайте это, а? А теперь, если вы не возражаете, инспектор, у меня довольно много дел».

Но Ребус уже не желал бороться. Его голос был спокоен и покорен. «Когда он приедет?»

И снова наступила пауза, пока это отсутствующее «сэр» неподвижно висело в воздухе между ними. Что ж, подумал Лодердейл, этот ублюдок этого заслуживает. «Он уже здесь».

'Что?'

«Я имею в виду, он в Эдинбурге. Письмо дошло сюда не сразу».

«Вы имеете в виду, что он простоял в чьем-то офисе некоторое время?»

«Ну, какова бы ни была задержка, он здесь. И он приедет на станцию сегодня днем».

Ребус взглянул на часы. Было одиннадцать пятьдесят. Он застонал.

«Поздний вечер, я полагаю», — сказал Лодердейл, пытаясь смягчить удар теперь, когда Ребус направлялся к помосту. Это было немного не по себе. Он сам только что получил окончательное подтверждение, что месье Клюзо уже в пути. «Я имею в виду», — сказал он, — «французы любят долго обедать, не так ли? Они этим славятся. Так что я не думаю, что он будет здесь до трех».

«Ладно, он может забрать нас такими, какими найдет. Что мне с ним делать?»

Лодердейл попытался сохранить самообладание: просто скажи это один раз, черт тебя побери! Только один раз, чтобы я знал, что ты узнаешь меня таким, какой я есть! Он прочистил горло. «Он хочет посмотреть, как мы работаем. Так покажи ему. Пока он может докладывать своим людям, что мы вежливы, эффективны, прилежны, скрупулезны и всегда получаем своего человека, ну, я буду счастлив».

«Вы правы, сэр», — сказал Ребус, открывая дверь и готовясь покинуть недавно отремонтированный офис Лодердейла. Лодердейл сидел в оцепенении: он сказал это! Ребус фактически закончил предложение словом «сэр»!

«Это должно быть достаточно просто», — говорил он сейчас. «О, и я мог бы также выследить лорда Лукана и поймать чудовище Лох-Несса, пока я этим занят. У меня наверняка найдутся свободные пять минут».

Ребус закрыл за собой дверь с такой яростью, что Лодердейл испугался за картины в стеклянных рамах на своих стенах. Но стекло оказалось прочнее, чем казалось. И Джон Ребус тоже.


Клюзо, должно быть, был подлизой, одержимым повышением. Какая еще могла быть причина? История была в том, что он приезжал на встречу Шотландия-Франция в Мюррейфилде. Достаточно справедливо, Эдинбург заполнялся французами раз в два года на февральские выходные, благовоспитанными, хотя и шумными фанатами регби, чье главное удовольствие, казалось, было танцевать в барах-салонах с ведерками со льдом на головах.

Ничего необычного. Но представьте себе француза, который, решив взять большую часть своего ежегодного отпуска, чтобы совпасть с международным сезоном, затем придумал другую идею: находясь в Шотландии, он напросится провести день с местной полицией. Его письмо своему шефу с просьбой о знакомстве так впечатляет шефа, что он пишет главному констеблю. К этому моменту ущерб уже нанесен, и валун начинает скакать вниз по склону холма — главный констебль к главному суперу, главный суперу к суперу, супер к главному инспектору — и главный инспектор к мистеру Маггинсу, он же Джон Ребус.

Спасибо и bonne nuit. Ха! Вот он все-таки вспомнил немного французского. Рона, его жена, прошла один из тех самоучителей французского, все эти аудиозаписи и повторяющиеся фразы. Это сводило Ребуса с ума, но часть из этого застряла. И все это в подготовке к длинным выходным в Париже, выходным, которые не состоялись, потому что Ребус был втянут в расследование убийства. Неудивительно, что она бросила его в конце.

Bonne nuit. Bonjour. Это было другое слово. Bonsoir. А как насчет Bon accord ? Это тоже французское? Bo'ness звучало по-французски. Разве Бонни Принц Чарли не был французом? И Боже мой, что он собирался делать с французом?

Был только один ответ: заняться делом. Чем больше он был занят, тем меньше времени оставалось на пустые разговоры, ксенофобию и ссоры. Когда мозг и тело были заняты, меньше соблазна было упоминать Onion Johnnies, лягушачьи лапки, войну, французские письма, французский поцелуй и French & Saunders. О Боже, чем он заслужил это?

Зазвонил его телефон.

« Oui ?» — сказал Ребус, ухмыляясь, потому что вспомнил, как часто ему удавалось избегать обращения к Лодердейлу «сэр».

«А?»

«Просто репетирую, Боб».

«Тогда ты, должно быть, чертов экстрасенс. Тут внизу один французский джентльмен говорит, что у него назначена встреча».

«Что? Уже?» Ребус снова посмотрел на часы. Было две минуты первого. Господи, это как сидеть в приемной у дантиста и быть вызванным раньше своей очереди. Неужели он действительно похож на Питера Селлерса? А если бы он не говорил по-английски?

'Джон? '

«Извини, Боб, что?»

«Что ты хочешь, чтобы я ему сказал?»

«Скажи ему, что я сейчас спущусь». «Совсем сник», — подумал он про себя, выронив трубку, словно камень.

В большом, унылом зале был только один человек. Он был одет в байкерскую кожаную куртку, а из-под его грязной футболки выползала татуировка в виде паутины, пересекавшая его горло. Ребус остановился как вкопанный. Но затем он увидел еще одну фигуру, слева от себя у стены. Этот человек изучал различные плакаты «Разыскивается и пропадал». Он был высок, худ и носил безупречный темно-синий костюм с туго завязанным красным шелковым галстуком. Его туфли выглядели совершенно новыми, как и его стрижка.

Их взгляды встретились, заставив Ребуса улыбнуться. Он внезапно осознал свой собственный помятый костюм из сетевого магазина, свои потертые броги, рубашку с оторванной пуговицей на одном манжете.

«Инспектор Ребус?» Мужчина шел вперед, протягивая руку.

«Верно». Они пожали друг другу руки. Он тоже пользовался одеколоном после бритья, не слишком сильным, но, безусловно, заметным. У него была манера держаться человека, стоящего гораздо выше по служебной лестнице, хотя Ребусу сказали, что они были примерно одного ранга. Сказав это, Ребус ни за что не произнесет «Инспектор Клюзо» вслух. Это было бы слишком... слишком...

'Для тебя.'

Ребус увидел, что ему вручают пластиковый пакет. Он заглянул внутрь. Литр беспошлинного солода, коробка шоколадных конфет и маленькая жестяная банка чего-то еще. Он вытащил шоколадные конфеты.

«Улитки», — объяснил Клюзо. «Но сделанные из шоколада».

Ребус изучал картинку на коробке. Да, шоколадки в форме улиток. А что касается жестяной коробки...

«Фуа-гра. Это паштет из жирной гусиной печени. Местный деликатес. Намазываешь его на тост».

«Звучит вкусно», — сказал Ребус с долей иронии. На самом деле, он был ошеломлен. Ничто из этого не выглядело дешевым, будь то мясной паштет или нет. «Спасибо».

Француз пожал плечами. У него было лицо, которое, если его бреют дважды в день, все равно щеголяет пятичасовой щетиной. Волосатый: вот как это называется. Как там была та шутка, которая закончилась тем, что кто-то спросил «Волосатый?», а парень ответил: «Нет, костюм мой, а вот трусики ее»? И запястья волосатые, на одном из которых сидели тонкие золотые наручные часы. Он постукивал по нему пальцем.

«Надеюсь, я не слишком рано».

«Что?» Это было проклятием Ребуса — помнить концовку шуток, но никогда их начало. «Нет, нет. С тобой все в порядке. Я просто, э-э, подожди секунду, ладно?»

'Конечно.'

Ребус подошел к стойке регистрации, за которой стоял вездесущий Боб Лич. Боб кивнул в сторону сумки.

«Неплохой улов», — сказал он.

Ребус говорил тихо, но не настолько тихо, как он надеялся, чтобы не вызвать подозрения у Клюзо. «Дело в том, Боб, что я не ждал его еще несколько часов. Что, черт возьми, мне с ним делать? Полагаю, у тебя нет звонков?»

«Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, Джон». Лич осмотрел блокнот перед собой. «Пара автокатастроф. Пара взломов. Ах да, и художественная галерея».

«Художественная галерея?»

«Я думаю, что молодой Брайан на этой. Какая-то выставка на Хай-стрит. Одна из работ, кажется, ходила».

Ну, это было не так уж далеко, и это было туристическое место. Сент-Джайлс. Дом Джона Нокса. Холируд.

«То, что надо», — сказал Ребус. «Это нас вполне устроит. Дай мне адрес, ладно?»

Лич что-то записал на листе бумаги, оторвал его и передал через прилавок.

«Спасибо, Боб».

Лич кивнул в сторону сумки. «Не только вездесущая, — подумал Ребус, — но и всепроникающая». «Что еще ты взял, кроме виски?»

Ребус наклонился к нему и прошипел: «Мясной паштет и улитки!»

Боб Лич выглядел обескураженным. «Чертов французский», — сказал он. «Можно было бы подумать, что он принесет вам что-то приличное».

Ребус не стал заморачиваться с короткими путями, когда они ехали к Королевской Миле. Он устроил Клюзо полную экскурсию. Но французский полицейский, казалось, больше интересовался Ребусом, чем улицами своего города.

«Я уже был здесь, — объяснил он. — Два года назад, играл в регби».

«А у вас там часто играют в регби?»

«О, да. Это не столько игра, сколько любовная интрига».

Ребус предположил, что Клюзо будет парижанином. Но он им не был. Парижане, сказал он, были — его фраза — «холодной рыбой». И в любом случае город не был представителем настоящей Франции. Сельская местность — вот настоящая Франция, и особенно сельская местность юго-запада. Клюзо был из Перигё. Он родился там, а теперь жил и работал там. Он был женат, имел четверых детей. И да, он носил семейную фотографию в своем бумажнике. Сам бумажник он носил в черном кожаном мешочке, почти как клатч. В мешочке также находились документы, удостоверяющие личность, паспорт, чековая книжка, дневник, небольшой англо-французский словарь. Неудивительно, что он хорошо выглядел в костюме: никаких оттопыренных карманов, никакой потертости на материале.

Ребус вернул фотографию.

«Очень мило», — сказал он.

«А вы, инспектор?»

Итак, настала очередь Ребуса рассказать свою историю. Родился в Файфе. Окончил школу и попал в армию. В конечном итоге парашютист, а оттуда в SAS. Развал и восстановление. Потом полиция. Жена, теперь уже бывшая жена, и одна дочь, живущая с матерью в Лондоне. Ребус понял, что у Клюзо был хитрый способ задавать вопросы, делая их больше похожими на утверждения. Так что вместо ответа вы просто признавали то, что он, казалось, уже знал. Он запомнит это на будущее.

«А теперь куда мы направляемся?»

«Хай-стрит. Возможно, вы ее больше знаете как Королевскую милю».

«Я ходил по нему, да. Вы говорите, разошлись, а не развелись?»

'Это верно.'

«Тогда есть шанс...?»

«Что? Что мы снова будем вместе? Нет, никаких шансов на это».

Это вызвало у Клюзо еще одно сильное пожатие плечами. «Это был другой человек...?»

«Нет, только этот человек».

«Ага. В моей части Франции много преступлений на почве страсти. А здесь, в Эдинбурге?»

Ребус криво усмехнулся. «Там, где нет страсти...»

Француз, похоже, приложил немало усилий, чтобы это понять.

«Французские полицейские носят оружие, не так ли?» — спросил Ребус, заполняя тишину.

«Не в отпуске».

«Я рад это слышать».

«Да, у нас есть оружие. Но это не как в Америке. Мы уважаем оружие. Это образ жизни в стране. Каждый француз в душе охотник».

Ребус посигналил и съехал на обочину. «Шотландцы тоже», — сказал он, открывая дверь. «А сейчас я пойду поищу сэндвич. В этом кафе готовят лучшую ветчину в Эдинбурге».

Клюзо посмотрел на меня с сомнением. «Знаменитая шотландская кухня», — пробормотал он, отстегивая ремень безопасности.

Они ели по дороге — ветчина для Ребуса, салями для Клюзо — и вскоре оказались у галереи Хеггарти. Фактически, они оказались у магазина шерстяных и трикотажных изделий, который занимал первый этаж. Сама галерея находилась наверху по винтовой лестнице, ступеньки были стерты и опасны. Они вошли через невзрачную дверь и оказались в центре спора. Около пятнадцати женщин столпились вокруг детектива-констебля Брайана Холмса.

«Вы же знаете, что нас здесь держать нельзя!»

«Послушайте, дамы...»

«Покровительственная свинья».

«Послушайте, мне сначала нужно получить имена и адреса».

«Ну, тогда иди, чего ты ждешь?»

«Чертовы щеки, как будто мы преступники или что-то в этом роде».

«Может быть, он хочет подвергнуть нас личному досмотру».

«Шанс — это было бы здорово». Раздался смех.

Холмс заметил Ребуса, и выражение облегчения на его лице сказало Ребусу все, что ему нужно было знать. На решетчатом столике у стены стояло несколько десятков винных бутылок, в основном пустых, и кувшины с апельсиновым соком и водой, в основном еще полные. Клюзо поднял бутылку и сморщил нос. Он понюхал горлышко, и нос сморщился еще сильнее.

Плакат на двери галереи анонсировал выставку картин и скульптур Серены Дэвис. Выставка называлась «Hard Knox», и сегодня ее открытие. Судя по виду стола с напитками, предварительный просмотр уже состоялся. Бесплатное вино всем, бокалы пополнены. А теперь перепалка, которая может вот-вот обернуться неприятностями.

Ребус набрал полную грудь воздуха. «Простите!» — закричал он. Все лица отвернулись от Брайана Холмса и уставились на него. «Я инспектор Ребус. Теперь, если повезет, мы вытащим вас отсюда за пять минут. Пожалуйста, потерпите нас до тех пор. Я заметил, что еще осталось немного выпивки. Если вы наполните свои бокалы и, возможно, в последний раз осмотритесь вокруг, к тому времени, как вы закончите, вы сможете уйти. Теперь мне нужно просто поговорить с моим коллегой».

К счастью, Холмс вырвался из толчеи и подошел к Ребусу.

«У тебя тридцать секунд, чтобы ввести меня в курс дела», — сказал Ребус.

Холмс сделал пару глубоких вдохов. «Скульптура из бронзы, мужская фигура. Она стояла в центре одной из комнат. Открывается предварительный просмотр. Кто-то начинает кричать, что она исчезла. Художница лезет на стену. Она никого не впускает и не выпускает, потому что если кто-то ее стащил, значит, кто-то все еще находится в галерее».

«И каково положение дел? Никто не входил и не выходил с тех пор, как он пропал?»

Холмс кивнул. «Конечно, как я и пытался ей объяснить, они могли бы удрать, прежде чем она забаррикадировала всех остальных». Холмс посмотрел на человека, который подошел и встал рядом с Ребусом. «Чем мы можем вам помочь, сэр?»

«О», — сказал Ребус. «Вас не представили. Это...» Но нет, он все еще не мог заставить себя произнести имя. Вместо этого он кивнул в сторону Холмса. «Это детектив-констебль Холмс». Затем, когда Клюзо пожал руку Холмсу: «Инспектор приехал из Франции, чтобы посмотреть, как мы работаем в Эдинбурге». Ребус повернулся к Клюзо. «Вы уловили, что сказал Брайан? Только я знаю, что у него немного сильный акцент».

«Я прекрасно понял». Он повернулся к Холмсу. «Инспектор Ребус забыл сказать, но меня зовут Клюзо». Почему-то это звучало не так смешно, когда его произносил местный житель. «Какого размера статуя? Мы знаем, как она выглядит?»

«Его фотография есть в каталоге». Холмс достал из кармана небольшую глянцевую брошюру и протянул ее Клюзо. «Вот она, вверху страницы».

Пока Клюзо изучал это, Холмс поймал взгляд Ребуса, а затем кивнул на сумку француза.

«Хорошая сумочка».

Ребус бросил на него предостерегающий взгляд, затем взглянул на каталог. Его глаза широко раскрылись. «Боже мой!»

Клюзо прочитал в каталоге: «Чудовищная труба. Бронза и мультимедиа. Шестнадцать — что означают эти отметки?»

'Дюймы.'

«Спасибо. «Шестнадцать дюймов. Три тысячи пятьсот фунтов». C'est cher . Это дорого».

«Я скажу», — сказал Ребус. «За эти деньги можно купить машину». Ну, подумал он, за эти деньги можно купить мою машину.

«Это интересная вещь, не правда ли?»

«Интересно?» Ребус изучал небольшую фотографию статуи под названием «Чудовищная труба». Обнаженный мужчина с преувеличенно злобным лицом высовывал язык, но это был не язык, а пенис. А там, где должен был быть этот орган, было что-то похожее на кусок липкого пластыря. Из-за угла съемки можно было различить что-то торчащее из задней части статуи. Ребус догадался, что это должен был быть язык.

«Да», — сказал Клюзо, — «мне бы очень хотелось встретиться с художником».

«Похоже, у вас нет выбора», — сказал Холмс, как будто отступая, хотя на самом деле он не двигался с места. «Вот она идет».

Она только что вошла в комнату, в этом Ребус был уверен. Если бы она была там раньше, он бы ее заметил. И даже если бы он этого не сделал, Клюзо, безусловно, заметил бы. Она была чуть выше шести футов ростом, одета в длинную струящуюся белую юбку, черные сапоги, пышную белую блузку и красный атласный жилет. Ее глаза были подведены черным, как смоль, цветом, под стать ее длинным прямым волосам, а запястья были украшены браслетами и цепочками. Она обратилась к Холмсу.

«Никаких признаков. Я тщательно осмотрела их». Она повернулась к Ребусу и Клюзо. Холмс начал знакомить их.

«Это инспектор Ребус, а инспектор Кл...» — он запнулся и остановился. Да, подумал Ребус, это проблема, не так ли, Брайан? Но Клюзо, казалось, не заметил. Он сжимал руку Серены Дэвис.

'Рад встрече с вами.'

Она без смущения оглядела его с ног до головы, холодно улыбнулась и передала Ребусу. «Ну, слава богу, взрослые наконец-то здесь». Брайан Холмс яростно покраснел. «Надеюсь, мы не помешали вашему обеду, инспектор. Пойдемте, я покажу вам, где лежала эта штука».

И с этим она повернулась и ушла. Некоторые женщины либо выразили соболезнования в связи с ее утратой, либо похвалили то, что осталось, а Серена Дэвис слабо улыбнулась, улыбнувшись так, словно говорила: я справляюсь, но не спрашивайте меня как.

Ребус тронул Холмса за плечо. «Запиши имена и адреса, а, Брайан?» Он двинулся было за художником, но не удержался от прощальной шутки. «Ты ведь взял с собой свои мелки, да?»

«И мои шарики», — парировал Холмс. Ей-богу, подумал Ребус, он быстро учится. Но ведь у него был хороший учитель, не так ли?

«Великолепное создание», — прошипел Клюзо ему на ухо, когда они проходили через комнату. Несколько женщин посмотрели в сторону француза. Я заставляю его выглядеть слишком хорошо, подумал Ребус. Жаль, что мне пришлось сегодня надеть этот старый костюм.

Маленькие галереи, через которые они проходили, представляли собой лабиринт, искусную конфигурацию углов и дверных проемов, которые делали пространство больше, чем оно было на самом деле. Что касается выставленных работ, ну, Ребус не мог быть уверен, конечно, но в них, казалось, было ужасно много насилия, насилия, проявленного на определенной части мужской анатомии. Даже француз был тих, когда они проходили мимо красных пятен цвета, искривленных статуй, больших кусков краски. Был один очевидный спокойный центр, чрезвычайно большой и подробный рисунок вульвы. Клюзо на мгновение остановился.

«Мне это нравится», — сказал он. Ребус кивнул в сторону красной круглой наклейки, прикрепленной к стене рядом с портретом.

«Уже продано».

Клюзо постучал по соответствующей странице каталога. «Да, за тысячу пятьсот фунтов».

«Сюда!» — приказал голос художника. «Когда перестанешь таращиться». Она была в соседней комнате галереи, стояла у теперь пустого постамента. На вывеске под ней не было красного пятна. Никакой продажи. «Это было прямо здесь». Комната была примерно пятнадцать на десять футов, в углу галереи: только один дверной проем и никаких окон. Ребус посмотрел на потолок, но увидел только полосовое освещение. Никаких люков.

«И когда это произошло, здесь были люди?»

Серена Дэвис кивнула. «Трое или четверо гостей. Джинни Элиот, Маргарет Грив, Хелена Митчисон и, по-моему, Лесли Джеймсон».

«Джеймсон?» Ребус знал двух Джеймсонов в Эдинбурге, один был врачом, а другой...

«Дочь Тома Джеймсона», — заключил художник.

Другой — редактор газеты по имени Том Джеймсон. «И кто поднял тревогу?» — спросил Ребус.

«Это была Джинни. Она выбежала из комнаты, крича, что статуя исчезла. Мы все бросились в комнату. Конечно же». Она хлопнула рукой по пьедесталу.

«Тогда настало время, — размышлял Ребус, — кому-то ускользнуть, пока все остальные заняты?»

Но художница тряхнула гривой волос. «Я уже сказала вам, никто не пропал. Все, кто здесь был, здесь. На самом деле, я думаю, что сейчас там на пару тел больше, чем было тогда».

'Ой?'

«Мойра Фаулер опоздала. Как обычно. Она пришла через пару минут после того, как я запер дверь».

«Ты впустил ее?»

«Конечно. Я не беспокоился о том, что впущу людей».

«Вы сказали «пара тел»?»

«Вот именно. Морин Бек была в туалете. Проблемы с мочевым пузырем, бедняжка. Может, мне стоило повесить там пару картин».

Клюзо нахмурился. Ребус решил ему помочь. «А где именно находятся туалеты?»

«Следующий этаж. Полная боль на самом деле. Галерея делит их с магазином внизу. Забиты картонными коробками и схемами для вязания».

Ребус кивнул. Француз закашлялся, готовясь заговорить. «Так что, — сказал он, — вам действительно приходится выходить из галереи, чтобы воспользоваться... туалетом?»

Серена Дэвис кивнула. «Вы француженка», — заявила она. Клюзо слегка поклонился. «Я должен был догадаться по сумочке. Вы никогда не увидите шотландца, носящего такую сумку».

Клюзо, казалось, был готов к этому моменту. «Но спорран служит той же цели».

«Полагаю, что так и есть», — призналась художница, «но ее основная функция — быть означающим». Она посмотрела на обоих мужчин. Оба мужчины выглядели озадаченными. «Она волосатая и висит вокруг паха», — объяснила она.

Ребус молчал, но поджал губы. Клюзо кивнул сам себе, нахмурившись.

«Может быть», — сказал Ребус, — «вы могли бы объяснить нам вашу выставку, мисс Дэвис?»

«Ну, это, конечно, комментарий о Ноксе».

«Стучит?» — спросил Клюзо.

«Джон Нокс», — объяснил Ребус. «Мы прошли мимо его старого дома немного назад».

«Джон Нокс, — продолжала она, в основном для француза, но, возможно, как она думала, и для шотландца, — был шотландским проповедником, последователем Кальвина. Он также был женоненавистником, отсюда и название одной из его работ — «Первый звук трубы против чудовищного полка женщин».

«Он не имел в виду всех женщин», — Ребус счел нужным добавить. Серена Дэвис выпрямила спину, словно змея, поднявшаяся перед своей добычей.

«Но он сделал это, — сказала она, — по ассоциации. И, также по ассоциации, эти работы являются комментарием ко всем шотландцам. И ко всем мужчинам».

Клюзо чувствовал, что начинается спор. Насколько ему было известно, споры всегда были контрпродуктивны, даже если они были приятными. «Кажется, я понимаю», — сказал он. «И ваша выставка отвечает работам этого человека. Да». Он постучал по каталогу. «Чудовищная труба» — это каламбур?

Серена Дэвис пожала плечами, но, похоже, успокоилась. «Можно так это назвать. Я говорю, что Нокс разговаривал одной частью своей анатомии — не мозгом».

«И», добавил Ребус, «что в то же время он нес чушь?»

«Да», — сказала она.

Клюзо посмеивался. Он все еще посмеивался, когда спросил: «А у кого могли быть причины красть твою работу?»

Грива снова зашевелилась. «Понятия не имею».

«Но вы подозреваете одного из ваших гостей», — продолжил Клюзо. «Конечно, подозреваете: вы уже заявили, что здесь больше никого не было. Вы были среди друзей, но один из них — Янус, да?»

Она медленно кивнула. «Как бы мне ни было неприятно это признавать».

Ребус взял каталог у Клюзо и, казалось, изучал его. Но он слушал каждое слово. Он постучал по фотографии пропавшей статуи.

«Вы работаете с натуры?»

«В основном да, но не для «Monstrous Trumpet»».

«Это своего рода... идеальная фигура?»

Она улыбнулась. «Едва ли это идеально, инспектор. Но поскольку это исходит отсюда, — она постучала себя по голове, — из идеи, а не из жизни, то да, я полагаю, это так».

«Это касается и лица?» — настаивал Ребус. «Оно выглядит таким реалистичным».

Она приняла комплимент, изучая фотографию вместе с ним. «Это не лицо какого-то одного мужчины», — сказала она. «В лучшем случае это совокупность лиц мужчин, которых я знаю». Затем она пожала плечами. «Может быть».

Ребус передал каталог Клюзо. «Ты кого-нибудь искал?» — спросил он художника.

«Я попросил их открыть сумки. Не очень-то деликатно с моей стороны, но я был — и остаюсь — расстроен».

«И они это сделали?»

«О, да. Это действительно бессмысленно, там было всего два или три мешка, достаточно больших, чтобы спрятать статую».

«Но они были пустыми?»

Она вздохнула, зажимая переносицу двумя пальцами. Браслеты были перекинуты с запястья на локоть. «Совершенно пусто», — сказала она. «Точно так же, как я себя чувствую».

«Было ли изделие застраховано?»

Она снова покачала головой, опустив лоб. Портрет уныния, подумал Ребус. Реалистичный, но не совсем настоящий. Он также заметил, что теперь, когда ее глаза отвернулись, француз оценивал ее. Он заметил, что Ребус наблюдает за ним, и поднял брови, затем пожал плечами, затем сделал жест руками. Да, подумал Ребус, я понимаю, что ты имеешь в виду. Только не позволяй ей поймать тебя на мыслях о том, о чем я знаю, ты думаешь.

И, как он предполагал, он тоже так думал.

«Я думаю, нам лучше пройти», — сказал он. «Другие женщины начнут терять терпение».

«Пусть они!» — закричала она.

«Вообще-то», — сказал Ребус, — «может быть, ты пойдешь вперед нас? Предупреди их, что мы можем задержать их немного дольше, чем думали».

Она просияла от этой новости, а затем презрительно усмехнулась. «Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы я делала за тебя твою грязную работу?»

Ребус невинно пожал плечами. «Я просто хотел немного поговорить об этом деле с коллегой».

«О», — сказала она. Затем кивнула: «Да, конечно. Обсуждайте. Я скажу им, чтобы они оставались на месте».

«Спасибо», — сказал Ребус, но она уже вышла из комнаты.

Клюзо тихонько присвистнул. «Что за тварь!»

Конечно, это было воспринято как похвала, и Ребус кивнул в знак согласия. «И что ты думаешь?»

'Думать?'

«О краже».

«Ага». Клюзо поскреб подбородок пальцами. «Преступление в порыве страсти», — наконец уверенно сказал он.

«Как вы это вычисляете?»

Клюзо снова пожал плечами. «Процесс исключения. Мы исключаем деньги: здесь есть более дорогие вещи, и, кроме того, обычный вор ограбил бы помещение, когда оно пустовало, не так ли?»

Ребус кивнул, наслаждаясь этим, настолько это было похоже на ход его собственных мыслей. «Продолжай».

«Я не думаю, что эта работа настолько ценна, чтобы коллекционер мог позволить ей украсть ее. Она не застрахована, поэтому у самой художницы нет причин ее воровать. Кажется логичным, что ее украл кто-то, приглашенный на выставку. Итак, мы подходим к фигуре Януса. Кого-то, кого знает сама художница. Зачем такому человеку — предполагаемому другу — красть эту работу?» Он помедлил, прежде чем ответить на свой собственный вопрос. «Ревность. Месть, et voilà, преступление по страсти».

Ребус молча аплодировал. «Браво. Но там около тридцати подозреваемых, а статуи нет».

«А, я не говорил, что могу раскрыть преступление; все, что я предлагаю, это «почему».

«Тогда следуйте за мной», — сказал Ребус, — «и мы вместе разберемся с «кто» и «как».

В главной галерее Серена Дэвис яростно беседовала с одной группой женщин. Брайан Холмс пытался выудить имена и адреса у другой группы. Третья группа стояла, скучающая и безутешная, у стола с напитками, а четвертая группа стояла возле ярко-красной раны картины, время от времени поглядывая на нее и разговаривая между собой.

Большинство женщин в комнате либо несли клатчи, надежно засунув их под мышки, либо позволяли аккуратным сумкам через плечо свободно болтаться по бокам. Но было несколько больших сумок, и они были оставлены в отдельной группе между столиком с напитками и другим столиком поменьше, на котором лежала небольшая стопка каталогов и книга посетителей. Ребус подошел к этому месту и изучил сумки. Была одна большая соломенная сумка для покупок, по-видимому, содержащая только кашемировый кардиган и сложенный экземпляр Guardian . Была одна пластиковая сумка из универмага, в которой лежали зонтик, связка бананов, толстая книга в мягкой обложке и экземпляр Guardian. Была одна холщовая сумка для покупок, в которой лежали пустой пакет из-под чипсов, экземпляр Scotsman и экземпляр Guardian.

Все это Ребус мог видеть, просто стоя над сумками. Он наклонился и поднял полиэтиленовую сумку.

«Могу ли я спросить, чья это сумка?» — громко сказал он.

«Это мое».

Из-за стола с напитками вышла молодая женщина, начавшая сильно краснеть.

«Идите за мной, пожалуйста», — сказал Ребус, направляясь в соседнюю комнату. Клюзо последовал за ним, а через несколько секунд последовала и владелица сумки, в глазах которой был ужас.

«Просто пара вопросов, вот и все», — сказал Ребус, пытаясь успокоить ее. Главная галерея была тиха; он знал, что люди будут напрягаться, чтобы услышать разговор. Брайан Холмс повторял про себя адрес, пока записывал его.

Ребус чувствовал себя немного палачом, подходя к сумкам, по очереди поднимая их и уходя с владельцем к ожидающей гильотине. Владельцем пакета была Триш Пул, жена преподавателя психологии в университете. Ребус уже встречался с доктором Пул и сказал ей об этом, пытаясь помочь ей немного расслабиться. Оказалось, что многие из присутствующих сегодня женщин были либо учеными, либо женами ученых. В эту последнюю группу входила не только Триш Пул, но и Ребекка Эйзер, жена выдающегося профессора английской литературы. Слушая, как Триш Пул говорила ему это, Ребус вздрогнул и почувствовал, как его лицо побледнело. Но это было давно.

После того, как Триш Пул вернулась для шепота в кругу своей группы, Ребус попробовал холщовую сумку. Она принадлежала Маргарет Грив, писательнице и, как она сама сказала, «одной из самых близких подруг Серены». Ребус не сомневался в этом и спросил, замужем ли она. Нет, не была, но у нее был «второй половинчатый партнер». Она широко улыбнулась, говоря это. Ребус улыбнулся в ответ. Она была в комнате со статуей, когда заметили ее пропажу? Да, была. Не то чтобы она что-то видела. Она была сосредоточена на картинах. Настолько, что не могла быть уверена, была ли статуя в комнате, когда она вошла, или ее уже не было. Она подумала, что, возможно, ее уже не было.

Отпущенная Ребусом, она вернулась к своей группе перед красной раной, и они тоже начали шептаться. Из той же группы вышла элегантная пожилая женщина.

«Последняя сумка моя», — надменно сказала она, ее гласные были чистыми Морнингсайдами. Возможно, она была учительницей ораторского искусства Джин Броди; но нет, она даже не была ровесницей Мэгги Смит, хотя для Ребуса между этими двумя женщинами было достаточно сходства.

Клюзо, казалось, тихо устрашился этого великого примера шотландской женственности. Он стоял поодаль, давая ее гласным необходимое пространство для исполнения. И, как заметил Ребус, он прижимал свою сумку к паху, словно это был счастливый талисман. Может, это и есть спорраны?

От шевелящих ушей этот разговор не скроешь .

Морин Бек сказала Ребусу, что она замужем за архитектором Робертом Беком, и, казалось, удивилась, когда это имя ничего не сказало полицейскому. Тогда она решила, что Ребус ей не нравится, и повернулась к Клюзо, отвечая на его улыбающееся лицо каждый раз, когда Ребус задавал ей вопрос. Она была в туалете в то время, да, и вернулась в ад. Она вышла из комнаты всего пару минут назад и никого не видела...

«Даже миссис Фаулер?» — спросил Ребус. «По-моему, она опоздала?»

«Да, но это было через минуту или две после того , как я вернулся».

Ребус задумчиво кивнул. Между двумя его задними зубами был зажат соблазнительный кусочек ветчины, и он протолкнул его языком. Женщина просунула голову через перегородку.

«Послушайте, инспектор, у некоторых из нас сегодня назначены встречи. Неужели нет хотя бы телефона, которым мы могли бы воспользоваться?»

Это был хороший момент. Кто отвечал за саму галерею? Директором галереи, как оказалось, была робкая маленькая женщина, которая зарылась в самую тихую из групп. Она управляла местом только для настоящего владельца, который был на заслуженном отдыхе в Париже. (Клюзо закатил глаза на это. «Никто, — сказал он с содроганием, — не заслуживает таких пыток».) Там был тесный офис, а в нем старый бакелитовый телефон. Если бы женщины могли оставлять двадцать пенсов за каждый звонок. Возле офиса начала выстраиваться очередь. («Ах, как вы любите стоять в очереди!») Миссис Бек тем временем вернулась к своей группе. Ребус последовал за ней и был представлен Джинни Элиот, которая подняла тревогу, и Мойре Фаулер, опоздавшей.

Джинни Элиот продолжала поглаживать свои короткие каштановые волосы, словно ища в них неуместные произведения искусства. Нервная привычка, рассуждал Ребус. Клюзо быстро стал центром внимания, и даже далекая и непунктуальная Мойра включилась в допрос. Ребус отошел и коснулся руки Брайана Холмса.

«Это все отмеченные адреса, сэр».

«Молодец, Брайан. Слушай, проскользни наверх, ладно? Осмотри туалет».

«Что именно я ищу — подозрительно сформированные пачки четырехслойной бумаги?»

Ребус на самом деле рассмеялся. «Нам должно быть очень повезло. Но да, никогда не знаешь, что можешь найти. И проверь все окна. Там может быть водосточная труба».

'Хорошо.'

Когда Холмс уходил, маленькая рука коснулась руки Ребуса. Девушка лет двадцати с блестящими за стеклами очков глазами кивнула в сторону первой разделенной комнаты галереи. Ребус последовал за ней. Она была такой маленькой и говорила так тихо, что ему пришлось обхватить руками колени и наклониться вперед, чтобы послушать.

«Мне нужна история».

«Простите?»

«Мне нужна эта история для газеты моего отца».

Ребус посмотрел на нее. Его голос тоже был драматическим шепотом. «Ты Лесли Джеймсон?»

Она кивнула.

«Понятно. Что ж, насколько я понимаю, история ваша. Но у нас пока нет истории».

Она огляделась вокруг, а затем понизила голос еще ниже. «Ты ее видела».

'ВОЗ?'

«Серена, конечно. Она восхитительна, не правда ли?» Ребус попытался выглядеть уклончивым. «Она ужасно привлекательна для мужчин». На этот раз он попытался пожать плечами по-галльски. Он задался вопросом, выглядит ли это так же глупо, как ощущается. Ее голос почти полностью замер, и Ребусу пришлось читать по губам. «За ней гоняются куча мужчин. В том числе и Маргарет».

«А», — сказал Ребус, «точно». Он тоже кивнул. Так что парень Маргарет Грив был...

Губы сделали еще несколько движений: «Он любовник Серены».

Да, ну, теперь все стало проясняться. Возможно, француз был прав: преступление на почве страсти. Единственное, чего не хватало до сих пор, — это сама страсть; но теперь ее нет. И было любопытно, когда он задумался, как Маргарет Грив сказала, что не может вспомнить, была ли статуя в комнате или нет. Это не то, что можно пропустить, не так ли? Не из-за кучи однообразных картин с розовыми выпуклостями и серыми изогнутыми массами. Газеты в ее сумке тоже неплохо скрыли бы статую. Была только одна проблема.

Голова Клюзо появилась из-за перегородки. «А! Вот вы где. Извините, если я прерываю...»

Но Лесли Джеймсон уже направлялась в главную комнату. Клюзо проводил ее взглядом, затем повернулся к Ребусу.

«Очаровательные женщины». Он вздохнул. «Но все они либо замужем, либо имеют любовников. И одна из них, конечно, вор».

«О?» — Ребус был удивлен. «Ты имеешь в виду одну из женщин, с которыми ты только что разговаривал?»

«Конечно». Теперь он тоже понизил голос. «Статуя покинула галерею в сумке. Вы же не могли просто спрятать ее под платьем, не так ли? Но я не думаю, что пластиковый пакет был бы достаточно прочен для этой задачи. Так что у нас есть выбор между мадам Бек и мадемуазель Грив».

«У парня Грив были романтические отношения с нашей художницей».

Клюзо переварил это. Но он тоже знал, что была проблема. «Она не покинула галерею. Она была заперта вместе с остальными».

Ребус кивнул. «Значит, должен быть сообщник. Думаю, мне лучше еще раз поговорить с Лесли Джеймсон».

Но появился Брайан Холмс. Он шумно выдохнул. «Слава Богу за это», — сказал он. «На минуту я подумал, что ты свалил и бросил меня».

Ребус ухмыльнулся. «Это, возможно, была не такая уж плохая идея. Как туалет?»

«Ну, я не нашел никаких весомых доказательств», — ответил Холмс с серьезным лицом. «Никаких мотков шерсти, привязанных к водопроводу и свисающих из окон, чтобы грабитель мог спуститься».

«Но есть же окно?»

«Маленький в самой кабинке. Я стоял на сиденье и прищурился. Спуск с двух этажей на что-то вроде заднего двора, на котором не было ничего, кроме ржавого Renault Five и контейнера, полного картонных коробок».

«Спустись и посмотри на этот контейнер».

«Я так и думал, что ты так скажешь».

«И взгляните на Renault», — приказал Клюзо, его лицо было каменным. «Я не могу поверить, что французская машина может ржаветь. Может быть, вы ошибаетесь, и это Mini Cooper, не так ли?»

Холмс, который гордился тем, что немного разбирается в машинах, был готов поспорить, но затем увидел, как улыбка расплылась по лицу француза. Он тоже улыбнулся.

«Хорошо, что у тебя есть чувство юмора, — сказал он. — Оно тебе понадобится после матча в субботу».

«И вам понадобится ваш шотландский стоицизм».

«Оставьте это для развлечений в перерыве, а?» — сказал Ребус, но с достаточно хорошим юмором. «Чем скорее мы закончим с этим, тем больше времени у нас останется на осмотр достопримечательностей».

Клюзо, казалось, собирался возразить, но Ребус поднял руку. «Поверьте мне, — сказал он, — вам захочется увидеть эти достопримечательности. Только местные жители знают самые лучшие пабы в Эдинбурге».

Холмс отправился исследовать скип, а Ребус шепотом говорил с Лесли Джеймсон - когда он не отбивался от требований задержанных. То, что казалось большинству из них чем-то необычным и захватывающим поначалу, историей, которую можно было повторить за обеденным столом, теперь стало просто утомительным. Хотя они просили сделать телефонные звонки, Ребус не мог не подслушать некоторые из этих разговоров. Они не предупреждали об опоздании или отмене встречи: они распространяли новости.

«Послушайте, инспектор, мне действительно надоело, что меня здесь держат».

Ребус повернулся от Лесли Джеймсон к говорящему. В его голосе не было эмоций. «Тебя здесь не держат».

'Что?'

«Кто сказал, что вы? Насколько я понимаю, только мисс Дэвис. Вы вольны уйти, когда захотите».

Тут возникло колебание. Уйти и снова ощутить вкус свободы? Или остаться, чтобы ничего не упустить? Состоялись невнятные диалоги, и в конце концов один или двое гостей все-таки ушли. Они просто вышли, закрыв за собой дверь.

«Значит ли это, что мы можем идти?»

Ребус кивнул. Ушла еще одна женщина, потом еще одна, потом еще пара.

«Надеюсь, ты не думаешь выгнать меня», — предупредила Лесли Джеймсон. Она отчаянно хотела стать журналисткой, и сделать это трудным путем, без кумовства. Ребус покачал головой.

«Просто продолжай говорить», — сказал он.

Клюзо разговаривал с Сереной Дэвис. Когда Ребус подошел к ним, она изучала сильные на вид руки француза. Ребус помахал своей обкусанной ногтем лапой по галерее.

«У вас», — спросил он, — «есть ли у вас проблемы с тем, чтобы заставить людей позировать для всех этих картин?»

Она покачала головой. «Нет, не совсем. Забавно, что вы спросили, месье Клюзо только что сказал...»

«Да, я готов поспорить, что так оно и было. Но у месье Клюзо, — он подбирал слова, больше не находя их смешными, — есть жена и семья».

Серена Дэвис рассмеялась; глубокий рык, который, казалось, пробежал вверх и вниз по позвоночнику француза. Наконец, она отпустила его руку. «Я думала, мы говорим о моделировании, инспектор».

«Так оно и было», — сухо сказал Ребус, — «но я не уверен, что миссис Клюзо воспримет это именно так...»

«Инспектор...?» Это была Морин Бек. «Кажется, все уходят. Я правильно понимаю, что мы можем идти?»

Ребус вдруг стал деловым. «Нет», — сказал он. «Я бы хотел, чтобы вы задержались еще немного». Он взглянул на группу — Джинни Элиот, Мойра Фаулер, Маргарет Грив — «все вы, пожалуйста. Это не займет много времени».

«Так говорит мой муж», — прокомментировала Мойра Фаулер, поднося стакан воды к губам. Она положила таблетку на язык и запила ее.

Ребус посмотрел на Лесли Джеймсон, затем подмигнул. «Пристегни ремень безопасности», — сказал он ей. «Это будет ухабистая поездка».

Галерея быстро пустела, и Холмс, сражаясь с приливом на лестнице, вошел в комнату на нетвердых ногах, выискивая глазами Ребуса.

«Боже мой!» — закричал он. «Я думал, ты все-таки решил свалить. Что случилось? Куда все идут?»

«Что-нибудь в контейнере?» Но Холмс пожал плечами: ничего. «Я отправил всех домой», — объяснил Ребус.

«Все, кроме нас», — презрительно сказала Морин Бек.

«Ну, — сказал Ребус, обращаясь к четырем женщинам, — это потому, что никто, кроме вас, ничего не знает об этой статуе».

Сами женщины ничего не сказали на это, но Клюзо слегка ахнул — возможно, чтобы избавить их от хлопот. Серена Дэвис, однако, заменила свое рычание куском льда.

«Вы имеете в виду, что кто-то из них украл мою работу?»

Ребус покачал головой. «Нет, я не это имел в виду. Один человек не мог этого сделать. Должен был быть сообщник». Он кивнул в сторону Мойры Фаулер. « Мисс Фаулер, почему бы вам не отвести детектива Холмса к вашей машине? Он может отнести статую обратно наверх».

«Мойра!» Еще одна смена тона, на этот раз от льда к огню. На секунду Ребус подумал, что Серена Дэвис собирается сделать выпад на вора. Возможно, Мойра Фаулер тоже так подумала, потому что она двинулась к двери без дальнейших подсказок.

«Хорошо», — сказала она, — «если хочешь».

Холмс наблюдал, как она прошла мимо него по пути к лестнице.

«Ну, продолжай, Брайан», — приказал Ребус. Холмс, казалось, колебался. Он знал, что пропустит эту историю. Более того, ему не хотелось тащить эту чертову штуковину вверх по лестнице.

«Vite!» — воскликнул Ребус, и в памяти внезапно всплыло еще одно французское слово. Холмс на усталых ногах двинулся к двери. Вверх по лестнице, вниз по лестнице, вверх по лестнице. Он не мог не подумать, что это будет хорошей тренировкой для шотландской стаи.

Серена Дэвис приложила руку ко лбу. Браслеты звякнули. «Я не могу поверить, что Мойра могла это сделать. Такое предательство».

«Ха!» — это сказала Джинни Элиот, ее глаза горели. «Предательство? Ты хорошо говоришь. Заставить Джима стать для тебя «моделью». Никто из вас не рассказал ей об этом. Что, черт возьми, она подумала, когда узнала?»

Джим, как Ребус знал от Лесли, был мужем Мойры Фаулер. Он не спускал глаз с Джинни.

«И вы тоже, мисс Элиот. Что вы почувствовали, когда узнали о... Дэвиде, да?»

Она кивнула. Ее рука снова потянулась к волосам, но она сдержалась и сжала одну руку другой. «Да, Дэвид», — тихо сказала она. «У этой статуи глаза Дэвида, его волосы». Она не смотрела на Ребуса. Он даже не чувствовал, что она отвечает на его вопрос.

Она вспоминала.

«И нос Джерри и линия подбородка. Я бы узнала их где угодно». Это говорит Маргарет Грив, она, его вторая половинка. «Но Джерри не умеет хранить секреты, не от меня».

Морин Бек, которая все время кивала, не отрывая влажных глаз от художника, была следующей. Ее муж, Роберт, архитектор, тоже был моделью для Серены Дэвис. Втихомолку, конечно. Это должно было быть втихомолку: неизвестно, какие страсти могли бы разгореться в противном случае. Даже в таком городе, как Эдинбург, даже у женщин, которые, казалось бы, выдержаны и хладнокровны, как эти. Возможно, все это было очень невинно. Возможно.

«У него фигура Роберта, — говорила Морин Бек. — Вплоть до шрама на груди после того несчастного случая на лошади».

Преступление страсти, как и предсказывал Клюзо. И после того, как Ребус сказал ему, что в городе нет такой вещи, как страсть. Но она была; и были также секреты. Запертые в этих картинах, прекрасных, пока они были абстрактными, пока они не были смоделированы с натуры. Но при всем этом «Чудовищная труба» была, по словам Серены Дэвис, «композитной», ее создание все еще глубоко ранило. Для каждой из четырех женщин там было что-то узнаваемое, что-то смоделированное с натуры, с мужа или любовника. Что-то, что жгло и унижало.

Не в силах вынести мысль о публичном показе, о посетителях, заходящих в галерею и говорящих: «Боже мой, разве эта статуя не похожа на...?» Не в силах вынести эту мысль и насмешки (детализированный пенис, язык и этот липкий пластырь), они придумали план. Неуклюжий, почти невыполнимый план, но это был единственный план, который у них был.

Статуя отправилась в просторную сумку Маргарет Грив, и в этот момент Джинни Элиот подняла тревогу — истерично так, привлекая всех гостей к этой комнате, не подозревая, что они проталкиваются вперед, проходя мимо Маргарет Грив, которая осторожно движется в другую сторону. Сумку передали Морин Бек, которая затем проскользнула наверх в туалет. Она открыла окно и сбросила статую в контейнер, откуда Мойра Фаулер забрала ее, отнеся к своей машине. Бек вернулась и обнаружила, что Серена Дэвис не дает людям уйти; через минуту или две появилась Мойра Фаулер.

Она вошла, сопровождаемая раскрасневшимся Холмсом, держащим на руках статую. Однако Серена Дэвис, казалось, не замечала этого. Она не сводила глаз с паркетного пола, и Клюзо снова ее изучал. «Какое создание», — сказал он о ней. Какое создание, в самом деле. Четыре вора наверняка были бы единодушны в том, чтобы назвать ее «созданием».

«Кто знает, — подумал Ребус, — может, они даже будут в хорошем согласии».

Художница не была ни темпераментной, ни настолько глупой, чтобы настаивать на предъявлении обвинений, и она уступила предложению Ребуса снять произведение с выставки. После этого на Лесли Джеймсон оказывалось давление, чтобы она не публиковала историю в газете своего отца. В конце концов, женская солидарность победила, но это была победа с трудом.

Не так уж много женской солидарности в других местах, подумал Ребус. Он придумал несколько шутливых заголовков, которые бы понравились доктору Курту. Модели феминисток-художниц; Гарем мужей Серены; Магазин анти-Нокса. Все это время он сидел, втиснувшись в угол бара «Сазерленд». Где-то по пути Клюзо — теперь настаивавший, чтобы Ребус называл его Жан-Пьером — нашел полдюжины французских фанатов, приехавших на регби и уже выпивших. Потом к ним присоединились еще несколько шотландских фанатов, и теперь их было около дюжины, они стояли у бара и пели французские регбийные песни. В любую минуту кто-нибудь мог опрокинуть им на голову ведерко со льдом. Он молился, чтобы это был не Брайан Холмс, который в рубашке навыпуск и свободно болтающемся галстуке пел так же восторженно, как и все остальные, несмотря на языковой барьер — или даже, возможно, из-за него.

Ребячество, конечно. Но ведь это были мужчины. Простые удовольствия и простые преступления. Мужская месть была проста почти до инфантильности: ты подходишь к ублюдку и врезаешь ему кулак в лицо или пихаешь его коленом по яйцам. Но месть женщины. Ах, это было заумно. Он задавался вопросом, закончилось ли это сейчас, или Серена Дэвис столкнется с новыми заговорами, заговорами более тонкими, или лучше исполненными, или более дикими? Он действительно не хотел думать об этом. Не хотел думать о ненависти в голосах четырех женщин или блеске в их глазах. Он пил, чтобы забыть. Вот почему мужчины тоже вступали в Иностранный легион, не так ли? Чтобы забыть. Или так?

Он был бы в шоке, если бы мог вспомнить. Но что-то еще его тоже беспокоило. Женщины претендовали на линию подбородка любовника, на фигуру мужа. Но чей, он не мог не задаться вопросом, был пенис?

Кто-то дернул его за руку, потянув вверх. Стаканы полетели со стола, и вдруг его обнял Жан-Пьер.

«Джон, друг мой, Джон, скажи мне, кто этот человек, Питер Зилус, о котором мне все говорят?»

«Это Селларс», — поправил Ребус. Рассказывать или не рассказывать? Он открыл рот. Позади него раздался пулеметный звук, как что-то выливается на барную стойку. Маленькие, твердые вещи. Следующее, что он осознал, — это темнота, а голова очень холодная и мокрая.

«Я тебе за это отомщу, Брайан», — сказал он, снимая с головы ведерко со льдом. «Так что помоги мне, я отомщу».


Примечание автора

В Перигё и его окрестностях есть Клюзо . Их много, и все пишутся так. Вы можете найти их в телефонной книге Дордони. Я нашел. ИК